Анатолий Шмелёв

ПЛЕЩУТ ХОЛОДНЫЕ ВОЛНЫ

Моему бесценному, верному другу жизни Валентине Викторовне ПОСВЯЩАЮ

ВСТРЕЧА В КОНЦЕ ПУТИ

(Повесть)

Над городом сгустились сумерки. Холодный порывистый ветер гнал поземку. По широкому проспекту проносились машины. Подняв воротники, по тротуарам спешили пешеходы. Смеркалось. В домах засветились окна. За каждым из них текла жизнь со своими горестями, а быть может, радостями.

Вот еще засветилось одно. Это включил свет в своей пустынной квартире Петр Андреевич Меркушов. Затем он сел за стол, отрезал кусочек хлеба, обмакнул сваренную "в мундире" картошку в солонку и начал свою вечернюю трапезу. Она не заняла много времени, так как иссякли запасы денежные и продовольственные. Голод он не утолил. Желудок требовал пищи. Петра Андреевича слегка подташнивало.

Еще вчера должны были принести пенсию, но ни вчера, ни сегодня ее не было.

Гулко стучал будильник. Кружилась голова. И роились в ней невеселые мысли. Обхватив седую голову обеими руками, Петр Андреевич долго смотрел на стенку, где в старенькой деревянной рамке висела фотография. На ней были изображены три человека: он, еще молодой, симпатичный брюнет, его жена Мария Ивановна, красивая блондинка с задумчивыми глазами, и сын Андрей, почти полная копия отца.

— Как же мне одиноко и тоскливо без вас... Как тяжело... За что судьба так жестоко наказала меня?!

Зябко передернув плечами, Петр Андреевич посмотрел на часы. Стрелка на них показывала пять вечера. Приближалась очередная мучительная ночь. Страдания разрывали грудь.

Три месяца назад бандиты убили Андрея. Мария Ивановна как-то сразу сникла и через два месяца ушла следом за сыном в могилу.

Двое похорон на одну пенсию — дело, конечно, неподъемное. Накоплений на сберкнижке не осталось. Хотел кое-что из вещей продать, да кому старое барахло нужно?! На ярмарке, да и в магазинах чего только нет, были бы деньги...

Залез в долги, как говорят, по самые уши. Пришел срок отдавать, а где возьмешь деньги? Мог бы подработать, да кто инвалида старого возьмет на работу? Кому такой нужен?

Мучительно и неотступно терзала мысль: что делать?

Одинокий и жалкий, он долго сидел у стола и думал, думал... Вдруг до его слуха радиодинамик донес сначала мелодию, а затем и слова старой песни:

...Играй, играй, рассказывай, тальяночка, сама

О том, как черноглазая свела с ума...

Солист из ансамбля Александрова бойко и лихо выводил слова песни. Петр Андреевич вдруг вспомнил и свою боевую молодость, и фронт, и неразлучную тальянку. Вспомнил, как в перерывах между боями любили его слушать боевые друзья-однополчане. И голос у него был неплохой, и играл он так, что и за душу хватало и в пляс пуститься хотелось.

— Давно не брал я в руки подружку свою тальяночку, — подумал Меркушов, и как-то неожиданно возникло неотвратимое желание взять ее в руки и изобразить что-нибуль этакое...

Он встал. Прихрамывая, подошел к кладовке, забитой до предела всякой всячиной, и стал перебирать вещи. Каждая из них о чем-то напоминала, рассказывала. Петр Андреевич скоро нашел среди старых приемников, керогазов и примусов свою заветную тальянку. А когда нашел, искренне обрадовался, как старому доброму другу. Он даже нежно погладил ее и с замиранием сердца растянул меха. Комната наполнилась резким звонким звуком. Петр Андреевич попытался, как раньше, пройтись по клавиатуре, но пальцы были вялыми, непослушными. Подумал с грустью:

— Вот что значит забыть друга.

С трудом он наиграл мелодию "коробейников" и поставил гармонь на стол.

Теперь они, два когда-то неразлучных товарища, были вместе один на один, смотрели друг на друга с невысказанным упреком: "Можно ли забывать старых друзей?"

С того дня Петр Андреевич стал уделять своей тальяночке особое внимание. Часами просиживал с ней, восстанавливая утраченные навыки. Вскоре его квартирку стали наполнять стройные, задушевные мелодии, а еще через некоторое время и старые русские, фронтовые песни.

В один из дней, когда в квартире было особенно холодно (стали отключать отопление в домах, принадлежащих организациям, не уплатившим долги за отопление) и голодно (пенсию стали регулярно задерживать), Меркушов взял свою гармонь и, прихрамывая, отправился на железнодорожную станцию.

Подошла электричка, он вошел в тамбур вагона. Поезд тронулся, набирая скорость. Петр Андреевич долго стоял, не решаясь войти в вагон. Он боролся со своей совестью, подавлял в себе чувство достоинства. Но жизнь сурово диктовала свои условия. Где мог он, пенсионер, взять деньги, чтобы расплатиться с долгами? Пенсия его ненамного превышала официальный прожиточный минимум. И тогда... в муках его навестила мысль, а затем созрело решение обратиться к людям. Нет, он не хотел клянчить милостыню, это было выше его нравственных сил. Он решил предложить людям свой труд, на который был способен и который мог быть воспринят и как-то оценен ими.

Превозмогая противоречивые чувства — стыд и угрызения совести, — Петр Андреевич вошел в вагон вслед за раздвинувшим двери парнем и остановился. Он снял свою ветхую кепку, просунул ее под левую руку, смущенно опустил глаза, пробежал по клавишам и дрожащим от волнения голосом запел: "Вот солдаты идут стороной незнакомой...". Меркушов пел о солдатах Великой Отечественной, об их нелегкой судьбе, о походах и боях. В вагоне людей было немного (час пик уже прошел). Пассажиры коротали время каждый по-своему: кто дремал, кто читал, кто играл в карты, беседовал или просто смотрел в окно.

Окончив петь, Петр Андреевич двинулся к противоположной двери вагона, испытывая озноб от смешанных чувств стыда, обиды за то, что он, солдат Великой Отечественной, отдавший в пламени войны самое дорогое, что было у него, — здоровье, а затем, не гнушаясь никакого труда, работал, восстанавливая послевоенную разруху, на закате своей жизни идет по вагону с потрепанной кепкой в надежде на то, что люди помогут ему в этот трудный час. Он шел, низко опустив голову, а сердце стучало, готово было вырваться из груди. Какая-то старушка, развернув трясущимися руками носовой платок, извлекла десятку и сунула ее в кепку.

С другой стороны седой мужчина в рубашке военного образца вынул из кармана тощий кошелек, взял пятидесятирублевую ассигнацию, опершись на костыль, встал и протянул деньги.

В вагоне воцарилась тишина. Кто-то сосредоточенно смотрел в окно, группа молодых людей играла в карты, некоторые пассажиры дремали или делали вид, что засыпают. Но вот мужчина средних лет в кожаной куртке, с одутловатым лицом, черными, как смоль, глазами, небрежно расстегнув пухлый кошелек, покоившийся на поясе, охватывавшем шарообразный, словно глобус, живот, изъял стодолларовую купюру и молча протянул Петру Андреевичу. От неожиданности тот оторопел и испуганно посмотрел на мужчину.

— Что вы, что вы, я не могу принять таких денег, тем более чужих. Спасибо, извините...

И он пошел дальше. А сзади послышался молодой девичий голос: "Вот чудак. Странный какой-то...".

В конце вагона Меркушова кто-то потянул за рукав. Он обернулся и увидел седого старика со шрамом на лице, в поношенном пиджаке, на лацкане которого в несколько рядов располагались орденские планки. За сеткой морщин смутно угадывалось что-то знакомое. Но память не могла ничего подсказать.

— На каком фронте воевал, солдат? — спросил старик.

— На 3-м Украинском.

— В какой армии?

— В сорок шестой.

— В какой дивизии?

— В 236-й стрелковой.

— А полк какой?

— 509-й.

Старик оживился; привстав, подвинулся к окну и пригласил Меркушова сесть рядом.

— Посиди, браток, я ведь тоже воевал в составе 3-го Украинского и был как раз в 46-й армии, в 236-й дивизии и в 509-м полку. Выходит, однополчане мы.

Радостная улыбка озарила лицо Петра Андреевича. Он сел, положил на колени свою тальянку. Завязался долгий и взволнованный разговор.

Немало пришлось переворошить в памяти обоюдных воспоминаний, прежде чем бывший командир роты и помощник командира взвода узнали друг друга, тем более что один из них считался погибшим.

Эти воспоминания воскресили картины далекого прошлого и напомнили о судьбах представителей поколения сороковых годов.

ГЛАВА 1

-1-

Прозвенел звонок. В класс, где занимался 10"А", вошли классный руководитель Мария Александровна и белокурая девчушка с редкими веснушками на аккуратном носике. На ней было простенькое платьице, в худеньких руках она держала небольшой коричневый портфель. Все встали.

— Здравствуйте. Садитесь, — сказала Мария Александровна, чуть подтолкнув девушку, и продолжила: — С вами в классе будет учиться Лида Грушева. Перешла она к нам из Сызранской средней школы. Прошу любить и жаловать.

Сказав это, Мария Александровна указала на свободное место за партой во втором ряду.

Лида прошла к указанному месту, села.

Девочки окинули критическим взглядом новенькую, переглянулись, некоторые о чем-то пошептались. Юноши приняли безразличный вид.

Виктор на девушку почти не обратил внимания. Он все еще находился под впечатлением прочитанного вчера нового романа А. Н. Толстого.

Шли дни. Скромная, серьезная, спокойная Лида в коллектив влилась как-то незаметно и буднично. Училась она прилежно. С девочками не спорила, с ребятами была выдержана, покладиста, но строга. И вскоре все стали относиться к ней дружелюбно. А после того, как на уроках литературы новенькая блеснула своей феноменальной памятью , читая "Евгения Онегина" с любого места, ее стали уважать.

Как-то, выйдя из школы, Виктор увидел Лиду. Она шла торопливой, но красивой походкой. Сам не зная почему, он пошел следом за ней. Лида оглянулась, а Виктор ускорил шаг, догнал девушку и пошел рядом с ней.

— Лида, — спросил он, — видимо, литература и история — твои любимые предметы?

— Да, — ответила она просто.

— А что больше всего любишь?

— Историческую литературу и поэзию.

— Скажи честно, ты заучиваешь стихи специально? Многое из того, что ты рассказывала сегодня, в программу по литературе не входит.

Лида улыбнулась, обнажив ряд красивых белых зубов, на щеках девушки появились симпатичные ямочки.

— Поэзия для меня — радость, особенно пушкинская, она теплая, близкая, стихи его как-то запоминаются сами собой.

— Конечно, Александр Сергеевич — не только великий поэт, но и историк, — сказал Виктор и из-под бровей взглянул на собеседницу. Он любовался ее великолепным профилем.

— Да, я читала его "Историю Пугачева", "Арапа Петра Великого".

Лида поправила сброшенный ветром белокурый локон, и их взгляды встретились. Юноша почувствовал, как чаще забилось его сердце, кровь прихлынула к щекам. Он опустил глаза.

Дорога, по которой они шли, то поднималась вверх, то опускалась по неровностям гористого волжского берега. Рядом тянулось железнодорожное полотно, по которому часто проносились тяжелогруженые товарные поезда, прерывая на время их разговор.

— Ты далеко живешь? — спросил Виктор, увидев, что они подходят к его дому.

— На Пост-Мае, в железнодорожном доме.

— Ты одна в семье?

— Нет, есть еще младший брат.

Увлеченные беседой, молодые люди прошли мимо дома Виктора. Ему нравилась манера девушки вести беседу. Говорила она спокойно, умела выслушать собеседника.

— А вон и мой дом, — Лида остановилась, указывая на небольшой, выкрашенный в желтый цвет одноэтажный дом. Перед входом, огражденный аккуратным штакетником, был палисадник, в котором ярко пламенели георгины. Над самым крыльцом свисали ветви березы.

— А где твой дом, Витя? — спросила девушка.

— Мы прошли его.

— Почему же не показал мне?

Виктор смутился. Действительно, почему не показал? И поймал себя на мысли, что ему хотелось подольше побыть с девушкой. Он густо покраснел и тихо, смущенно произнес:

— Я как-то не заметил как мы прошли мой дом.

Лида внимательно посмотрела ему в глаза.

С того дня они всегда ходили домой вместе. Каждый раз проходили мимо дома Виктора и расставались у стройной молодой березки на волжской круче. Там, постояв, полюбовавшись волжскими далями, они расходились по домам, неся в сердцах приятную истому от доброго общения, и каждый подспудно понимал, что к ним приходит какое-то новое, незнакомое, но волнующее чувство.

-2-

Наступила зима. Суровая. Снежная. Волгу заковало льдом. И теперь уже не по воде, а по ледяному насту тянулись повозки, пешеходы, лыжники. В выходные дни молодежь часто отправлялась за Волгу на лыжные прогулки по застывшим в холодном оцепенении задумчивым лесам.

Виктор и Лида уходили на целый день. Бродили по белому безмолвию, любовались сказочными пейзажами заволжского раздолья, делились сокровенными мечтами.

Однажды, увлекшись беседой, они не заметили, как все вокруг потемнело, повалил густыми хлопьями снег, а они продолжали углубляться в чащу леса.

Лида оглянулась, и ей вдруг стало страшно. Плотным кольцом их окружали холодные, будто ватой обрамленные, деревья.

— Мы не заблудимся? — с тревогой обратилась она к Виктору.

— Не должны. Но, — помедлив немного, проговорил: — будем возвращаться. Пойдем по своим следам.

И они повернули назад. Однако следы от их лыж с каждым шагом становились менее заметными — снег быстро заносил их. Вышли на большую поляну. На ней было светлее, чем в чаше, но усиливающийся ветер здесь поднимал снежную круговерть, и следы исчезли вовсе. Ребята поняли, что сбились с пути. Кончался короткий зимний день, надо было поскорее выйти к Волге, там легче будет сориентироваться. Виктор начал ускорять шаг.

— Лида, пойдем быстрее, — попросил он.

Они перешли поляну и снова углубились в лес. Снег здесь был рыхлый, и лыжи глубоко проваливались в него. Шли долго. По расчетам должна быть уже Волга, но лес все тянулся и тянулся. Казалось, ему не будет конца. Вершины деревьев качались на ветру, шумели, стонали, сдуваемый с них снег образовал густую пелену.

Прошел час, за ним другой. От быстрой ходьбы молодые люди устали. Но вот, наконец, сквозь гущу деревьев появился просвет. Они вышли к обрыву.

— Волга! — вырвалось у Виктора.

Лида стояла разрумянившаяся и строгая.

— Где же мы теперь? Наверное, далеко ушли?

— Не волнуйся, Лида, перейдем Волгу, а там разберемся.

Найдя съезд с берега, они спустились на лед и двинулись поперек реки.

Противоположного берега видно не было. Быстро сгущались сумерки. Крепчал ветер. На заснеженной ледяной равнине сильно продувало.

Лида устала и попросила остановиться. Виктор хорошо понимал: сейчас останавливаться нельзя — их, разгоряченных, сразу же просквозит ветер. Он взглянул на девушку. Ее большие красивые глаза были полны мольбы. Пришлось остановиться. Виктор вынул из кармана аккуратно свернутый чистый носовой платок, развернул. Там лежали три кусочка сахара.

— Необходимо подкрепиться, — сказал он с улыбкой, подавая два кусочка Лиде, — и получше закутать шею, чтобы не простудиться.

Виктор заботливо замотал шарфом шею девушки. Словно завороженная, Лида смотрела на него и безропотно принимала его покровительство. Ей было приятно, что у нее есть такой внимательный, сильный и добрый друг. Она с нежностью заглянула ему в глаза. От этого взгляда сердце юноши трепетно заколотилось.

Вдруг где-то недалеко раздался паровозный гудок.

— Ну вот мы и у цели! — воскликнул Виктор.

Приободренные, они прибавили шаг и вскоре вышли на гористый берег. У самого подножья гор, заваленные снегом, тут и там виднелись лодки. Сквозь пелену метели сверкнули огоньки домов. Перешли железную дорогу. Вот и улица, протянувшаяся вдоль нее.

— Да это же Первомайский, — узнал Виктор.

— Значит, нам до дома километров двенадцать, — отозвалась Лида.

Домой вернулись уже глубокой ночью.

-3-

Стояли морозные дни. Виктор шел в школу. Миновав переезд, он заметил двух стариков, оживленно беседовавших и время от времени показывавших в сторону солнца. Яркий диск его по-зимнему низко висел над горизонтом, а по обе стороны светились красные столбы.

— К войне, — услышал Виктор голос одного из собеседников, — помню вот так же было перед первой империалистической. В тот год она и началась.

— Неужто и впрямь начнется?! — глухо произнес второй.

Виктор прошел мимо и оглянулся. Старики продолжали беседовать.

— Если начнется новая мировая, страх, что будет. Ведь техника-то какая!

— Да, — согласился собеседник, — упаси Бог. Сколько людей унесет, горя-то сколько будет.

Ускорив шаг, Виктор поспешил на уроки. А разговор двух стариков не выходил у него из головы. Конечно, красные столбы — не знамение, а вполне закономерное природное явление, но бывают же совпадения: война может начаться в самом деле, международная обстановка накаляется все больше и больше, а если начнется, придется воевать.

Он вошел в здание школы и увидел своего друга Анатолия. Тот со своими помощниками вывешивал очередной номер школьной стенной газеты. Когда друг освободился, Виктор подошел к нему, поздоровался и рассказал об услышанном. Анатолий слушал его внимательно.

— Похоже на то, что война будет. Почти всю Европу подмяли фашисты. И пока не нашлось силы, способной остановить распоясавшегося Гитлера. Видно, не миновать жестокой схватки и нам.

После уроков договорились всем классом пойти в кино. Демонстрировался вышедший недавно на экраны фильм "Любимая девушка", который всем понравился. Возбужденные расходились по домам. Спорили, шутили, смеялись. На душе было легко и радостно. Когда остановились у палисадника Лидиного дома, Виктор, долго молчавший, вдруг произнес:

— Лида, я рад нашей дружбе. Она такая приятная, чистая.

Лида посмотрела на него. И в этом взгляде была искренняя нежность:

— А ты веришь, Витя, в настоящую крепкую дружбу?

— Я верю, — немного помедлив, ответил Виктор, — настоящая дружба может быть и есть у настоящих людей. Вспомни Герцена и Огарева. Их большая дружба помогала жить им полноценной, интересной жизнью во имя большого дела.

— Ну это у больших людей, а как у простых?

— Я говорю обо всех.

— А что, по-твоему, самое важное в дружбе?

— Взаимопонимание и верность. А ты как думаешь?

— Я бы добавила к этому справедливость, бескорыстие, способность к самопожертвованию ради счастья друга и, конечно же, веру друг другу.

Виктор помолчал. Потом задумчиво произнес:

— Мне кажется, слова "взаимопонимание" и "верность" достаточно емки и содержат сказанное тобой.

— Может быть, ты и прав, — Лида протянула руку, — до свидания, Витя, уже поздно.

-4-

Всю ночь Виктору снились кошмары.

Вот идут они с Лидой по лесу, а корявые, суковатые ветви обвивают их. Виктор раздвигает ветви, освобождает Лиду, но они цепляются за них все больше и крепче. Он извивается, сбрасывает щупальца ветвей, видит Лиду, сидящую на поляне среди цветов и зовущую его к себе. Он делает рывок к ней и просыпается. Холодная испарина выступила на лбу. "Что за сон, — подумал Виктор, — кошмар". Он лежит и наслаждается теплом и треском дров в печке, которую с раннего утра топит мать, чтобы в доме было тепло и уютно.

"Сегодня выходной день. Все, что просила мама, я уже сделал. Схожу к Лиде. Погуляем".

Виктор поймал себя на мысли, что ему приятно и необходимо видеть Лиду, он просто не может, чтобы не поговорить с ней, не поделиться мыслями. После завтрака отправился к Грушевым. На этот раз решил зайти к ним домой. Постучав, открыл дверь. За большим столом посреди комнаты сидела Лида и что-то читала. Около порога ее брат Саша мастерил модель самолета. Увидев Виктора в дверях, Лида захлопнула книгу и не подошла, а подбежала к нему. Яркий румянец залил щеки и шею девушки.

— Здравствуй, Лида! — порывисто произнес Виктор.

— Добрый день, Витя!

Она попыталась скрыть радость, чтобы этого не заметил Саша, но глаза девушки светились таким ярким огнем, что всякие попытки конспирации были безуспешны. Молодые люди вышли в коридор. Лида стояла перед юношей в одном платьице.

— Простудишься, Лида, оденься. Может быть, погуляем немного, а? — тихо произнес Виктор и смущенно улыбнулся.

— Я сейчас.

Девушка быстро исчезла за дверью. Через несколько минут молодые люди уже шли вдоль железнодорожного полотна по берегу заснеженной Волги.

— Скоро Новый год, — задумчиво произнесла Лида.

— В школе будет Новогодний бал. Ты пойдешь?

Виктор рассказал, как вместе с Анатолием Андреевым он готовил новогоднюю стенгазету, поздравления всем десятиклассникам.

— Конечно, пойду, да и как не пойти, ведь наступает последний школьный год, скоро все мы разлетимся кто куда, — грустно вздохнула Лида. — А ты куда думаешь пойти после окончания школы?

— Моя давняя мечта — попасть в историко-литературный институт.

Виктор самозабвенно любил историю, с увлечением штудировал историческую литературу, образцово вел конспекты, с удовольствием рассказывал об истории страны, много читал художественных произведений, из которых черпал интересные факты и углублял свои уже немалые к тому времени знания.

— А я собираюсь поступать в педагогический на литературный факультет.

Легкий ветерок поднимал снежинки и колко бросал в разгоряченные лица молодых людей. Они остановились у своей заветной березки. Помолчали.

— Лида, мне бы хотелось тебе сказать... — Виктор заметно волновался, и голос его дрожал. Вдруг он взял ее ладошку в свою руку, быстро скороговоркой произнес:

— Лида, я люблю тебя, люблю.

Она опустила глаза, кровь прилила к лицу девушки.

— Ты очень хороший, Витя, ты мой самый близкий друг, — прерывисто сказала она.

Они стояли так близко, что слышали, как громко стучат их сердца, а пылающие щеки жаром обдавали друг друга. Виктор жадно вдыхал аромат волос Лиды, на мгновение коснулся их щекой. Но какая-то сила стеснительности, глубокого уважения не позволила переступить черту святости. Он взял себя в руки. А как хотелось прикоснуться своими губами к ее губкам.

-5-

Школьный Новогодний бал удался. В самом просторном классе были убраны парты (актового зала тогда не было), и в центре в красивом убранстве стояла елка. С потолка на длинных нитях свисали ватные снежинки. На классной доске висели стенгазета и персональные пожелания выпускникам. В углу на возвышении сидел школьный баянист Петя Трофимов и неустанно проигрывал свой излюбленный репертуар: "Если завтра — война", "Катюша", "Чайка" и вальс "На сопках Маньчжурии". Веселые, разгоряченные кружились пары.

После очередного танца, когда юноши и девушки разошлись по своим группам, Виктор подошел к Анатолию.

— О чем задумался?

— Грустно как-то, ведь наступил последний год нашей школьной жизни. Крепко сдружились мы за эти годы.

— Да, — вздохнул Виктор, — пути наши скоро разойдутся. Ты, конечно, — в моря, а мое призвание — история. Но как бы там ни было, дружба наша на этом не кончится. Не забывай клятву.

Да, их дружба была скреплена клятвой. И этот ясный теплый весенний день хорошо врезался в память. В глубоком небе плыли белые округлые облака, застилая яркую синеву. Порой набегали темные тучки, из которых теплыми струями накрапывал дождь. Пили воду травы, вбирала влагу земля. Над заволжскими лесами, покрытыми серо-голубой дымкой, полукругом повисла радуга. Они сидели на обрыве. Внизу несла свои воды Волга. Молодые травы испускали приятные запахи, от которых кружилась голова, радостно и молодо замирало сердце.

— Хороша жизнь! — воскликнул Виктор.

Анатолий задумчиво смотрел на воды огромной реки, на заречные дали.

— Да, жизнь прекрасна. Мы молоды и все у нас впереди. Может быть, она будет интересной и содержательной.

— Ну это зависит от нас самих, она будет такой, какой мы ее сделаем.

— Ты, конечно, прав, все зависит от самого человека. — Виктор замолчал и вдруг спросил:

— А как ты думаешь, в чем красота жизни?

Анатолий ответил не сразу. Он бережно сорвал белокрылую ромашку, посмотрел на нее долгим взглядом, будто ища у нее ответа, и медленно произнес:

— Я думаю, красота жизни состоит в том, что человек обладает двумя прекрасными свойствами: любить и дружить.

— Ты хорошо сказал, Анатолий, эти свойства дают человеку счастье.

Из-за тучки брызнули яркие лучи солнца и заиграли на водной глади реки. Откуда-то снизу раздался протяжный гудок парохода.

— Любовь может воодушевить человека на большие дела, даже на подвиг, — сказал Анатолий.

— А дружба увеличивает его жизненные силы, — продолжил мысль друга Виктор.

Юноши долго сидели молча, погруженные в думы. Каждый из них хорошо понимал, как много они значат друг для друга, как близки по духу и характеру. Оба самозабвенно отдавались учебе, оба вели большую общественную работу. Анатолий был председателем ученического комитета и ответственным редактором общешкольной стенгазеты, Виктор — секретарем комитета комсомола. Они удачно дополняли друг друга, когда выпускали очередной номер стенгазеты или иллюстрированный литературный журнал, делились сокровенными мыслями, посвящали друг друга в заветные тайны.

— Скоро разойдутся наши пути-дороги, Анатолий, хороша наша дружба, давай сохраним ее на всю жизнь, — вдруг сказал Виктор.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Я согласен, — Анатолий протянул Виктору руку.

— Давай дадим друг другу клятву.

В крепком рукопожатии друзья повторили слова известного человека, мужеством которого гордились: "Прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы".

В приветливой улыбке расступились облака, и яркое солнце озарило лица юношей, как бы благословляя и напутствуя их на большую жизнь.

-6-

Окончились экзамены. Приближался выпускной вечер. Виктор и Лида, радостные, веселые, подолгу бродили по крутым склонам гор, выходили в зеленые поля и там отдавались мечтам, строили планы на будущее. По вечерам, возвратившись домой, они никак не могли расстаться. Часто, остановившись у своей березки, часами любовались серебристыми отблесками луны на волжской глади и в предчувствии близкого расставания, обнявшись, вздыхали.

Выпускной вечер состоялся 18 июня сорок первого года. Он был полон радости и грусти. Как обычно, после торжественной части были танцы, приветливые веселые улыбки, но у каждого была какая-то внутренняя тревога, беспокойное чувство неизвестности, какое часто бывает перед грозой, когда природа будто замирает и чего-то ждет. Выпускники поздравляли друг друга, делились планами. Многие решили отправиться в военные училища, чтобы посвятить себя трудному, но благородному делу, которое называется просто и конкретно — защита Родины. По этому пути предстояло пойти и Анатолию, верному другу Виктора. Вечер подходил к концу, когда по чьей-то инициативе грянула всеми любимая песня того времени "Там на шахте угольной". Песня заполнила школу, вылилась на улицу, во дворы, поплыла к реке, с грустью оседая в памяти каждого, кто пел ее в этот прощальный вечер.

Расходились группами, но скоро делились на пары. Ночь была теплая и тихая. С реки веяло прохладой, порой в тишине коротко, словно украдкой, аукались гудки пароходов, раздавались пыхтения паровозов на станции.

Уже наступал ранний июньский рассвет, выделяя из сумерек одинокую березку над рекой и под нею двоих. Они стояли, прижавшись друг к другу, молчали и, кажется, не дышали.

И вдруг:

— Мы расстанемся, Витя, и я боюсь, я не представляю, как я останусь без тебя, — тихо сказала Лида и нежно провела пальцами по его лбу, щеке, подбородку.

Он вздохнул и откликнулся, прижав гладившие его пальцы к губам:

— Об одном прошу тебя, Лида, мы очень привыкли делиться своими мыслями друг с другом. Не будем отступать от этого, будем писать друг другу, рассказывать обо всем, где бы мы ни были. И нам будет легче.

Лида слушала юношу внимательно. Когда он замолчал, она с грустью прошептала:

"О ежели для истинной любви

Страдание всегда необходимо,

То, видно, уж таков закон судьбы.

Научимся сносить его с терпеньем".

— О мудрый и великий Шекспир, — тихо произнес Виктор.

А над заволжскими лесами небо налилось уже алым соком утренней зари, белыми шапками тумана накрылись песчаные отмели в затонах. Надо было расходиться по домам.

Шли медленно, молча. Но молчание это было красноречивее самых красивых слов. Они медленно прошли мимо приземистой, одноэтажной с размашисто-широкими густо переплетенными окнами школы. Она стояла непривычно замкнутая, странно тихая, родная и уже чужая одновременно. Каждый из них мысленно проникал сквозь залитые солнечным светом окна в знакомые коридоры, классы.

Виктор вздохнул, тихо сказал:

— Все так понятно и определенно, мы многое здесь взяли, чтобы отдать... отдать тем, кто будет после нас...

-7-

Полуденное солнце пекло нещадно. Друзья стояли и смотрели друг на друга. Анатолий отправлялся в Высшее военно-морское училище. Путь предстоял немалый, сначала — по Волге, а затем — по морю до Баку. Каждому хотелось сказать что-то такое, чтобы запомнилось навсегда.

Мысли суетливо сменяли одна другую, в голову ничего не приходило, а на сердце навалились тоска да тревога.

Раздался гудок подходившего к пристани теплохода. Толпы людей хлынули на дебаркадер.

— Ну, Виктор, расстаемся, наверное, на долгие годы, помни нашу дружбу, — с волнением произнес Анатолий, и они порывисто обнялись.

— Не забывай нашу клятву, Анатолий, пиши и... помни Фалеса: "О друзьях должно помнить не в присутствии только их, но и в отсутствии".

Подали сходни. Толпа пассажиров устремилась на теплоход. И Анатолий, увлекаемый людским потоком, скоро оказался на палубе. Виктор с трудом пробрался через толпу провожающих на более свободное место. Друзей разделяло совсем небольшое расстояние. Они стояли, жадно всматриваясь друг в друга, стараясь хотя бы взглядом вселить друг в друга бодрость, уверенность, спокойствие, и думали одинаково: "Увидимся ли когда-нибудь?" Теплоход дал три коротких гудка, медленно отвалил от пристани, поднимая бурун за кормой.

Уже полыхала война. Она пожирала человеческие жизни, рушила судьбы, крушила все живое и служащее живому, меняла лик всего сущего. Боль и ненависть слились воедино. Скоро над страной, словно набат, взвилась суровая песня, заставив вздрогнуть сердца людей и превратить их в несокрушимый монолит. Десятилетия спустя ей суждено будет стать гимном фронтовиков и ветеранов трудового фронта:

"Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой".

Шла мобилизация в Красную Армию. Виктор не колебался ни минуты. Он твердо знал: его место в боевом строю. С этим намерением он и пришел в военкомат. Посмотрев документы юноши, работник военкомата вернул ему паспорт.

— Ваш год не подлежит призыву. Когда будет необходимо, получите повестку.

Виктор даже не нашелся, что ответить, отказ был для него совершенно неожиданным. А огромная очередь призывников и добровольцев подпирала.

— Не задерживай, молодой человек, придется подрасти немного.

Удрученный, вернулся домой.

— Что случилось, Витя? — спросила мать, испуганная его бледностью.

Виктор ничего не ответил, не мог ответить. Разочарование и огорчение слились в одно неприятное чувство обиды. Мать не стала надоедать расспросами, молча подала обед и села у окна. Виктор поел, посмотрел на грустное лицо матери и решил рассказать ей все.

— Мама, я был в военкомате.

— Зачем, сынок? — вздрогнув, спросила мать.

— Я хочу идти добровольцем на фронт.

— Да ведь тебе только семнадцать, рано еще, сынок.

— Родина в опасности, мама, и я должен быть в рядах ее защитников.

— Но Родина пока не требует, чтобы ты именно сейчас шел на фронт.

— Мама, если мое сердце требует, значит, требует и Родина.

— Витя, зачем ты так говоришь? Подумай, не спеши, — на глазах матери блеснули слезы.

— Я уже думал и очень серьезно. Вот представь себе, если в борьбе с врагом погибну я, все вы — ты, папа, Валя, Тося — будете страдать, но переживете, если что-то случится с вами (пусть этого никогда не будет), для меня это будет беда, страшное горе, но жить все-таки придется. А если фашисты захватят Родину, поработят весь народ, ни для кого жизни не будет.

— Витя, дорогой мой, — дрожащим голосом произнесла мать, — рано тебе, куда ты так спешишь? Придет и твое время.

Виктор посмотрел на мать. Ему стало жалко старенькую добрую маму, хотелось обнять и успокоить ее, но он вспомнил страшные слова: "Над страной нависла угроза" — и сказал твердо:

— Мама, я все равно добьюсь своего.

— Сынок, подумай, тебе ведь учиться надо.

— Да, учиться надо, но теперь уже военному делу.

Еще несколько раз побывал Виктор в военкомате: убеждал, требовал, просил. Но все напрасно. Тогда он устроился работать на пристань, где требовалось сейчас много просто здоровых людей. Перед началом учебного года проводил в город Лиду. Она поступила, как и мечтала, в институт.

Работал Виктор с полной отдачей, не щадя ни сил, ни времени. Работал самозабвенно.

Однажды начальник причала Николай Степанович, коренастый пожилой человек с добрыми внимательными глазами, подозвал Виктора и поинтересовался:

— Как твое здоровье, сынок?

— Нормально, Николай Степанович.

— Да не совсем, видно, нормально. Вижу: переживаешь о чем-то сильно. Дома все в порядке?

— Дома все хорошо.

Николай Степанович внимательно посмотрел на Виктора, вздохнул и произнес:

— Толковый, старательный ты парень, и душа у тебя честная, поэтому больно смотреть в твои печальные глаза.

Виктора тронули слова Николая Степановича, и он, поколебавшись, откровенно признался ему, что виною всему разлука с любимой, а совесть не позволяет сидеть ему, молодому, здоровому, здесь, в тылу, в то время, когда враг стремительно захватывает города и села Родины.

Николай Степанович вздохнул.

— Пока здесь, сынок, воюй. А ты воюешь хорошо.

Эти слова несколько успокоили Виктора, а на второй день он вдруг получил вызов в военкомат.

-8-

В военкомате Виктору выдали направление в Минометно-пулеметное училище. А на дворе был уже лютый декабрь. Ранним морозным утром Виктор Казинцев вышел из дома и направился к крутому обрыву, где стояла вся заснеженная, одинокая березка. Выкатившееся из-за леса солнце осветило деревце, и оно заискрилось, засияло, будто усыпанное бриллиантами.

Широкая Волга, закованная льдами, напоминала большое ровное поле в холодно-белом убранстве. Юноша постоял, подумал, и у него тоскливо защемило сердце.

Проводить Виктора на вокзал пришла вся семья. Только отец был сильно занят на работе, поэтому простился с сыном еще утром. Поздно ночью из Канадея приехала Лида. Ее отпустили на два дня. Смущаясь, краснея, она прибежала на вокзал. До прибытия поезда оставалось тридцать минут. Ожидание было томительным. Пожелания, просьбы высказаны были еще накануне, и теперь все не знали, о чем говорить. Каждый волновался и переживал расставание по-своему. Младшие сестренки смотрели на Виктора с гордостью, уважительно, наказывали ему, чтобы он скорее возвращался с победой и непременно героем. Лида была грустна и молчалива, смотрела на друга с нежностью, страхом. Мать внешне была спокойна. Она старалась не показать Виктору своей слабости, не расстраивать его перед разлукой. Но куда же скроешь свои чувства? Взгляд ее совсем потух. Она тяжело подняла руку и медленно провела ею по щеке сына, как бы стараясь запомнить милые, любимые черты его лица, оградить от всех бед.

— Не волнуйтесь, ничего со мной не случится. Все будет хорошо, я вернусь, — тихо произнес Виктор.

Где-то недалеко коротко, глухо рявкнул гудок подходящего поезда. Все заволновались. Виктор поцеловал сестренок, мать и в нерешительности остановился перед Лидой. Та растерянно смотрела на него, тщетно пыталась улыбнуться, но в глазах застыли слезы. Мать легонько подтолкнула Виктора к Лиде и они, стесняясь и краснея, бросились в объятия друг друга. Молодые люди даже не заметили, как подошел поезд и началась посадка. Повсюду были слышны рыдания, стоны, прощальные поцелуи, голоса проводников, поторапливающих пассажиров, гулкие переклички маневровых поездов, шипящее пыхтение паровозов. И вдруг в общий гул через открытые окна вагона ворвалась мелодия песни "Синий платочек”. Баянист выводил ее лихо, с переливами. Она неслась над толпой, милая, нежная, чистая, задушевная, навевая грусть, наполняя сердца призывом к большой и верной любви, готовой пройти через все трудности и невзгоды гордо и свято.

— Витя, я буду ждать тебя, буду ждать, — прошептала Лида и что-то вложила ему в руку.

Он пробрался к вагону, а оказавшись в тамбуре, повернулся, улыбнулся, махнул рукой, и в воздухе мелькнул платочек с яркими, словно живыми, цветами.

— Ждите меня! Я вернусь! — донесся его голос, и состав поплыл вдоль перрона, набирая скорость.

Мать подошла к Лиде, нежно обняла ее, и обе тихо заплакали. Валя и Тося тоже часто-часто заморгали, и слезы хлынули из их детских глаз, еще никогда не видевших горя.

-9-

Военное училище, в которое прибыл Виктор, находилось в небольшом городке. После прохождения ускоренного курса молодого бойца началась настоящая боевая учеба. Все время курсантов было заполнено учебными занятиями, тактическими учениями, походами и марш-бросками. Этими делами, а также ожиданием писем от Лиды постоянно были полны мысли Виктора. Ожидание писем от любимой стало непрерывным и напряженным состоянием души юноши, которое не покидало его ни на минуту, что бы он ни делал. Ждал их томительно долго. Назначал все новые сроки для получения первого письма от любимой и, слегка посмеиваясь над самим собой, старательно вычислял, сколько дней прошло с момента получения девушкой его первого письма отсюда. А так как Лида должна, очевидно, написать ему сразу же после того, как получит весточку от него, ее ответ должен прибыть через такое-то количество дней. Не получив его в предполагаемый срок, Виктор относил это за счет перегрузки почты, трудностей пересылки, доставки и, скрепя сердце, назначал новый срок отсчета, а потом переносил его вновь и вновь.

Учился Виктор прилежно, был дисциплинированным, подтянутым. По-деловому с огоньком выступал на собраниях. Каждая фраза его была отточена, грамотна, речь всегда логична. Вскоре Виктора избрали секретарем комсомольского бюро батальона. Однажды после очередного учения, не успел он войти в казарму, дневальный произнес:

— Виктор Павлович, пляшите, это вам, — и поднял вверх руку с конвертом.

Виктор мгновенно выхватил письмо, разорвал конверт.

"Дорогой мой Витя! Как хочется узнать, что с тобой, как ты живешь?" — пробежал он по первым строчкам. — Я написала тебе письмо, но не уверена, что ты его получишь. Я уже писала, мы снова на оборонных работах. Сейчас пришла с работы, уже темно, света нет, ничего не видно, но пищу. Если бы ты знал, мой дорогой, как тоскливо без тебя. Ты ни о чем не волнуйся, учись, этого требуют жизнь и Родина. Путь к нашему счастью лежит через трудные преграды и испытания. Но я верю, что мы преодолеем их, залогом этого является наша чистая, большая любовь... Посылаю тебе свою фотокарточку, храни ее и помни... Крепко целую. Твоя Лида".

В круговерти плотного военного распорядка лишь поздним вечером выдалось несколько минут свободного времени. Устроившись за столиком в Ленинской комнате, Виктор раскрыл свой дневник. Он твердо решил, несмотря на большие ограничения во времени, кратко записывать хотя бы основные штрихи курсантских будней.

Несколько записей было уже сделано.

"25 мая 1942 года. Свободного времени абсолютно нет. Ввиду отсутствия штатного командира взвода командование поставило меня на должность помощника командира взвода (одновременно с учебой), плюс к этому — комсомольская работа..."

"30 мая 1942 года. Тактические учения в лесу недалеко от Волги. Слышны гудки пароходов. Перерыв. Полдень. Всю неделю идут дожди, и сейчас, кажется, будет дождь. Но мы привыкли уже и не обращаем внимания ни на что: занятия не прерываются, дождь ли, ветер ли, жара или холод, все равно. Могу гордиться: получил надлежащую закалку (это пригодится). Утром зашел в штаб, достал "фронтовые иллюстрации". В обед курсанты будут рассматривать их. Работы через край: один в трех лицах — курсант, командир, комсомольский руководитель. Такая нагрузка мне на пользу. По-настоящему учусь жизни".

"16 июня 1942 года. Сейчас на стрельбище стреляли из станкового пулемета. Здесь же выпускали боевые листки. Сегодня узнал, что начальник политотдела училища решил перевести меня в другой батальон с присвоением звания младшего политрука на работу секретарем комсомольского бюро батальона".

"29 июня 1942 года. Вчера и позавчера был на районной конференции ВЛКСМ.

Вспомнились две предыдущие Сызранские городские конференции, на которых был делегатом. Да, армейский комсомол работает исключительно образцово: совершенно не так, как это наблюдается в большинстве комсомольских организаций предприятий, колхозов, школ и пр. Здесь, в армии, научишься четкости, настойчивости и находчивости. Только в армии я понял, какую роль играет план работы. Все будет хорошо, если план выполнять точно в срок, несмотря ни на какие препятствия. Вот здесь-то и надо проявлять находчивость и настойчивость. Находчивость — выкроить время из общего распорядка для организации соответствующего мероприятия. Настойчивость — раз решил, то не отступай, а доведи дело до конца".

"30 июня 1942 года. Завтра выходим в поле на несколько дней для проведения отрядных занятий. Условия будут приближены к боевым. Это серьезное дело. За командиров отделений и взводов будут действовать курсанты, я буду за политрука роты. Немножечко сомневаюсь в себе: ведь условия особые, не то что в расположении города. Вначале будет сближение с "противником", потом наступление, атака, укрепление на захваченном рубеже, разведка и т. д. Все будет происходить под огнем артиллерии, минометов, пулеметов, стрелкового оружия. В этих условиях мне придется вести политработу. Сегодня пойду к комиссару, спрошу, как лучше организовать ее, и можно будет не сомневаться, что все будет хорошо".

"17 июля 1942 года. Вызывали в политотдел училища по поводу кандидатуры на работу секретарем комсомольского бюро батальона в другое подразделение. На беседе были: комиссар части, начальник политотдела и еще майор (по-видимому, из ПРИВО). Окончательного ответа пока нет".

-10-

Проходили дни, месяцы. Вечерами с замиранием сердца каждый слушал голос Москвы "От Советского информбюро". Сводки радовали, заставляли часто и гулко биться сердца.

Окружением трехсоттридцатитысячной группировки немцев под Сталинградом завершилась операция советских войск. Гитлеровцы откатывались от Волги все дальше на запад, и курсанты с нетерпением ждали, когда же, наконец, они, молодые офицеры, вольются в могучий фронт своей страны и будут участниками окончательного разгрома и изгнания врага с родной земли.

И вот, наконец, наступил долгожданный день. Это был обычный мартовский день, яркий, белоснежный, теплым весенним солнцем отогревающийся после сильных ночных заморозков.

В строгом равнении замерли роты курсантов. Под звуки "Встречного марша" многотрубного духового оркестра вынесено знамя училища, зачитан приказ о его окончании и присвоении курсантам звания "младший лейтенант".

Пламенная напутственная речь, и четкими коробками рот выпускники прошли торжественным маршем, демонстрируя выучку и готовность к битве с врагом, к жестоким боям за свободу и независимость матери-Родины.

ГЛАВА 2

-1-

Курсанты Высшего военно-морского училища, недавно вернувшиеся с заключительных занятий по курсу молодого краснофлотца, отдыхали.

Вдруг громкий взволнованный голос командира роты нарушил тишину спального помещения: "Боевая тревога!"

Услышав команду, курсанты бросились к пирамидам с оружием, разобрали винтовки, боеприпасы и заняли место в строю.

Через несколько минут они были уже в машинах, которые одна за другой покидали территорию училища. В одной из машин вместе со своими боевыми товарищами ехал Анатолий. Никто из курсантов, да и командир роты не знали, куда они следуют. Было сказано лаконично и просто: "На боевое задание".

Августовское солнце нещадно грело апшеронскую землю. Знойный воздух был щедро напоен запахом нефти. Кортеж машин проследовал в город, вышел на Морской бульвар и вскоре уже был в Бакинском морском порту. Там у причалов стояли военные корабли: канонерские лодки (артиллерийские корабли), катера, военный транспорт и учебные корабли "Правда" и "Шаумян". Производилась посадка войск на них. Много времени она не заняла. Часа через полтора корабли стали отходить от причалов, вытягиваться на рейд.

И вот уже весь отряд, выстроившись в походный ордер, вышел из Бакинской бухты и лег на курс "зюйд". Учебный корабль "Правда", на котором находился курсантский отряд, следовал в центре походного ордера. Море было умеренно спокойным. Небольшая волна в 2 — 3 балла слегка покачивала корабли, и даже неискушенные моряки чувствовали себя нормально. Настроение у всех было приподнятое. Справа по борту проплывало живописное субтропическое побережье Азербайджана.

Анатолий, выйдя из кубрика на палубу, любовался лазурным морем, зелеными берегами под голубым безоблачным небом. Увидев стаю чаек, он вдруг ощутил какую-то щемящую тоску, подсознательно в его ушах зазвучала мелодия популярной песни "Чайка". Именно она пробудила в юноше воспоминания о Новогоднем бале в школе. Совершенно ясно представилась картина. ...Кружатся в вальсе юные пары под баян Пети Трофимова. Анатолий с Зиной, разрумянившиеся, стараются не пропускать ни одного танца. Он трепетно держит ее за талию, осторожно прижимает к себе, с восторгом ощущает нежное прикосновение к груди. Петя играет "Чайку".

— Ты твердо решил стать военным моряком? — спрашивает Зина.

— Да.

— А я, как и сестра Антонина, буду педагогом.

— Это хорошая специальность, но уж если быть педагогом, то обязательно хорошим, как Мария Александровна или твоя сестра Антонина Андреевна, а ведь это нелегко.

— Да, конечно, это дар от рождения.

Анатолий и Зина танцевали, и им было весело и приятно, они существовали друг для друга.

Затем в памяти всплыл выпускной вечер 18 июня сорок первого. Он был одновременно и прощальным для Анатолия и Зины, потому что наутро Толя уезжал в деревню к родителям, чтобы проститься с ними. Днем раньше ему пришел вызов из Высшего военно-морского училища, а сегодня получены в военкомате проездные документы и оформлен билет на 22 июня.

Анатолий и Зина долго грустно смотрели друг на друга, как бы стараясь запомнить каждую черточку на лице, запечатлеть печальный блеск любимых глаз.

— С прибытием на место напиши сразу, — тихо произнесла Зина, — я очень, очень буду ждать твоей весточки.

— Конечно, напишу. Постараюсь писать почаще, — Анатолий прижал к себе девушку, и так они стояли долго не в силах расстаться.

Вот уже зарумянился восточный край неба в заволжских лугах. Нужно было расходиться по домам.

— Ну, Зина, до свидания, не прощай. Я надеюсь, ты будешь ждать меня?

Зина прижалась к его груди и тихо промолвила:

— Да, Толя, буду ждать.

И они расстались. Молодые люди еще не знали, что всего три дня отделяет их от чудовищной, жестокой войны. Не могли они и предположить, как резко нарушит она их планы, мечты, надежды. Война как бы воздвигла непреодолимую стену между ними.

Анатолий посмотрел на далекий гористый берег, перевел взгляд на пенистые барашки волн и подумал: "Почему же нет писем от Зины? Почему она не ответила на мое письмо? Дошло ли оно по назначению?"

Вечером на траверзе, погружающейся во мрак Ленкорани, курсантов собрали на верхней палубе, и командир курса, капитан 3-го ранга Кузьмин, объявил, что отряд кораблей Каспийской военной флотилии следует на выполнение боевой задачи — высадить морской десант в иранский порт Пехлеви. Каждый должен быть готов выполнить свой долг до конца.

Анатолий почувствовал, как его сердце наполнилось гордостью за причастность к боевой операции, первой в его жизни. Он, семнадцатилетний паренек, волновался перед неизвестностью, потому что пока еще не испытал настоящего боя, не рисковал жизнью, не видел гибели людей.

Уже два месяца шла война. Радио приносило сводки Совинформбюро о жестоких боях под Смоленском, Ленинградом, Одессой, Киевом... Сводки поступали горькие, и каждый патриот хотел внести свой вклад в общее дело борьбы с врагом, чтобы одержать над ним победу. Никто не верил, что война будет продолжительной и унесет многие миллионы жизней. Все ожидали скорого перелома боев и что война перекинется на территорию врага, как это предусматривалось военной доктриной, как пелось в предвоенных песнях, и враг получит суровое возмездие за свою неразумную агрессию.

Корабли Каспийской военной флотилии шли к побережью Ирана, чтобы предотвратить намерения гитлеровской Германии нанести удар по нашей стране с юга, захватив нефтеносные районы Кавказа, лишить Советский Союз топлива, столь необходимого для авиации, танков, автомобилей, электростанций, заводов и фабрик, парализовать возможность к сопротивлению и обречь на неизбежное поражение в войне. Именно поэтому в Северной Африке воевала гитлеровская армия Роммеля. Именно она должна была пройти через страны Ближнего Востока к Ирану. Поэтому там, в Иране, готовилось все для того, чтобы с данного плацдарма нанести удар большой мощности по Кавказу. И Анатолий, и его боевые товарищи были под впечатлением того, что поведал им командир курса. Каждый морально готовил себя к выполнению долга перед Родиной и народом.

С наступлением темноты усилился ветер, ожесточилось море. Корабли шли при полном затемнении, светились синим светом только строго направленные кильватерные огни. Позади осталась Астара — последний приграничный пункт. Десантный отряд приближался к пункту высадки.

-2-

На кораблях зазвенели колокола громкого боя. Боевая тревога! Расчеты занимали места на боевых постах, готовили все необходимое для боя и докладывали о готовности к нему. Курсанты на учебном корабле "Правда" на боевых постах расписаны не были, в их задачу входили действия на берегу. Вооружены они были только винтовками и гранатами. Корабли шли полным ходом. Влажный утренний бриз пробирался под бушлаты и вызывал озноб. Солнце все еще было скрыто за нависшей на востоке облачностью. Канонерские лодки и морские охотники, возглавлявшие колонну десанта, уже подходили к порту Пехлеви.

Вдали послышался гул артиллерийской канонады и разрывов. В воздухе появились ирано-немецкие самолеты и устремились к кораблям. Заработали корабельные пушки и пулеметы. Часть самолетов прорвалась через плотный огонь зенитной артиллерии и сбросила на корабли бомбы. Однако разорвались они вдали от кораблей и вреда им не причинили.

Катера и буксиры с десантными баржами направились к песчаному побережью. Вскоре десантники первого броска были уже на берегу. При подходе к берегу боевые корабли подавляли огневые точки. В то же время на воду спускались шлюпки с десантниками, и те шли навстречу врагу. Шумел морской прибой. То тут, то там воздух содрогался от выстрелов и разрывов. Десантники с боем продвигались в глубь побережья. Под их натиском сопротивление было сломлено. Стрельба стала удаляться и стихать.

Курсантские роты остались на корабле. Они находились в резерве. Им предстояло нести патрульную службу в оккупированном порту Пехлеви.

-3-

С боевого задания курсанты вернулись в училище только через полтора месяца.

Учебный семестр пролетел незаметно, и вновь — морская практика на кораблях действующей Каспийской военной флотилии.

Корабли полным ходом шли на север. Крутая каспийская волна бросала их вверх и вниз, переваливая с борта на борт. В составе конвоя были военный транспорт, груженный войсками с боевой техникой, боеприпасами и продовольствием, и боевые корабли охранения. Они следовали на Астраханский 12-футовый рейд, доставляя подкрепления для Сталинградского фронта.

Светало. Над морем стояла утренняя мгла. На одном из кораблей охранения — канонерской лодке "Ленин" — морскую практику проходила группа курсантов Высшего военно-морского училища. Они были расписаны по боевым постам и исполняли обязанности главным образом на артиллерийских установках вместо выбывших из строя матросов или взамен приписных из электромеханической боевой части, на которых в походе приходилась изнуряющая нагрузка, особенно в условиях сильного волнения моря.

Поход проходил при повышенной боевой готовности, личный состав находился на боевых постах, офицеры — на командных пунктах.

Курсант Анатолий Андреев, расписанный заряжающим на 37-миллиметровой автоматической пушке, стоял возле кранцев первых выстрелов и всматривался в горизонт на востоке, где занималась заря. Ему хотелось пронаблюдать солнечный восход в открытом море. Это было поистине великолепное явление. Вначале появилась золотистая полоска горизонта. Безоблачное небо посветлело, затем стало голубоватым, бирюзовым. Вдруг, словно стрелы, брызнули яркие лучи, образовали красный огненный горбик. Быстро разрастаясь, вскоре над горизонтом повис огромный раскаленный шар, внося в сердце приятную истому и умиротворение.

...Корабли входили на рейд и отдавали якоря. Сквозь грохот якорной цепи Анатолий вдруг услышал громкий взволнованный доклад сигнальщика:

— Самолет, слева сорок, угол места тридцать!

Бросив взгляд в указанном направлении, Анатолий заметил над береговой чертой одиночный самолет. К кораблям он не приближался, а через некоторое время исчез вовсе.

К транспортам подходили речные суда, принимали с них груз и полным ходом следовали по назначению. Работа шла бойко и слаженно.

— Юнкерсы, слева семьдесят, угол места тридцать! — донеслось с ходового мостика, — пять, шесть, десять, около двадцати, следуют на нас!

Тут же послышалась команда командира зенитной батареи:

— По самолетам, слева семьдесят, угол места тридцать!

К рейду, строем фронта, приближались немецкие пикирующие бомбардировщики.

Невольное волнение охватило Анатолия. Он уже испытал артиллерийский и пулеметный обстрел, но под бомбами пикировщиков ему бывать еще не приходилось.

Анатолий поставил пятипатронную обойму на направляющие казенной части пушки и дослал патрон в патронник.

Тем временем самолеты образовали над рейдом кольцо и один за другим, переваливаясь на крыло, начали пикировать на корабли.

Раздались залпы орудий, заработали автоматические пушки. Рванули первые бомбы вокруг кораблей.

Анатолий уже не смотрел вверх, он почти бессознательно одну за другой вставлял обоймы в казенник автомата, и выстрелы сотрясали платформу под его ногами.

А повсюду уже бушевал кромешный ад. Свистели пули; рвались снаряды, бомбы; гремели выстрелы артиллерийских и пулеметных установок всех калибров. Вода кипела всплесками разрывов.

Вдруг сквозь этот грохот и гул резанул слух душераздирающий скрежет. Анатолий на мгновение невольно бросил взгляд вверх. Какие-то предметы, тонкие и длинные, большие цилиндрические, беспорядочно кувыркаясь, летели на корабль. (Позднее выяснилось, что это были рельсы и дырявые металлические бочки.) Именно от них распространялся пронзительный, оглушающий и ужасающий звук.

Дослав очередной раз обойму в казенник автомата, Анатолий боковым зрением заметил стремительно падающий самолет. В следующее мгновение он ощутил сильный и резкий удар, бросок и наступила полная тишина...

Придя в сознание, Анатолий понял, что он находится в корабельном лазарете. Корабль содрогался под ударами волн, но слышно их не было. И вообще стояла страшная, непривычная, тревожная тишина. Рядом на койках лежали еще три матроса.

Кружилась голова, тошнило, во рту была горечь. Анатолий сделал попытку встать, но резкая боль в голове заставила его отказаться от дальнейших попыток сделать это.

Вошел корабельный врач. По его губам Анатолий понял, что он что-то говорит, но что?..

Время тянулось долго и нудно. Сон и бодрствование сменяли друг друга. Но дня и ночи Анатолий видеть не мог — его окружали металлические переборки с четырех сторон, палуба снизу и подволок сверху.

Анатолий нс знал сколько времени он пролежал в лазарете.

Шло время. Наконец наступил момент, когда пришло облегчение.

Анатолия навешали товарищи и пытались разговаривать с ним, он уже стал слышать какие-то свистящие звуки.

Прошло недели три, Анатолий стал различать слова и смог общаться с людьми. В училище после морской практики он прибыл уже практически здоровым, но слышал хуже, чем раньше.

-4-

Поздним вечером закончились часы самоподготовки, и курсантские роты вышли на плац. По распорядку дня полагалась вечерняя прогулка. Роты одна за другой проходили в колоннах по четыре. Курсанты, уставшие после двенадцатичасовых занятий в душных учебных кабинетах, были рады вечерней прохладе.

Старшины рот подавали команду: "Запевай!", и сто молодых глоток отводили душу после многочасового молчания и умственного напряжения.

"Якорь поднят, вымпел алый

Вьется на флагштоке,

Краснофлотец крепкий малый

В рейс идет далекий", —

слышится в одном конце плаца, в другом —

"Мира пять шестых объездил по различным странам

И увидел всех созвездий блеск над океаном,

Но всего, всего дороже мне одна шестая,

Что с тобой сравниться может, сторона родная?!"

На противоположной стороне плаца разносилась более старая, но задорная песня:

"Ты, моряк, красивый сам собою,

Тебе от роду двадцать лет,

Полюби меня, моряк, душою,

Что ты скажешь мне в ответ?"

И громогласный припев оглашал всю округу:

"По морям, по волнам,

Нынче здесь, завтра там,

По морям, морям, морям, морям

Нынче здесь, а завтра там".

Подышав вечерним воздухом, обильно насыщенным нефтяными парами Апшерона, курсанты расходились по спальным корпусам на вечернюю поверку и отдых.

В один из таких вечеров, после прогулки, курсанты были обрадованы: пришла почта. Многие получили письма. Среди счастливчиков был и Анатолий Андреев.

С нетерпением схватив конверт, он увидел знакомый почерк. Письмо было от Зины. Но обратный адрес на конверте: полевая почта, а также треугольный штамп: "Красноармейское". Почему?.. Он с нетерпением разорвал конверт и начал читать. Зина сообщала, что вместо института она пошла на курсы санинструкторов, окончила их и служит в санитарном поезде, побывала на фронтах и во многих городах страны. Не исключена возможность, что побывает и в Баку. Может, посчастливится увидеться?

Радостная улыбка озарила лицо Анатолия.

— Вижу, что ты хорошее письмо получил, — подошел к нему Степан, его близкий друг, с которым они делились самым сокровенным.

— Да, наконец-то пришло письмо от Зины. Она служит в санитарном поезде, возможно, нам удастся встретиться.

-5-

Шли занятия по мореходной астрономии. Преподаватель, инженер-контр-адмирал Саткевич, старый морской офицер, участник Цусимского боя, бывший штурман броненосца "Орел", рассказывал о небесных светилах, о пользовании звездным глобусом для их отыскания, когда в дверь постучали, и курсант с нарукавной повязкой дежурного по роте обратился к преподавателю:

— Товарищ контр-адмирал, разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Дежурный по училищу срочно вызывает к себе курсанта Андреева.

Адмирал поморщился — он не любил, когда прерывают его занятия, тем более вызывают курсантов с них, но если срочно...

— Курсант Андреев!

— Я!

— Вас вызывает дежурный по училищу, идите.

— Есть.

Анатолий вышел из кабинета и бегом направился через плац к дежурному по училищу.

— Курсант Андреев по вашему приказанию прибыл, — переведя дыхание, доложил он, войдя в помещение дежурного.

— Идите на проходную, к вам приехала сестра, — сказал дежурный офицер, добродушно улыбаясь, — разрешаю встречу до конца занятий.

Анатолий был озадачен. Сестры у него не было. Что все это значит? Возможно, это недоразумение? Однако, ничего не сказав дежурному, он побежал на проходную, чтобы выяснить все на месте. Возле проходной он увидел черную легковую машину и девушку в шинели. На голове ее была шапка-ушанка, из-под которой выглядывали пышные каштановые волосы.

Дежурный по контрольно-пропускному пункту, получив указание, беспрепятственно пропустил курсанта за пределы территории, и Анатолий, сгорая от любопытства, подошел к девушке.

— Здравствуй, Толя! Не узнаешь?

Анатолий и в самом деле не сразу узнал Зину. Она как-то изменилась, стала полнее, на ее лице кое-где были какие-то пятна.

— Здравствуй, Зина. Извини. Произошло все так неожиданно. Да и в таком наряде я ведь никогда тебя не видел.

— А я таким тебя и представляла. Ты почти не изменился.

— Сколько же времени мы с тобой не виделись?

— Три года.

Они прошли на территорию училища. Поблизости был питомник инжирных деревьев. Погуляли, поговорили. Зина рассказала о своих подругах, с которыми приходится выполнять нелегкую работу в санитарном поезде. Она говорила, а он внимательно слушал девушку, смотрел на нее и никак не мог увидеть в ней ту Зину, которую так любил, с которой мысленно беседовал, когда писал ей письма или читал ее весточки. Анатолий смотрел на Зину и не понимал, почему же теперь, когда они, наконец, встретились, между ними возник какой-то невидимый барьер.

В разговоре Зина часто спрашивала, нет ли у Анатолия девушки, а когда он отвечал, что нет, не верила; заявляла, что сейчас все проще смотрят на отношения парня и девушки. Война. Сегодня жив, а завтра... Да и вообще война все спишет. Больше того, Анатолий уловил намек на то, что можно было бы и им немного развлечься. Зина сказала: "Вон машина стоит, поедем в наш поезд, там есть отдельное купе..." Анатолий чувствовал, как рушится его идеал, который он бережно хранил в своем сердце и не подпускал к нему никого. Они расстались спокойно, улыбнулись друг другу на прощание, обнялись, как старые добрые друзья.

Прошло три месяца. На письмо Анатолия к Марии Васильевне (родственнице Виктора Казинцева, у которой Анатолий жил на квартире, когда учился в школе) пришел ответ: "Дорогой Толя, ты пишешь, что к тебе заезжала Зина, что вы переписываетесь, но почему же она тебе не рассказала, что уже полгода как вышла замуж?.."

ГЛАВА 3

-1-

Рота готовилась к бою. Шла обычная фронтовая работа. Отрыли окопы, оборудовали ячейки, проверили оружие.

После выпавшего утром дождя кое-где появились лужи. Было тепло и тихо. Вдруг эту тишину разрезал рев моторов.

— Воздух! — крикнул наблюдатель.

Из-за леса с немецкой стороны на небольшой высоте вылетела группа самолетов. Часто заработали зенитки. Но вокруг траншей уже заплясали шапки разрывов. Отбомбившись, самолеты скрылись.

Приподнявшись над бруствером траншеи, Виктор стал рассматривать боевые порядки гитлеровцев. Его внимание привлекла опушка леса, перед которой были немецкие окопы и траншеи. Виктору показалось, что там происходит какое-то невидимое движение. До его слуха донесся шум моторов, и в следующее мгновение он обнаружил рельефно выделяющиеся на фоне зеленой листвы дымки.

— Внимание! — громко скомандовал Виктор, подавив подступившее волнение. — В лесу — танки. Гитлеровцы готовятся к атаке. Приготовить гранаты! Бронебойщики, по местам! По линии доложить командиру роты: немцы начинают атаку!

И в этот момент вздрогнула земля, ударила немецкая артиллерия. Вокруг окопов и траншей начали рваться снаряды. Казинцев инстинктивно свалился на дно ячейки. Какое-то щемящее, гнетущее чувство ожидания овладело им. Длилось оно недолго. Виктор овладел собой, встал на ноги и осторожно выглянул из ячейки. Кругом бушевал огонь, поднимались дым и пыль. Через несколько минут огонь гитлеровцев по окопам и траншеям передней линии заметно ослаб и передвинулся в глубь нашей обороны.

— Танки! — услышал Виктор доклад, и в следующее мгновение он увидел пять немецких танков, мчавшихся на предельных скоростях.

— Бронебойщики, огонь!

Выстрел, второй, третий. Младший лейтенант увидел, как загорелся один танк, за ним — второй. Остальные, поворачивая то влево, то вправо, продолжали идти на позицию роты. Рвались гранаты, заливисто трещали пулеметы.

— Не выпускать фашистов из подбитых танков! — скомандовал Виктор, заметив, как через верхние люки стали выбрасываться танкисты. Вот упал один, пули сразили второго, третьего. Фашистские автоматчики приблизились к траншеям.

— Гранатами огонь! — младший лейтенант метнул гранату. Загрохотали разрывы.

— Товарищ младший лейтенант, слева еще шесть танков! — услышал Виктор и увидел группу приближающихся машин.

На бруствере, за которым лежал Виктор, запрыгали пылевые фонтанчики. Выглянув из траншеи, он увидел надвигающийся на него танк. Это его пулемет решетил насыпь. Высвободив из безжизненных рук бронебойщика ПТР, Казинцев прицелился и выстрелил. Танк продолжал наседать на траншею своим огромным тяжелым телом.

"Что делать? Гранат при себе нет". Виктор схватил ПТР и бросился на дно траншеи. Вглядываясь в ее стенки, подумал: "Выдержит или не выдержит?"

Вот над головой проскрежетала страшная громадина. Виктора обдало землей, гарью и пылью. Совсем рядом раздался мощный взрыв. Лейтенанта отбросило в сторону, ударило о стенку траншеи. Наступила страшная тишина. Он лежал на спине и видел, как над ним проплывают белые кучевые облака, на ветру играет своими зелеными лапами свесившийся над траншеей куст. Виктору показалось, что лежит он уже давно, но прошло всего несколько секунд. Виктор попытался встать, но гудящая боль в голове, тяжесть во всем теле не дали этого сделать.

"Контузило, — подумал он, — какая тишина". И вдруг увидел склонившегося над ним Егорова. Тот что-то говорил, но что, Виктор не услышал.

-2-

Узкий луч солнца медленно полз по стене. Виктор внимательно следил за ним и думал: "Вот так движется Земля, враoаясь вокруг своей оси. Движение это кажется медленным. На самом же деле скорость огромная — за двадцать четыре часа вот эта деревянная избушка вместе с ним промчит расстояние около сорока тысяч километров, а сколько она пролетит за год? Какое же расстояние пролетел я за свои девятнадцать лет?" Он начал считать, напрягая мозг, но чувствовал, что сделать этого не может. Ему мешали постоянный звон в голове и ноющая боль во всем теле. И вдруг в памяти Виктора совершенно четко стали всплывать один за другим дни недавнего прошлого...

На редкость спокойный солнечный теплый день. Враг — за лесом, километрах в пяти. Покуривая и переговариваясь, коммунисты идут на собрание. Повестка дня уже известна. И каждый при встрече с Виктором, обмениваясь рукопожатием, обязательно добавлял: "Не робей, лейтенант". Собрание открыл секретарь партбюро старшина Егоров. Первый вопрос — "Прием в партию". Ознакомив коммунистов с заявлением Виктора, его анкетными данными, боевой характеристикой, рекомендациями и решением партийного бюро, Егоров пригласил Виктора к столу.

— Расскажите свою биографию, — попросил он.

А биография у Казинцева была предельно простая: окончил среднюю школу, затем военное училище, а теперь воюет.

— У кого есть вопросы? — спросил парторг

"Ну, теперь начнется", — подумал Виктор.

— Какую общественную работу выполняли? — спросил замполит.

— И в школе, и в училище был секретарем комитета комсомола.

— Трудовой стаж есть?

— В летние каникулы работал на пристани, чтобы помочь семье.

Вдруг где-то рядом разорвался снаряд. Все насторожились. Снова послышался характерный нарастающий свист. Снаряд пролетел над головами. Все залегли. Виктор продолжал стоять, не двигаясь. Рванул взрыв, за ним второй, третий. Когда обстрел прекратился, собрание продолжилось. Все смотрели на лейтенанта, а он по-прежнему стоял у стола. Глядя на него, по-видимому, у каждого боролись два чувства: восхищение и смущение. Восхищение его выдержкой, смущение тем, что они прибегли к обычному приему спасения от осколков.

Позднее Казинцев признался, что просто растерялся и не знал, что же ему делать, и посчитал неудобным в момент приема в партию, когда только что зачитали его боевую характеристику, броситься на землю. На вопрос младшего лейтенанта Смирнова, неделю назад прибывшего в полк: "Неужели ты не испытывал чувство страха?" — Виктор откровенно ответил: "Конечно, испытывал". Он вспомнил, как еще в училище курсанты часто спорили между собой: "Что же такое страх и что такое мужество и совместимы ли они?" А однажды они обратились с аналогичным вопросом в училище к фронтовику, на груди которого сверкали орден Красного Знамени и две медали "За отвагу". И тот ответил: "Если кто-нибудь будет вам говорить, что никогда не испытывал страха, не верьте ему. Ничего не боятся только ненормальные люди. Мужество состоит не в том, чтобы не испытывать страха, а в том, чтобы его преодолевать".

Парторг встал из-за стола и обратился к коммунистам:

— Итак, товарищи, есть еще вопросы к Казинцеву?

Наступила тишина. После некоторого молчания, которое Виктору показалось бесконечным, замполит, откашлявшись, произнес:

— Есть предложение принять Виктора Павловича Казинцева в ряды нашей партии. Знаем мы его по боевым делам, да и сейчас разве он не сдал экзамен на выдержку и волю? По-моему, он ответил на все вопросы.

— Кто за?

И все подняли руки.

-3-

Каждый раз, когда в назначенный час начиналась авиационная и артиллерийская подготовка, от разрывов бомб и снарядов возникали пожары, дым и пыль подолгу стояли над полем боя, застилая солнце, становилось так мрачно, будто в неурочный час возвращались сумерки. Время от времени налетающий ветер разгонял тяжелую пелену туч, и предвечернее солнце снова становилось свидетелем ожесточенной битвы.

В один из перерывов между боями Виктор достал из полевой сумки лист бумаги и, прислонившись к стенке траншеи, стал писать:

"Дорогая моя Лида!

Давно не получаю от тебя писем. Из последнего письма я узнал, что ты после ускоренного окончания учительского института направлена в Ставропольский край. Итак, ты стала учительницей. Зачем же подчеркиваешь "простой учительницей", ведь мы еще настолько молоды, что имеем возможность не только совершенствоваться в своей профессии, но даже осваивать другие по своему выбору. Все заключается, по-моему, в желании. Раз нужно, значит, можно. У тебя достаточно способностей, чтобы обогащать свои знания.

Немного о себе. Два дня назад в бою был тяжело ранен мой командир роты, пришлось командование принять на себя. Вчера назначен на эту должность официально. Свободного времени нет ни минуты. Бои, бои".

Виктор поднял голову от бумаги и прислушался. Наступила непривычная тишина. Где-то слева приглушенно разговаривали солдаты его роты.

— А все-таки, братцы мои, помереть солдатом в бою с врагом — святое дело, что ни говори, из всех смертей смерть!

— Ты, Круглов, помирать собрался? — раздался второй голос.

— Что ты?! Я до Берлина дойду, победную точку поставлю, а там уж видно будет.

— Да ведь война не спрашивает, где и когда ты планируешь ее закончить, — вмешался в разговор третий.

Опять Круглов:

— Война-то, конечно, не спрашивает, да от самого тоже немало зависит, попроворней да посмекалистей надо быть. Пуля — она дура, а у тебя на всякий случай голова имеется.

— Одним словом, пуля-дура, а ты гвардеец-молодец! — весело закончил третий.

В это время гитлеровцы открыли огонь, и вокруг траншей взметнулись груды земли, засвистели осколки и пули.

Вдруг совсем рядом сверкнуло пламя, вздрогнула земля и раздались страшный треск и гром. Казинцева отбросило в сторону, и он потерял сознание. Очнулся от ощущения, будто со спины его спускают кожу. Он приоткрыл глаза. Вокруг было темно. В небе ярко горели звезды. Кое-где вспыхивали и гасли факелы осветительных ракет.

— Потерпите, товарищ гвардии лейтенант, уж недалеко, — услышал Виктор прерывающийся женский голос и понял: ранен, санитары волоком тянут его на плащ-палатке; попытался приподнять голову, но не смог и вновь потерял сознание.

Второй раз Виктор очнулся уже на койке под белой простыней. Он напряг все свои силы и с большим трудом посмотрел влево. Рядом с ним стояла тумбочка, покрытая белой салфеткой. На ней стояли пузырьки, стакан с какой-то мутной жидкостью. У изголовья сидела женщина. Голова ее склонилась на грудь. Вероятно, сидела она давно, утомилась. Порой женщина поднимала голову, затем склоняла ее все ниже и ниже. Казинцев никак не мог узнать, кто она, но в чертах женщины угадывалось что-то знакомое. Ему мешал туман, который застилал глаза. А когда он, наконец, рассеялся, Виктор неожиданно узнал свою бывшую учительницу Антонину Андреевну. Она была в белом халате с короткой мужской стрижкой.

— Антонина Андреевна, неужели это вы? — слабым голосом произнес Виктор.

— Тебе плохо, Витя?

— Нет, мне, кажется, лучше, — он не отрывал от женщины взгляда и чувствовал, как приятно повеяло школой, уютом родного края. В туманном сознании всплыли картины прошлого.

Как-то после заседания комитета комсомола к Виктору подошла председатель месткома учитель истории Антонина Андреевна Шувалова.

— Виктор, начальник пристани просил, чтобы кто-то выступил перед коллективом с докладом об истории нашего государства. Мы посоветовались и решили поручить это тебе. Как ты на это смотришь?

Предложение было совершенно неожиданным. Конечно, он выступал с докладами в школе, на собраниях с политинформациями и беседами перед населением в период предвыборной кампании в Верховный Совет, проводил занятия как инструктор оборонно-массовой работы среди молодежи, но выступать перед большим коллективом рабочих и служащих пристани было очень ответственно. Виктор растерялся.

— Может быть, выступит кто-нибудь посолиднее, из учителей?

— Мы уже думали об этом, но историк Николай Иванович военкоматом вызван на сборы, завуч Людмила Николаевна — на семинаре, литератор Мария Александровна больна. Некому. А ты, мы уверены, справишься с этой задачей. Я тебе помогу.

Виктор колебался, пытался возражать, но в конце концов согласился. Когда доклад был написан, он отрепетировал выступление, и Антонина Андреевна, послушав доклад, одобрила его.

Наступил день, когда Виктор должен был выступать. С утра он сильно волновался. В зал, где должно было состояться торжественное собрание, Виктор прибыл на два часа раньше и томительно ждал, когда соберется народ, внимательно всматривался в лица входящих, искал хоть кого-нибудь из знакомых, чтобы поговорить, может быть, услышать успокоительное слово. Но знакомых не было.

Наконец зал наполнился, в президиум сели пять человек, из них он знал только Николая Степановича — начальника пристани. Тот отыскал глазами скромно сидящего на крайнем стуле в переднем ряду Виктора и пригласил его в президиум. Весь зардевшись от смущения, он поднялся на сцену и сел на кончик свободного стула.

Николай Степанович открыл собрание, предоставил слово секретарю комсомольского комитета подшефной средней школы № 18 Виктору Казинцеву.

Начав доклад, Виктор почувствовал, что волнение постепенно стало отступать, речь стала свободнее и к концу лилась легко, спокойно и закончилась с подъемом под гром аплодисментов.

Попрощавшись с Николаем Степановичем и членами президиума, он вышел из клуба. Было совсем темно. Вдоль Волги дул холодный низовой ветер. Вдруг кто-то окликнул Виктора. Он обернулся и увидел спешащую к нему Антонину Андреевну.

— Молодец, Витя, ты великолепно говорил! — и она по-дружески обняла его.

— А разве вы были там?

— Да, я слушала тебя от начала до конца. У тебя прекрасные ораторские способности.

— Неужели действительно вам понравилось мое выступление, Антонина Андреевна?

— Да, ты хорошо держался, говорил четко, логично и доходчиво. Свободно владел материалом.

— Вы знаете, сначала я начал читать, хотел так и продолжать, но подумал: будут ли меня слушать с интересом? Ведь всегда лучше воспринимается живая речь. Материал я знал, поэтому решил: расскажу все своим языком. Так и сделал.

— Замечательно, Витя, я искренне говорю: слушала тебя с большим интересом.

Они перешли железнодорожный переезд, вышли на улицу и направились к школе...

Виктор вновь открыл глаза. Антонина Андреевна сидела все так же, низко склонив голову.

— Антонина Андреевна, какая судьба забросила вас сюда? — тихо спросил он.

— Такая же, как и тебя, — ответила она, ближе подвигаясь к нему. — Лежала в этом госпитале. А вчера вдруг увидела: привезли тебя.

— Вы были ранены? — Виктор попытался привстать, но безуспешно.

— Лежи спокойно, тебе нельзя двигаться. В твоей истории болезни значится: контузия, ранение в левое плечо, большая потеря крови.

— В какой же части вы служите, Антонина Андреевна? Где она находится? Какое у вас было ранение? — забросал ее вопросами Виктор.

— Политрук я, служила на бронепоезде. Как оказалось, на одном с тобой фронте воевали и оба не знали об этом. Нас свел случай. Ранило меня полмесяца назад. К счастью, нетяжело. Осколок порвал мягкие ткани левой ноги.

— Как себя чувствуете?

— Уже нормально. Завтра-послезавтра обещают выписать снова в свою часть.

— Пишут вам из дома?

— Получила одно письмо от сестры. Зина служит санинструктором в санитарном поезде. Писала мне, что Анатолий плавает на Черном море.

— Она сообщила адрес Анатолия?

— Нет, его адреса не было. А ты от Лиды получаешь письма?

— Давно не было. Она теперь в Ставропольском крае учительствует.

Бесшумно открылась дверь, и на пороге появились врач и медсестра.

— Ну вот, наш раненый уже разговорился. Идите отдыхайте, товарищ старший лейтенант, — обратился врач к Антонине Андреевне, — а мы займемся гвардии лейтенантом.

— До свидания, Виктор, поправляйся. Я еще зайду к тебе, — Антонина Андреевна встала и тихо вышла, слегка припадая на левую ногу.

Через два дня Антонина Андреевна пришла проститься с Виктором. На ней была хорошо подогнанная военная форма. На груди сверкал орден Красной Звезды. Казинцев чувствовал себя значительно лучше, хотя рана сильно ныла, а голова гудела и кружилась.

— До свидания, Виктор, быстрого тебе выздоровления и счастья. — Антонина Андреевна наклонилась, по-матерински осторожно обняла и поцеловала его.

Виктор долгим взглядом посмотрел ей в глаза и произнес:

— Счастливого боевого пути, Антонина Андреевна, спасибо вам. Надеюсь, встретимся в Берлине в День Победы.

Они расстались.

-4-

Тоскливо тянулись госпитальные будни. Казинцев часто выходил на улицу, находил укромное местечко среди густого кустарника и там предавался воспоминаниям, мечтам, писал письма.

В один из таких дней, увлекшись размышлениями, он вдруг услышал, как кто-то несколько раз громко позвал его. Выглянув из-за кустов, Виктор увидел молодую медсестру Валю Власову. Она шла в сопровождении офицера и сержанта, о чем-то весело разговаривающих. Он быстро встал и пошел им навстречу.

— А я вас везде разыскиваю, — взволнованно сказала Валя, — к вам приехали гости.

И Виктор узнал в ее спутниках командира первого взвода своей роты гвардии младшего лейтенанта Ветрова и помощника командира взвода гвардии сержанта Меркушова. Ветров и Меркушов бросились к Казинцеву и крепко по-братски обняли его. Валя приветливо улыбнулась:

— Поговорите немного. Вам, Виктор Павлович, через час нужно делать перевязку, не забудьте, — и поспешно удалилась.

— Ну рассказывайте, как воюете? — Виктор радостно еще раз обнял каждого, и они расположились на маленькой лужайке среди кустов.

— Все нормально, — начал Ветров, — вскоре после того боя нас отвели на отдых и пополнение. Вот мы первым делом решили тебя проведать.

— Спасибо, ребята, я так рад вам!

— Как вы себя чувствуете, товарищ гвардии лейтенант? — спросил Меркушов.

— Пошел на поправку, рана зарубцевалась, вот в голове еще шумит, но, думаю, скоро и это пройдет, — Виктор весело улыбнулся. — Ну, а как там ребята, что нового в нашей роте?

— Пополнение пришло. Обживаются. В основном молодежь. Пятеро после госпиталя.

— Как молодежь врастает во фронтовую обстановку?

— Стараются. Ждут, когда пойдут в бой. А пока с завистью поглядывают на наши награды, — Меркушов сел поудобнее и продолжил: — Не сразу у них необходимая сноровка появляется. Опыт ведь приходит постепенно, а до того и всякие казусы случаются. Вот недавно во взводе у нас произошел такой случай. Послали за ужином двух молодых солдат. Стемнело уже. Нацепили они на себя термосы и отправились в лесок, где кухня располагалась. Получили первое, второе и стали возвращаться. Идут, разговаривают. Голодные, разговоры, конечно, вокруг еды крутятся. Еда-то за спиной, но не будешь же из термосов есть ее, тем более взвод ожидает. Идут и предвкушают, как сейчас горяченького борща поедят и гречневой кашки на второе. А под ложечкой посасывает. Остается метров триста до траншеи. Один из них, по фамилии Рязанов, говорит: давай, дескать, отдохнем. Второй, Федотов, согласился. И они в кустарничке прилегли. Чуть полежали, Рязанов закурить предложил. Свернули самокрутки. Рязанов чиркнул зажигалкой, прикурил и огонек Фелотову подает. Только протянул руку, огонек пропал. Щелчок какой-то послышался, а где-то вдали раздался выстрел. Поняли, снайпер на огонек сработал. Искушать судьбу не стали, хорошо, что голову не продырявил. Рязанов ткнул самокрутку в землю, и они лощинкой быстро пошли к траншеям. Поспешают. А Федотов вдруг плечами начал дергать, будто блох ему за шиворот напустили. Рязанов спрашивает: "Чего задергался, как припадочный?" А тот отвечает: "Спину припекать стало". Метров сорок им уже оставалось. Федотов взвыл: "Не могу, горю!" Пришлось прилечь. Сняли термос. Рязанов посмотрел и говорит: "Ну, брат, ты же весь в борще, термос-то твой с дыркой, видно, снайпер не только огонек потушил, но и борща похлебал". Так вот взводу от борща один запах и принесли. Долго еще от федотовской гимнастерки борщом пахло. Ну, конечно, командир отделения разобрался во всех деталях и принял меры: целую неделю оба новичка за пищей на полевую кухню ходили.

Рассказ Меркушова развеселил Виктора. Он любил этого жизнерадостного земляка. Они были из одного города, были у них и общие знакомые. Часто в свободные минуты, особенно на отдыхе, они подолгу вспоминали Волгу, друзей, товарищей, знакомых, делились даже сердечными тайнами, поскольку были ровесниками; относились друг к другу с мужской заботливостью, предусмотрительностью, трогательным вниманием. Здесь, на фронте, вдали от отчего дома, для обоих эта дружба была особенно необходимой, спасительной. И каждый понимал это и ценил.

-5-

Прекрасна белгородская земля с ее холмами, просторными полями, живописными перелесками, речками.

Невольно в сердце каждого солдата вскипает ярость при мысли, что часть этой красивой, богатой, исконно русской земли испоганили и продолжают поганить фашистские варвары. Ярость стучится в сердца, и стук этот откликается раскатами неутихающего грохота орудий и рвущихся бомб.

Июль в разгаре. Сквозь тучки низко, у самого горизонта, пробилось солнце. Оно ударило багряными пучками по дальнему лесу, сверкнуло по речной глади, среди холмов отыскало высунувшуюся из-за деревьев церквушку. Свет бежал, накатываясь все ближе и ближе, и вот уже полыхнула цепочка стройных тополей, стоящих вдоль дороги, зеленью затеплились поля. Посветив немного, солнце опять затянулось хмурой наволокой, и по краю разлилась багровая полоса заката. А вскоре предвечерняя синь вовсе скорбно окутала холмы. Тут и там за горизонтом были видны всполохи горящих деревень.

Обходя боевые порядки своей роты, Виктор подолгу беседовал с командирами и бойцами, чувствовал, какой суровой решительностью исполнены их сердца, как высок их боевой порыв. Они готовы к новому бою.

Заалел восток. Казинцев вернулся с командного пункта командира батальона, собрал командиров взводов и поставил перед ними задачу: овладеть первой линией обороны, проходящей метрах в трехстах от деревни, а затем второй линией обороны и деревней.

Едва солнце поднялось над лесом, воздух содрогнулся от грохота орудий. Над головами проурчали снаряды, и в расположении противника выросли черные веера разрывов. Они в клочья рвали землю и все, что скрывалось на ней и под ней. Минут через пятнадцать канонада стихла и со свистом, оставляя огненно-черные шлейфы, пронеслись снаряды "Катюш".

"Через пять минут атака", — про себя отметил Виктор и по линии траншей скомандовал:

— Приготовиться к атаке!

В небо взвились две ракеты. Казинцев взволнованно крикнул: "За мной в атаку! За Родину!" — выскочил из траншеи и бросился в сторону врага. Он не оглядывался, знал, что рота движется за ним. Свистели пули, рвались мины и снаряды, редели ряды бойцов, но остальные стремились вперед, стреляя на ходу. Вот уже метров сорок отделяли их от траншеи. Полетели гранаты. Обгоняя друг друга, гвардейцы ворвались в траншею, завязался рукопашный бой. Виктор увидел прямо перед собой ствол ручного пулемета и целящегося в него рыжего верзилу. Мгновение, и автоматная очередь бежавшего рядом с Виктором Меркушова сразила гитлеровца. Рукопашная схватка была быстрой и решительной. Первая линия обороны была смята.

Необходимо закрепиться. Немцы могут перейти в контратаку. Сразу овладеть второй линией обороны не удастся. Она хорошо защищена. С двух сторон подступы к деревне прикрыты дзотами. Казинцеву было приказано уничтожить их гранатами перед началом атаки. Местность была открытой. Незамеченным подобраться к дзотам было практически невозможно. Для выполнения этой задачи надо было подобрать опытных, смекалистых и решительных солдат. "Такие есть в первом взводе", — подумал Виктор, ведь этим взводом раньше командовал он. Придя в первый взвод, Казинцев объяснил бойцам задачу и обратился к командиру взвода младшему лейтенанту Ветрову:

— Кому поручить уничтожение дзотов?

— Разрешите мне, товарищ гвардии лейтенант? — подошел к Казинцеву гвардии сержант Меркушов.

— И я пойду. Разрешите? — попросил гвардии ефрейтор Богданов.

— Я так и думал, что эту задачу лучше всего поручить вам, — сказал командир роты, — готовьтесь.

Наступила ночь. Темная, безлунная. С юга тянул теплый сухой ветерок. Время от времени со стороны немцев взлетали осветительные ракеты, пускались короткие пулеметные очереди.

Вдруг ударила наша артиллерия.

— Пора, — сказал Казинцев и дал знак Меркушову и Богданову. Вооруженные противотанковыми гранатами те поползли вперед. Бойцы заранее распределили между собой, кому какой дзот уничтожать, на каком участке продвигаться вместе, где разойтись.

Используя для прикрытия бугры, траву, воронки, неровности, гвардейцы ползли вперед. Через небольшие промежутки времени из амбразур дзотов фашисты давали короткие очереди, не подозревая, по-видимому, что тем самым помогали гвардейцам ориентироваться.

Вот Меркушов уже увидел черную щель, через которую вырываются смертоносные струи, вырвал чеку гранаты, приготовился к броску. Где-то справа один за другим рванули два взрыва. Меркушов прицелился, метнул гранату и сразу же за ней вторую. Почти одновременно темнота разорвалась пламенем взрывов. Дзоты замолчали.

Сзади раздалось мощное: "Ура!" Батальон пошел в атаку.

Виктор со своими боевыми товарищами бежал по изрытому снарядами и минами темному полю. Ночной мрак рассекался густыми нитями трассирующих пуль. Вот уже в траншеи полетели гранаты, сотрясая ночной воздух. Наступательный порыв был мощным и неумолимым. Вскоре враг был отброшен за пределы деревни.

...Над украинской степью висело яркое августовское солнце. В высоком небе светились жидкие облака. Стоял жаркий день. В тонкий многоцветный аромат полевых трав неприятно вторгались запахи пороховой гари и взрыхленной земли. Там и тут темнели пятна воронок, исковерканные машины, артиллерийские орудия, застывшие обгорелые танки. Через поле тянулась прямая, словно натянутая струна, дорога. По обе стороны от нее — окопы, траншеи, блиндажи. Несколько дальше, у небольшой рощицы, расположилась тщательно замаскированная батарея.

Виктор Казинцев стоял в траншее и внимательно всматривался в березовую рощу, раскинувшуюся по другую сторону поля. "Какая тишина, — подумал он, — не верится, что в любой момент ее разорвет грохот нового боя и опять вздрогнет земля, гарь и копоть осквернят дивные запахи мирной природы".

— Товарищ гвардии лейтенант! Справа танки! — услышал он взволнованный голос наблюдателя.

Через поле вдоль дороги, дымя и громыхая, двигались броневые машины с черно-белыми крестами.

— К бою! — скомандовал Казинцев, и команда его от солдата к солдату пронеслась по траншее.

За танками, с автоматами наперевес, сверкая касками, двигались гитлеровцы в зеленых мундирах.

Вот один танк приостановился, и из жерла его орудия вырвалось пламя. Перед траншеей взметнулись груды земли и раздался мощный треск разрыва. Но и перед танком вырос серо-огненный столб, за ним второй, третий — это заработали артиллеристы.

На мгновение Виктор даже потерял танки из виду, но когда земля и пыль осели, он вновь увидел их. Ближайший танк вдруг завращался на месте, загорелся второй, третий же с грохотом шел прямо на траншею. В его сторону полетело сразу несколько гранат. Резко рванули разрывы, но цели они не достигли. Бронированная громада всей тяжестью переползла через траншею.

Высвободившись из-под обрушившейся земли, Виктор нащупал гранату и бросил вдогонку удалявшейся машине. Он увидел вспышку огня и клубы черного дыма, выползающего из-под башни. И вдруг резкий толчок в спину опрокинул Виктора, он потерял сознание.

ГЛАВА 4

-1-

Погожим мартовским днем сорок пятого года скорый поезд прибыл в Севастополь. Из вагона весело высыпала группа морских офицеров, недавно окончивших училище. Здесь им предстояло получить назначение для прохождения дальнейшей службы на кораблях Черноморского флота. Был среди них и Анатолий Андреев.

С вокзала направились в штаб флота. Город был сильно разрушен. Остановиться, хотя бы временно, было негде. Поэтому прямо с вещами шли через весь город пешком. Груды битого кирпича, щебенки, искореженного металла, обгорелых досок загромождали тротуары. Трамвайные пути, тянувшиеся вдоль улицы, были разрушены, а справа и слева возвышались кирпичные стены рухнувших домов. Офицеры шли молча. Они были удручены печальным видом некогда белокаменного города-красавца.

В штабе Черноморского флота моряков встретили доброжелательно. После коротких поздравлений капитан I ранга из управления кадров обратился к лейтенантам:

— У меня есть заманчивое предложение. Как вы смотрите на то... — он обвел внимательным взглядом офицеров, — чтобы совершить "кругосветку"?

Капитан I ранга ни на минуту не сомневался в том, что большинство морских офицеров воспримет предложение с воодушевлением, и не ошибся. Почти все лейтенанты были зачислены в состав экипажей специальных команд…

-2-

Через месяц, апрельским ранним утром, железнодорожный эшелон с укомплектованными командами моряков отошел от крымской столицы и направился на Дальний Восток. Шел он по тому времени быстро. Через три недели при подходе к Чите в вагоны эшелона ворвалась радостная весть о долгожданной победе над фашистской Германией. По эшелону прошла команда: старшим вагонов прибыть с ведрами к начальнику эшелона. Через час началось торжество в честь победы. В каждый вагон было выдано по полному ведру вина. Офицеры наполнили им кружки, и все залпом осушили победные чарки. Отовсюду к составу сбегались местные жители. Радостные, они обнимали и целовали моряков. Ликование было искренним и всеобщим.

Спустя несколько суток эшелон достиг конечного пункта — железнодорожного вокзала Владивосток на берегу бухты с интригующим названием Золотой Рог.

-3-

Три недели спустя спецкоманды моряков начали погрузку в морском порту на военный транспорт "Сухона".

Люди размещались во вместительных трюмах сухогруза, оборудованных нарами. Палуба была загружена спасательными плотиками, представляющими собой конструкцию из нескольких пустых металлических бочек, сбитых тесом. Предосторожность не была излишней, поскольку предстоящий путь пролегал через театр военных действий США и Японии. Уже были случаи, когда неопознанные подводные лодки торпедировали наш "транспорт" в открытом море.

Свежий норд-ост будоражил волны, покачивал корабль, держащий курс к проливу Лаперуза.

Матросам спецкоманд было строго запрещено выходить на верхнюю палубу, чтобы не привлекать внимание сторонних наблюдателей и не вызывать подозрения об истинном грузе, находящемся на борту.

Где-то посередине пролива, сквозь приподнимающийся туман, неожиданно показался японский эсминец. Было видно, как на нем завращались орудийные башни и торпедные аппараты в направлении вышедшего из тумана сухогруза. Однако в следующее мгновение непроглядный туман скрыл корабли друг от друга. Вскоре качка возросла. Крупная зябь возвестила о дыхании Тихого океана. "Сухона" изменила курс, и началась плавная монотонная килевая качка. Корабль то поднимался на гребень волны, то уходил вниз. У новичков появились первые признаки морской болезни: головокружение, тошнота, рвота, отвращение к пище. У бывалых же, наоборот, это вызвало прилив бодрости и ощущение родной стихии.

Свободного времени было много, и Анатолий часто беседовал со своими подчиненными артиллеристами и минерами, знакомился с их прежней службой, справлялся о родственниках, гражданской специальности, увлечениях, семейном положении, о друзьях, связях с ними и т. п. Через несколько дней у него уже сложилась ясная картина о всех тех, с кем предстояло пройти нелегкими путями борьбы с морской стихией, путями войны, преодолеть немалые тяготы службы.

Команды были укомплектованы матросами и старшинами с кораблей действующего Черноморского флота. Многие из них уже имели за плечами немалый боевой опыт, были награждены орденами и медалями.

Океан волновался на протяжении всего шестнадцатисуточного перехода. Часто моросил дождь. На палубе было прохладно.

Через пятнадцать суток прямо по курсу появилась земля. Это были Алеутские острова. Первой базой, куда корабль зашел для пополнения запасов топлива и продовольствия, был Датч-Харбор, конечным пунктом назначения — военно-морская база Колд-бей. Здесь экипажам спецкоманд предстояло пройти курс обучения, принять корабли для Советского Военно-Морского Флота, которые передавались США в соответствии с договором ленд-лизом.

-4-

Июль 1945 года был на исходе. Отряд кораблей, принятый в США по ленд-лизу, возвращался на Родину. В его состав входили фрегаты, тральщики, большие охотники и торпедные катера. Еще до выхода в океан стало известно, что "кругосветке", в полном смысле этого слова, состояться не суждено, поскольку отряд кораблей вернется на Дальний Восток и войдет в состав Тихоокеанского флота.

Берингово море бушевало. Мрачные низкие тучи сеяли дождь. В снастях завывал холодный ветер. Корабли беспощадно качало. Анатолий нес службу вахтенного офицера, сменяясь через каждые четыре часа. Его место было на открытом ходовом мостике тральщика. Непрерывная качка изнуряла. Хотя главными задачами были контроль за соблюдением курса, удержание места в кильватерном строю, поддержание связи с флагманом и соседними мателотами[1], напряжение было на пределе возможного.

Одни сутки сменяли другие, а корабли все шли и шли. Проходя вдоль гряды Алеутских островов, моряки пополнили запасы топлива и продовольствия на военно-морской базе острова Адак. Дальнейший курс лежал на Петропавловск-Камчатский. Отряд кораблей постоянно находился в полной боевой готовности, ибо военные действия между США и Японией еще продолжались.

До Петропавловска оставалось немногим более ста миль, когда на горизонте появилась эскадра крупных боевых кораблей, шедшая на пересечение курса отряда. По кораблям прошла команда: "Изготовиться к бою". Дистанция между кораблями эскадры и отряда быстро сокращалась. Вот она уже достигла дальности артиллерийского огня.

Вдруг сигнальщик доложил:

— На флагманском крейсере — флаг командующего флотом. Флажный сигнал: "Командующий Тихоокеанским флотом поздравляет весь личный состав с прибытием на Родину и успешным выполнением правительственного задания".

Над морем прогремели залпы артиллерийского салюта. Салютовали орудия главного калибра крейсера. В ответ командир отряда по линии приказал отсалютовать ракетами бортовых сигнальных ракетометов.

Корабли вошли в Авачинскую бухту. Эскадра стала на якоря. Прибывшие корабли пришвартовались у причалов бухты Тарья. Вечером состоялся торжественный прием. Ансамбль Тихоокеанского флота дал великолепный концерт. На душе у каждого было приятно и радостно. Как ни хороши были дни, проведенные в Америке, но Родина есть Родина, и она всегда дороже чужих мест.

Август только начинался, и никто: ни Анатолий, ни его боевые друзья — еще не знали, что всего неделя отделяет их от начала войны с империалистической Японией.

-5-

Через два дня в полдень отряд кораблей подошел к Первому Курильскому проливу. Справа был мыс Лопатка, слева — остров Шумшу, с каменистых берегов которого зорко следили за кораблями через амбразуры многочисленных японских дотов и оптические прицелы орудий воины Страны Восходящего Солнца.

Один за другим корабли на малом ходу двигались по проливу, когда вдруг флагман по радио сообщил: "Внимание, мины!"

Корабли сбавили ход до самого малого. Анатолий Андреев, находящийся на вахте, выставил на баке впередсмотрящего.

Не прошло и трех минут, как от того поступил доклад:

— Мина прямо по носу, четверть кабельтова!

— Право на борт! — скомандовал вахтенный офицер. А как только нос корабля покатился вправо:

— Лево на борт!

Описав коорданат[2] по команде Анатолия, корабль вновь занял свое место в кильватерном строю.

Мина осталась в стороне и на безопасном расстоянии от корабля.

-6-

Охотское море слегка волновалось. Низкие мрачные тучи висели над морской равниной. Курс отряда лежал на Татарский пролив. День медленно склонялся к вечеру. Неожиданно с флагманского корабля по линии поступил сигнал об обнаружении перископа подводной лодки.

За водной поверхностью было усилено наблюдение, была включена гидроакустическая аппаратура, а на постах глубинного бомбометания началась подготовка бомб и бомбосбрасывателей к боевой работе.

Наступили сумерки. Кильватерная струя за кормой кораблей ярко засветилась. В августе тихоокеанская вода фосфорится особенно сильно. Анатолий с ходового мостика внимательно следил за огненным следом впередиидущего корабля, любовался поистине впечатляющим зрелищем. Вдруг сигнальщик взволнованно доложил:

— Товарищ лейтенант, торпеда справа сорок!

Анатолий метнул взгляд в указанном направлении и увидел светящуюся полосу на водной поверхности, которая стремительно, словно стрела, приближалась к кораблю.

— Право на борт! — скомандовал Анатолий, строго следуя инструкции по уклонению от торпеды.

Корабль быстро покатился вправо, но огненная стрела уже пронеслась и продолжила свой путь по другую сторону строя кораблей.

— Прямо под кораблем прошла, — облегченно вздохнув, произнес сигнальщик.

— Наше счастье, что не коснулась корабля, видимо, углубление торпеды было больше, чем его осадка, — ответил Андреев, вытирая испарину со лба.

— Лево руля! — скомандовал он и с удивлением заметил, что строй кораблей распался. Стало ясно, что торпедной атаке подверглись и другие корабли отряда. "Кто же атаковал нас? — подумал Анатолий. — Возможно, японские подводные лодки, а может быть..."

Смеркалось. С берега тянул теплый ветерок. С ходового мостика Анатолий всматривался в незнакомое побережье, обильно покрытое растительностью, с которым предстояло сродниться ему на долгих семнадцать лет.

Вдруг по линии поступила команда: "Боевая готовность № 1. Выключить ходовые огни, кроме кильватерных. Проверить и строго соблюдать светомаскировку".

Анатолий доложил командиру корабля о полученной команде, включил ревун: "Боевая тревога!", распорядился о проверке светомаскировки на корабле.

До Владивостока, главной военно-морской базы Тихоокеанского флота, оставалось 200 миль, когда из состава кораблей выделился отдельный дивизион тральщиков, на одном из которых служил Анатолий, и взял курс на залив Владимира. Это был пункт его приписки и постоянного базирования. Сразу же по прибытии командир дивизиона был вызван в штаб военно-морской базы для получения боевого задания — в ночь с 8 на 9 августа 1945 года, в соответствии с договором союзных держав на Ялтинской конференции, начались боевые действия Советских Вооруженных Сил против Японии.

Получив задание, корабли сразу же вышли на конвойную операцию — сопровождение и охранение транспортных судов с грузами для портов и баз побережья Приморского края.

Три дня спустя корабли возвращались на базу. Внимание экипажей привлекло огромное скопление войск и боевой техники возле причалов.

— К чему бы это? — подумал Анатолий и обратился к командиру корабля:

— Как вы думаете, Иван Николаевич, что это значит?

Бывалый моряк, участник многих черноморских десантных операций, ответил сразу:

— Десантники. Будем куда-то высаживать десант.

Он оказался прав. Как только корабли пришвартовались, поступило приказание: "Приготовиться к приему десантников на корабли". Десант был принят, и корабли без промедления вышли из залива Владимира и взяли курс на северо-восток.

Сеял мелкий дождь. Морскую гладь колыхала мертвая зыбь. Плавная монотонная качка у некоторых десантников вызывала головокружение и тошноту. Но они крепились, держались мужественно в тревожном ожидании предстоящих событий. Кое-кто все-таки не выдерживал, подбегал к борту, вызывая добродушную подначку:

— Ну что, подкормил рыбу?!

— Молодец! Сам поел и о рыбках позаботился!

— Еще один порадовал акул!

— Я же говорил тебе: держи голову в холоде, а брюхо в голоде, не послушал, теперь излишки за борт отправляешь.

Вот один из десантников, только что совершивший вынужденный ритуал, бледный, отошел от фальшборта, чтобы возвратиться к своим веселым друзьям, многозначительно буркнул:

— Умные молчат, когда дураки ворчат.

— Не обижайся, браток, — промолвил пожилой матрос с медалью "За боевые заслуги", — шутка-минутка, а заряжает на час, а у нас часов впереди много.

Корабли держали курс к южно-сахалинскому порту Маока. По мере приближения к пункту высадки волнение десантников нарастало.

Личный состав кораблей по старым морским традициям надел форму первого срока (лучшую) при орденах и медалях, конечно, у кого они были. Десантники установили на фальшбортах и закрепили к стойкам станковые пулеметы, чтобы усилить мощь корабельного пушечно-пулеметного огня.

Перед рассветом сквозь слабую пелену дождя проглянули прибрежные сопки. Они вырисовывались все отчетливее, и вот уже обозначился вход в гавань. Не сбавляя хода, корабли под грохот стрельбы ворвались на рейд. Затем подошли к причалам, пришвартовались, выбросили десант.

А на берегу уже гремел жестокий бой. Его вели десантники первого броска. В неудержимом порыве морские пехотинцы устремились им на помощь. Высадившие десант корабли отходили на рейд и вели огневую поддержку по заявкам и целеуказаниям с берега.

Лейтенант Андреев, командир артиллерийской и минно-торпедной боевой части, с командного пункта внимательно следил за ходом боя, сигналами с берега, давал целеуказания морякам и управлял огнем, уничтожая или подавляя огневые точки противника на берегу.

Двое суток, то затихая, то усиливаясь, длился бой десанта. Враг сопротивлялся упорно и фанатично, но под сильным натиском моряков вынужден был отойти в глубь острова.

Перед кораблями была поставлена новая задача: принять отряд десантников и следовать для высадки его в порт Отомари, расположенный в южной части Сахалина.

Японское море было неспокойным. Десантный отряд кораблей, в состав которого входили в основном тральщики и большие охотники, следовал на юг к проливу Лаперуза. Перегруженные до предела корабли плохо держались на волнах. Многие десантники страдали морской болезнью. Штормовое море не позволяло развить большую скорость хода, и до пролива Лаперуза корабли шли уже двое суток.

По данным разведки, пролив был заминирован. Предстояло форсировать мощные минные поля — задача крайне рискованная.

Над морем опустилась темная, дождливая, грозовая ночь. Корабли вошли в пролив. Усилилась опасная бортовая качка. Сверкающие молнии время от времени освещали корабли, и тогда на палубе было видно до нитки промокших десантников, ухватившихся за стойки, поручни трапов и леера. Люди едва удерживались, чтобы не быть смытыми крутой волной, заливавшей палубу. Громыхал гром.

Анатолий, крепко вцепившись в нактоуз[3] компаса, внимательно следил за курсом, поглядывал на синий кильватерный огонек впередиидущего корабля. После вспышки молнии огонек пропадал, будто погасал, и приходилось до боли напрягать зрение, чтобы скорее адаптироваться в темноте и удерживать место в строю.

"Скорее бы рассвело, — подумал Анатолий. — Ничего не видно. А ведь такой шторм может сорвать мины с якорей, появятся плавающие мины, внутри которых — сотни килограммов взрывчатого вещества..."

Очередная волна ударила о борт, и брызги обильно осыпали всех находившихся на открытом ходовом мостике: командира, штурмана, вахтенного офицера и сигнальщика.

— Сколько осталось до Отомари? — спросил командир, обращаясь к штурману.

— Не более двадцати миль, как раз к рассвету подойдем, — ответил штурман.

— Вахтенный офицер, — командир подошел к Анатолию, — нужно все-таки выставить впередсмотрящего, скоро начнет светать.

— Есть, — ответил тот и дал необходимые распоряжения.

...Причалы порта Отомари были пусты. Железнодорожного парома, зафиксированного в порту аэрофотосъемкой, не оказалось. Как выяснилось, он ушел к острову Хоккайдо, несмотря на сильный шторм.

Корабли подходили к пирсам и сходу выбрасывали десантников, разгружали боевую технику. Появление кораблей десанта в такую погоду для японцев оказалось неожиданным, поэтому их сопротивление было неорганизованным и запоздалым.

К вечеру к причалам десантники стали приводить группы пленных японцев для сдачи ими оружия. Вскоре образовалась огромная гора винтовок, пулеметов, шашек, кортиков и другой военной утвари.

-7-

...Ранним утром следующего дня тральщики вышли на боевое траление пролива Лаперуза, чтобы очистить от мин пути подхода второго эшелона десанта. Шторм затихал, но крупная морская зыбь создавала сильную болтанку, затрудняя постановку тралов.

Наконец начался отсчет тральных галсов. Один, второй, третий... и вдруг:

— На динамометрах шесть тысяч! — услышал Анатолий доклад с кормового поста.

Резкий скачок натяжения тралящей части, в трале — мина. Резкое ослабление напряжения — минреп перерезан, и мина под влиянием положительной плавучести всплывает на поверхность. Остается только ее уничтожить, расстреляв из пушки или взорвав подрывным патроном, подойдя к ней на шлюпке. Непросто и небезопасно и то, и другое.

Итак, мина в трале. Давление не снижается, минреп не подрезается.

— Полный вперед! — командует Анатолий в машинное отделение, чтобы рывком подрезать минреп, но...

— Давление растет! — поступает доклад с кормового поста.

Остается одно: выбрать трал до резака, в который попала мина, и принять решение. Анатолий отдал распоряжение. Заработала лебедка, наматывая стальной трос на барабан брашпиля. До отводителя оставалось всего несколько метров, когда из воды показалась заросшая водорослями мина, огромная, круглая.

— Мина японская, — отметил Анатолий, — но почему же не подрезан минреп?

Он приказал приостановить выборку трала и стал пристально присматриваться к рыму, от которого к якорю мины тянулся минреп.

— Ах, вот в чем дело, — наконец догадался Анатолий, — там же не трос, а цепь, ее-то резак и не берет.

Доложив командиру корабля обстановку, он предложил, стравив траляoую часть, малым ходом осторожно оттянуть мину на отмель, когда же она всплывет, уничтожить ее. Тральщик дал малый ход и направился к берегу. Вдруг корабль сильно тряхнуло и в метрах пятидесяти за кормой взметнулся огненно-черный столб воды.

— Первый динамометр "ноль", — услышал Анатолий доклад с кормового поста и понял: мина взорвалась от соприкосновения с какой-то преградой. Трал вышел из строя.

-8-

Через две недели корабли дивизиона возвратились на свою базу в заливе Владимира, что на побережье Приморского края. И теперь перед ними стояла другая, не менее важная, задача — боевое траление мин у своего побережья.

Каждый день, едва занималась заря, корабли выходили в заданный район, ставили тралы и целыми днями утюжили морскую равнину, чтобы освободить ее от мин, обезопасить пути следования транспортных судов. На первый взгляд — задача не такая уж сложная. На самом деле это ежесекундный риск для жизни людей.

Лейтенант Андреев с ходового мостика наблюдал за обстановкой, периодически принимая доклады от дежуривших на посту у динамометров матросов о натяжении тралящих частей.

Монотонно стучали дизели. Корабли, переваливаясь с борта на борт, средним ходом совершали галс за галсом. Солнце поднялось над горизонтом. Ветер стал свежеть, появились белые барашки, и волны, ударяясь о борт, своими брызгами накрывали ходовой мостик.

— На правом динамометре натяжение восемь! — поступил доклад с кормового поста.

А через минуту:

— Натяжение упало!

— Мина! Справа сто пятьдесят! — доложил сигнальщик. Анатолий метнул взгляд в указанном направлении и увидел заросший водорослями рыжевато-черный рогатый шар.

По рации полетели доклады и приказания. Мину следовало уничтожить. Ветер продолжал усиливаться.

— Командир БЧ 11-111, уничтожить мину! — получил распоряжение командира корабля Анатолий.

— Шлюпку к спуску! — приказал Андреев. — Старшина 2-й статьи Архипов, подготовьте все необходимое для уничтожения мины.

Шлюпка-двойка быстро была спущена на воду и ее начало бить о борт. Анатолий тревожно подумал, что нелегко будет подойти к мине. Да и работать с ней, закрепляя подрывной патрон, будет очень опасно. Одно неосторожное движение, столкновение с миной и сотни килограммов боевого заряда разнесут в пыль все вокруг Он еще раз посмотрел на мину, которая то появлялась на гребне волны, то исчезала из виду, оценил состояние моря и решил:

— Товарищ командир, на выполнение задания я пойду сам. Очень опасная погода. Как-никак на моем счету это будет двадцать первая.

Командир корабля доверительно посмотрел на лейтенанта и одобрительно кивнул головой. Анатолий быстро спустился по шторм-трапу в шлюпку, где его уже ожидал Архипов. Оттолкнувшись веслом от борта, Архипов налег на весла, и шлюпка с двумя моряками устремилась навстречу "рогатой смерти". А ту игриво подбрасывали волны, на ней зловеще сверкали лохматые космы водорослей.

Не доходя нескольких метров до мины, Анатолий резко переложил руль на правый борт и скомандовал:

— Левая табань, правая на воду!

Шлюпка резко развернулась на обратный курс.

— Обе табань! — глухо произнес Анатолий и закурил. Он вставил запал с бикфордовым шнуром в подрывной патрон, затем лег на транец и вытянул руки навстречу приближающейся мине. А она продолжала свой дьявольский танец на волне. Вот остается пять, три, два метра...

— Только бы поймать мину за рым и не дать шлюпке удариться о ее корпус, — напряженно сверлила в мозгу одна и та же мысль.

— Весла на воду!

Шлюпка сбавила ход, но продолжала надвигаться на мину. Некоторое время шлюпка как бы висела над миной, затем ее подбрасывало вверх, и шлюпка оказывалась внизу. Архипов, искусно работая веслами, удерживал шлюпку на некотором расстоянии от мины, а Андреев ловил момент, чтобы схватить ее за рым и предотвратить столкновение со шлюпкой.

Вот мина уже совсем близко, руки почти касаются ее, но она вырывается и как бы насмехается над моряками. Анатолий еще раз затянулся, чтобы не погасла папироса, и продолжил ловить момент, чтобы схватить за рым злополучный рогатый шар.

В какой-то момент он ощутил соприкосновение с обросшим скользкими водорослями металлом. Но безуспешно, рым выскочил из рук словно мыло. Вторая и третья попытки тоже оказались безрезультатными.

— Отходи! — скомандовал лейтенант.

Немного передохнув, моряки повторили попытки обуздать злосчастную мину. Только со второго захода Анатолию удалось зацепиться за рым. Дрожащими от напряжения пальцами левой руки он удерживал мину, а правой начал быстро привязывать подрывной патрон к свинцовому колпаку, затем схватил конец огнепроводящего шнура и приложил огонек папиросы к его срезу. Провод зашипел, выбрасывая огненную струю. Архипов налег на весла, и шлюпка, разрезая волну, устремилась в сторону своего корабля, дрейфовавшего поодаль. До тральщика оставалось метров пятьдесят, когда раздался страшный взрыв, и огромный фонтан воды взметнулся за кормой соседнего корабля. Наверное, в его трале взорвалась мина. Шлюпку резко подбросило, в днище появилась течь. Шлюпка стала наполняться водой.

С ходового мостика корабля раздался громкий голос командира: "Заглохли машины!" Видимо, от близкого взрыва была нарушена центровка гребного вала. Анатолий беспокойно посмотрел туда, где на волне покачивался рогатый шар, а через две-три минуты должен прогреметь взрыв. Лишенный движения, тральщик ветром сносило в сторону мины. Это — неминуемая гибель. Медлить нельзя ни секунды. Резко переложив руль на правый борт, лейтенант скомандовал:

— Архипов, быстрее к мине! Надо успеть, пока не догорел бикфордов шнур.

Сердце гулко колотилось в груди: а вдруг не успеем, тогда... Архипов греб изо всех сил, лейтенант помогал ему. Пот градом струился по их лицам. Шлюпка быстро приближалась к мине. "Успеть бы..." — преследовала Анатолия беспокойная мысль, а в висках гулко отдавались удары сердца.

— Еще минуты две, — произнес он, успокаивая Архипова, но голос прозвучал глухо, выдав крайнее напряжение и тревогу.

Все ближе и ближе мина. "А вдруг рванет?" — сомнение не покидало Анатолия ни на секунду. Вот уже моряки развернулись и кормой вперед стали подходить к злосчастной мине. Анатолий конвульсивно шарил руками в воде, напряженно всматривался в нее, искал, где дымком пузырится пена. Ничего не было видно. Стремительно летели секунды, может быть, последние секунды молодых жизней... Вот-вот должен сработать запал и... взрыв!

Вдруг пальцы ощутили что-то твердое... Провод... Анатолий резко рванул его на себя, блеснул над головой запал, упал за борт, в следующее мгновение по шлюпке будто ударил камень. Это сработал запал.

Холодная испарина выступила на лбу у обоих моряков. Отойдя от мины метров на пятнадцать, лейтенант скомандовал:

— Суши весла!

И в этот момент послышался мерный гул корабельных двигателей.

— Отливай воду из шлюпки, — приказал Анатолий Архипову, закуривая папиросу и готовя второй запал. Зловещую процедуру предстояло повторить заново. Корабль полным ходом удалялся от мины. Она взорвалась, когда он был уже на безопасном расстоянии от нее, а лейтенант Андреев и старшина 2-й статьи Архипов лежали на дне шлюпки, вновь наполнившейся водой, и смотрели, как опадает огромный водяной столб, поднятый смертоносным чудовищем.

ГЛАВА 5

-1-

Первое, что увидел Виктор, когда к нему вернулось сознание, это низкий темный потолок, висящую керосиновую лампу, и услышал откуда-то идущий монотонный звон.

"Где я? Что со мной?" — мелькнула мысль, и гвардии лейтенант вновь провалился в бездну.

Прошло время. Он ощутил свет, яркий и теплый. Открыл глаза. Узкий луч солнца пробивался через маленькое окошко, скользил по лицу. Виктор попытался повернуть голову, но она не повиновалась ему, лишь пронзила резкая боль в шее.

"Ранен, опять ранен. Где я?" Всмотрелся. Увидел полуприкрытую тесовую дверь, дощатый стол, три табуретки. Больше в комнате ничего не было.

"Куда ранен? — пришла беспокойная мысль. — В руки? — пошевелил пальцами. — Нет. Руки целы. В ноги?" — попытался пощупать их, но боль пронзила тело и не позволила приподняться.

Некоторое время лежал неподвижно. Подумал: "Ранен, но жив... Не впервой... Отлежусь... поправлюсь...глаза ведь целы, смогу видеть прелести природы, увижу Волгу, Лиду!.."

Боль притупилась, но с каждой минутой Виктор чувствовал, что силы покидают его. Он вспомнил, что в кармане гимнастерки осталось недописанное письмо к Лиде. Виктор начал писать его перед боем.

— Надо бы дописать и отправить, — подумал он и окинул взглядом комнату.

У стола, подперев голову рукой, сидела Маша, хозяйка дома. Виктор тихо позвал ее. Та подошла и склонилась над ним.

— Что, товарищ лейтенант?

— В кармане моей гимнастерки есть письмо и фотокарточка девушки, дайте мне их и карандаш, пожалуйста.

Женщина быстро все нашла и подала раненому.

— Вы хотите посмотреть или писать?

— Помогите мне дописать письмо, я не успел...

Маша села рядом, раскрыла сложенный вчетверо тетрадный листок и прочитала:

"Дорогая Лида!

Давно не получал от тебя писем. Очень тоскую по тебе. Как много хочется рассказать, но... В перерывах между боями передо мною твое фото. С него на меня смотрят твои живые милые глаза. Вижу в них грусть. Знаю, что и ты тоскуешь обо мне. Пишу тебе, пока затишье, успею ли дописать, не знаю.

Ну вот, кажется, начинается, допишу потом..."

На этом письмо обрывалось. Слабым голосом Виктор начал диктовать продолжение.

"Дорогая Лидочка! Бой для меня оказался неудачным. Вновь ранен. Лежу в деревенском домике, в госпиталь меня везти пока нельзя, ранение тяжелое. Но ты не волнуйся..."

Виктор замолчал, резкая боль пронзила спину, и он потерял сознание. Маша бросилась в сени, вызвала медсестру.

— Ему нужен полный покой. Состояние крайне тяжелое, — сказала сестра, склоняясь над Виктором. — Вы с ним разговаривали?

— Он просил дописать письмо, стал диктовать и...

Виктор часто прерывисто дышал. Где-то за деревней гудела канонада. От близких разрывов звенели оконные стекла, под потолком покачивалась лампа.

Резко открылась входная дверь:

— Привезли еще двоих тяжелораненых, медсестру просили скорее подойти в соседний дом, — послышался громкий голос из сеней.

Схватив сумку, медсестра на ходу бросила:

— Оставайтесь здесь, присмотрите за ним.

Маша вновь села у изголовья раненого и беспокойно посмотрела на его осунувшееся лицо.

Виктор застонал и приоткрыл глаза. Его мутный взгляд передавал жестокую муку. Чуть слышно он произнес:

— Маша, вы пишете?

Она хотела его попросить не волноваться, полежать спокойно, но... ничего не сказала, только подумала: "Может, это его последняя просьба, как отказать...", — взяла карандаш и приготовилась писать.

"...Прощай, Лида. Будь счастлива..."

Он замолчал. Грудь его часто вздымалась. Ему не хватало воздуха. Маша открыла форточку. Виктор продолжал: "Ты сможешь найти себе друга. С тобой он будет не менее счастлив, чем я... Война кончится нашей победой. Когда все будут торжествовать ее, торжествуй с ними и ты и не забудь обо мне... пожалуйста..."

Безысходная тоска вперемешку с невыносимой болью отразились в глазах Виктора. Он замолчал, трудно дышал и тихо стонал.

"...Как не хочется умирать, — еле слышно прошептал, — но я выполнил свой долг перед Родиной, перед народом, перед тобой. Пройдут годы... У тебя родится сын. Очень прошу тебя, Лида, расскажи ему хоть немного о том, как я хотел быть его отцом..."

Виктор надолго замолчал, борясь с болью сердца и ран. Он заметно побледнел. На мгновение глаза его засветились, и Виктор произнес:

— Маша, покажите мне фото.

Женщина поднесла к его глазам фотографию девушки.

Долгим взглядом смотрел он на свою возлюбленную с нежностью сквозь муки и скорее простонал, чем сказал:

"..Прощай, Лида. В последний раз мысленно целую тебя на всю жизнь. Твой..."

Вдруг страшный взрыв встряхнул избу. Со звоном вылетели оконные стекла, с потолка посыпалась глина. Маша без чувств рухнула на пол.

-2-

Очнулась Маша в комнате своего дома на кровати с перебинтованной головой. Там, где лежал Виктор, никого не было. Сколько прошло времени с момента того взрыва, Маша не помнила. Не знала она кто был здесь и оказал ей помощь. Девушка лежала и тщетно напрягала память.

— Где же Виктор? — подумала Маша, прежде чем сознание покинуло ее...

Около кровати на полу лежал лист бумаги, исписанный наполовину. Это было письмо Виктора к Лиде.

Только через несколько дней она смогла самостоятельно передвигаться и тогда передала письмо лейтенанту Ветрову с просьбой обязательно отослать адресату.

— Ведь это последнее письмо Виктора своей любимой, — сказала Маша и горько заплакала. Офицер взял письмо, спросил, где похоронен Виктор, но она этого не знала.

-3-

К полевому госпиталю подходили машины с ранеными. Многие из них были в тяжелом состоянии. Палатка сортировочного отделения была переполнена. Носилки с ранеными устанавливали на козлы по обеим сторонам ее. Старший лейтенант медицинской службы бегло осматривал раненых и направлял кого на перевязку, а кого сразу на операционный стол.

— А этого почему привезли? — вдруг спросил дежурный врач. — Это же труп?..

Медицинская сестра, сопровождавшая раненых, с мольбой посмотрела на старшего лейтенанта:

— Спасите его, он еще дышит, спасите, он такой молодой...

Врач, едва, нащупав пульс, крикнул:

— На стол, срочно!

...Операция длилась долго. И все это время раненый не приходил в сознание и почти не проявлял признаков жизни. У него был поврежден позвоночник, раздроблен таз, на лице был большой резаный кровавый рубец. Наконец операция окончилась и больного унесли в палату.

...Сознание к Виктору вернулось только через несколько суток. Открыв глаза, он долго не мог понять, где находится и что с ним произошло. Пошевелить пальцами рук и ног Виктор не мог Попытка повернуть голову тоже оказалась безуспешной.

— Видно, отвоевался, — подумал он. — Что же теперь будет со мной, кому я такой беспомощный и страшный нужен?..

...Вскоре началась эвакуация раненых. Транспорта не хватало, и начальник административно-хозяйственной части ловил на перекрестках машины, идущие в тыл, уговаривал взять с собой раненых. Было это непросто, но... все-таки всех раненых эвакуировали.

Через несколько дней санитарный поезд прибыл в Камышин — небольшой городок на берегу Волги. Там, в помещениях школ, клубов и кинотеатров, размещались госпитали. В одном из них оказался и Виктор Казинцев.

После операции прошел месяц, а заметных улучшений здоровья не было. Врачи объясняли это сильной травмой позвоночника, потерей крови и утратой жизненных сил. Скорого выздоровления не обещали.

Через две недели санитарный поезд увез Виктора еще дальше от фронта, за Урал. Там, в Челябинске, ему суждено было остаться надолго — лечение было трудным, все надежды были только на силы и возможности молодого организма.

-4-

Хмурым ноябрьским днем в квартиру Казинцевых постучал почтальон и передал письмо. Вся семья с нетерпением ожидала вестей от Виктора, но писем не было. И вот, наконец... Мать схватила письмо. Незнакомый почерк на конверте сразу заставил ее сердце вздрогнуть. Она нервно разорвала конверт, пробежала глазами по первым строчкам и... медленно осела на табуретку.

— Витя, мой Витя!.. — тихо простонала она, закрыла глаза передником и безудержно зарыдала. Валя и Тося бросились к ней. Отец взял письмо из рук матери:

"...Ваш сын, Виктор Павлович Казинцев, пал смертью храбрых..." — прочитал он, и влажная поволока затуманила его глаза...

-5-

Горькое письмо получила и Лида. Лейтенант Ветров выполнил просьбу Маши. И теперь неутешное горе ворвалось и в Лидин дом. Лида не находила себе места. Каждое слово письма обжигало ей сердце. А работать было нужно, жизнь продолжалась. Усилиями воли она ходила в школу, выполняла свой долг.

Так и шли за днями дни в тоске и жестоких страданиях.

-6-

Почти два года на госпитальной койке Виктор Казинцев размышлял о жизни. Какой она может быть у инвалида, который и подняться-то не мог?! Только в последние полгода стали проявляться обнадеживающие признаки улучшения здоровья и сверкнул лучик надежды. Но про себя он уже давно решил, что не будет обузой для Лиды, слишком велика была его любовь к девушке, чтобы лишить ее счастья. Себе дал слово: никому не писать до тех пор, пока не поправится, а если не сможет встать на ноги совсем, то и вообще ничего не сообщать родственникам и Лиде. "Проживу в доме инвалидов как-нибудь", — решил он.

Дни тянулись нудно, монотонно, хотя Виктор много читал. Почти все соседи по госпиталю давно выписались, уехали к родным, а он лежал и лежал. Врачи и медсестры его жалели, старательно лечили, пытались отвлекать от грустных мучительных раздумий, но... все это не меняло его положения, не улучшало состояния. Немало усилий стоило Виктору казаться спокойным. Свое положение переживал болезненно. Много раз хотел написать письмо родным, но тогда о нем могла узнать Лида и... он испортит ей жизнь. Допустить этого Виктор не мог. Поэтому он все больше замыкался в себе, мучился, тосковал, страдал.

Несколько раз лечащий врач Петр Васильевич предлагал Виктору сообщить о нем родственникам, но каждый раз тот решительно отвергал эти предложения и умолял сохранять в тайне все, что касается его, чтобы через кого-нибудь, не дай Бог, о его состоянии не узнали родные или Лида. Сам он в палате ни с кем не делился своими мыслями и не жаловался на свою такую жестокую участь…

-7-

Прошел год с того рокового дня, когда Лида получила последнее письмо Виктора.

Однажды вечером раздался стук в дверь ее дома и вошел высокий, стройный офицер в летной форме. Не без труда Лида узнала в нем Сашу Гришина, своего одноклассника.

— Проходи, Саша, — гостеприимно захлопотала Лида.

Саша разделся, прошел в комнату. Хозяйка накрыла на стол, и за чашкой чая прошел вечер воспоминаний. Они перебрали в памяти всех своих одноклассников. Лида не сдержала слез, когда говорили о Викторе. Саша смотрел в голубые глаза девушки, из которых выкатывались слезы, и его сердце наполнялось нежностью. Он давно был к ней неравнодушен, но скрывал свои чувства ото всех, зная о ее большой любви к Виктору. Уходя домой, Саша в первый раз задержал ее руку в своей и прижался к ней губами. Лида вспыхнула от неожиданности и отстранилась.

Через неделю Саша вновь навестил Лиду, но уже с букетом красных роз. Встречи стали повторяться все чаще и чаще. И где-то в уголке сердца Лиды нашлось место и для Саши. Наступило время, и он сделал ей предложение. Она не сразу дала ему ответ: плакала, страдала, сомневалась, но... жизнь текла по своим законам и все расставила по своим местам.

Лида с Сашей поженились. Жили дружно, хотя Саша хорошо знал, что сердце жены принадлежит не ему. Родился сын. Его назвали Виктором.

Жизнь, казалось, потекла размеренно, но однажды... с летных испытаний Саша не вернулся.

ГЛАВА 6

-1-

Запоздалая зима девяносто шестого года вдруг проявила свой характер. Сначала выпал небольшой снег, а потом ударил мороз. Деревья заиндевели. На окнах появились причудливые рисунки. Вышедшее из-за высотных домов солнце заиграло своими лучами на искристой снежной скатерти бульвара.

Анатолий стоял у окна и любовался зимней красотой. Вдруг раздался телефонный звонок. Он снял трубку и услышал мужской голос:

— Это Анатолий?

— Да.

— Андреев?

— Да, Андреев. Кто вы? Слушаю вас.

В трубке слышалось прерывистое дыхание.

— Дорогой мой друг Анатолий, если я назову себя, ты не поверишь, что это действительно я.

— И все-таки назови, — волнуясь, настаивал Анатолий.

— Ну, если настаиваешь, изволь: говорит твой школьный друг Виктор.

— Казинцев?!

— Да, он самый.

— Ты жив?! Откуда звонишь?! — все сильнее волнуясь, закричал Анатолий.

— Жив. Звоню из Москвы.

— Можем ли мы встретиться?

— Конечно. Что за вопрос? Я поэтому и звоню.

— Тогда в чем же дело? Приезжай ко мне, я живу недалеко, в Королёве, тридцать минут езды от Ярославского вокзала на электричке. Буду ждать тебя с нетерпением. Запиши адрес...

— Адреса не нужно, узнал вместе с телефоном в редакции "Красной Звезды".

— Виктор, ты один или с семьей?

— Один. Подробности при встрече. Выезжаю.

В трубке послышались короткие гудки. Всего несколько мгновений длился разговор, но он буквально ошеломил Анатолия своей внезапной сверхъестественной реальностью. Ведь ему было известно, что Виктор погиб под Харьковом, он даже видел "похоронку", которую прислали из части. И вдруг...

Анатолия била нервная дрожь. В памяти его проносились картины юности, школьные годы, расставание с Виктором, редкая скупая переписка с ним, встреча с сестрами Виктора после войны, поездка в канун 30-летия Победы на места боев, где, по сообщению командования, погиб Виктор, встреча с Машей, которая под диктовку Виктора писала последнее письмо Лиде.

И вот... Виктор жив!.. Но почему об этом не знают ни Лида, ни родные? Этот вопрос тревожил Анатолия и подогревал в нем растущее нетерпение предстоящей встречи. Он ходил по комнате, садился, но сидеть не мог и вновь ходил, пока, наконец, не прозвенел звонок. Анатолий не подошел, подбежал к двери, распахнул ее. Перед ним стоял стройный, несколько выше среднего роста, пожилой мужчина в сером пальто. Из-под шапки выбивался клок совершенно седых волос. Лицо пересечено глубоким шрамом. Мужчина опирался на костыль.

— Виктор! — произнес Анатолий и заключил друга в крепкие объятия.

Они стояли и не решались разжать объятия, будто страшась вновь потерять друг друга. Наконец Анатолий осторожно ввел Виктора в комнату.

...Жена Анатолия Валентина накрыла стол по случаю столь удивительной встречи двух старинных друзей.

— Сколько же лет прошло с момента нашего расставания? — спросил Анатолий.

Виктор задумался, потом вслух начал вспоминать:

— Мы расстались в день начала войны, 22 июня сорок первого, ты уехал в Высшее военно-морское училище. Сейчас девяносто шестой, то есть ровно пятьдесят пять.

Между ними проплыла целая жизнь.

— Два года я провалялся в госпиталях, — тихо со вздохом сказал Виктор. — Сколько со мной возились врачи! И... спасибо им, сделали невозможное, все-таки поставили меня на ноги.

Анатолий искренне сопереживал другу.

— А что у тебя с лицом?

— Как мне удалось впоследствии установить — это последнее ранение, полученное в избе у Маши, меня чем-то шарахнуло по лицу,

Виктор провел рукой по щеке и продолжил:

— Выписали меня инвалидом I группы. Долго думал, куда пойти, кому нужен такой урод, да еще на костылях? Что никогда не встречусь с Лидой, решил сразу.

— А почему, Виктор? Ведь она тебя так любила, приняла бы любого.

Виктор поморщился, будто от страшной боли.

— Она-то, конечно, приняла бы. Но была бы она счастлива со мной? Думаю, что нет. Я слишком любил (да и люблю) ее, чтобы сделать несчастной.

— И ты не поехал в родные места, стал скрываться и от Лиды, и от родных? — произнес Анатолий, и в голосе его можно было уловить скрытый упрек.

— А что же мне оставалось делать? Если бы я дал о себе знать моим родным, обязательно об этом узнала бы Лида.

— На какие же страдания ты обрек и себя, и Лиду, и родных! — Анатолий сочувственно посмотрел на друга. — И как же дальше сложилась твоя жизнь?

— Остался в Челябинске. Поступил в педагогический институт на историко-филологический факультет. Окончил его и стал работать учителем.

— Помню, у тебя педагогические задатки проявлялись еще в школе, — с улыбкой произнес Анатолий.

— Мне нравилось это всегда. Когда же стал учителем, отдавал работе всю душу. Люблю детей, готов быть с ними и день, и ночь.

— Видимо, и они отвечают тебе тем же?

— Да, я чувствую их любовь. Это стало смыслом моей жизни. Многие из моих выпускников стали большими людьми и, что самое главное, настоящими, честными, добрыми и деловыми.

— Пишут? Навещают?

— И пишут, и навещают, и к себе приглашают. Вот и сейчас я остановился в Москве у бывшего своего ученика, ныне руководителя крупного научно-исследовательского института.

— Ну, а в плане личной, семейной жизни? — спросил Анатолий.

Виктор ответил не сразу. Было видно, что вопрос для него непростой, даже больной.

— Видимо, я однолюб. Были в жизни попытки устроить семейную жизнь, но... я считал себя почему-то предателем. Не мог изменить той чистой, светлой, волнующей, неповторимой любви к Лиде. Для меня она осталась божеством. И я в конце концов решил, хотя бы в душе, но с ней остаться навсегда.

— И все же, мне кажется, ты неправ. Лида любила тебя искренне, первой чистой любовью, и, я уверен, любовь эта осталась навсегда с ней. Я бы советовал тебе все-таки встретиться с ней.

Они долго молчали. Каждый думал о том, что все могло бы быть иначе, если бы не война. Не были бы разрушены мечты и планы, не было бы исковерканных судеб, не было бы неуемных страданий.

Молчание нарушил Анатолий:

— А как же ты узнал мой адрес?

— Несколько раз встречал публикации в "Красной Звезде", подписанные капитаном I ранга Анатолием Андреевым, и решил: буду в Москве, зайду в редакцию и узнаю его адрес. Недавно получил письмо от Игоря Егорова, своего выпускника. Он писал, что хотелось бы встретиться, приглашал в гости хотя бы на несколько дней. Я подумал и решил поехать, все равно из года в год проездные документы остаются неиспользованными.

— Молодец. Спасибо тебе за такое решение.

Виктор улыбнулся.

— Ну, а как твоя судьба сложилась?

— После войны служил на Тихоокеанском флоте. Сначала на кораблях, затем в Тихоокеанском высшем военно-морском училище имени С.О. Макарова, преподавал, готовил морских офицеров. Служба шла неплохо. Но начались некоторые преобразования, и я попал в Москву. Занимался научной работой в одном из военных научно-исследовательских институтов, защитил кандидатскую диссертацию. После увольнения в запас посвятил себя педагогической деятельности и журналистике. Вот кратко и вся моя жизнь.

— Ну, а семейная жизнь как сложилась? — поинтересовался Виктор.

— Через год после войны женился. Вырастил и воспитал сына и дочь. Есть внуки.

Виктор весело улыбнулся и сказал:

— Продолжительная военная служба наложила на тебя отпечаток. Ты лаконичен и конкретен.

Была поздняя ночь. Часы пробили три раза. Нужно было отдыхать. Но сколько еще было не сказано друг другу, сколько не поведано тревог, мыслей, которые не давали друзьям покоя.

-2-

Утро было солнечное, морозное. После завтрака Анатолий предложил Виктору прогуляться по белоснежному бульвару, где вечнозеленые стройные туи образовали великолепную, приятно ласкающую глаз аллею. Было тихо. Друзья медленно шли по бульвару, снег звучно похрустывал под ногами. Слева и справа на тротуарах широкого проспекта были разбросаны многочисленные ларьки, киоски, палатки, тонары — неотъемлемые атрибуты малого бизнеса.

— Как ты относишься к перестройке? — спросил Анатолия Виктор.

— Я думаю, что перестройка была необходима. Только перестройщики должны были хорошо представлять себе, что и как перестраивать. К сожалению, представления этого у них не было. И вот, печальный итог — народ в большинстве своем стал жить хуже.

Подойдя к скамейке в конце аллеи, друзья сели, и Виктор продолжил:

— Больше всего меня настораживает и даже очень расстраивает, как педагога, утрата нравственного потенциала, пропадает само понятие патриотизма, особенно у молодежи.

— Неужели не понимают руководители, что воспитание молодого поколения — это святое дело, его нельзя ослаблять ни на секунду, — поддержал друга Анатолий.

— Ты верно сказал: святое дело, — Виктор оперся на клюшку, — молодежь — это наше будущее, будущее общества. Через каждые 10 — 20 лет юноши и девушки становятся основой общества, влияют на экономику, культуру, управление и, в конечном итоге, на устойчивость, жизнеспособность, потенциал дальнейшего развития общества и государства.

— Наше поколение являло собой пример высокой нравственности и патриотизма, — твердо произнес Анатолий, — выдержало испытания на прочность жестокой войной, беззаветным трудом по восстановлению разрухи, беспримерным рывком в создании ракетно-ядерного щита Родины, обеспечившего паритет с великими державами и предотвратившего, по сути, развязывание третьей мировой войны.

— Ты знаешь, Виктор, я с ужасом думаю, что будет, если война начнется сейчас.

— Да, это будет катастрофа, — вздохнул Виктор, — ведь молодежь не хочет служить в армии, всячески уклоняется от службы, дезертирует, дисциплина в армии находится на низком уровне.

— И все это результат, мягко говоря, безответственности на самом высоком уровне. Вспомни, как ораторы-демократы с больших трибун кричали: зачем нужен патриотизм? Он не нужен. Зачем нужен долг? Он не нужен. От кого мы будем защищать Родину? У нас нет врагов.

— И добились, — в сердцах сплюнул Виктор, — ни с чем возвратились из Афганистана, из Чечни. Армия находится загоне, на проведение боевой подготовки не хватает средств...

У Анатолия на лице выступили красные пятна от волнения.

— Наши средства массовой информации, особенно телевидение, надрываясь, пытаются убедить нас: не нужно делиться на красных и белых, левых и правых, нужно примириться с новой ситуацией. Даже святой праздник Великого Октября обозвали праздником согласия. Но как можно примирить идеологию, которую отвергли, с той, которой пока еще нет? Как можно примирить крайне бедных и крайне богатых?

Он немного помолчал, перевел дух и продолжил:

— Мы прошли через все: знали, что такое лишения — голод, холод, теснота в коммуналках. Но мы хорошо знали и понимали, что строим могучее индустриальное государство, вооружали, обучали и воспитывали сильную надежную армию — защитницу государства. Конечно, мы не имели коттеджей, вилл и прочей роскоши, но были сыты, а конституция обеспечивала нам право на труд, бесплатное лечение и на жилище, которое, хотя и не всегда быстро, но все-таки мы от государства получали.

Виктор тяжелым взглядом окинул все вокруг и произнес:

— Обиднее всего то, что наше поколение, победившее в жестокой битве чуму ХХ века — фашизм, загнали в угол. Голодные, холодные, больные, униженные ветераны войны и труда доживают свой век в нищете и холодном безразличии со стороны поколения молодых.

— При этом, — Анатолий сжал пальцы рук так, что послышался хруст, — некоторые из числа "демократов" пытаются настойчиво доказывать, что люди стали жить лучше. Они закрывают глаза на то, что статистика свидетельствует об установившейся закономерности двойного превышения смертности над рождаемостью из года в год.

— До чего же доверчивы мы, русские люди, — Виктор помолчал, подумал, — мы поверили в громкие, броские, порой не совсем понятные слова: рынок, приватизация, — произносившиеся под прикрытием лозунгов о свободе и демократизации общества, и в итоге получили разрушение прежнего строя, изменение политики, экономики, отвержение доброго принципа равенства и братства, что привело к обнищанию народа, беспределу во всем: во взаимоотношениях между собой, в отношениях с чиновниками, в правопорядке и утрате великого достижения прежнего строя — дружбы народов.

Невесело улыбнувшись, Анатолий сказал:

— Получилось так: вывели неподготовленный корабль в открытое море, а куда идти — руководству неведомо. Без должной предварительной подготовки оторвались от берега и тут кончились топливо, продовольствие, а на ходовом мостике нет четкого определенного мнения о создавшейся ситуации, кроме одного, в котором все убеждены: что-то надо делать, а что?!..

Виктор улыбнулся:

— Образно.

— У настоящего командира перед выходом в море, — продолжал Анатолий, — корабль к походу готовится тщательно. Предусматриваются различные, даже критические и чрезвычайные, ситуации, заранее делается штурманская прокладка, четко устанавливается, каким курсом, с какой скоростью и сколько времени следует идти, когда и как нужно изменить курс, и уж, конечно, командование корабля знает время прибытия в пункт назначения. Наш же государственный корабль пока дрейфует по воле волн, а некоторые советчики, в том числе из-за рубежа, дают, к сожалению, не лучшие советы. А впереди возможны и рифы, и штормы. Их следует и обойти, и преодолеть достойно и цивилизованно, желательно без потерь.

— Цивилизованно говоришь? Для этого необходим немалый интеллект. А он-то у нас сейчас стремительно катится вниз. Вернемся к недавнему прошлому. Конституцией было предусмотрено обязательное среднее образование. Наши сверстники и дети в большинстве своем имели высшее и среднее образование. А вот внуки теперь вряд ли смогут получить такое образование. Да и мысли-то у них одни: как бы обогатиться, а для этого образование, по их мнению, необязательно.

— Кстати, реформы коснулись и просвещения. Идеологическое воспитание в учебных заведениях практически изъято. Патриотическим воспитанием молодежи занимаются лишь отдельные педагоги-энтузиасты по собственной инициативе. Из школьных программ убрали начальную военную подготовку, в задачу которой входила не только элементарная подготовка к защите Отечества в плане техническом, физическом, но и морально-нравственном.

Виктор слушал внимательно, не перебивая собеседника, но по всему было видно, что этот вопрос его волнует и крайне расстраивает.

— До чего же мы дошли, — наконец не выдержал он, — юноши не хотят служить в армии. Этого в России раньше не было. Вспомни, мы ведь добровольно пошли в военные училища, чтобы стать защитниками Родины. Считали это своим долгом, делом своей чести.

— Это, Виктор, не случайно. Это результат целенаправленной работы.

— Ты имеешь в виду происки из-за рубежа?

— Я, конечно, этого не исключаю. Вспомни, в печати в свое время был опубликован план Аллена Даллеса, бывшего директора ЦРУ США. Все, что произошло и происходит в нашей стране, было предусмотрено в этом плане: и развал Союза, и развал экономики, и развал Вооруженных Сил, КГБ, и разжигание национальной розни, и прочее.

Виктор помолчал, сбросил снежинку с полы куртки и произнес:

— И все это делается нашими же руками. Особенно преуспевают в этом средства массовой информации, такие программы телевидения, как ОРТ, НТВ, газета "Комсомольская правда", журнал "Огонек" и другие.

— Видимо, в руководство этих органов поставлены люди, которыми можно управлять по указке извне, с их помощью можно вырабатывать общественное мнение, кого-то и что-то восхвалять, кого-то и что-то порочить, добиваясь заданной цели.

— А как, по-твоему, такие руководители оказались у руля этих органов?

— Видимо, сыграли свою роль деньги. В капиталистическом обществе все определяют деньги. За них можно купить, продать, тем более в государстве, где нет строгой идеологической программы, нет идеи, которая была бы выше желтого металла.

По проспекту пронеслись несколько "иномарок", явно превышая ограничение в скорости. Друзья посмотрели им вслед, и Виктор произнес:

— "Дети перестройки". Наши машины уже редкость. Наше производство снижается, десятки миллионов людей остаются без работы и средств на существование. Но огромная часть общественного пирога попадает в руки "новых русских".

— Вот и получается, — поддержал друга Анатолий, — когда большинство влачит жалкое существование, меньшинство устанавливает в квартирах и коттеджах позолоченные унитазы, сорит деньгами по казино и отелям всего мира.

— А для того чтобы как-то протянуть время у руля власти и хоть что-то заплатить до предела ограбленному простому народу, голодающим и вымирающим пенсионерам, солдатам, медикам, учителям, шахтерам, энергетикам, крестьянам и студентам, наши государственные деятели берут за рубежом кредиты. Думают ли они при этом, что зарубежные дельцы сразу же включают тройной счетчик, и возрастающие долги придется оплачивать, а это вновь ляжет на плечи тех же представителей простого народа.

Анатолий поежился.

— Недавно прочитал в газете "Патриот", что на каждого родившегося ребенка уже сейчас приходится по две тысячи долларов с лишним "национального" долга.

— И в чем же ты видишь выход? — спросил Виктор.

— В восстановлении отечественной промышленности и сельского хозяйства.

— А для этого, видимо, нужно устранить то, что привело к развалу их. Прежде всего, приостановить переориентацию на зарубежный рынок. Ввоз из-за рубежа той продукции, которую мы производим и можем производить сами, оставил наши предприятия без заказов.

— Да, это наша роковая ошибка. Расплодившисся, как Тараканы, челночники, развив бурную деятельность по реализации зарубежной продукции, набили себе карманы "зелененькими", не думая о том, что нанесли тем самым пред государственным предприятиям своей страны.

— И не только челночники способствовали развалу промышленности и сельского хозяйства, не лучшим образом сработали деятели и на более высоком уровне.

Друзья долго сидели молча. Каждый думал о своем Отечестве, которое любил, защищал от врагов, не щадя здоровья и жизни в годы тяжелейших испытаний, в глубине души переживал за него.

Виктор первым нарушил молчание.

— Вот ты всю свою жизнь связал с армией, она тебе, конечно, небезразлична. Как ты оцениваешь то, что сделали политики с армией?

Подумав, Анатолий сказал:

— То, что сделали у нас с Вооруженными Силами и их воинами, на мой взгляд, не выдерживает никакой критики, ибо это выходит за рамки здравого смысла. Нигде за рубежом никогда не доходили до того, чтобы армия голодала, офицеры по несколько месяцев не получали жалования, а от безысходности некоторые кончали жизнь самоубийством. Этот нонсенс и тревожит, и возмущает.

Анатолий долго молчал, потирая некогда отмороженные на боевой вахте уши. Виктор не мешал его раздумьям. Наконец Анатолий заговорил:

— Недооценивать службу воинов — это, по меньшей мере, противоестественно и даже преступно. Люди лишают себя свободы, привольной жизни, терпят зачастую лишения, рискуют жизнью, несут тяжелые дежурства у пультов стратегических ракет в подземных шахтах или на атомных подводных ракетоносцах, но труд этот оплачивается в несколько раз ниже, чем труд юнцов, с натяжкой окончивших ПТУ. А выплаты зарплаты часто производятся с задержками и опозданиями. Даже незрячему видно, а глупцу понятно, что жизнь воинов — достойных членов общества — гораздо менее обеспечена, нежели недостойных воров, бандитов, проституток... Что же тут скажешь. Видимо, власть предержащим не нужна национальная безопасность.

Виктор согласно покачал головой и произнес:

— А тем временем страны Запада и, прежде всего, США активизируют борьбу за свое обогащение за счет чужих ресурсов, в том числе и России. Недавно одна из газет писала, что США, составляющие 5 процентов населения Земли, используют 40 процентов мировых запасов полезных ископаемых, контролируют еще больше. А потребление одного американца в восемь раз превышает потребление жителя Земли.

— Самое печальное для нас состоит в том, — со вздохом произнес Виктор, — что американцы делают все, чтобы превратить Россию в огромный сырьевой придаток Западной цивилизации. Для этого они не жалеют средств на подкуп и укрепление прозападного правительства, которое будет создавать в стране "рыночную" экономику сырьевой направленности.

— Именно с этой целью и идет уничтожение собственной промышленности и, прежде всего, ВПК. Армию уже посадили на голодный паек. Затем начнутся ее сокращение и уничтожение.

Анатолий стукнул рукой по колену:

— Они уже начались, вот теперь-то силы НАТО, стоящие в полной боевой готовности, скажут свое слово и обеспечат безраздельное господство США.

— Весьма печальная перспектива, — тихо проговорил Виктор.

— Это трагедия. И каким же надо обладать бесстыдством, чтобы все это называть торжеством демократии и движением по пути прогресса и цивилизации.

Друзья надолго замолчали и уже с безразличием наблюдали за тем, как "иномарки" с "новыми русскими" проскакивали на красный свет светофора.

Виктор оперся на костыль и встал:

— И все же я верю: не будет до бесконечности продолжаться этот беспредел. Придет день, русский народ скажет свое веское слово и станет на правый путь — путь русской цивилизации, ведущий к державной, высокодуховной России.

Анатолий тоже поднялся, и они медленно двинулись вдоль бульвара.

— Когда я ехал к тебе на электричке, — вдруг сказал Виктор, — у меня произошла неожиданная и очень интересная встреча с земляком-однополчанином. Когда-то в годы войны был он у меня в роте помкомвзвода, сержант Меркушов. Боевой верный друг, веселый балагур, храбрый воин. И знаешь при каких обстоятельствах мы встретились?

Он помолчал, как бы интригуя Анатолия, и продолжил:

— Вошел в вагон худой пожилой человек с гармошкой и запел. Кое-кто подавал ему свои скупые гроши. Я остановил его. Разговорились, не сразу узнали друг друга. Спросил, почему решился на это. И он рассказал, какой удар преподнесла ему судьба: погиб сын, умерла жена. С похоронами безнадежно залез в долги. Чтобы расплатиться с ними, пошел фронтовик-победитель по вагонам со своей тальянкой.

— Кто бы мог подумать, что так распорядится судьба, — со вздохом произнес Анатолий. — Сколько искалеченных жизней! Сколько страданий принесла нам война! Но мы все пережили и упорно боролись за счастье завтрашнего дня. Нас обнадежили, пообещав обеспечить нам достойную жизнь в старости, и вдруг начали все перестраивать. А перестройка эта вылилась в разруху, грабеж большинства простых людей, как раковая опухоль разрослась организованная и неорганизованная преступность, начались распри между некогда дружными народами. Создалась катастрофическая ситуация.

— Нужен "Данко", — произнес Виктор, — который бы сердцем и умом своим, волей и организованностью осветил мрак и вывел Россию на верный путь достойной жизни.

-3-

На следующий день Виктор уезжал. Нужно было возвращаться к своим делам. Его ждали школьники — члены исторического кружка, в нем нуждались ветераны, районный совет которых он возглавлял. Анатолий провожал его на поезд.

— Спасибо тебе, Виктор, за верность дружбе и за нашу встречу.

Виктор улыбнулся.

— Разве можно забыть клятву, которую дали мы там, на обрыве нашей красавицы Волги.

— Ты прав, это незабываемо, — произнес Анатолий и крепко, крепко обнял друга.

Они стояли, внутренне ощущая волжский обрыв, под которым катит свои воды великая русская река, и невольно мысли их уходили в далекую туманную юность, а затем перекидывались на печальную, тревожную старость.

Когда же поезд тронулся и Виктор из тамбура в последний раз махнул рукой, Анатолий почувствовал, будто навсегда уходит на мгновение вернувшаяся юность, и чем дальше уплывала вереница голубых вагонов, тем тоскливее становилось на душе. Позади была целая жизнь, впереди — тревожная неизвестность.

ГЛАВА 7

Прошло два года. Друзья часто переписывались, поздравляя друг друга со знаменательными событиями, советовались друг с другом. Но однажды Виктор признался Анатолию, что тоска по родным местам, по Волге буквально гнетет его. И не только это. Настойчивые советы Анатолия поехать на родину, встретиться с Лидой, не покидали его ни на минуту. Хотелось, хотя бы инкогнито, взглянуть на Лиду. Какая она теперь, ведь с момента их расставания прошло 56 лет. Он знал, что родители умерли вскоре после войны. Сестра Валя, с которой Виктор ходил по миру в голодном тридцать третьем, тоже умерла. Где-то живет младшая сестра Тося.

В последнем письме Анатолию Виктор написал, что все-таки, наконец, принял решение поехать на родину. А после этого была телеграмма с грифом "Срочная". Что же произошло?

...Приехал Виктор на станцию Октябрьск ранним утром. И хотя город относительно мало изменился, он почти не узнавал его. Пожалуй, только скромненький вокзал остался в том же виде. Вещей Виктор с собой не взял — зачем они ему? В чемоданчике было самое необходимое для туалета: несессер, полотенце, майки, три рубашки и костюм. Вышел на центральную улицу. Она так и осталась единственной вдоль железнодорожных путей, дальше шли горы, округлые, отделенные друг от друга глубокими оврагами. Куда пойти он не знал. Направился в сторону своей бывшей школы, там ее не обнаружил. Жители объяснили, что построена новая: "Вон там, на горе".

Вместе с ребятами, идущими в школу, он вошел в просторную раздевалку, разделся и стал бродить по коридорам.

Один дотошный ученик поинтересовался:

— Дядя, вы кого-нибудь ищите или с проверкой?

Он ответил:

— Не проверяющий я. Когда-то учился в этой школе, она была тогда в старом здании на Советской улице.

— Это было, наверное, очень давно? — не унимался юноша.

— Перед самой войной.

— А у нас в школе есть музей боевой славы. Хотите, я покажу вам, где он находится?

— Будь настолько любезен, дорогой.

В музее никого не было, но он был открыт. Виктор с трепетом в сердце переступил порог музея, стал осматривать стенды, экспонаты: подарки, награды, книги, газетные статьи о бывших школьниках, некоторые предметы вооружения и боеприпасов времен Великой Отечественной войны и другое.

Вдруг он заметил стопку сборников трудов Тихоокеанского высшего военно-морского училища имени С.О. Макарова и увидел фамилию своего друга Анатолия. Затем он подошел к стенду "Учителя и выпускники школы, отдавшие свою жизнь в боях на фронтах Великой Отечественной войны 1941 — 1945 годов". Там значилась и фамилия Казинцева Виктора Павловича. Ему сразу же стало как-то не по себе.

В музей заглянула учительница и поинтересовалась:

— Вы родитель или решили просто ознакомиться с нашим музеем?

— К сожалению, не родитель, но с музеем знакомлюсь с большим удовольствием и волнением.

— Что же вас так взволновало?

— Все. Прежде всего, то, что вы, учителя, не даете молодежи забывать о тех, кто сражался на фронтах, добросовестно трудился и трудится на благо Родины.

— Только вот в благодарность за наш труд нам по несколько месяцев не платят зарплату.

Виктор оперся на костыль, внимательно посмотрел на собеседницу и вдруг спросил:

— А знаете ли вы учительницу Лидию Григорьевну Грушеву?

— Да, знаю, она работала последние годы в школе № 12. Это на Первомайке. Теперь, кажется, на пенсии. У нее сын — замечательный хирург.

— А где она живет?

— Я точно не могу сказать, но если вам очень нужно, я сейчас узнаю.

— Если можно, будьте настолько добры.

Она исчезла. Виктор продолжал осмотр. Не прошло и пяти минут, как Наталья Ивановна (так звали учительницу) возвратилась и передала листок с адресом.

— Я вам бесконечно признателен.

— Вам понравился наш музей? Вы тоже выпускник нашей школы?

— Да, конечно.

— И о вас в музее есть какие-нибудь материалы?

— Да, есть, но очень печальные.

Наталья Ивановна посмотрела на Виктора удивленно и растерянно.

— Ну, а что же это за материалы? — продолжала она настаивать.

— Вот этого я вам пока не скажу.

Опираясь на костыль, взяв чемоданчик, Виктор направился к выходу. На улице он постоял, посмотрел на заволжские дали, слегка покрытые утренней дымкой, и подумал: "Что же теперь делать — идти или не идти? А зачем же тогда я ехал? Смогу ли я, находясь совсем близко, не увидеть се?" И сам себе ответил: "Нет. Не смогу".

Он медленно стал спускаться к Советской улице. По обе стороны тут и там раскинулись ларьки, киоски, тонары, лотки.

Было начало мая. В садах буйно цвела вишня. Виктор шел медленно, порой останавливался, ставил чемоданчик, отдыхал. Наконец нашел номер дома, где жила Лида. Сердце учащенно забилось: "Неужели я увижу ее?!" Он робко нажал кнопку звонка. За дверью послышались быстрые шаги. Щелкнул ключ, и перед ним предстала белокурая девчонка лет пятнадцати.

— Вам кого, дедушка?

— Скажи, пожалуйста, милая, здесь ли живет Лидия Григорьевна?

— Здесь. Проходите. Бабушка, это к тебе, — громко позвала девушка и скрылась за дверью своей комнаты.

Прошло немного времени, открылась дверь соседней комнаты и появилась седенькая, невысокая, но довольно стройная пожилая женщина.

— Вы ко мне? — спокойно спросила она.

— Да, Лидия Григорьевна, к вам.

Они долго стояли молча. Он внимательно всматривался в ее лицо, которое теперь было тщательно завуалировано морщинками, ища в нем сходство с той юной семнадцатилетней девочкой. За ними угадывалась она, красивая, такая строгая и подтянутая. Лида не узнавала его совсем. Виктора она помнила невысоким крепышом с кругленькими щечками, пышной шевелюрой. Перед ней же стоял стройный, совершенно седой с небольшой лысиной старик с огромным шрамом на лице и опирался на костыль. Да Лида и не могла ни предположить, ни подумать, что это мог быть он. Ведь она получила его последнее письмо и видела похоронку о гибели его в боях под Харьковом, которую получили родители Виктора. Лида уже давно перестала верить в чудеса, и время постепенно зарубцевало глубокие раны.

Так они и стояли молча.

— Да вы проходите в комнату, — вдруг спохватилась. Лида. — Что же мы стоим? Присаживайтесь. Расскажите, что у вас за вопрос. Вы, наверное, родитель кого-то из моих бывших учеников?

Они прошли в комнату, сели на диван и снова посмотрели друг на друга. Лида вдруг перехватила его взгляд, и он показался ей до боли знакомым. А Виктор подумал: "Узнает или нет?" Она его не узнавала. Видно, справедливы слова песни "...много белой краски у войны", и не только краски, но и способности делать из красавца калеку.

— Нет, видно, не узнаете вы меня. Да ладно, хоть я-то посмотрел на вас и это для меня счастье.

Страшная догадка, словно удар грома, обрушилась на Лиду. Кровь мгновенно отлила от ее лица и она поняла: "Это глаза Виктора, это же он".

— Ви... — не успела до конца произнести слово, привалилась к спинке дивана и потеряла сознание.

Виктор вскочил, позвал внучку Лиды, попросил ее принести воды, полотенце, нашатырный спирт. Не на шутку перепуганная, девочка тут же все принесла. Виктор открыл форточку, откупорил пузырек с нашатырным спиртом и осторожно поднес его к лицу Лиды. Она открыла глаза.

— Как же так, Виктор? Ведь ты же погиб. И мы ездили на могилку.

Затем они сидели весь день и всю ночь. Лида узнала обо всем, что произошло с ее другом юности. А он узнал, как прожила она свою жизнь без него.

— Почему же ты, Виктор, никому не дал весточки о том, что ты жив?

— Во-первых, два года меня выхаживали в госпиталях, во-вторых, когда определили мне инвалидность I группы, я не хотел быть никому обузой. И, в-третьих, я не хотел, чтобы ты была несчастной с таким изуродованным калекой. Я слишком тебя любил. Люблю и сейчас.

Из глаз Лиды брызнули слезы.

— Как же глупо ты решил. Будто любовь — это удел одного человека. Я любила тебя не за красоту твоего лица и осанку, видела в тебе, прежде всего, человека порядочного и честного. Ты был всегда моим идеалом, и никакие опалины войны для меня никогда бы не имели значения.

Виктор молчал. Иногда только перебивал Лиду, произнося: "Я хотел, чтобы ты была счастлива".

— А разве я могла быть счастлива без тебя?!

— Перед выпиской из госпиталя я узнал, что мои родители умерли. Все уверены, что я погиб и похоронен. Зачем напоминать о себе своим уродством? Затем до меня дошли слухи, что ты вышла замуж. Зачем я буду разрушать семью, может быть, счастливую?

Говорили они долго и много. В конце концов Виктор все-таки частично признал свою вину. Лида не скрывала слез и часто принимала успокаивающее лекарство. Виктор клал валидол под язык — сердце в последнее время стало пошаливать.

От Лиды Виктор узнал, что сестры Валя и Тося жили в Междуреченске, это километров тридцать от Октябрьска. Валя умерла лет десять назад, Тося на пенсии, живет там же вдвоем с мужем, одна ее дочь — в Подмосковье, другая — в Перми.

Разошлись далеко за полночь. Виктору Лида приготовила постель в гостиной на диване.

Утром поднялись, когда солнце было уже высоко. Лида позвонила Тосе по телефону и попросила срочно приехать, но о Викторе ничего не сказала: пусть будет сюрприз. Тося брата не узнала. Да и как узнать, если расстались они почти шестьдесят лет назад, когда Тося была еще ребенком. Но, когда выяснилось, что перед ней родной брат, радости сестры не было предела. И опять были воспоминания, рассказы, слезы и объяснения.

Но, видно, не бывает радость бесконечной. На рассвете Лиде стало плохо. Вызвали "скорую помощь". Приговор судьбы — инсульт. Лиду доставили в больницу, но... было уже поздно. Виктор был ошеломлен внезапной смертью человека, на встречу с которым шел всю свою жизнь... Начались приступы стенокардии. Валидол и нитроглицерин помогали плохо. Он попросил Тосю выслать в Москву Анатолию телеграмму с просьбой срочно приехать.

Анатолий прилетел утром следующего дня. Организацию похорон взял на себя. На кладбище Виктору стало совсем плохо, он упал. "Скорая помощь" доставила его в отделение реанимации ближайшей больницы. Были приняты всевозможные меры, но медики спасти Виктора не смогли.

Анатолий сообщил о трагедии в Челябинск в учебное заведение, в котором работал Виктор. Как ни далеко был этот город, как ни тяжел был приезд, оттуда прилетела целая делегация преподавателей и учеников. Из Москвы прибыл на похороны профессор И. И. Егоров, его бывший ученик, ныне директор крупного научно-исследовательского института…

Похоронили Виктора рядом с могилкой Лиды и ограду поставили общую. Их не смогла соединить жизнь, зато на века соединила матушка сыра земля.

Кладбище это стоит почти на вершине округлой горы, окаймлено боярышником и молодыми березками. Внизу несет свои воды великая русская река Волга. Проходят по ней степенные танкеры, белоснежные теплоходы и шустрые трамваи на подводных крыльях. В перекличке их гудков и сирен над вечным покоем слышится гимн великой любви.

У КОСТРА

Над Волгой стояла летняя, прохладная, звездная ночь. Легкий низовой ветерок приносил с реки влагу и запах рыбы. На песчаном берегу в зарослях краснотала потрескивал костер. В ведре закипала уха. Всполохи пламени выхватывали из темноты то кустарник, то плещущиеся волны у берегового среза, то людей, расположившихся на выброшенном когда-то топляке.

— Детство на мою долю выпало тяжелое, — вздохнув, произнес сидевший ближе к огню пожилой коренастый блондин Петр Меркушов.

— Тридцатые годы в Поволжье для всех были нелегкими, — отозвался его собеседник.

— Верно. Но мы с сестрой без отца росли. Неграмотная наша мать, как ни билась, не могла нас прокормить. По миру ходили. До сих пор стыдно. Два раза мать бросала нас. Помню, как-то раз привезла в Сызрань, оставила около вокзала, сказав: "Сейчас приду". Сидим, а ее нет и нет. Подошел милиционер, стал спрашивать: "Кто такие, откуда, где родители?" Я молчал, а сестренка старшая, ей лет семь тогда было, сказала, что мы из Переволок. Ну нас и вернули матери.

Второй раз отвезла она нас подальше, в Самару. Мне тогда шел уже восьмой год. Хорошо помню — было это в тридцать третьем голодном году. Привела нас на базар и отлучилась. Ждали, ждали мы ее, да так и не дождались. Забрали нас в милицию и отправили в Кузнецкий детдом. Так вот и рос. Учился в ремесленном. Началась война. Окончил училище и добровольцем пошел на фронт. Воевал почти всю войну. Дважды был ранен.

Он замолчал. Вздохнул. Закурил.

— А мать так и не видел больше? — спросил сосед, подбрасывая хворост в костер.

— Видел, как же. С фронта и отправился к ней. Да встреча получилась не очень торжественная.

Он помолчал, видно, припоминая детали ее, и продолжил:

— Еду я на попутном грузовике. Со мной в кузове — пожилой мужчина. Всю дорогу молчали, под конец разговорились.

— Куда едешь, сержант?

— В Переволоки, — отвечаю.

— К кому?

— К Марфе Максимовне Меркушовой.

— А ты кто ей?

— Сын.

Он внимательно посмотрел на меня, улыбнулся:

— Неужели Петька?!

— Он самый.

Оказалось, это дядя Коля, наш дальний родственник. Когда приехали, пошли к нему домой. Он говорит: "До вечера не ходи к матери. Узнает она тебя или нет?" Завечерело. Пошел. Стучусь.

— Мамаша, переночевать не пустите?

— Изба наша маленькая, вон напротив просторный дом, иди туда.

— Да мне много места не надо, я вот здесь у порога устроюсь.

— Нет, нет.

И в голосе ее послышалось раздражение. Думаю: признаваться надо.

— Мама, не узнаешь меня что ли?!

— Какая я тебе мама?

— Я сын твой, Петька.

Она вздрогнула, внимательно посмотрела на меня.

— А ну разуйся, покажи левую ногу.

Я снял сапог, размотал портянку. Взгляд ее остановился на мизинце, который от рождения был у меня, как большой палец. Она побледнела, пошатнулась, я едва успел подхватить ее на руки, едва привел в чувство. Вот так повстречались мы через тринадцать лет.

Где-то вдали послышался гудок теплохода. Сергей, так звали второго собеседника, ложкой помешал в ведре, зачерпнул, хлебнул.

— Еще немного и уха будет готова. Расскажи что-нибудь из фронтовой жизни.

Петр Семенович не торопясь подложил в костер охапку сухих прутьев, подождал пока огонь охватит весь хворост, потер висок большим пальцем правой руки и степенно начал.

— Было это у Днестра. Двигались мы на запад. Вот однажды рано утром немец начал артподготовку, опередил нас. Еще не стихла артиллерия, а вражеские самолеты начали бомбить наши позиции. Вокруг грохот, треск, вспышки, свистят осколки, летит земля — головы поднять нельзя. Ад настоящий. Самолеты ушли, а из лесочка, что напротив, танки поползли. Командир взвода говорит:

— Меркушов, с гранатами — вперед!

Взял я две противотанковые, выскочил из траншеи и, пригибаясь, бросился к ближайшей воронке. Добежать не успел — поблизости снаряд разорвался. Упал я в какой-то окопчик, ощупал себя: кажется, не зацепило, чувствую, что подо мной что-то мягкое. Потрогал руками — земля рыхлая, свежая. Немного разгреб, вижу кирзовый сапог, Вроде, шевелится. Быстро разбросал землю, а там Ибрагимов, солдат из моего отделения, грязный, бледный, живой еще. Ну встряхнул я его, положил, он глаза приоткрыл. Слышу — танк гудит совсем рядом. Выглянул из окопа. Метров тридцать до него. Волнуюсь, хоть и не впервой против танков выступать. Прикидываю: еще подпустить надо, чтобы не промазать.

Вдруг перед танком взметнулся разрыв, за ним второй — кто-то бросил гранаты, но безуспешно. Танк повернул вправо. Я увидел его левый борт, метнул гранату и припал к земле. Раздался взрыв. Лежу, а в голове одна мысль: "Попал или не попал?"

Приподнял голову, и сердце заколотилось: танк стоял на месте, а справа от башни клубился дымок. Для надежности метнул вторую гранату по башне, где начала приподниматься крышка люка.

За этот бой наградили меня медалью "За отвагу". А с Ибрагимовым мы после этого крепко подружились. "Ты, Петя, меня с того света вытащил, ты теперь брат мой на всю жизнь".

Петр Семенович помолчал, а потом добавил:

— Вскоре меня ранило, я попал в госпиталь, и пути наши разошлись. Слышал, что закончил войну он в Берлине и уехал к себе на Урал. А как бы хотелось встретиться, ведь и я перед ним в долгу: это он меня, истекающего кровью, под губительным минометным огнем в медсанбат притащил.

Сергей встал, снял ведро с перекладины и поставил на песок.

— Ну, теперь уха готова.

Ночное небо, словно гигантская хрустальная люстра, искрилось мириадами звезд. Вдалеке временами проносились пригородные электрички. По Волге величаво проплывали теплоходы, изредка перекликаясь разноголосыми гудками.

Мирная жизнь размеренно текла по бескрайним просторам родной стороны.

ГОРЬКАЯ ПАМЯТЬ

(Рассказ очевидца)

Мы встретились с ним в военном санатории на Рижском взморье. Прогуливаясь по ухоженным тропинкам прибрежного соснового бора, под неутихающий шум весеннего балтийского прибоя вспоминали о пережитом в далекие сороковые. Оказалось, что кое-где наши военные дороги пересекались. Мы говорили о своих боевых друзьях — катерниках черноморцах.

Мой собеседник — коренастый, смуглый пожилой мужчина с добрыми задумчивыми глазами Владимир Иванович Рыжов. Всю войну он плавал на морских охотниках, участвовал во многих десантных и конвойных операциях под Одессой, Севастополем, у берегов Кавказа. Владимир Иванович помнит множество страниц военной истории, живым свидетелем которой в ее труднейший период он был. Приоткроем одну из них.

...Разрушенный Севастополь горел. Днем над городом поднимались клубы черного дыма, ночью стояло кровавое зарево. Беспрерывно грохотали взрывы и выстрелы. Многократно превосходящие силы гитлеровцев, не считаясь с колоссальными потерями, восемь месяцев упорно атаковали наши войска. С каждым днем кораблям флота все труднее и труднее приходилось обеспечивать героически обороняющийся город новыми подкреплениями, оружием, боеприпасами, топливом, продовольствием.

— 29 июня сорок второго, — вспоминает Владимир Иванович, — катер МО-0101, на котором я, будучи штурманом дивизиона, выходил в море в качестве обеспечивающего, возвращался из дозора от входного фарватера у мыса Фиолент. Когда стали огибать мыс Херсонес, явились свидетелями жуткого зрелища: наши танки и автомашины подходили к отвесному обрыву, из них выскакивали водители, а боевая техника, продолжая двигаться, летела вниз. Мы поняли: наступает последний день севастопольской обороны.

Подошли к причалу. Заправились. Сошли на берег с командиром катера лейтенантом В. Шенсяпиным, уточнили обстановку. Немцы были уже на корабельной стороне, связь со штабом флота прервана. Прибывший из Карантинной бухты радист рассказал, что командование на грузовиках уехало на 35-ю батарею Береговой обороны. Чтобы связаться с руководством и получить указания на дальнейшие действия, мне, как старшему, следовало отправиться туда. До батареи по дороге было километров 15 — 16. Но она была забита боевой техникой и людьми. Я знал более короткий и менее опасный путь, и с двумя лейтенантами из ОВРа (охрана водного района) отправился на батарею.

Солнце ушло за горизонт. Опустились сумерки, а затем и ночь. В стороне над дорогой непрерывно повисали на парашютах немецкие осветительные ракеты и грохотали разрывы снарядов. Шли всю ночь. Забрезжил рассвет. А с ним в воздухе загудели самолеты. До цели оставалось уже несколько сот метров, когда над нами закружились "мессершмитты" и стали нас бомбить.

Наконец мы добрались до 35-й батареи. Здесь творилось невообразимое: целая гора сейфов, разбросанные папки и бумаги, деньги, облигации, исковерканные трупы, истекающие кровью раненые.

— Братишка, пристрели! — умоляюще просили многие, не в силах более бороться с невыносимыми страданиями от боли, жажды, безысходности.

Вход на батарею был закрыт. Никакие наши доводы и убеждения о том, чтобы меня пропустили к командованию, не принимались. И я понял: шел напрасно. Что делать? Решил возвращаться к своим катерам вдоль берега. Становилось знойно. И здесь у береговой черты все было завалено трупами и ранеными. Сколько времени я шел не помню, уже стал выбиваться из сил и терять надежду, когда передо мной открылась бухта. Чтобы ее обойти по урезу воды, потребуется много времени. В раздумье я остановился. Вдруг на противоположной стороне, за небольшой отвесной скалой, я заметил нос морского охотника. Он был обтянут брезентом, наскоро заделан досками. Сердце мое забилось: это был МО-0101. Не знаю, откуда взялись силы, прямо в одежде я бросился в воду и поплыл. До катера было не менее половины пути, и тут над головой засвистели пули, вспарывая водную гладь. Пришлось нырять. Помогли сноровка и мастерство — перед войной входил в сборную Черноморского флота по плаванию. Доплыл. В пещере, где укрывался катер, было много людей, среди них — раненые и женщины.

Жаркий день 30 июня склонялся к вечеру, когда радист катера доложил: "Приказано подойти к 35-й батарее". В сумерках вышли в заданный район. Стояла тревожная тишина. Связи не было. Около 23 часов стало темно. Вдруг совсем близко бесшумно всплыла подводная лодка, открылся люк. И через него вышли двое. В одном из них я узнал начальника штаба флота контр-адмирала Елисеева, в другом — командира ОВРа контр-адмирала Фадеева. Последний приказал: "Подойти к причалу, взять сына генерала Петрова и доставить на лодку".

Генерал-майор Петров, командующий Приморской армией, вместе с моряками оборонявшей Севастополь, был на подводной лодке. Сын же Юрий, состоявший при нем адъютантом, замешкался. И вот теперь все ожидали его прибытия. Мне, моряку, трудно было понять такую поспешность командующего, ведь по нашим законам командир в случае гибели корабля покидает его последним.

Владимир Иванович заметно волновался, покраснел, на лбу его выступила испарина. Он продолжил рассказ:

— Самым малым ходом на ощупь стали приближаться к пирсу. Катер коснулся бортом причала. Еще не успели подать швартовы, как он резко накренился на борт, раздались шум, треск, крики — люди, стоявшие плотной толпой на причале, бросились на катер. Они могли перевернуть его на месте. И в этот момент резанула автоматная очередь, и чей-то властный хриплый голос призвал людей к порядку. Катер же все больше и больше кренился на борт, и командиру ничего не оставалось, как срочно отойти от берега. С причала кричали, требовали немедленно подойти к берегу снова, угрожали. Что было бы дальше — не знаю, если бы в это время к причалу не подошел рыбацкий "дубок". Он-то и принял на борт сына генерала Петрова, сопровождавшего его офицера с хриплым голосом, успевших прыгнуть на борт людей и быстро отошел от берега. Возле подводной лодки "дубок" застопорил ход. Подали швартовы, подтянулись. Люди бросились на були лодки, хватались за леера, иные, не удержавшись, падали в воду. В люк лодки впустили только двоих — сына генерала Петрова и сопровождавшего его капитана Боярского.

До предела перегруженная лодка, задраив люк, стала медленно погружаться. Оказавшиеся в воде люди кричали, проклинали судьбу и начальство, просили помощи, захлебывались, тонули.

Эта картина часто всплывает в моей памяти, заставляет меня содрогаться.

Владимир Иванович замолчал. Мы остановились. Ветер шумел в вершинах сосен. Рокотал морской прибой. Из набежавшей темной тучи белыми мотыльками полетели мокрые снежинки. Мы зашли в крытую беседку, и Владимир Иванович заговорил снова:

— "Дубок" подобрал людей. А мы вернулись в пещеру, чтобы закончить ремонт носовой части. Ночь была темная и прохладная. Было слышно, как вверху над пещерой грохотали движущиеся танки, автомашины — это непрерывным потоком шли немецкие войска. Кое-как закончив ремонт оторванной носовой части, около двух часов ночи мы завели моторы и почти на полном ходу выскочили из пещеры.

Сразу же забегали лучи вражеских прожекторов, раздались пулеметные очереди, взметнулись всплески от рвущихся в воде снарядов.

Маневрируя на зигзаге, мы оторвались от берега. Однако перегруженный катер (кроме команды на борту было 15 пассажиров) зарывался в волнах разбитым носом и не мог развить полный ход. Для уменьшения его перегрузки сбросили за борт весь запас глубинных бомб. Катер пошел ровнее, устойчивее. Мы шли на юг в направлении Синопа. За кормой оставалось зарево севастопольских пожарищ.

Едва забрезжил рассвет, нашему взору предстала жуткая картина — свидетельство разыгравшейся здесь накануне трагедии.

С севера на юг, насколько охватывал глаз, на морской равнине простирался рельефный след: повсюду плавали остатки спасательных средств, шлюпок, плотиков, трупы людей в капковых бушлатах, бревна и бочки, зачехленные морские койки, спасательные круги, поверхность моря была покрыта слоем мазута.

Катер застопорил ход. Мы осмотрелись. Совсем рядом на волне подбрасывало человека в спасательном жилете. Попытались взять его на борт. Но мокрая, в мазуте одежда скользила. Неоднократные попытки не увенчались успехом. Впрочем, тот человек и не нуждался в помощи, он был мертв. По другому борту обнаружили лошадь. Она двигалась, приближаясь к катеру. Было видно: животное выбивается из последних сил. Наконец лошадь ткнулась головой о борт. Тяжело дыша, запрокинула голову, устремила взгляд к людям.

Владимир Иванович сделал паузу, вздохнул:

— Сколько времени прошло, а взгляд этот, полный ужаса, мольбы и надежды, стоит передо мной... Конечно же лошадь не могла ничего сказать, лишь крупные слезы катились из ее глаз... А что мы могли сделать в этом мазутном месиве на маленьком переполненном катере?!

Долго молчали. Прибой неистово шумел, навевая какое-то тревожное настроение. Стремительно проплыла снежная туча, и в образовавшемся голубом просвете ярко сверкнуло солнце. Мы вышли из беседки и двинулись по асфальтовой дорожке, извивающейся между поросшими зеленым вереском дюнами и плотно прикрытой от студеного морского ветра огромными соснами. Владимир Иванович продолжил рассказ:

— Неожиданно из утренней туманной мглы показался катер. Сигнальщик сразу опознал его. То был МО-021. Я искренне обрадовался этой встрече — его командир лейтенант Степан Гладышев был моим большим приятелем. Много раз мы выходили с ним в море на боевые задания, много добрых встреч было и на берету. И вот мы снова вместе.

— Справа сорок два сторожевых катера, пять кабельтовых! — доложил сигнальщик. В следующее мгновение очереди трассирующих пуль устремились в нашу сторону. Это были немецкие катера. Мы ответили огнем пушки и пулеметов. Однако плотная пелена тумана закрыла катера, и бой прекратился. Некоторое время шли спокойно в сплошном тумане. Но вот он постепенно стал рассеиваться. Потянул упругий норд-ост, разгоняя волну все сильнее и сильнее.

К вечеру прямо по курсу на горизонте открылись вершины гор. С МО-021 флажным семафором запросили: "Намерены следовать в Новороссийск. Сможете ли идти с нами?!" Для этого нужно было изменить курс и двигаться против волны. Выдержит ли поврежденный нос катера? Вряд ли. Целесообразнее подойти к турецкому побережью и вдоль него следовать в Сухуми.

Обменявшись добрыми пожеланиями, мы разошлись. МО-021 лег на курс норд-ост, мы продолжали идти на зюйд-зюйд-вест. Солнце опускалось к горизонту. Вдруг из его лучей выскочили три "юнкерса". Командир катера лейтенант Шенсяпин ручки телеграфа бросил на "стоп". Катер сразу потерял ход.

— Товарищ командир, самолеты легли на боевой курс! — доложил сигнальщик.

Командир дал "полный вперед" и скомандовал рулевому: "Право на борт!" Три взрыва раздались впереди слева. Катер лег на прежний курс. Самолеты пронеслись над катером, развернулись и стали вновь заходить на бомбометание со стороны солнца. Артиллеристы приготовились отражать новую атаку. Командир внимательно следил за "юнкерсами".

Катер вновь застопорил ход. Ударила кормовая сорокопятка, за ней застрочили крупнокалиберные ДШК. Катер рванулся, по воле командира лег на циркуляцию, и вновь бомбы разорвались в стороне. Несколько раз атаковали "юнкерсы" катер, и каждый раз лейтенант Шенсяпин мастерски выводил его из-под удара. Однако близкие разрывы бомб и пушечно-пулеметный обстрел изрешетили корпус судна, два человека погибли, семь были ранены.

Более трагичной, чем наша, оказалась судьба МО-021. В одной из воздушных атак катеру оторвало носовую часть, при этом были сражены лейтенант Гладышев, его помощник лейтенант Финиченко и все, кто был на верхней палубе. Катер потерял ход. Только на следующий день он был обнаружен в полузатопленном состоянии вышедшим из Туапсе на поиск катером и доставлен на базу. Из восмидесяти шести человек в живых осталось лишь шестнадцать.

А мы к вечеру следующего дня прибыли в Сухуми. Таким вот был наш последний день обороны Севастополя.

— А известна ли вам судьба тех, кому не удалось тогда покинуть крымскую землю? — спросил я.

— Говорили, что остатки армии ушли в горы, но обстановка там была негостеприимная. Были случаи, когда местные жители выдавали воинов гитлеровцам... А жестокость фашистов известна: "Коммунисты, три шага вперед!" Расстрел... "Офицеры, три шага вперед! " Расстрел. Матросов загоняли в пещеру и травили газом. Интендантов и врачей отправляли в концентрационные лагеря... Такие вот горькие зарубки остались в памяти.

Владимир Иванович закончил рассказ. А я продолжал думать: какая же тяжелая, жестокая судьба выпала на долю нашего поколения. Жертвы. Жертвы. Жертвы. Я видел голодающих Поволжья в 33 — 34 годах, массовые репрессии 30 — 40-х годов, жертвы минувшей войны. Не слишком ли много для одного поколения?! Много. Очень много. Подобное не должно повториться никогда. Поэтому нужно помнить о тех, кто выполнил долг перед страной и в борьбе отдал свою жизнь; о тех, кто рука об руку с ними сражался, пропустил через себя горе и страдания, ужасы, страшные потрясения, потерял здоровье, но пока еще живет среди нас. Нужно помнить и быть справедливыми и доброжелательными, внимательными и милосердными. Это недорогая, но честная плата за их подвиг.

ДОЛГ

Солнце опустилось в дальнюю синь моря. Сгущались сумерки. Теплый летний ветерок ласково тянул с берега. Он нес аромат зелени парков, садов. Пламя костра вздрагивало, высвечивая желтоватое лицо моего собеседника, пожилого плотного мужчины, сидящего на камне. Седые волосы его развевались на ветру.

Мы слушаем урчащий рокот прибоя и смотрим в темную даль, где еще недавно яркой полоской сверкал горизонт. В потемневшем небе вспыхнули звезды. В ночи стал слышнее мерный говор моря. Мой собеседник подбросил в костер несколько сухих сучьев, и пламя выхватило из темноты белую отвесную скалу, к которой плотно прижался буйно растущий куст шиповника.

— Ты говоришь, нелегка была наша юность? — задумчиво произносит он, — а я все-таки доволен, что жил именно в те годы, трудные и суровые.

— Другое время было? И люди были другие? — продолжает он на мое замечание об условиях, в которых пришлось мужать молодежи тех лет. — Ну и что же? Человек всегда есть человек и должен им оставаться в лучшем смысле этого слова. Обидно бывает, когда слышишь иногда: "Папаша, ты устарел со своими взглядами". А ведь взгляды на жизнь, на людей, на их поведение в обществе всегда должны быть чистыми. Разве может устареть, например, такое качество человека, как чувство долга, ответственности перед людьми, перед страной и, наконец, перед собственной совестью?

Вон, видишь, скала и шиповник? В штормовую погоду скала защищает его от страшных ударов, и он цветет, наполняет воздух удивительным ароматом, приносит целебные плоды, платя за это скале тем, что не позволяет досужим людям взбираться на вершину ее и нарушать природную красоту и неприступность. Каждый из них тоже своеобразно выполняет свой долг. Они не люди. Человек же...

Он закурил, сверкнув огоньком сигареты, и неторопливо повел рассказ об одном из дней своей далекой боевой юности.

— Воевать я начал с восемнадцати лет в парашютно-десантной части. Был наводчиком миномета. Несколько месяцев мы стояли в обороне под Новгородом. Летом еще ничего, а зимой тяжело — морозы сильные были.

Помню такой случай. Поставил меня командир часовым охранять штаб. Размещался он в небольшой лесной деревушке, в обычной избе, правда, большой, добротной, но от постоянной канонады в окнах ее не осталось ни одного стекла, вместо стекол — фанера, доски, подушки, все, что попало. Стою я на "часах"... Где-то недалеко грохочет артиллерия, рвутся снаряды, мины. Прислушиваюсь. Думаю: перестрелка не обычная, а артподготовка. Понимаю: наступление будет. Где, когда мне — рядовому часовому — неизвестно. Мое дело охранять, я и охраняю... Вижу: в штабе забегали, что-то собирают. Подъехала повозка, погрузили какие-то ящики и уехали. Мне не терпится узнать, в чем дело. Но спросить не могу, по уставу часовому разговаривать не полагается, я знаю это твердо и жду, когда подойдет мой командир и снимет меня с поста. Перед заступлением на пост он строго предупредил: стоять, пока не будет смены или не снимут пост.

И вот я, постукивая застывшими ногами, хожу около штабной избы. Ветер дует, мелкий снег бьет в лицо. По дороге мимо меня прошло подразделение, размещавшееся в деревушке, прошел и мой взвод. Бойцы махнули мне на прощание рукой: неси, мол, службу — и исчезли за поворотом в лесу. Присмотрелся: в деревне никого нет (жители-то давно по лесам разбрелись), и стало мне не по себе. Вспомнил рассказ, прочитанный еще в детстве, как в старину забыли часового сменить, и он долгое время на "часах" простоял, но поста не покинул. Но он-то склад охранял, а у меня изба без окон, холодная, при себе винтовка, два подсумка, две гранаты и все. Неужели в спешке про меня и впрямь забыли?!

Вечереть стало. Низкие темные тучи плывут над лесом. Лес стал страшным, зловещим. Ветер усиливался, поднялась метель. Думаю: а может быть, в штабе осталось что-нибудь, поэтому и пост не сняли? Посмотреть бы надо...

Поднимаюсь на крыльцо. Дверь приоткрыта. Заглядываю: в комнате — стол, две скамейки, пустая кровать и все. Телефона нет, ящиков и сейфов то же, все забрали. Значит, в самом деле про меня забыли. Опять хожу по охранной зоне. Что же делать? Я ведь здесь один пропаду. Но приказ есть приказ. Выполнить его я обязан. Это мой долг.

Взглянул вдоль улицы: мрачные приземистые избушки смотрят на меня черными глазницами разбитых окон. "А вдруг гитлеровцы появятся из леса?" — мелькнула тревожная мысль, и я стал подумывать, где и как удобнее занять оборону.

Сумерки тем временем сгущались. Никогда в жизни, ни до, ни после этого злосчастного дня, я не испытывал такого тоскливого, мучительного одиночества. Но я внушал себе: "Ты должен выполнить долг".

Неожиданно сквозь снежную метель на фоне не совсем еще потемневшего неба из-за холма на окраине деревни появилась фигура человека. Кто? Свой или противник”! Мгновенно занял удобную позицию, дослал патрон в патронник, взял винтовку наизготовку, жду. В такие моменты секунды кажутся часами. Человек куда-то пропал. Напряженно, до боли в глазах всматриваюсь в сумерки, туда, где только что была фигура человека, но... безуспешно.

Вдруг совсем рядом из-за куста выскочил лыжник.

— Курск! — крикнул я не своим голосом пароль.

— Курок, — услышал я в ответ. Это был отзыв, и я по голосу узнал своего командира отделения.

Собеседник мой замолчал. Стемнело совсем. Костер уже погас. Воздух наполнился влагой. Похолодало.

— Пора на отдых, — произнес он, поднялся и, шурша прибрежной галькой, направился к скале, у подножия которой среди кустарника приютилась наша палатка.

Мне спать не хотелось. Я долго еще сидел и думал о своем собеседнике, о чувстве долга перед Отечеством и перед самим собой.

НЕВЕРОЯТНАЯ ВСТРЕЧА

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел лет двадцать спустя после того, как отгремели бои второй мировой, начали понемногу зарубцовываться раны в сердцах тех, кому эта война принесла много лишений, горя и страданий.

Было солнечное августовское утро. Золотые лучи, будто стрелы, вонзались в траву, высекая искры из хрусталиков росы. Капитан Аникеев задумчиво смотрел в окно поезда на горизонт, слегка повитый голубой дымкой, на дальние перелески, кое-где уже позолоченные и раскрашенные цветами приближающейся осени. Вдали проплыл еще зеленый холм, правее — поросший местами бурыми цветами земляной вал, на конце которого возвышался куст черноклена. Нарядный, он стоял, слегка пригнувшись, отягощенный пурпурной листвой на раскидистых ветвях. Картина эта взволновала Аникеева. Как-то тоскливо защемило сердце. Где-то он уже видел это: и холм, и зеленый вал, и куст черноклена. Он нервно будоражил память. Да, видел. Но это было далеко отсюда и давно...

Поезд шел из города Лейпцига. На одном из полустанков состав ненадолго остановился. Дверь купе отворилась, и вошел невысокий худощавый человек в форме шуцмана — немецкого полицейского.

— Гутен морген! — произнес он хрипловатым голосом. — Я вам не помешаю? — добавил уже по-русски, увидев советского офицера, и, заметив одобрительный кивок, поставил небольшой чемоданчик около дивана.

Аникеев мельком взглянул в лицо приветливо улыбающегося пассажира. "Какая странная улыбка, какая-то неестественная", — подумал он. Приглядевшись внимательнее, понял: "Ах, вот в чем дело: через всю щеку до самой шеи — глубокий шрам".

Поезд тронулся, набирая скорость.

"Шрам, наверное, с войны", — подумал Аникеев и снова стал смотреть в окно. Картины сменяли одна другую, но почему-то перед глазами вновь и вновь всплывали зеленый холм, земляной вал и куст черноклена. И вдруг из глубины памяти выплыли воспоминания. Да, такой же пейзаж был там, под Старой Руссой, у деревни Пенно. В этих местах он воевал, был тяжело ранен.

Аникеев перевел взгляд на полицейского. Тот тоже смотрел на него.

— Вы были на войне? — спросил капитан, остановив взгляд на шраме.

Полицейский несколько смутился, но быстро овладел собой и слегка улыбнулся.

— Был.

— На каком фронте?

— Ост фронт, группа армий "Норд".

Будто тень пробежала по лицу Аникеева, складками сошлись брови над переносицей. Именно против этой Группы армий "Север" стоял Северо-Западный фронт, в составе которого была его часть.

Собеседник заметил, как изменился в лице советский офицер.

Помолчали.

— А вы лично на каком участке воевали? — первым нарушил молчание Аникесв.

— Старая Русса, деревня Пенно.

— Что?! — невольно вырвалось из груди капитана.

— Деревня Пенно, под Старой Руссой, — повторил полицейский, недоумевая, что так взволновало его собеседника. Аникеев подавил волнение и с улыбкой произнес:

— Это я так, вспомнил кое-что.

Поезд шел быстро. Вагоны слегка подбрасывало на стыках. Каждый думал о своем. Перед глазами Аникеева встал ясный августовский день, оставивший в памяти отметину на всю жизнь.

...После мощной артиллерийской подготовки полк пошел в атаку и прорвал первую линию обороны противника. Артиллерия обстреливала вторую линию обороны. Батальон, в котором был Аникеев, наступал на сильно укрепленный опорный пункт гитлеровцев в районе деревни Пенно. Враг сопротивлялся яростно. Несколько дней непрерывных и упорных боев не принесли положительных результатов. Тяжелая артиллерия противника била по нашим позициям. Расчеты минометов один за другим выходили из строя. Наводчик миномета рядовой Аникеев вел непрерывный ответный огонь. Вдруг что-то обожгло его плечо. Рука онемела, будто отвалилась.

— Огонь! — услышал Аникеев команду лейтенанта и, превозмогая боль, произвел наводку, продолжил стрельбу.

Неожиданно артиллерийский огонь противника прекратился. Лишь слышны были редкие хлопки батальонных минометов, да кое-где разрывы мин. Неподалеку рванула одиночная мина. Аникеев осмотрелся. Метрах в семи от него в окопчике сидел лейтенант, несколько поодаль лежали убитые сержант и два солдата. Тут же валялся искореженный ствол миномета. Приподнявшись, он почувствовал, как левый рукав наполняется чем-то теплым, липким. Голова кружилась, тошнило...

Лейтенант перебрался в окоп Аникеева, разорвал на его левом плече рукав.

— Терпи, сибиряк, — произнес он и начал перетягивать плечо.

Из-за облаков выглянуло солнце, и наступившее маленькое затишье стало таким мирным, приятным. Аникеев смотрел на позиции противника. Он видел куст черноклена, его пурпурную листву на фоне голубого неба с большими пушистыми белыми, словно вата, облаками...

— Товарищ лейтенант, — обратился к нему сержант-разведчик, подбежавший к окопу, — противник начинает от...

Договорить он не успел. Мгновение назад наступившую тишину нарушил одиночный хлопок миномета на стороне противника, а в следующее мгновение разорвалась мина прямо у окопа лейтенанта. Аникеев, смотревший завороженно на куст черноклена, вдруг увидел яркое-яркое пламя, ощутил резкий удар и все...

Эта картина пронеслась в голове капитана, когда он услышал: "Старая Русса, деревня Пенно".

— Вы тоже ранены на фронте? — нарушил молчание полицейский, всматриваясь в лучистые морщины на левом виске офицера.

— Да, — отвлекаясь от мыслей, проговорил он и в свою очередь спросил:

— Скажите, вы хорошо помните бои под Старой Руссой?

— О, да, я там был ранен, потом попал в плен. Помню последний жестокий бой. Страшный обстрел. Огонь был настолько губительный, что обер-лейтенант приказал отходить. Я был минометчиком. В руках у меня была мина. Обер-лейтенант приказал: стреляй! Я опустил мину в ствол и бросился бежать. Отбежал на несколько метров, когда прогремел взрыв. Меня ранило в лицо и спину. Оказался в плену.

— Так это произошло под деревней Пенно? — спросил Аникеев и внимательно посмотрел на полицейского. — А не помните ли вы число, когда это было?

— Точно знаю, что это было 22 августа 1943 года.

— А куда вы стреляли?

— Я стрелял обычно по площади в районе зеленого холма, точкой прицеливания был красивый куст на холме, кажется, клен.

Аникеев побледнел. Страшная догадка пронзила мозг.

— Что с вами? — заволновался полицейский.

Капитан справился с волнением, помолчал и задумчиво произнес:

— Неимоверный случай. У нас в России есть пословица: "Гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдутся". Насколько же она справедлива! Ведь именно последней миной, пущенной вами под Пенно, были ранены мой командир лейтенант и я, убит разведчик сержант, прошедший с боями от Сталинграда до Старой Руссы.

Кровь отлила от лица полицейского.

А за окном ярко светило августовское солнце, серебрились перистые облака на фоне голубого неба. Птицы в полях собирались в стаи, чтобы отправиться в дальний путь.

РУКИ ЛЕТЧИКА

Мы познакомились с ним в санатории на берегу Черного моря. Много разговаривали, прогуливались вдоль берега по маршрутным тропам терренкура. Как-то раз он протянул мне руки и сказал:

— Посмотри.

Я посмотрел и удивленно взглянул на него:

— Руки, как руки, обычные человеческие.

— Эти руки могли быть не такими.

И он рассказал мне одну историю из своей жизни.

— Служил я в авиации, летчиком был. Однажды при выполнении полетного задания мой самолет загорелся. Маневрами я попытался сбить пламя, но безуспешно. Тогда приказал экипажу покинуть самолет, а сам решил совершить посадку. Включил систему пожаротушения — пламя не спадает. Снижаюсь, а огонь со всех сторон обволакивает машину. Дым, дышать нечем. Вцепился в штурвал, тяну. Пламя обжигает руки... Чувствую: теряю сознание, изо всех сил креплюсь. Посадил все-таки самолет. Пожарные ждали меня, выволокли из кабины. "Скорая помощь" подъехала. Положили меня на носилки и отправили в госпиталь.

Там собрался консилиум, осмотрели мои обгоревшие почти до костей руки и заключили: функция рук будет ограничена, а следы останутся навсегда. Лежу в палате, переживаю: отлетался. Что же буду делать? С авиацией покончено. Тяжело у меня было на душе. Попросил врача, чтобы семье не сообщали о моем ранении, а командование уговорил передать жене: срочно убыл в длительную командировку. Не хотел, чтобы расстраивалась, переживала обо мне.

Лежу, мучаюсь со своими мрачными мыслями. Дня через два в палату зашла врач, женщина лет сорока пяти (она только что из отпуска вышла), осмотрела руки, покачала головой, подумала и сказала:

— Знаете, Вячеслав, я вылечу вас, но все будет зависеть от вас. Представляете ли вы себе, что такое адские муки? Сможете вынести их?

— Я и так постоянно терплю муки, — ответил я и, подгоняемый затеплившейся надеждой, взмолился:

— Доктор, сделайте все, что возможно. Я выдержу. Я не могу не летать...

Она посмотрела на меня внимательно, с явным состраданием.

— Ну, что ж, начнем с завтрашнего дня.

С каким волнением и нетерпением ждал я этого дня! Казалось, время замедлило ход. Спал беспокойно, проснулся рано. Наконец подошло время и я вошел в кабинет врача. Александра Васильевна (так ее звали) приветливо улыбнулась, усадила меня на стул и приступила к делу. Сняла бинты. Кровоточащие раны сочились, ныли и, как мне показалось, вызывали содрогание даже у медсестер. Врач обильно смазала пальцы мазью Вишневского, аккуратно обмотала ватой каждый палец и сказала:

— Пока все, ваше терпение потребуется через день.

...Этот день наступил. Около меня стояли двое: врач — спереди, медсестра — сзади.

— Ну терпите, — вооружившись скальпелем, Александра Васильевна разрезала образовавшуюся на пальце корку.

Я почувствовал резкую боль и крепко сжал зубы. Но настоящую, дикую боль ощутил тогда, когда началось удаление этой корки вместе с остатками старой обгоревшей ткани.

— Потерпи, Слава, это необходимо, — нежно произнесла Александра Васильевна.

Испарина выступила у меня на лбу, перед глазами поплыли желтые круги. Покончив с обработкой одного пальца, врач приступила к другому. Вдруг за спиной я услышал легкий стон.

— Что с вами, Маша? Возьмите нашатырный спирт, понюхайте.

Медсестра, бледная, как полотно, подошла к медицинскому столику и взяла пузырек со спиртом.

— Простите, Александра Васильевна, — виновато произнесла она слабым голосом.

— Ничего, бывает. Когда к нам во фронтовой госпиталь принесли обгоревшего танкиста, я была еще совсем юной, мне тоже вынести увиденное было не под силу. Но, что поделаешь? Мы медики. Трудно было в первый раз, а потом таких случаев было много. Ко всему привыкла, привыкнете и вы.

Я слушал и терпел боль, пот струился с меня градом.

— Такие процедуры будут повторяться через день, до тех пор, пока не обновится вся мясистая ткань на пальцах, — на прощание сказала врач.

Муки эти тянулись несколько месяцев. Лежа на госпитальной койке, я перебирал всю свою жизнь. Вспоминал юность; первую любовь; первое боевое крещение; первый случай, когда пришлось покинуть горящий самолет, подбитый в бою под Кенигсбергом. Это был мой третий боевой вылет.

Я осторожно попросил Вячеслава Васильевича рассказать об этом бое. И он рассказал:

— Шестерка штурмовиков поднялась с полевого аэродрома. Я, как самый молодой, шел замыкающим. Задача: нанести удар по одному из важных объектов противника. Мы знали, что он наверняка будет защищаться зенитками. Не исключена была и встреча с вражескими истребителями. Подлетели к объекту. Противник встретил нас плотным зенитным огнем. Начали маневрировать и атаковать. Сбросили бомбы. На железнодорожной станции загорелись здания, вагоны с грузом.

После выполнения задания на пути к месту дислокации зенитный снаряд рванул совсем рядом, загорелся ящик с боеприпасами, заклинило рулевые управление. Пришлось покинуть самолет. Выбросился с парашютом. Приземлился недалеко от леса. Отстегнул парашют, думаю: где я, куда идти? Сориентировался. Стал продвигаться на восток. Отошел метров триста, увидел двух гитлеровцев, бегущих за мной. Побежал к опушке леса, где стоял стог сена, а рядом была воронка от взрыва. Бросился сначала за стог, затем переполз в воронку. Достал пистолет, наблюдаю...

Гитлеровцы остановились, о чем-то поговорили и разошлись в разные стороны. Вижу: с двух сторон приближаются к стогу. Метров пятьдесят до него осталось. Один из немцев выстрелил по стогу из ракетницы, сено задымило. Затем он выскочил и бегом бросился к стогу. Но тут я его и уложил. С другого направления бежал второй. Увидев, что его напарник упал, залег. Началась охота — кто кого. Стог сена уже пылал, а дело было к вечеру. Думаю: он же будет меня освещать, надо менять позицию. По-пластунски стал пробираться в лес, но немец заметил меня и начал поливать автоматными очередями. Я резко вскочил, зигзагом бросился за группу деревьев, упал. Жду. Теперь гитлеровец стал приближаться к лесу. Тем временем я перебежал дальше в чащу. Немец открыл огонь с опозданием. Я метнулся в сторону, оказался уже за ним. При следующем броске врага я выпустил по нему почти всю обойму, и бой был закончен.

К своим я добрался на рассвете — попал к танкистам, а они переправили меня на аэродром. Друзья уже считали меня погибшим. Но...

Вячеслав Васильевич мечтательно посмотрел в голубую даль неба, где стрелой тянулся инверсионный след реактивного лайнера.

— Не баловала вас судьба, — нарушил я его задумчивость. — Что же было потом с руками?

— Госпитальные дни тянулись долго, нудно и тяжело. Но наконец наступил такой день, когда не нужно было срезать и отдирать засохшую корку с пальцев. Старая мясистая ткань полностью была удалена, будет нарастать новая. Постепенно боли стали отступать, и в один из дней Александра Васильевна сказала:

— В следующий раз снимем повязку, она вам больше не нужна!

На военно-врачебной комиссии председатель, высокий стройный подполковник, приветливо улыбнулся и протянул мне руку:

— Ну, как, летун, дела? Ого! — воскликнул он, освобождаясь от могучего рукопожатия. — А ну-ка — другой. Чувствую, все в порядке. Молодец Александра Васильевна. Да и ты молодец, терпение твое заслуживает высшей оценки.

Члены комиссии осмотрели руки. От ожогов не осталось никаких следов.

Наступил долгожданный день, когда Вячеслав Васильевич покинул госпиталь. Чувство радости и благодарности переполняло его сердце. Он здоров! Вновь будет летать! И это благодаря им, замечательным людям, медикам. Сколько добра, благородства, мужества в их сердцах! Как щедро дарят они все это человеку!

Каким было прощание?

Строгому читателю может показаться это банальным, но по рассказу Вячеслава Васильевича я увидел его таким.

Был холодный февральский день. Пронзительный ветер нес поземку, нагромождая сугробы на улицах. В кабинет врача осторожно постучали.

— Да, войдите. — Александра Васильевна оторвалась от работы и взглянула на дверь.

Вошел офицер в форме старшего лейтенанта. В руках его была огромная корзина, аккуратно укутанная бумагой.

— Разрешите войти, Александра Васильевна?

— А, Вячеслав Васильевич! Пожалуйста.

Старший лейтенант поставил корзину на стол и осторожно снял упаковку. В ней пламенели свежие красные розы.

— Ой! — вырвалось из груди Александры Васильевны, дрогнули ее губы, жемчужины слез брызнули из глаз.

Слезы счастья и благодарности стекали и по щекам офицера.

А за окном бесновалась метель.

КОМАНДИР

Мощный форштевень ракетного крейсера резал волну, фонтаном разбрасывая брызги. Корабль, набирая скорость, выходил из бухты. Багровый диск солнца медленна опадал к горизонту. Последний луч, позолотив гладь моря, коснулся ровной, как струна, далекой черты и стал погружаться в пучину. А крейсер уходил все дальше в море. Сгущались сумерки. На ходовом мостике засветились циферблаты многочисленных приборов.

Поставив рукоятки машинного телеграфа на "полный вперед", командир корабля капитан I ранга крепыш среднего роста задумчиво смотрел на остающиеся за кормой огни большого города. Вахтенный офицер — молодой старший лейтенант — взглянул на репитер гирокомпаса и запросил рулевого: "Как на румбе?"

Получив четкий доклад, скомандовал: "Так держать!" Оглянулся на зарево севастопольских огней, о чем-то подумал, вздохнул и задержал взгляд на командире. Тот стоял все в той же позе, весь ушедший в себя.

— Товарищ командир, вы сегодня что-то особенно задумчивы.

Капитан I ранга не ответил. Старший лейтенант понял: командир что-то вспоминает, и мысли его невеселые, не нужно быть надоедливым. Вахта длинная, до заданного района далеко.

Стемнело совсем. За кормой заискрился буран. На южном небе зажглись яркие большие звезды. Крейсер слегка покачивало. Командир сел в кресло, поинтересовался у вахтенного офицера сколько лежать на заданном курсе и, получив ответ: "Три часа пятьдесят семь минут", — помолчал и сказал:

— Знаете о чем я вспомнил?

Старший лейтенант насторожился.

— Наверное, вспомнили горящий Севастополь?

— Да, вы угадали... Вспомнил далекую, почти такую же июльскую ночь. Из Севастополя мы уходили последними. Надо было забрать оставшихся защитников города из района 35-й батареи. Наши сторожевые катера прибыли к рассвету. Налетела фашистская авиация. Бомбежка, пушечно-пулеметный огонь следовали один за другим. Маневрировали, отражали атаки "хейнкелей". Бомбы рвались рядом. А тут загорелись дымовые шашки рядом с бочками бензина. Еще мгновение и мог прогреметь гибельный для катера взрыв. Бросились тушить огонь.

К вечеру, когда стихли атаки, похоронили убитых по морскому обычаю. Стемнело. Опустился туман. Подошли к Херсонесскому мысу. Слышим на берегу шум, крики, выстрелы. Причала не было, швартоваться не к чему. К берегу подходили осторожно. Вдруг у самой кромки его туман рассеялся, и мы увидели на воде плывущих людей. Стали подбирать их. До береговой черты оставалось метров двадцать... Ближе подходить нельзя. В воде по грудь стояли люди. Слышались просьбы: подойдите поближе. Командир мой, старший лейтенант Иванов, на мгновение дал самый малый вперед, и катер уткнулся носом в песок. Как по команде на палубу хлынули люди. Тотчас же все помещения и палуба были заполнены ими.

Командир рванул машинный телеграф: "малый назал". Все три мотора заглохли. Катер прочно сидел на мели. А люди продолжали взбираться на палубу... Командир попросил подходящий к берегу катер стащить его. Завели буксирный трос. Одна попытка, вторая, третья... Катер — ни с места. Увеличили обороты. С большим трудом удалось выйти на чистую воду. Когда подсчитали принятых на борт, их оказалось более ста человек. Для сторожевого катера, на котором вся команда не превышает двадцать человек, это была неимоверная перегрузка. Но что делать? Развернулись, вышли на кромку минного поля, легли курсом на Синоп. Командир решил под покровом ночи отойти подальше от Крымского побережья.

И вот перед глазами у меня — горящие руины Севастополя, многострадального и героического. Сколько отважных моряков среди развалин, под грудами камня и пепла осталось там навсегда!

Мы полагали, что вдали от Крымской земли, в открытом море меньше будет вражеских катеров, самолетов, и мы прорвемся к Кавказскому побережью. Скрылось за кормой зарево над Севастополем. Забрезжил рассвет. И тут сигнальщик доложил:

— Слева сто шестьдесят, угол места 20, самолет!

Это был разведчик. А вслед за ним, как всегда, летели "юнкерсы-87". Они по одному стали пикировать на катер и сбрасывать бомбы. Командир подавал команды на руль, уклоняясь от бомб, маневрировал машинами, круто разворачивая катер то вправо, то влево, сбавляя или резко увеличивая сго скорость. "Юнкерсы" методично после сбрасывания бомб заходили по курсу катера и обрушивали на него пушечно-пулеметный огонь. От близких разрывов бомб в пробоины корпуса хлынула вода.

Вот еще один пикировщик сбросил бомбы. На этот раз наиболее точно. Катер подбросило. Заглохли моторы. Началась борьба за живучесть судна. Матросы заделывали пробоины. Мотористы пытались запустить двигатели. Старший лейтенант Иванов, находясь на мостике, четко и спокойно отдавал команды. Часть верхней команды, особенно из орудийных и пулеметных расчетов, была ранена. Но огонь не прекращался. Раненые оставались в строю, убитых заменяли "пассажиры".

Израсходовав боевой запас, самолеты ушли. Казалось, пронесло. Кое-кто облегченно вздохнул. И вдруг прямо по курсу рвануло сразу несколько бомб, и "юнкерс" с ревом взмыл вверх над самой мачтой катера. Взрывом оторвало всю носовую часть его до самой рубки. Все, кто был в носовом кубрике и на палубе, погибли. Судно окончательно потеряло ход.

— Ну и что же произошло с ним? — нетерпеливо и взволнованно спросил старший лейтенант.

Капитан I ранга посмотрел на собеседника и продолжил:

— Командир катера не растерялся. Его четкие приказания заставили людей поверить, что судно останется на плаву. Завели пластырь. Из брезента быстро соорудили парус, прикрепили его к мачте. Подбитый катер был неуправляем, начавший свежеть северный ветер относил его к турецкому побережью. Оставшиеся в живых начали понемногу успокаиваться. Солнце перевалило за полдень.

— Слышу звук самолетов! — вдруг доложил сигнальщик.

В следующее мгновение все увидели несколько "мессершмиттов", идущих на небольшой высоте прямо на катер. Не имея возможности маневрировать и уклоняться от атаки, катер открыл по противнику сильный огонь из всех оставшихся огневых средств. В этой атаке я был ранен. Но тяжелее всего была гибель командира. Пробитый пулеметной очередью, он, вцепившись в телеграф, некоторое время стоял, пытаясь показать, что ничего не случилось и бой продолжается.

Наступили сумерки. Израненные, измотанные непрерывными атаками вражеской авиации члены экипажа с помощью "пассажиров" боролись с поступающей в трюмы водой. Когда стемнело, погибших похоронили в море, обернув их тела в брезент. Несмотря на усилия людей, вода прибывала, катер все больше и больше оседал в воду. Это была страшная ночь. Для всех она казалась последней в жизни, но ветер неожиданно стих. Начало светать. Мы стояли и ждали очередного расстрела. Вдруг раздался возбужденный голос сигнальщика:

— Тральшик, наш тральщик!

Все взоры устремились туда, куда он показал рукой. На резкой полоске горизонта мы увидели силуэт корабля. Красная ракета — последняя, оставшаяся на ходовом мостике, — взмыла ввысь. Тральщик заметил нас и принял на борт оставшихся в живых шестнадцать человек.

Капитан I ранга надолго замолчал. Старший лейтенант не смел нарушить наступившую тишину. Он видел, как подергивается веко на лице командира, и понимал, сколько же пришлось пережить, перестрадать ужасов минувшей войны его старшему боевому товарищу.

— Ну, а потом что было? — не удержался от вопроса старший лейтенант.

— Потом нас доставили в Туапсе.

— А затем?

— Затем был госпиталь. После него меня направили на учебу. Окончил Высшее военно-морское училище, стал офицером. Попросился на морской охотник. Хотелось стать таким, как мой первый командир. Служил на катере, на тральщике, сторожевике. Еще учился. Стремился выковать в себе все черты настоящего командира, каким был старший лейтенант Иванов. Навсегда в моем сердце он остался примером выдержки, стойкости и находчивости в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях.

...Светало. Корабль подходил к заданному району. Сейчас прозвенят колокола громкого боя, прозвучит сигнал учебной боевой тревоги. Начнутся флотские будни.

СЛУЧАЙ В ОКЕАНЕ

Этот случай произошел в конце пятидесятых годов на Тихоокеанском флоте. Шли обычные мирные будни военных моряков. Уже было закончено послевоенное боевое траление мин на транспортных путях морских коммуникаций вдоль побережья Приморского края. Военные корабли и гражданские транспортные суда безопасно выходили в море и вели свою плановую работу. Подразделению подводных работ предстояло осуществить подъем затонувших судов на доступной для водолазов глубине. В один из осенних дней вышел на проведение таких работ и водолазный катер РБ-85.

Море слегка волновалось. Низкая облачность нависла над его седоватой равниной. Достигнув заданного района, катер застопорил ход и отдал якорь. Морякам предстояло спустить водолаза, найти на дне затонувшее судно, обследовать его и доложить начальству о положении судна. Облачившись в водолазный костюм, первым под воду спустился матрос Вологин. Он довольно быстро обнаружил затонувший корабль, поднялся на его палубу и начал тщательный осмотр. Стоявший на связи старший матрос Виктор Ворожейкин получил первые доклады матроса и спокойно проинформировал командира: "Все в норме, матрос приступил к работе". Вдруг в наушниках раздался крик. А минуту спустя послышался прерывистый голос Вологина: "Самочувствие плохое, запутался в тросах". Тревога охватила экипаж — товарищ в беде! Надо было срочно идти ему на выручку. Кто пойдет? Командир окинул взглядом личный состав и остановил свой выбор на Ворожейкине — самом опытном и крепком водолазе.

— Виктор, срочно одевайся, спасай товарища!

В считанные секунды Ворожейкин с помощью друзей надел водолазный костюм и в следующее мгновение уже был в воде. Глубина в этом месте достигала нескольких десятков метров. Метр за метром опускался он в зеленоватый мрак. Но вот и дно. Ворожейкин увидел остов корабля. По направлению к нему по песчаному грунту змейкой извивался шланг. Виктор двинулся вдоль него, поднялся на палубу судна и обнаружил лежащего водолаза, наклонился над ним. Вологин был без сознания. Виктор привел его в чувство помог матросу подняться, но тот двигаться не мог. Пришлось взять его на руки и вынести с судна. С большим трудом Ворожейкин распутал шланг-сигнал и поднес Вологина к пеньковому тросу. Можно было начинать подъем. Доложив обстановку, Виктор запросил разрешения подниматься. В этот момент произошло непредвиденное: испытывая удушье, потеряв самоконтроль, Вологин рванулся и стремительно всплыл на поверхность. Резкая смена давления неминуемо вызвала у матроса кессонную болезнь. Его немедленно поместили в специальную рекомпрессионную камеру.

Ворожейкин же, получив разрешение на подъем, стал подниматься, делая остановки. Во избежание кессонной болезни подъем с большой глубины должен был осуществляться более девяти часов. Однако обстановка резко изменилась. Нависшие над морем тучи разразились грозой, помрачнела и вспенилась вода, налетел штормовой ветер и поставил моряков в безвыходное положение. Было принято решение Ворожейкина срочно поднять.

И вот Виктор лежит в рекомпрессионной камере в бессознательном состоянии. Рядом с ним — бледный и неподвижный Вологин. Он спит. Придя в сознание, Ворожейкин увидел его. Первая мысль: "Нельзя спать”. Ворожейкин попытался встать, чтобы подойти к Вологину, но ноги не слушались его. С большим трудом он подобрался к товарищу и стал его тормошить. Тот не просыпался. У Виктора началась резкая боль в ногах. Превозмогая ее, он боролся за жизнь друга, обкладывая его грелками, поил лекарствами, непрерывно следил за тем, чтобы тот не уснул. Борьба за жизнь товарища была тяжелой и длилась уже несколько часов. Вскоре она еще более усложнилась: разметавшись в припадке, Вологин оборвал электропроводку, свалился с койки и всей тяжестью своего тела придавил Ворожейкина. В камере погас свет. Попытки уложить товарища на койку оказались безуспешными...

Во Владивостокский военно-морской госпиталь Виктор попал в тяжелом состоянии. Врачи упорно боролись за жизнь моряка, делая все, чтобы привести в действие парализованные ноги. Много стойкости, мужества и упорства проявил и сам Виктор в борьбе с тяжелым недугом. Но передвигаться самостоятельно больше не мог.

Об этом подвиге во имя спасения товарища помнят старые моряки, рассказывают молодым, а герою об этом случае в океане напоминает орден Краской Звезды на матросской суконке первого срока, которую надевает он по праздничным дням.

ПЛЕЩУТ ХОЛОДНЫЕ ВОЛНЫ

Поздняя осень. Солнце уже не поднималось высоко. А холодный норд-ост разгонял тихоокеанскую волну, бросая ее на каменный берег рокочущим прибоем. Хмурые скалистые сопки щетинились корявыми деревьями, нависавшими над холодными волнами.

Из бухты Южной залива Владимира один за другим выходили корабли дивизиона тральщиков. Тральный сезон далекого сорок шестого был окончен, и кораблям предстоял переход во Владивосток для проведения ремонтных работ. Миновав полуостров Рудановского и мыс Балюзек, корабли покинули залив и вышли в открытое море. Дали полный ход. В снастях завыл ветер. На пологой волне суда, переваливаясь с борта на борт, взлетали вверх, затем также стремительно падали вниз. На ходовом мостике флагманского корабля находились командир — капитан-лейтенант Лемякин, штурман — лейтенант Сергеев, вахтенный офицер — лейтенант Андреев и сигнальщик — матрос Архипов. Каждый был занят своим делом.

— Штурман, вы уточнили сводку погоды перед выходом? — обратился командир к Сергееву.

— Так точно. Получено штормовое предупреждение. К району перехода шторм подойдет примерно через сутки. Если нас ничто не задержит, в пункт назначения успеем прибыть до его начала.

На палубе матросы боцманской команды еще раз проверяли по указанию вахтенного офицера крепление "по-штормовому", натягивали леера вдоль бортов. Достигнув намеченной точки, корабль лег на задний курс, командир посмотрел на вытянувшийся строй кильватера, напомнил вахтенному офицеру быть особенно внимательным, так как переход может осложниться приближающимся штормом, и спустился к себе в каюту.

Андреев долго смотрел на пенистые гребни волн, затем перевел взгляд на прибрежную черту и заметил стаю чаек на песке. Сразу вспомнилась старинная примета: "Чайка ходит по песку, моряку сулит тоску". Перед мысленным взором почему-то предстал последний тральный галс.

...Вытраленная мина всплыла и танцевала на волне. Предстояло ее уничтожить. На шлюпке к мине подойти было невозможно — крутая волна не позволит осторожно прикрепить подрывной патрон, поджечь бикфордов шнур и отойти в мертвую зону разлета осколков до взрыва. Решено было расстрелять мину из 76-миллиметрового орудия. Выбрали тралы. Заняли позицию для стрельбы. Корабль качает, мина то скрывается под водой, то вновь взлетает на гребень волны. Выстрелили. Казалось, удачно, прямо в то место, где только что сверкала мина, но ... через мгновение она вновь оказалась на волне. Второй и третий выстрелы тоже не дали результата. Стали подходить к мине ближе. Выстрелили по ней еще несколько раз. А она, как завороженная, исполняла свой дьявольский танец. Били сначала бронебойными снарядами, затем, перешли на дистанционные гранаты.

...Наконец прогремел взрыв. Мощь его была столь велика, что почти вся верхняя команда была контужена.

Водяная громада от взрыва и сейчас стояла перед глазами Андреева.

Тем временем командир вновь появился на ходовом мостике.

— Получена шифровка, — взволнованно сказал он. — Штурман, внесите на карту координаты квадрата, в его районе упал самолет, возвращающийся из Японии. Приказано произвести его поиск и по возможности оказать пострадавшим помощь.

Командир дивизиона дал указание кораблям рассредоточиться в заданном квадрате.

Быстро опускались сумерки. Начал усиливаться ветер. Волна становилась круче. Крепчал мороз. Включили радары, установили усиленное визуальное наблюдение. Море было пустынно. Наступила ночь. Поиск самолета продолжался. На экране радаров целей, кроме тральщиков дивизиона, не было.

К рассвету мороз усилился. Порывы ветра бросали на мостик обледеневшие брызги. Крутой вал заливал бак корабля, вода гуляла по бортам, стекая за корму. Казалось, что очередная волна накроет корабль целиком и проглотит его вместе со всей командой в 50 человек. А в следующее мгновение юркий тральщик уже скатывался со следующего гребня, пронзительно ревя гребными винтами, почти выходящими из воды. Небо заволокло темно-свинцовыми кучевыми облаками, стремительно бегущими над бурлящим океаном. Пронзительный ветер обжигал лица моряков. Мокрая одежда на них леденела. По трапу на мостик вбежал взволнованный боцман — главный старшина Нестеров и, едва переведя дух, обратился к командиру:

— Товарищ командир, корпус корабля и такелаж начинают обмерзать, необходимо с них обкалывать лед.

Капитан-лейтенант Лемякин помрачнел. Он хорошо понимал, к чему ведет намерзание льда на верхней палубе и такелаже — к потере устойчивости корабля, что может привести к переворачиванию судна вверх килем и... его гибели.

— Вахтенный офицер, направьте немедленно всех свободных от вахты моряков на авральные работы по обкалыванию льда с бортов и палубы судна.

По корабельной трансляции разнеслась команда командира, и вскоре началась отчаянная борьба за живучесть корабля. От оперативного дежурного штаба флота было получено распоряжение о немедленном возвращении в базу. До пункта назначения оставалось почти полпути. Второй день подходил к концу. Выбиваясь из сил, моряки без передышки обкалывали лед на верхней палубе, каждый хорошо представлял, какая опасность грозит кораблю и их жизни. Обледенелая одежда сковывала движения моряков. Их ноги скользили по льду, многие падали, теряя равновесие на шаткой скользкой палубе. Промокшие ноги немели от холода. Но все безропотно делали свое дело до изнеможения.

Только на рассвете корабли вошли в пролив Босфор-Восточный. Владивостокцы с удивлением наблюдали, как шесть ледяных глыб, смутно напоминающих корабли, входили в бухту Золотой Рог в кильватерном строю, медленно двигаясь к причалу.

ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

Вторую неделю подводная лодка находилась в походе. Море штормило. Тяжелые волны гулко ударяли о металлический корпус лодки, сотрясая его. Одним из ударов повредило газовую захлопку. Нужно было немедленно устранить неисправность. Эту работу командир приказал выполнить старшине второй статьи Величинскому. Обвязавшись штертом для безопасности, тот без промедления приступил к работе. Лодку сильно качало, поэтому работать было трудно. С шумом налетевший очередной вал захлестнул корпус судна, оборвал удерживающий Величинского конец троса — старшина оказался в бушующем океане.

— Человек за бортом! — раздался сигнал-команда.

Лодка легла на циркуляцию. Пока она разворачивалась старшину потеряли из виду.

— Усилить наблюдение! — раздался властный голос командира.

Весь экипаж лодки волновался за судьбу товарища, попавшего в беду. До боли напрягая зрение, всматривались в пенистые волны океана.

— Есть! — наконец доложил вахтенный офицер, и подводная лодка стала перемешаться в заданном направлении. Одна за другой волны накрывали Величинского. Он мужественно боролся со стихией. Но время шло, и силы начали покидать его. Промедление было чревато гибелью товарища. Это понимали все, находившиеся на мостике. Штурман лейтенант Петров, схватив спасательный круг, прыгнул в воду, но неудачно — набежавшая мощная волна швырнула его в сторону. За бортом оказались уже два человека. Тогда на помощь Вельчинскому бросился капитан 3-го ранга Владимир Иванович Ушаков, заместитель командира подводной лодки по политической части. Закаленный моряк в бушующей стихии действовал смело и уверенно — сказались хорошая физическая подготовка и натренированность в плавании, которые он приобрел на Волге, где родился и провел свое детство.

— Держись, орел! — ободряюще крикнул Ушаков, подплывая к старшине. Схватившись за обрывок штерта, которым обвязывался Величинский, офицер стал тащить его к лодке. Гребни волн накрывали моряков с головой, отдаляя людей от корабля. Напрягая все силы, Ушаков метр за метром сокращал расстояние между ними и кораблем. Все ближе и ближе подплывали моряки к борту, где находились их товарищи. И вот, наконец, крепкие матросские руки подхватили Ушакова и Величинского и втащили на палубу. Мокрые, разгоряченные, взволнованные они тяжело дышали, но их глаза светились радостью. Радовались и все моряки экипажа. Их сердца были переполнены гордостью и восхищением благородством и мужеством офицеров, без колебаний бросившихся на выручку своего матроса.

Подводная лодка возвратилась из дальнего похода. Все задачи были выполнены успешно. К пирсу она швартовалась под торжественные и вдохновенные звуки традиционной "Славянки". А потом был построен на берегу весь личный состав бригады подводных лодок. В гости к подводникам прибыл сам командующий Тихоокеанским флотом. Поблагодарив личный состав за верную службу и успехи в боевой подготовке, он вручил Владимиру Ивановичу Ушакову орден Красной Звезды.

ПАМЯТЬ

Было раннее утро. Роса еще искрилась в высоких хлебах. Колосья чуть шевелил прохладный ветерок, и все поле от края до края переливалось ярчайшими красками. И как же контрастна серая лента автострады, что стрелой разделила поле на две половины. Псковщина!

...Легко летит по дороге "Москвич". За рулем сидит пожилой мужчина с загорелым лицом и серебристыми висками, рядом — голубоглазый паренек. Это Николай Иванович Петров и его шестнадцатилетний сын Алеша. Отпуск Николай Иванович решил провести вместе с сыном, побывать в тех местах, где много лет назад почти таким же пареньком воевал. Остаются позади веселые березовые рощицы, придорожный кустарник, встречаются по той и другой стороне дороги и старые березы без вершин — это ветераны, свидетели страшной войны. Недалеко от Старой Руссы дорога круто свернула к югу, и снова по краям ее — белоствольные березы. Но вот среди них показались мраморные плиты с пятиконечными звездами. Петров остановил машину. Каменная ограда, красные гранитные знамена, слова:

"Вечная память героям 43-й Латышской дивизии, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины. 1941 — 1945 гг."

На черных плитах золотом написаны имена тех, кто не вернулся с войны. На могилах — живые цветы. Положили букет полевых цветов и Николай Иванович с Алешей. Тут уже лежал такой же букетик, а под ним открытка. "Свердловчанину Павлу Дмитриевичу Васильеву" — было написано на ней.

Николай Иванович взял открытку и прочитал: "Пишу тебе, милый муж Павел Дмитриевич. Через долгие годы нашла тебя, наконец, пришла к тебе. До конца жизни ты в моем сердце. Посмотрел бы, мой родной, на своих деток. Они выросли без тебя. Но ты всегда был с нами. Я рассказывала детям о тебе, советовалась с тобой в трудную минуту. Портрет твой висит у нас в переднем углу. Выросли дети с уважением к тебе. Я все сделала, чтобы они стали достойными и похожими на тебя. Поклон тебе от сына Валерия Павловича и дочки Нины Павловны. Муж мой милый, не обижайся, что искала тебя так долго. Трудно это было, но нашла и пришла к тебе через сорок лет. Будь спокоен, я с тобой душой и сердцем до последнего дня. Васильева М. И.".

Николай Иванович стоял, не в силах побороть волнение, открытка дрожала в его руках. Сын взял ее из рук отца, прочитал и бережно положил на место. А Николай Иванович задумался. Нахлынули воспоминания...

"Васильев Павел Дмитриевич... Васильев Павел Дмитриевич. Неужели это ты, мой командир взвода, лейтенант Васильев?!"

— Что с тобой, папа? — тихо спросил Алеша, увидев бледное лицо отца.

Николай Иванович не услышал вопроса, продолжал стоять отрешенно, весь уйдя в прошлое, туда, в войну.

— Павел Дмитриевич... — произнес он вслух.

— О чем ты, папа?

— Алеша, это письмо адресовано моему командиру.

Сын растерянно взглянул на отца.

— Понимаешь, какое дело, сын... В этом районе... Вон у леса деревня, видишь? Там шел жестокий бой. В том бою и погиб мой командир. Мы похоронили его в лощине под березой.

— Ты не ошибся, папа?

— Нет, Алеша. Пойдем.

Они пошли через поле к деревне. Николай Иванович часто останавливался, осматривался, шел дальше. У края леса долго смотрел сначала в одну сторону, потом в другую и вдруг резко повернул вправо, пошел быстро, теперь уже не останавливаясь.

Перед Николаем Ивановичем и Алешей, разделяя поле на две половины, лежала лощина. Пройдя по ее краю метров двести, Николай Иванович остановился у старой разлапистой березы.

— Кажется, здесь. Тогда деревце было молодым и стройным. Да, да, здесь, — сказал бывший солдат уже уверенно... Многое изменило время, сынок. Но командира мы похоронили здесь. Вон там, за лесом, стоял наш взвод. Мы обстреливали фашистов из минометов. Вражеские позиции были за перелеском.

Николай Иванович вновь посмотрел на старую березу, опустился на землю, привалился к ней спиной, склонил голову. И сын узнал о давнем бое.

...Утро в тот день выдалось яркое, по-весеннему свежее. Солнце было уже высоко, когда возобновился обстрел наших позиций немцами. На этот раз он был еще более мощным, чем раньше. Командир взвода корректировал огонь, стараясь подавить пулеметные точки врага.

Вдруг мощный взрыв взметнул груды земли прямо у наблюдательного пункта и завалил траншею. Высвободившись из-под земли, Петров увидел командира взвода. Тот лежал ничком, полузаваленный землей. Кто-то крикнул: "Лейтенанта убило! Петров, Гусев и сержант Егоров бросились к командиру, разбросали завалившую его землю. Он тяжело, прерывисто дышал, правой рукой сжимал автомат, левой — полевую сумку. Осколок пробил грудь лейтенанта и вышел через спину. Его отнесли в менее опасное место, положили на траву в лощине. Командир взвода открыл глаза, обвел всех внимательным взглядом.

— Василий Иванович, — обратился он с трудом к сержанту, — наблюдательный пункт перенесите правее к холму, наш хорошо пристрелян...

Командир говорил и заметно бледнел.

— Полевую сумку передайте в штаб батальона. В ней документы... Не вешай голову, земляк, — попытался улыбнуться лейтенант Петрову. — Возьми мой автомат и ремень на память... Отнесите меня в медсанбат.

Соорудив носилки из плащ-палаток, бойцы двинулись в путь. Прошли с полкилометра, когда лейтенант попросил остановиться.

— Дальше не пойдем.

Все недоуменно взглянули на лейтенанта.

— Мой последний приказ: у этой березки ройте могилу.

Бойцы попытались возразить, убедить командира, что рана не так уж страшна, но, увидев, как гримаса боли прошла по его лицу, замолчали.

— Рановато, конечно, умирать в двадцать шесть, не успел я свести счеты с Гитлером. Но, видимо, не суждено... Вы отомстите... Я твердо верю: мы победим...

Говорил он с трудом, задыхался.

— Прошу вас... В могилу меня положите лицом на запад, чтобы видел, как пойдете в наступление.

Это были последние его слова.

Петров стоял, прижимая к груди автомат командира, с трудом сдерживал рыдания. Ведь только час назад они вместе курили, беседовали. Лейтенант спрашивал о доме, о близких... И вот его уже нет.

Вырыта могила. Приготовлен столбик, написаны химическим карандашом слова. Тело завернуто в плащ-палатку и лишь незакрыто еще лицо.

— Наш командир любил Родину и отдал за нее свою жизнь, — заговорил сержант Егоров. — Фашисты терзают, оскверняют наше отечество. Мы выполним завещание лейтенанта и будем идти на запад до тех пор, пока не поставим победную точку в Берлине... Нет больше лейтенанта Васильева, нашего друга и командира. Жена и дети не дождутся теперь его никогда. За слезы их, за горе наших людей отомстим!

Сержант опустился на одно колено перед телом погибшего:

— Вы, товарищ лейтенант, увидите нас на западе. Мы добьем врага на его земле...

Продолжать он не мог, мешали подступившие к горлу рыдания. Медленно снял с головы каску. Петров и Гусев спрыгнули в могилу, бережно приняли на руки безжизненное тело, положили лицом на запад, как просил командир.

Вырос над могилой холмик. Отгремел троекратный ружейный салют. И тут, казалось, с удесятеренной силой, разгневанно ухнули минометы, со свистом полетели в сторону противника снаряды "катюш"...

— Вот эта береза, сынок, свидетельница трагедии далекой войны, — тихо произнес Николай Иванович, закончив свое повествование. — Сколько их растет, свидетелей.

Юноша стоял и смотрел то на березу, то вдаль, где над братской могилой возвышался памятник тем, кто за счастье Родины отдал свою жизнь. Он не произнес ни слова... Отец понял почему и порывисто прижал к себе сына.

ЖАЖДА НЕБА

Над дальневосточными сопками висела низкая сплошная облачность. Эскадрилья МиГов шла на выполнение боевого задания на большой высоте. Один из самолетов пилотировал летчик-истребитель лейтенант Иван Зотов. До цели было еще достаточно далеко, однако противник появился внезапно, сразу же завязался бой.

— Атакую первого, прикрой! — услышал Иван в наушниках команду ведущего командира эскадрильи Николая Сергеева.

Вдруг сзади Иван Зотов заметил приближающийся "Сейбр", извергающий огненные трассы. В следующее мгновение они прошили корпус самолета. Иван ощутил удар в левую ногу, резко сбросил скорость. "Сейбр" пронесся мимо. Зотов лишь заметил самодовольную улыбку вражеского летчика. Поймав в прицел удаляющийся истребитель противника, Зотов надавил на гашетки, и очередь автоматических пушек настигла его. Охваченный пламенем, "Сейбр" устремился к земле. Усиливающаяся боль в левой ноге напомнила летчику о ранении. Доложил об этом командиру эскадрильи.

— Уходи на аэродром, я прикрою! — получил команду Сергеева и развернул самолет на обратный курс. Иван чувствовал, как сапог наполняется теплой жидкостью, резкая боль в колене не давала возможности пошевелить ногой.

До аэродрома было не менее пятнадцати минут полета, но каждая минута казалась вечностью. Наконец, пробив плотную низкую облачность, Зотов увидел взлетно-посадочную полосу. Превозмогая боль и головокружение, он удачно посадил машину. Однако покинуть кабину не смог — от большой потери крови потерял сознание.

Очнулся уже в госпитале. Врач сообщил: "Сквозное осколочное ранение коленного сустава, осколок прошел под коленной чашечкой". Начались госпитальные будни — скучные и однообразные осмотры, процедуры, ожидание выздоровления и сон. Иногда их скрашивали посещения боевых друзей. Рана заживала плохо и медленно. Началось загноение. Было принято решение срочно отправить Ивана в один из центральных военных клинических госпиталей Москвы.

После консилиума врачей в столице их мнение было почти единодушным — нога сгибаться не будет, перспектива неутешительна — после излечения Ивана должны уволить из Вооруженных Сил. Рушилась мечта всей его жизни — летать. Небо влекло Ивана к себе с детства. И когда, казалось, сбылась его мечта, он, молодой лейтенант, только начавший военную службу, вдруг оказался обреченным на инвалидность — без права летать.

В один из дней при очередном обходе врач Мария Ивановна, миловидная женщина средних лет, прошедшая войну, как говорится, от звонка до звонка, заметив удрученное состояние Ивана Зотова, вдруг спросила:

— А почему вы, товарищ лейтенант, такой мрачный?

Иван рассказал ей о своей трагичной перспективе — невозможности летать, а он не может жить без неба.

Мария Ивановна внимательно и как-то по-матерински посмотрела на Ивана, подумала и сказала:

— Можно попробовать найти выход из создавшейся ситуации, если вы согласитесь терпеть страшные муки.

Зотов встрепенулся.

— Я буду ходить без костылей и смогу летать?!

— Да, конечно.

— Я согласен, я должен летать!

И вот в назначенный день Иван Зотов прибыл к Марии Ивановне, морально подготовив себя к мукам ада. В процедурном кабинете уже было все готово. Зотов лег на топчан. Мария Ивановна подложила под его коленный сустав довольно крупный цилиндр и... вдруг всей тяжестью тела нажала на голень ноги. Дикая боль пронзила ее, и Ивану показалось, что из глаз его брызнули искры. Лоб обильно покрылся испариной. Как не крепился лейтенант, но крика сдержать не смог.

— Ну как? — спросила Мария Ивановна.

В кровь искусанными губами Иван прошептал:

— Продолжайте...

Так повторялось несколько раз, после чего кровоточащая рана была тщательно обработана.

Это происходило в течение двух месяцев через каждые два дня. Иван Зотов, как мог, терпел боль, иногда кричал, на глаза его невольно наворачивались слезы, но он мужественно преодолевал эти муки, так как знал, что на карту поставлено небо. Постепенно лейтенанту становилось легче, то ли притерпелся к боли, то ли рана стала подживать.

Наконец наступил день, когда Мария Ивановна объявила:

— Теперь вам нужно побольше ходить. Дело идет на поправку.

Вскоре Иван Зотов из госпиталя был выписан и направлен на реабилитацию в санаторий на два срока. Когда дни пребывания там закончились, он уже чувствовал себя превосходно — почти не хромал. Затем лейтенант получил очередной краткосрочный отпуск, во время которого он случайно встретился со своим товарищем по футбольной команде Игорем Метелиным. Тот рассказал Ивану, что команда, где он теперь работает тренером, готовится к первенству Вооруженных Сил, которое состоится на следующей неделе, да вот беда — нет правого полузащитника, и вдруг предложил Ивану принять участие в игре.

— Ты что, шутишь?! — смущенно возразил тот.

— Ну, хоть попробуй, приходи на тренировку.

Зотов пришел. И хотя он чувствовал себя скованно и нога еще напоминала о недавней ране, все же бегал, точно пасовал мяч и даже забил гол. Ивана включили в состав команды. Начались соревнования. В итоге команда заняла третье призовое место.

Когда закончился отпуск, Зотов возвратился в свою часть. А там врачебная комиссия, ознакомившись по имеющимся документам с характером ранения, решала вопрос о непригодности его к дальнейшей летной службе. Представ перед ней, Иван тщетно пытался доказать, что он может летать, что его ноги действуют так же, как и прежде.

— Этого не может быть. В моей практике подобного еще не было, — твердо заявил председатель комиссии, седой полковник медицинской службы.

Разочарованный Иван растерянно стоял перед врачами не в состоянии произнести ни слова. Вдруг его осенила спасительная мысль. Он вынул из кармана бумажник, извлек из него бронзовую медаль футбольного первенства, удостоверение к ней и выписку из приказа главнокомандующего Военно-Воздушными Силами о поощрении его за спортивные успехи и решительно протянул председателю комиссии. После этого летчик-истребитель Иван Зотов летал еще десять лет, пока военная судьба не предписала ему изменить профиль с авиационного на ракетный, с командного на командно-инженерный, но жажда неба осталась в Иване навсегда.

ЮНЫЙ ВСАДНИК

Мы сидели в небольшом городском дворике под сбросившим обильную листву тополем и вспоминали события давно минувшей Великой Отечественной войны. Мой собеседник пожилой седовласый мужчина Анатолий Константинович Золотарев рассказывал о своей боевой юности. А началась она у него в тринадцать мальчишеских лет. Сбежав с двумя сверстниками из фашистского лагеря, куда загнали их для использования в качестве доноров для госпиталя, случайно попал в расположение стрелкового батальона, которым командовал капитан Гребенников. Комбату Толя Золотарев понравился, когда бойко представился и попросил зачислить его в часть, не моргнув глазом прибавив к своему возрасту два лишних года. Капитан добродушно улыбнулся, подумал и... согласился, определив к себе связным.

Юный красноармеец в батальоне прижился, четко и беспрекословно выполнял все приказания комбата, участвовал в боевых действиях до самого конца войны.

Много было в той жизни трагических эпизодов, а о некоторых он вспоминал с веселой усмешкой.

Об одном из таких эпизодов я решил рассказать читателю.

...Было это в октябре сорок третьего года на Северном Кавказе. Наши войска преодолели сильно укрепленную фашистами "Голубую линию", простиравшуюся от рек и отрогов Главного Кавказского хребта до Азовского и Черного морей, и двигались в направлении Ростова. Командир полка, собрав командиров батальонов, определил порядок предстоящего перехода, указав конкретный пункт передислокации и время прибытия в него.

Полк выступил еще до наступления темноты. В процессе перехода от вышестоящего командования поступил приказ об изменении конечного пункта назначения. Двигались быстро и к утру были на месте. И тут выяснилось, что не прибыла повозка со штабным имуществом. Это было чревато большими неприятностями. Комбат негодовал. Во что бы то ни стало повозку следовало найти и как можно скорее. В условиях огромного скопления войск сделать это было непросто. Толя Золотарев, влюбленный в своего комбата, видя его волнение, вызвался выполнить поставленную задачу. Он, как и комбат, имел коня и, хотя ранее ездить верхом ему не приходилось, довольно быстро освоил это казацкое искусство и частенько с гордостью гарцевал на своем вороном друге и представлял себя джигитом. Ему страстно хотелось отличиться, и вот представился такой случай. Комбат посмотрел в горящие нетерпением мальчишеские глаза и коротко сказал: "Действуйте!"

Забыв об усталости, Толя пришпорил коня и, поднимая дорожную пыль, умчался на поиски пропавшей повозки. Предположив, что она ушла по первоначально назначенному маршруту, он направился на конечный пункт. По дороге длинной вереницей двигались войска, повозки, боевая техника. Солдаты, глядя на мальчика, подшучивали над ним, а он с гордой осанкой пришпоривал коня и лихо удалялся от них. Ехал целый день. Стала чувствоваться усталость от бессонной ночи и долгой езды.

Был уже поздний вечер, а до пункта назначения, как отвечали местные жители, оставалось не менее 100 километров. Прошло еще часа четыре. Конь уже не бежал, а двигался мелким шагом. Толя с каждым часом все больше и больше ощущал некомфортность в седле. Болели ягодицы. Он перебросил левую ногу на другую сторону, сел поперек седла. Стало полегче, но ехать было неудобно, да и попутчики-пехотинцы весело подначивали его. Решил сделать привал. Возле небольшого кустарника привязал коня, снял седло, разостлал плащ-палатку, пожевал свой нехитрый паек — черствый кусок хлеба и консервы, положил седло под голову и прилег. Легкий ветерок бежал по степи, теребил кустарник. Конь пощипывал жухлую траву. Издалека доносился гул артиллерийской канонады. Накрывшись полой плаща, Толя сразу же заснул. Проснулся он от невыносимого холода. Весь дрожа, вскочил, размялся. С трудом взобрался на коня и продолжил путь. Наконец восточный край степи зарумянился, и вскоре из-за горизонта вывалился багровый диск солнца. По дорогам все также тянулись войска. Конь бежал рысью, потрясывая гривой, а Толя с трудом держался в седле. Растертые основания ног горели от боли. Все чаше приходила мысль вернуться, но тогда он навсегда утратит доверие комбата, поэтому мальчик подавлял в себе малодушие и продолжал путь. Только поздним вечером подъехал он к той станице, куда по первоначальному приказу должен был прибыть полк. Здесь уже стояла какая-то воинская часть. Слышались приглушенные голоса укладывающихся на ночлег солдат. Искать в кромешной темноте штабную подводу не было смысла. Облюбовав себе место у небольшого стога сена, Толя привязал коня и, сделав в сене выемку, забрался в нее, а с рассветом отправился на поиск злосчастной повозки. Ему повезло. Он нашел ее на противоположной окраине станицы. Радость мальчика была безмерной, но омрачалась саднящей болью в кровь растертых ягодиц. Передав вознице приказ комбата о немедленном следовании в пункт назначения, Толя попытался сесть на своего вороного, но... безуспешно. Видя, как мучается парнишка, сержант, хозяин штабной повозки, посоветовал ему:

— Поедем вместе, коня привяжи к телеге, он пойдет сзади.

Через сутки заблудившаяся повозка въехала в станицу, где расположился батальон. С трудом поднявшись с нее, Толя вытянулся перед командиром и звонким голосом доложил:

— Товарищ комбат, ваше приказание выполнено!

— А что же конь-то на буксире? — с веселой усмешкой произнес капитан Гребенников. И, догадавшись в чем дело, добавил: — Тренировка нужна, Толя, не сразу конник становится джигитом. Иди в медсанбат, там девушки тебя полечат.

И смущенный связной, широко расставляя ноги, поплелся к санитарной палатке.

ПЕСНЯ, ТРОНУВШАЯ СЕРДЦЕ

Далекие годы Великой Отечественной. По-разному они вспоминаются свидетелями тех грозных дней. Страх, голод, холод... Многое уже забылось, но отдельные эпизоды той жизни оставили отметины в памяти навсегда.

Перед мысленным взором Валентины Васильевны часто всплывает один из дней, когда ее дядя, майор государственной безопасности Александр Петров, взял шестилетнюю девочку с собой в воинскую часть, стоявшую на переформировании в небольшом населенном пункте Бор под городом Горьким. Была она худенькой, с растрепанной косичкой, в коротеньком ситцевом платьице и стареньких башмачках.

Она знала много песен того времени и часто по просьбе взрослых исполняла их своим тоненьким нежным голоском. Увидев ее, кто-то из воинов попросил что-нибудь спеть. Валюша немного смутилась, но дядя Саша поставил ее на табуретку и сказал спокойным голосом: "Спой, малышка". Валя осмотрелась вокруг. Веселые, ободряющие улыбки бойцов вселили в нее уверенность: она запела.

В той песне рассказывалось о судьбе девочки, мать которой расстреляли фашисты. Девочка выжила, подросла и написала отцу на фронт о своей судьбе.

Бойцы сосредоточенно слушали, вздыхали, а у командира части подполковника Воронова в глазах стояли слезы. Песня почти полностью воспроизводила его горькую судьбу. Немцы ворвались в село, при орудийном обстреле сгорел его дом, погибла жена, была ранена восьмилетняя дочь. Весть об этом до отца дошла на фронт почти через год. Разбередила сердечную рану подполковника песня Вали. Он смотрел на худенького, бедно одетого ребенка, взбудоражившего его исстрадавшуюся душу, и видел в ней свою дочурку, где-то в оккупированной зоне влачившую сиротское существование.

Всю ночь подполковник не спал, мысли сменяли одна другую. Он думал о погибшей жене, о своей маленькой дочери и мучился, не в силах что-либо предпринять. Думал и о девочке, ее песне, так глубоко затронувшей его сердце.

Наутро Воронов обратился к Валюшиному дяде:

— Вчера девочка до глубины души тронула меня своей песней, я до сих пор не могу успокоиться. Она так напомнила мне дочку. И что самое страшное, пока я ничем не могу помочь ей. Хотел бы что-то доброе сделать для Валечки.

Прошло две недели, и подполковник Воронов пришел в дом Петрова со свертком в руке.

— Могу ли я увидеть певицу Валю?

Та выскочила из комнаты навстречу гостю.

— Здравствуйте, вы ко мне?

— Да, дорогая, вот тебе от бойцов моей части и от меня.

Он развернул тщательно завернутый подарок. Там были новые хромовые сапожки и синее байковое платье. Валечка от радости бросилась на шею подполковника.

С тех пор прошло более шести десятилетий. От сапожек остались только добрые воспоминания, а вот байковое синее платьице хранит Валентина Васильевна до сих пор в память о подполковнике Воронове и его щедром сердце.

МАШЕНЬКИН КИСЕТ

В школе учительница первого класса Мария Ивановна сказала детям:

— Завтра будем готовить новогодние подарки фронтовикам. Подумайте об этом с родителями и принесите из дома то, что вы решите послать бойцам, которые защищают нашу Родину и нас с вами от врага.

Машенька прибежала домой раскрасневшаяся, веселая и, не раздеваясь, поделилась новостью с мамой. Вечером они сели за стол и начали думать что же послать на фронт.

— Вещей у нас хороших нет, вот разве кисет для табака сшить? — сказала мама. И, подумав, добавила: — Вот только из чего?

Они стали перебирать свое скудное имущество. Поиски успеха не принесли, и расстроенные Машенька с мамой пошли отдыхать. Уставшая от тяжелой физической работы на заводе мама сразу заснула, а Машенька все думала: из чего бы сшить кисет? Вдруг ее осенила счастливая мысль: когда она с мамой перебирала вещи в чемодане, Машенька увидела там два детских платьица. И она представила как будет выглядеть кисет из красивой ткани...

Встав с постели, Машенька на цыпочках, чтобы не разбудить маму, подошла к ее кровати, выдвинула чемодан, открыла крышку и выбрала самое хорошее платье — голубенькое с белым горошком. Девочка пошла на кухню, взяла ножницы и выстригла ровный прямоугольник. Затем все аккуратно сложила и задвинула чемодан на место.

Утром в школе дети под руководством Марии Ивановны шили кисеты, упаковывали посылки, писали письма бойцам. Пока шили кисеты, родилась идея наполнить их махоркой. Но где ее взять?

Вечером, когда после суточного дежурства вернулся домой отец, Машенька обратилась к нему с просьбой:

— Папа, дай, пожалуйста, махорки.

Отец удивленно посмотрел на дочку:

— Это еще зачем? Рано тебе еще махоркой баловаться!

Машенька, боясь, что отец откажет ей в просьбе, сбивчиво рассказала ему о подготовке подарков фронтовикам.

Михаил Васильевич, сам недавно вернувшийся с фронта после ранения и почти полностью потерявший зрение, добрыми глазами посмотрел на дочурку, порылся в кармане полушубка, высыпал горсть махорки на кусочек газеты, подал дочери и прижал ее к себе:

— На, Машенька, больше у меня нет, но на фронте бойцу она нужнее.

На следующий день отправляли подарки солдатам. Машенькин кисет получился самым красивым.

...Наступил предновогодний вечер. Мама хлопотала на кухне, готовя немудреное праздничное угощение из мерзлой картошки и рыбы, которую отцу удалось утром поймать в Клязьме. Отец с Машенькой заканчивали наряжать принесенную из лесу елочку самодельными игрушками. Когда стол был накрыт, мама сказала:

— Ну а теперь наденем наши лучшие наряды. — И выдвинула чемодан из-под кровати.

— Самой нарядной будет у нас сегодня Машенька, — сказала мама и стала вынимать платья из чемодана. — Вот оно, самое красивое, наконец дождалось своего дня.

Она развернула голубенькое с белым горошком платьице, приложила к своим плечам и подошла к зеркалу. Михаил Васильевич взглянул на жену и удивленно спросил:

— Что это?

Мама увидела в зеркале вырезанный квадрат на платье и тоже воскликнула:

— Боже, что же это?

Машенька часто заморгала глазенками:

— Мамочка, не ругайся, мой кисет был самым красивым.

В основу настоящего рассказа был положен подлинный факт, который имел место в 1943 году. Автору он стал известен от главной героини рассказа, подлинное имя которой Екатерина Гавриловна Панина. Сейчас она на пенсии, но работает. Поскольку глубокое уважение к воинам Вооруженных Сил навсегда осталось в душе патриотки, она и работу себе подобрала такую, чтобы помогать им. Трудится Екатерина Гавриловна в филиале 2 Центрального военного клинического госпиталя имени П.В. Мандрыка.

И больные, и командование госпиталя очень хорошо отзываются о ее работе.

ГОЛОС ЛЕВИТАНА

Было это в конце шестидесятых. В гарнизонный Дом офицеров приехал Юрий Левитан — широко известный не только в нашей стране, но и за рубежом диктор Центрального радио. В годы Великой Отечественной войны он читал важные сообщения, сводки Совинформбюро, приказы Верховного Главнокомандующего. Голос его, совершенно уникальный, звучал проникновенно и эмоционально, так, что невольно на теле выступали мурашки. На улицах и в домах, во фронтовых землянках и блиндажах у радиоприемников и репродукторов всегда собирались люди, лишь только доносился знакомый голос Левитана. Все знали, что передается что-то очень важное. Голос его призывал, воодушевлял, внушал, мобилизовывал. Знали это не только советские люди, но и враги. Не случайно ходили слухи, что если Гитлер победит СССР, то первым повесят Сталина, вторым — Левитана.

И вот Юрий Борисович Левитан — в Доме офицеров. Зрительный зал переполнен. Идет задушевная беседа, звучат бурные аплодисменты.

Когда встреча подошла к концу, я, как главный редактор гарнизонной радиогазеты "Орбита", представившись, попросил его дать интервью для готовившегося к юбилею Победы радиожурнала. Левитан любезно согласился.

Мы вошли в дикторскую. Я задал первый вопрос. Голос мой прозвучал глухо и слабо. Когда же отвечать стал Левитан, я был поражен разницей в тембре наших голосов. Его голос отчетливо сопровождался каким-то мелодичным звучанием. Прислушавшись, понял — звонко дребезжали стекла в оконных рамах. И это несмотря на тщательную драпировку!

Голос Левитана — поистине легенда. Этот голос звучал так, что заставлял учащенно биться сердца людей. Одни трепетали, ощущая радость и торжество победы, другие — ужас неизбежного возмездия за слезы и горе, принесенные ими на русскую землю.

"ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ"

Мелодия этого марша родилась в годы первой мировой войны. Она покоряла сердца слушателей, волновала души, звала на подвиг во имя победы.

Услышав его впервые двенадцатилетним мальчишкой в фильме "Мы из Кронштадта", живу им до сих пор.

...В критический момент боя, когда горстка моряков-балтийцев сражалась с белогвардцейцами, моряков поддержали музыканты своим единственным оружием. Над полем битвы зазвучал марш "Прощание славянки". В окровавленных тельняшках и лихо заломленных на затылок бескозырках с матросской "полундрой" бросились они в последнюю рукопашную схватку.

Великая Отечественная война. Всеобщая мобилизация. Из динамиков и репродукторов гремит "Прощание славянки".

Враг — у стен столицы. Суровая зима сорок первого. Покидая учебные заведения, фабрики и заводы, советские люди добровольно идут в народные ополчения, чтобы защитить свою столицу. Ноябрь. Морозный, вьюжный ветер бьет по лицам воинов, замерших в строю на Красной площади перед традиционным парадом в честь Великой Октябрьской социалистической революции. Вот заиграл многотрубный духовой оркестр. Минуя мавзолей В.И. Ленина, боевые колонны выходят на улицу Горького, Ленинградский проспект, Волоколамское шоссе. Они идут прямо в бой. Отдаленный гул канонады заглушают берущие за душу звуки марша "Прощание славянки". На моей памяти 14 августа сорок пятого. Отряд боевых кораблей первого броска морского десанта Тихоокеанского флота, до предела нагруженных войсками и боевой техникой, стремительно выходит из залива, выстраивается в походный ордер — над заливом плывут звуки вальса "На сопках Маньчжурии", а на смену ему зазвучал боевой марш "Прощание славянки". Волнуется море, льет дождь, корабли уходят в бой. Курс — норд-ост.

И еще в памяти два парада: 24 июня 1945 года и 9 мая 2000 года.

В первом участвовать не пришлось: выполнял правительственное задание по приемке кораблей для Советского ВМФ в США по ленд-лизу. Но из СМИ знаю, что тысячетрубным оркестром дирижировал полковник В. Агапкин, композитор, автор "Прощания славянки".

В параде же 9 мая 2000 года мне посчастливилось принять участие в составе сводного полка фронтовиков Московской области. Несколько дней мы были вместе. Сколько ликования, разговоров, воспоминаний и (чего греха таить) слез. Ведь самым молодым было уже далеко за 70. Но боевой дух ветеранов еще молод.

Когда гул площади прорезала команда командующего парадом, воцарилась тишина. Затем оркестр и сводные полки фронтов двинулись по брусчатке, чеканя шаг. На Васильевский спуск прибывали все новые колонны молодых воинов, курсантов военных, суворовских и нахимовских училищ. Было приятно смотреть на их подтянутость, выправку. На душе стало легче и радостнее — эстафету принимают полные задора и огня парни.

Невозможно забыть глаза людей, через сердца которых прошли война и победа. Они радостно махали платками, красными флажками, когда ветераны на автобусах проезжали по улице Горького, Ленинградскому проспекту, Волоколамскому шоссе.

Равнодушных не было.

Ком подступал к горлу, когда люди становились на колени, прижимая цветы к сердцу, и провожали колонну ветеранов глазами, полными слез. Спасибо вам, милые люди! Пусть марш "Прощание славянки" всегда будет связывать наши сердца и звать нас на подвиг.

ШКОЛЬНЫЙ ВАЛЬС

Чарующие звуки этого вальса всегда волнуют, пробуждая воспоминания туманной юности. Вспоминается доброе лицо старой учительницы, в вихре вальса кружащиеся юноши и девушки, полные сил и энергии, замыслов на предстоящую жизнь.

...Она сидела за письменным столом, перед ней была стопка ученических тетрадок. Она перелистывала страницу за страницей, но в голове звучал он, школьный вальс. Перед глазами плыли выпускной бал далекого пятьдесят восьмого, институт и педагогическая работа в школьном коллективе, снова выпускной бал — на этот раз с ней прощаются ее питомцы, которых она провела тернистыми путями становления от детства до юности. И вновь сердце сжимается от захватывающей музыки школьного вальса.

Вдруг... врываются совсем свежие воспоминания...

Огромные скопления людей с благообразными лицами, в одеждах, на которых виден явный отпечаток времени. Они стоят перед Белым домом в Москве с транспарантами, на которых написаны требования выплатить им заработную плату обеспечить человеческие условия жизни и работы. У всех нервы напряжены до предела. Безысходность не позволяет порой соблюдать этим людям деликатность и такт. Чтобы заглушить "крик души" учителей, специальные машины на полную громкость включают... школьный вальс.

Это ли не кощунство "демократов" — символом добра и благородной памяти заглушать законные требования обездоленных, поставленных на колени учителей, которые виноваты-то только в том, что несли свет и добро людям, щедро дарили им тепло своих сердец и надеялись на то, что за добро получат добро?!

Шелестят тетрадные листы, перед глазами проплывают строки детских сочинений, а в голове все громче и громче звучит школьный вальс...

ДОБЫЧА БЕЗ ОХОТЫ

Над морем опустилась предвечерняя мгла. Корабль, переваливаясь с борта на борт, шел полным ходом. Его курс лежал в залив Владимира. Я стоял на ходовом мостике, следил за курсом, время от времени сверял местоположение корабля с предварительной прокладкой на морской карте.

На траверзе — бухта Тетюхэ. До места назначения оставалось не более 30 миль. Над прибрежными сопками сгущались сумерки. Пронзительный ветер гудел в снастях. Взяв два пеленга на береговые ориентиры, я, еще раз уточнив местоположение корабля, задумался. Вдруг что-то резко ударило по рее мачты, сигнальным фалам и посыпалось на палубу корабля. От неожиданности я вздрогнул.

— Товарищ лейтенант, утки! — доложил сигнальщик.

Действительно, огромная стая уток, пролетая на небольшой высоте, врезалась в корабельную оснастку. Без единого выстрела на корабельный камбуз была доставлена дюжина морских птиц.

НЕОЖИДАННЫЙ УЛОВ

Бытует поверье, что рыбаки отличаются особым красноречием, когда рассказывают, сколько какой рыбы удалось им поймать. Некоторые утверждают, что рыбака без труда можно определить в общей бане по синяку на бицепсах от частых показов, какого размера он поймал рыбу. Это, конечно, шутка. А вот случай, о котором я расскажу, был на самом деле.

Было это в начале сентября сорок первого. После высадки морского десанта в Иранский порт Пехлеви в юго-западной части Каспийского моря учебный корабль "Правда" стоял на рейде бухты. Курсанты отрабатывали вопросы морской практики под руководством офицеров и старшин.

Однажды командир корабля, оценив обстановку и учитывая, что время было голодное, принял решение использовать невод для рыбалки. Для этого нужно было из бухты узким проливом выйти в огромное озеро, в котором, как ему доложили, было много рыбы.

Снарядили баркас, погрузили в него невод, и человек десять курсантов во главе с капитан-лейтенантом Вихаревым отправились на рыбалку. Баркас под веслами стремительно влетел в узкий пролив. Неожиданно водная гладь вспенилась и, словно из рога изобилия, серебром сверкнула рыба, много рыбы. Она вылетала из воды в разные стороны, часть ее падала прямо в баркас. Мгновение — и дно его засеребрилось. Ноги гребцов погрузились в кишащую рыбную массу. Баркас заметно осел.

Капитан-лейтенант Вихарев резко переложил руль "лево на борт" и скомандовал: "Правая — на воду, левая — табань!" Баркас резко развернулся на обратный курс. Рыбалка завершилась.

ОСЕННИЕ МОТИВЫ

Свежий осенний ветер гнал опавшую желтую листву по лесной дороге. Сквозь просветы бегущих серых облаков порой проглядывало солнце и скользило по обнаженным ветвям деревьев. Прозрачный воздух был обильно напоен пряным запахом листвы. Когда солнце закрывалось тучей, "унылая пора" особенно сильно напоминала о себе и навевала грусть по ушедшему лету. Под стать этому было настроение и собеседников, медленно прогуливающихся по дороге. Это были пожилые мужчины — ветераны войны и труда. Один — коренастый с добрыми улыбчивыми глазами в серой куртке и кожаной шапке, прихрамывая, опирался на трость. Он задумчиво и тоскливо смотрел на голые вершины деревьев, и лицо его выражало волнение и тревогу. Это Иван Васильевич, бывший фронтовик, командир взвода противотанковых ружей. Второй — Николай Петрович, стройный, седой, худощавый, среднего роста в темно-синей ветровке и берете, тоже фронтовик, бывший минер с минного морского тральщика. Их дружба завязалась много лет назад, когда они по окончании военной службы вернулись в свой родной город и устроились на работу в один из отделов предприятия. Прошли годы. Они вышли на пенсию и теперь в свободное от домашних дел время встречались, беседовали, делились воспоминаниями, сообщали друг другу о своих невзгодах и редких радостях.

— Говорят, что в Государственной Думе собираются принять закон об отмене льгот ветеранам, — прервал паузу Иван Васильевич.

— Да, ходят такие слухи, — Николай Петрович зябко передернул плечами, — если такой закон будет принят, пенсионерам только на оплату жилья и коммунальных услуг ежемесячно придется изыскивать рублей 300 — 400.

Иван Васильевич нервно стукнул тростью о землю.

— И опять козлами отпущения станут прежде всего ветераны. По сути своей это есть геноцид! Суди сам: самые обездоленные граждане у нас — учителя, медики и пенсионеры — будут обречены на еще более нищенское существование, голод, болезни и, как следствие, на ускоренное вымирание.

— Правительство пообещало повысить пенсии, — осторожно заметил Николай Петрович.

Иван Васильевич невесело усмехнулся.

— Пока правительство собирается повысить пенсии, рынок уже набросил цены, да так, что заранее перекрыл предполагаемые повышения.

Николай Петрович помолчал и со вздохом произнес:

— Характерно, что это не впервые. Как только начинается разговор о повышении пенсий или зарплаты, рынок оперативно поднимает цены. Невольно возникает мысль: разговор о прибавке — сигнал для поднятия цен.

Николай Петрович разволновался, на его щеках выступил румянец.

— К сожалению, и повышение-то пенсий касается не всех пенсионеров. К указу или закону прилагаются разные распоряжения, разъяснения, дополнения, уточнения... В результате эти прибавки становятся весьма условными, пропагандистскими, многих пенсионеров они вовсе не касаются, а если касаются, то при условии, что те нигде не будут подрабатывать.

Друзья долго шли молча, и каждый думал о горькой доле поколения, которому пришлось испытать и военное лихолетье, и послевоенные голод и разруху, и, наконец, развал державы — перестройку и реформы.

— До какого же унижения мы дожили! — нарушил молчание Иван Васильевич, и глубокие складки сошлись над его переносицей, — сколько жизней и здоровья отдано, сколько крови пролито с мыслью и надеждой на лучшее будущее наших детей. А какова признательность за это?!

Собеседники грустно вздохнули. Солнце скрылось за тучей, и несколько холодных капель дождя упали на дорогу.

— Меня больше всего тревожит непочтительное отношение к армии, к защитникам нашего Отечества! — Николай Петрович немного подумал и продолжил: — Об этом даже в "Красной Звезде" писали. — И он рассказал случай.

...Три офицера, слушатели одной из военных академий, возвращались с занятий домой. Смеркалось. После прошедшего дождя в лужах отражались уличные светильники. Усталые, мужчины шли молча.

Вдруг мимо них на большой скорости пронеслась милицейская машина, окатив людей каскадом грязной воды.

— Что же вы делаете?! Это же хулиганство! — громко крикнул один из офицеров, полковник.

Пролетев метров пятьдесят, машина, сверкнув красными тормозными огнями, остановилась, затем сдала назад и из нее вышли трое: капитан милиции и два рядовых с автоматами Калашникова. Они подошли к офицерам. Капитан потребовал документы, милиционеры взяли автоматы наизготовку. Началась перебранка. Полковник высказал возмущение их неосторожностью и решительно потребовал убрать оружие.

— Ах, так! — взвизгнул капитан. — Разберемся в отделении.

Милиционеры заломили офицерам руки, надели на них наручники и, словно преступников, затолкали в машину...

— Какое унижение и оскорбление! — воскликнул Иван Васильевич. — Так не смели поступать с офицерами даже в прежние, царские времена.

Он покраснел от возмущения и про себя крепко выругался.

— К сожалению, в наше время такое стало возможным, — мрачно произнес Николай Петрович. Он немного помедлил и продолжил: — И ты думаешь в отделении милиции сразу разобрались и отпустили задержанных? Ничего подобного. Их продержали там трое суток. Пережили они не только словесные, но и физические оскорбления. Несправедливо, надуманно обвиняли их в пьянстве, грубости, чуть ли не в драке. Незаслуженно пачкали честь офицеров, прошедших через суровое пламя Афганистана и Чечни.

— Чем же все закончилось? — поинтересовался Иван Васильевич.

— За офицеров вступилось командование академии, в их защиту выступила газета "Красная Звезда". Была доказана полная несостоятельность ложного обвинения военных.

— Позор! Такое отношение к армии просто преступно! — Иван Васильевич крепко сжал кулаки. Раздался хруст пальцев. — Не понимая значения армии для государства, унижать честь и достоинство ее не только неразумно, но и опасно. По сути, это означает: пилить сук, на котором сидишь.

Мужчины пошли назад. Встречный ветер безжалостно хлестал по их лицам капельками дождя. Печальные мотивы глубокой осени усиливали тревогу в сердцах людей.

В УГОЛКАХ ПАМЯТИ

В семье Тяминых было четверо детей. Жили дружно, строго соблюдали наказ отца: быть сознательными, честными, добрыми. Отца уважали и любили за все эти качества не только в семье, но и друзья. Часто в беседах с детьми вспоминал он свою фронтовую жизнь еще в первую мировую войну.

— Голодно было на фронте. Порой сосали сухари да кусочек сахара на целый взвод. Бывало, лизнет языком первый, запьет кипяточком, передает второму, тот — третьему, пройдет кусочек через тридцать языков и к первому возвращается. Всегда нужно помнить о ближнем и заботиться о нем.

В семье Тяминых это имело силу закона даже тогда, когда отец, оклеветанный недоброжелателями, умер в лагере под Горьким.

В декабре сорок второго в армию был призван старший брат Николай. Его часть, по слухам, располагалась где-то на полпути между Можайском и Наро-Фоминском. Вскоре после соответствующей подготовки часть должна была отправиться на фронт. Николай в коротком письме сообщил об этом матери. В семье забеспокоились: хотелось бы повидаться. А где найдешь эту часть, обозначенную "Полевая почта 75715 "м"? И что же передать Николаю, если сами в голоде пребывают?

— Все-таки я поеду, разыщу его, — решительно заявила Вера, которая по старшинству была вторым ребенком в семье — ей было пятнадцать, — сухариков да сухой картошки наберем как-нибудь, а проводить его я должна!

И, несмотря на уговоры матери не отправляться в такую зимнюю стужу, Вера собралась в путь. Потеплее оделась и с сумкой направилась на станцию. До Москвы на электричке доехала "зайцем" — денег на дорогу не было. Да и контролеры оказались добрыми и понимающими благие устремления девушки. Путь с Белорусского вокала до Можайска оказался сложнее, в переполненном общем вагоне пришлось прятаться на третьей полке за спину доброй женщины.

Выйдя из душного вагона в Можайске, Вера сразу ощутила крепкий мороз и по скрипучему снегу быстро направилась на поиски дороги на Наро-Фоминск. Многочисленные дорожные указатели помогли ей отыскать большак, и она, подгоняемая попутным ветром, продолжила свой путь. День начал клониться к вечеру. Дорога была пустынной, и девочка забеспокоилась. От быстрой ходьбы она разгорячилась, раскраснелась. Попадающиеся ей изредка встречные прохожие ответить на вопрос: не знают ли они, где расположилась "Полевая почта 75715 "м" — не могли и смотрели на нее с каким-то подозрением.

Шла долго, ноги стали уставать, но Вера не позволяла себе присесть, чтобы отдохнуть, знала, что в сильный мороз можно заснуть и не проснуться. И она шла упорно вперед. Возле небольшого леса ее неожиданно остановил часовой:

— Девушка, вы куда идете?

— Я к брату приехала.

— Придется пройти в штаб.

И он сопроводил Веру в близрасположенную землянку. Там за небольшим дощатым столом сидел офицер и что-то писал.

— Товарищ капитан, вот девушку задержал, говорит, что брата ищет.

Подняв голову, капитан обратился к Вере:

— Документы есть?

— Есть. — И она протянула свою метрическую выписку.

— Так кого разыскиваешь?

— Николая Тямина.

— Есть у нас такой, но его рота сейчас находится на учении. Можешь подождать, скоро она вернется.

Вера взяла свою сумку и направилась к выходу.

— Сумку-то можешь оставить здесь, — посоветовал капитан.

— Да нет, мама мне велела нигде сумку не оставлять.

Капитан слегка улыбнулся.

Ждать девушке пришлось недолго. Вскоре послышалась лихая строевая песня "В бой за Родину, в бой за Сталина, боевая честь нам дорога...", и на изгибе дороги появился строй солдат с карабинами на плечах.

Возле длинной землянки строй остановился. Когда солдаты стали расходиться, старшина роты громко объявил:

— Рядовой Тямин, ко мне!

Подбежал высокий стройный солдат с прической "под нулевку".

— К вам сестра приехала.

Увидев брата, Вера бросилась к нему.

— Пройдите в землянку, — сказал старшина роты, — там теплее.

В землянке стоял веселый шум, раздавался громогласный смех. Солдаты раздевались и усаживались на нары. Вдруг басовитый голос дневального объявил:

— Внимание! Товарищи, матом не выражаться, в землянке женщина.

Вера даже покраснела от того, что ее, пятнадцатилетнюю худенькую девушку, назвали женщиной. Веру и Николая тут же окружили товарищи и завязалась беседа. Солдат интересовало все: как дела дома, какие новости, приходят ли письма с фронта? Как женщины управляются с хозяйством без мужчин? Как с обеспечением продовольствием?.. Вера рассказала, что они всей семьей шили кисеты, терли листья табака и эти подарки отправляли на фронт.

Незаметно пролетело время. Когда взглянули на часы, было уже три часа ночи. А в четыре часа утра дневальный громко объявил: "Подъем! Приготовиться в баню!" Не прошло и часа, как наступила минута прощания. Вера крепко прижалась к брату, поцеловала его и прошептала:

— Возвращайся, Коля, живым и здоровым!

— По машинам! — прозвучала команда, и землянка быстро опустела.

Взревели моторы. Вереница машин двинулась в путь, туда, где день и ночь гремела канонада, рвались снаряды и мины, свистели пули, унося тысячи жизней в жестокой схватке за свободу и независимость родного Отечества.

Вера вышла на заснеженный большак и отправилась в обратный путь.

Прошло несколько месяцев, и в семью Тяминых пришла долгожданная весточка — письмо от Николая. Обратный адрес: Баку.

С нетерпением родные развернули солдатский треугольник и узнали: жив. Лежит в одном из бакинских эвакогоспиталей. Месяц назад в одной из атак в рукопашной схватке был ранен в голову. Понемногу идет на поправку.

Прошли десятилетия. Письма Николая в семье бережно хранили. И вот в канун 55-й годовщины Великой Победы, перебирая свой старый архив, Вера Николаевна вспомнила историю, которой не могла не поделиться с журналистом "Калининградской правды".

В заключение она в раздумье произнесла:

— Больше всего в моем поколении мне нравятся чистота, любовь к ближнему, развитое чувство долга перед родными, близкими, друзьями, перед всей страной. Мы ее любили, защитили от врагов. Жаль, что не сумели сохранить до конца, позволили неумелым реформаторам довести до катастрофы, в результате которой абсолютное большинство народа переступило грань нищеты.

СЕСТРЫ

(Быль)

История, о которой пойдет речь в этом рассказе, произошла лет восемь назад в подмосковном дачном поселке Болшево. С детства дружили две девушки, учились в одном классе, делились своими секретами, мечтали, строили планы на жизнь. Когда закончили школу, дороги их разошлись. Таня продолжила музыкальное образование, закончила консерваторию и стала пианисткой. Марина выбрала медицинскую профессию и стала врачом. Вскоре обе вышли замуж. Более практичная Таня выбрала себе мужа на 27 лет старше, с опытом и деньгами. Марина с мужем были ровесниками.

Через год у подруг родились девочки, Марина свою дочку назвала Таней, а Таня — Мариной, видимо, в знак давней дружбы. Таня часто уезжала на гастроли, а дочку оставляла с бабушкой. На воспитание девочки времени не хватало ни ей, ни мужу. Марина скучала, переживала, даже страдала. По-видимому, в связи с этим у нее стали проявляться признаки расстройства нервной системы.

Подруги теперь виделись реже, от случая к случаю, когда Таня возвращалась с гастролей. Дети встречам радовались и ждали их с нетерпением.

Прошло несколько лет. Девочки пошли в школу. Внимания им требовалось больше, но бабушка Марины часто болела и не могла помогать маленькой внучке... Из-за гастрольных поездок между Таней и мужем стали возникать размолвки. Сердце бабушки не выдержало морально-психологических перегрузок, она слегла, и вскоре ее похоронили.

Внучка тяжело переживала смерть самого близкого ей человека. И теперь, оставаясь дома, в одиночестве по ночам она дрожала от страха. Девочке стало казаться, что за дверью кто-то стоит, хочет ворваться в квартиру и убить ее.

Однажды, проснувшись среди ночи, Марина стала прислушиваться, и ей отчетливо показалось, что кто-то пытается открыть входную дверь. В ужасе она включила свет, посмотрела на часы: половина четвертого. Отыскав в телефонном справочнике телефон маминой подруги Марины, она набрала ее номер.

— Тетя Марина, миленькая, заберите меня отсюда, ко мне в квартиру хочет кто-то ворваться и меня убить.

Услышав прерывающийся, испуганный голос девочки, Марина не сразу поняла, кто ей звонит. Когда же та назвала свой адрес, женщина заволновалась и разбудила мужа. Они быстро оделись и по пустынным ночным улицам заспешили на зов ребенка. Девочка не сразу открыла дверь, когда позвонили в квартиру.

— Подойдите к глазку, я вас не вижу. Вы пришли меня убить?

Марина и муж недоуменно переглянулись: что с ней, неужели нарушение психики?

Марина ласковым голосом сказала:

— Не волнуйся, девочка, открой, ты же сама попросила нас забрать тебя отсюда.

Трясущимися ручонками девочка открыла дверь. Бледная, худая, глазенками, полными ужаса, смотрела она на вошедших.

...Прошла неделя, за ней вторая, третья, а девочку никто не искал, не спрашивал о ней. Собравшись на семейный совет, Марина сказала мужу и дочери:

— Что ж, пусть будет у нас две дочки. Видно, судьбе так угодно. На роду так написано. Моя бабушка в годы войны не смогла эвакуироваться. В последней машине не хватило места шестерым пяти-шестилетним малышам без родителей и ей. А тут началась бомбежка. Бабушка спасала ребят, прикрывая их собой. Потом забрала домой, напоила, накормила, чем могла. Да так и оставила у себя... И вырастила детей, и образование им дала с помощью государства... Мама тоже вырастила двоюродного брата. Теперь, наверное, моя очередь...

Марина и Таня стали жить в отдельной комнате. Они были довольны и счастливы.

Время шло, а родители Мариночки так и не проявили ни признаков долга и ответственности за жизнь ребенка, ни элементарного внимания к человеку, которому дали жизнь. Ходили слухи, что они покинули Родину и живут в одной из стран дальнего зарубежья, кажется, в Бельгии.

Два года Марина с мужем мотались с больной девочкой по поликлиникам и больницам и избавили ее от страшного недуга.

...Теперь девушки уже окончили среднюю школу.

Мама Марина относится к ним одинаково, считает их родными сестрами. Для них же она любимая и нежная мама. Люди говорят: "Таня похожа на маму, а Марина — на папу. Счастливая".

Хочется от души им всем пожелать счастья.

ЧЕРСТВОСТЬ

Татьяна Николаевна смахнула платочком слезу со щеки и долго сидела в раздумье. Настроение было грустное. Трудно свыкнуться с мыслью, что ты уже не удел. Всю жизнь проработала в одной школе. Была учителем, заместителем директора по учебно-воспитательной работе, а в последние годы воспитателем. Она любила свою работу, любила школу на берегу живописной Клязьмы. Поэтому и проработала здесь непрерывно 52 года.

Незаметно подкралась старость и наступил день, когда пришлось расстаться с детьми и коллегами, с этой уютной, ставшей родной школой. Уходила Татьяна Николаевна на так называемый заслуженный отдых. В прошлые времена это грустное событие обставлялось торжественно, пенсионеру вручали памятные сувениры, почетные грамоты, его благодарили за кропотливый, нелегкий учительский труд, высказывали много добрых пожеланий, просили не забывать свою школу. Но так было раньше. А теперь... Ни директор, ни местком профсоюза ничем не выразили никакого внимания этому немаловажному в жизни человека событию.

С подступившим к горлу комком вышла Татьяна Николаевна из школы, и слезы покатились из ее глаз. Погруженная в свои мысли, она не заметила, как пришла домой, машинально разделась, прошла на кухню, села на стул и в бессилии опустила голову. "...Ну почему же люди стали такими черствыми, безразличными? Чем я заслужила такую благодарность?" Вспомнилась далекая юность, суровые годы войны, изнурительные работы на строительстве оборонительных сооружений на подступах к Москве. Какой энтузиазм был у каждого в то трудное, грозное для страны время, каждый бескорыстно отдавал свои силы, чтобы защитить ее. И хотя всем было тяжело, люди были внимательны друг к другу, помогали друг другу, выручали из беды или опасности. Каждый знал, что делает полезное для Родины дело, работал честно, добросовестно.

Враг был отброшен от столицы. Потом была учеба. Окончилась война. В сорок восьмом молодая учительница пришла работать в школу. Сразу почувствовала себя в своей стихии. Сердце радостно трепетало от общения с детьми, их родителями, коллегами по работе. Сколько их, учеников, прошло через ее доброе сердце, скольким отдала она свою любовь и знания.

Татьяна Николаевна вспомнила выпускные вечера; торжества, проходившие в школе; благодарные слова учеников и высокие оценки руководством школы ее педагогического труда.

И вновь учащ енно забилось сердце. Все изменилось, появилась черствость в отношениях между людьми. Так называемые демократические преобразования породили вседозволенность и безответственность, чванство и бюрократизм. И как бы в подтверждение этого вспомнилась дата 75-летнего юбилея в канун ухода на пенсию. Радостная и возбужденная пришла она на работу, скромно ожидала поздравлений, но... Ожидания оказались напрасными — никто не вспомнил о ее юбилее. И она, огорченная, вернулась с работы в свою одинокую квартиру, глотая горькие слезы.

О юбилее Татьяны Николаевны директор школы вспомнил только через месяц и, смущенно извиняясь, вручил ей 130 рублей. "Да разве в деньгах дело, — с грустью подумала учительница, — черствость поражает души, а это страшно. К чему это приведет?!"

КОГДА УТРАЧЕНО ПОЧТЕНИЕ

Она шла, едва переступая по обледенелой, занесенной снегом улице, сгорбленная, худенькая. В одной руке у нее была обычная хозяйственная сумка-коляска. Холодный ветер гнал поземку, выбивал слезы из почти невидящих глаз. Сколько ужасов видели эти глаза! Сколько горьких слез пролили они за девяносто один год жизни!

Боясь упасть, она останавливалась, переодевала единственную варежку на озябшую руку и продолжала путь. Сердце проходившей мимо нее Нины Ивановны не выдержало и, несмотря на то, что женщина спешила с работы к семье, она подошла к старушке, предложила помощь... От неожиданности та вздрогнула, потом улыбнулась и поблагодарила. Они пошли вместе. Познакомились. Старушку звали Марией Ивановной, она живет со своей сорокадевятилетней дочерью Галиной и двумя внуками. Квартиру из двух комнат получила Мария Ивановна от предприятия, на котором проработала всю трудовую жизнь. А сейчас, когда силы ее на исходе, единственная дочь не хочет за ней ухаживать и даже... бьет ее.

Женщины дошли до дома Марии Ивановны, вошли в квартиру. Невольно бросились в глаза беспорядок, грязные задымленные стены, вскрытый во многих местах паркет, на столе — горы немытой посуды. За столом сидела женщина с небрежной прической и недоброжелательно смотрела на вошедших. Нина Ивановна, близко к сердцу принявшая непочтительное отношение дочери к своей матери, высказала ей свое недоумение.

— Кто ты такая?! — резко ответила дочь. — И какое имеешь право читать мне мораль?!

Мария Ивановна засуетилась, испытывая неудобство от этой перебранки, со слезами на глазах поблагодарила добрую женщину за помощь. А когда Нина Ивановна закрыла за собой дверь, услышала истерический вопль Галины.

Нина Ивановна вышла на улицу, Ветер бил в лицо колкими снежинками. А она шла и думала: "Боже мой, как можно допустить издевательство над старым человеком, тем более над матерью, которая не только дала тебе жизнь, но и вспоила, и вскормила и выучила".

Нина Ивановна невольно вспомнила свою заботливую маму, никогда не знавшую покоя, встававшую с рассветом и ложившуюся далеко за полночь. А в промежутке этого был еще восьмичасовой рабочий день на предприятии.

"Может быть, маловато было времени на воспитание детей? — продолжала думать она. — Раньше к этому серьезно относились и школа, и общественные организации. А у государства была четкая доктрина идеологического, нравственного, патриотического, эстетического воспитания подрастающего поколения. Теперь же бездумно разрушено все и, что самое печальное, ничего не создается взамен. Что же будет с поколением, которое начинает сейчас делать первые шаги по жизни?"

Нина Ивановна нервно передернула плечами и быстро вошла в темный подъезд своего дома.

ОДНА

В ту ночь Ольга Васильевна долго не могла заснуть. А когда, наконец, заснула, ей приснились кошмары, и она проснулась, потом долго лежала с открытыми глазами, боясь, что вновь приснится страшный сон.

— Скорее бы утро, — подумала Ольга Васильевна, — и... на работу.

Она любила свою специальность чертежника. Работу выполняла добросовестно, с удовольствием и высоким качеством. Но завтра будет ее последний рабочий день — подошел пенсионный возраст. "Придется уступить место молодым", — так сказал начальник отдела, и никакие доводы и просьбы Ольги Васильевны дать возможность ей еще немного поработать успеха не имели.

Она всю жизнь прожила одна. Семьей обзавестись не удалось. Родных и близких в городе не было. Самым близким существом у Ольги Васильевны была кошка Майка, которая исправно провожала Ольгу Васильевну на работу, встречала по вечерам, а ночью приходила к ней в постель, устраивалась в ногах до утра. Так они и жили тихо и спокойно. Но не бывает так, чтобы покой был всегда.

— Как-то мы будем жить, когда я уйду на пенсию? — тихо обращалась Ольга Васильевна к Майке. — Чем будем заниматься?

Она не представляла себя без любимой работы, без веселых острословов. Поэтому и не спала всю ночь, переживала. Майка, чувствуя, что хозяйка нервничает, прижалась к ней плотнее, как бы успокаивая ее.

Наступило утро. Как обычно, Ольга Васильевна выпила крепкого горячего кофе и отправилась на предприятие. В этот день коллектив был особенно внимателен к ней. В конце рабочего дня начальник отдела собрал всех сотрудников, вручил Ольге Васильевне памятный приветственный адрес и сувенир — будильник. Все сказали хорошие слова и пожелали всего доброго на заслуженном отдыхе. Ольга Васильевна со слезами на глазах простилась с сослуживцами, сдала пропуск на предприятие и пошла домой. Она чувствовала, что оборвалась нить, которая связывала ее жизнь с жизнью коллектива, и думала: "Вот и все, теперь никогда не буду спешить сюда, к своим коллегам, постарела и стала никому не нужной. Жизнь моя теперь будет иной, бесцветной и неинтересной".

Ольга Васильевна шла какая-то потерянная, отрешенная от всего, не замечая, кто шел навстречу ей или обгонял ее, не видела, где находится — просто шла своей привычной дорогой.

Открыв дверь квартиры, она машинально погладила Майку, прошла на кухню, не раздеваясь, села.

— Вот и все, Мая, мы с тобой теперь остались вдвоем, — тихо произнесла она, глядя в зеленые Майкины глаза.

Опустившаяся ночь не принесла покоя. Уснуть Ольга Васильевна не могла, думала: "Теперь я пенсионерка. Как же буду жить на свою мизерную пенсию — жизнь-то какая стала дорогая с этими реформами да перестройками?"

Поднялась рано утром, взглянула на часы и поймала себя на мысли: "А куда же я так рано собралась? На работу ведь идти не надо". Потом вспомнила, что нужно оформить документы на пенсию. Она еще не знала, что это не так-то просто и займет у нее не менее двух месяцев. А когда положила пенсионное удостоверение в свою сумочку, вновь подумала: "Ну а чем же займусь теперь?"

Ольга Васильевна убрала квартиру. А ночью опять боролась с бессонницей.

Утром встала разбитая. Кружилась голова. Выпила стакан чаю и собралась на улицу, не зная, куда же идти. Ее тянуло к какой-то деятельности. Более 35 лет она изо дня в день ходила на работу, трудилась, общалась с людьми. Все было привычно, естественно, а вот теперь...

Ольга Васильевна вышла из дома и медленно побрела вдоль заборчиков к станции Болшево. Шла, спотыкаясь на выбоинах асфальтового покрытия. Настроение было мрачное. "Как же быть без работы? — думала она. — Какая же невзрачная жизнь у бездельника! Боже мой!"

Она дошла до переезда, повернула обратно. Навстречу Ольге Васильевне шли люди. Они куда-то спешили, видимо, у каждого были свои планы, свои дела. "Какая скука, как тяжко одиночество..." — думала Ольга Васильевна.

Долго и нудно тянулись дни, еще дольше и страшнее были ночи. Что только не приходило ей в голову... Она читала объявления о вакансиях в газетах и на стендах горсправки, но всюду почему-то требовались специалисты не старше 35 лет. "Неужели превысившие этот предел люди сразу же утрачивают свои знания, навыки, опыт?" — судорожно преследовала Ольгу Васильевну неуемная мысль.

Как-то раз Ольга Васильевна вышла поутру из дома с веником. Весеннее солнце согнало снег с дорожки, обнажив накопившийся за зиму мусор, она подмела ее и по привычке направилась к станции. Веник был по-прежнему в руках женщины, и она продолжала им работать. Подметая, Ольга Васильевна про себя что-то говорила. Прохожие смотрели на нее с недоумением. Кто-то молча проходил мимо, кто-то останавливался, беседовал с ней.

На следующий день Ольга Васильевна вышла так же рано и вновь проделала ту же работу, что и накануне. И так изо дня в день, тихо разговаривая с собой, она трудилась, делая людям добро бескорыстно и спокойно. К вечеру она возвращалась домой, где ее ждала Майка.

ОДНАЖДЫ В ДЕРЕВЕНЬКЕ

Маленькая подмосковная деревушка затерялась среди обширных зеленых полей. Укрывшаяся в балке, поросшей густыми ивами, она совсем не была видна с тракта и соединялась с ним небольшой проселочной дорогой, которая становилась непроезжей во время частых дождей. Поэтому случайные автотуристы сюда никогда не сворачивали, и этот уголок был тихим и уютным.

Стояли теплые июньские дни. Солнце щедро согревало землю, и люди радовались, наблюдая за всходами. Вот в один из таких дней к бабе Марфе и приехала из города внучка. Увидев райский уголок, она без промедления решила отдых начать с загара. Быстро раздевшись, выбежала на лужайку перед домом и с радостью подставила полуобнаженное тело ласковым лучам солнца. Лежа на спине, слушала соловьиные трели, доносившиеся из густых кустов ивняка, и смотрела на плывущие белые громады облаков.

Дед Иван, копавшийся в своем огороде, первым заметил странное для деревни зрелище. Бросив лопату, дед поковылял к соседу.

— Слышь, Федор, глянь, у Марфина дома какая красавица разлеглася, голая.

— Чего? — переспросил глуховатый дед.

— Голая баба в Марфином дворе лежит говорю.

— Да ну?

Из-за плетня они стали смотреть на лужайку. Разморенная жарким солнцем красавица повернулась на бок, еще более выделив все прелести точеной женской фигуры.

— Н-да, чудеса, и чего она разлеглась посреди улицы?

— Эх, фигура, в жизни не видел такой.

Заметив двух взволнованно беседующих стариков у плетня, подошел третий сосед, дед Егор.

— Вы чего, мужики?

— Постой, — торопливо сказал дед Иван и трусцой засеменил в избу. Минуты через две он вернулся со старым морским биноклем, бережно хранившимся еще со времен службы на морском охотнике в Отечественную. Вооруженный глаз значительно приблизил обнаженные прелести. И бинокль стал переходить из рук в руки.

Тем временем соседка Дарья, жена Егора, вышла позвать мужа на обед. Того нигде не было. Вдруг она заметила за плетнем Иванова огорода каких-то мужиков, присмотрелась и поняла в чем дело. Разъяренная, Дарья выломала суковатый кол из плетня, метнула его в сторону наблюдателей.

— У, ироды, вылупили зенки на бабу. На своих что ли не насмотрелись? — проворчала Дарья, возвращаясь в сени.

Описав дугу, корявый кол врезался в кучу мужиков, сразу же остудив их возбужденный темперамент.

В избу Егор входил боком — знал острый язычок и крутой нрав жены.

— Где же ты был, я звала, звала тебя? — спросила Дарья у мужа, вынимая чугунок из печи.

— Косу отбивал, — соврал Егор.

— Не врешь? — повысив голос и беря ухват на изготовку, прорычала Дарья.

"Видела, настырная баба", — подумал про себя Егор, судорожно соображая, что же делать, и поспешно отступая к двери.

— Да как же вам не стыдно, старые ироды, выпялились на голую бабу, как современные огольцы. Стыд-то совсем потеряли. Это все проклятый "ящик", — со злостью посмотрев на телевизор, продолжала наседать на Егора взбешенная жена. — Молодежь распустили и до стариков добрались, греховодники.

ПЕТЬКИНА МЕСТЬ

Деревенька Былино спряталась в низинке среди развесистых ракит. Она не просматривалась ни с большака, ни с поля, ни с лугов. Может быть, поэтому люди здесь жили обособленно.

Когда-то это была обычная средняя деревня в пятьдесят дворов. Но в годы войны случился пожар, и многие дома сгорели. Постепенно деревенька захирела: кто-то переехал в город, кто-то переселился в другое, более процветающее, селение. В деревне осталось теперь только двенадцать ветхих домишек под стать их хозяевам. Молодежи в Былино не было. Старушки-пенсионерки сидели по домам, скучными долгими зимними вечерами перебирая в своей памяти события молодости, суетились в огородах длинными летними днями. Между собой они не дружили, видимо, потому, что знали друг о друге много такого, что не очень красило их в глазах окружающих, или не могли простить друг другу старые обиды. Были среди них добрые, хорошие люди, были и злые, то ли от скуки, то ли от зависти. Особенно недолюбливали здесь бабку Катю, худощавую, сгорбленную старушку, сквозь морщины на лице которой угадывалась былая красота, а складки на лбу и возле рта свидетельствовали о самолюбивом, капризном и упрямом характере. Может быть, поэтому ее реже, чем других, навещали дети и внуки, живущие в городе.

Как-то прослышав, что лето будет засушливым, бабка Катя наложила запрет соседям на пользование водой из колодца, расположенного хотя и у соседского дома, но, по ее мнению, являющегося ее собственностью, поскольку она старожил деревни. Соседи про себя поворчали, но спорить с бабкой Катей не стали, посчитав этот ее выпад как нечто возрастное.

— Какое же возрастное, — сказала баба Фира, — у нее и в молодости было то же.

И она вспомнила случай. Невзлюбился бабке Кате шустрый соседский паренек Петька. Как она его гоняла! Увидит и на всю деревню тираду с вензелями пускает. Затаил Петька на бабку обиду. Ничего не сказал, но когда в полуденный час бабка Катя по своей привычке отправилась вздремнуть часок-другой, пробрался к ней во двор, взял из поленницы полено, выдолбил в нем середину, насыпал туда охотничьего пороха и тщательно заделал отверстие.

К вечеру бабка Катя решила истопить летнюю печку. Набрала дров, растопила. Только поставила чугунок со щами на печку, как грянул взрыв. Печка развалилась, чугунок со щами подлетел вверх, перевернулся, обильно окатив бабку капустой и помидорами, железная труба отскочила в сторону, извергая клубы черного дыма. Бабка Катя в ужасе только и успела ухватом придавить ее к земле. Так, остолбеневшая, и стояла она вся в щах и саже, пока на шум не прибежала соседка Таня.

Такая вот история.

ПАРИ

(Из будней автолюбителей)

Знойный летний день. Беспощадное солнце выжимает струи пота из запачканных тел автомобилистов, готовящих свою технику к техосмотру.

— Уф! Жара! — вдруг доносится голос из-под колес "Победы".

— Во рту пересохло, горлышко бы промочить, — отозвался сосед по гаражу, безуспешно устанавливающий тормозные колодки правого переднего колеса.

— Пивка бы сейчас... — отдувается Савватей — первый автомобилист.

— Да! — сочувственно поддерживает его Игнат — второй автомобилист.

— Холодненького я, пожалуй, полведра бы выпил, — продолжил Савватей, облизывая пересохшие губы.

— А я бы и того больше, — задиристо заявил худощавый Игнат, выпрямляясь во весь длинный рост.

— Ну что, по полведра на брата? Давай пари!

— Эх, была не была, давай на шесть литров, но ежели не потянешь, — Игнат наморщил лоб, посмотрел по сторонам и решительно изрек: — Купишь мне электронное противоугонное устройство.

— Хорошо, — согласился Савватей, хотя понимал: дороговато. — А если не потянешь ты, то мне купишь десять литров импортного машинного масла.

Услышав оживленный разговор автомобилистов, к месту диалога поспешили соседи из других гаражей.

— Что за спор? Кого тут рассудить?! — предвкушая что-то интересное, выдохнул невысокий юркий мужчина с пышной шевелюрой и бегающими глазками.

Для решения спора были назначены секунданты: у Савватея им стал мужчина с бегающими глазками, у Игната — тучный рассудительный сосед с рыжими бакенбардами. Через полчаса на крепком гаражном верстаке стояли двенадцать бутылок пива перед Савватеем и столько же перед Игнатом.

...Шли последние приготовления к турниру. Мужчина с бегающими глазками склонился над часами. Секундная стрелка приближалась к цифре двенадцать. Стаканы наполнены.

...Три, два, один. Пуск! — глухим от волнения голосом произнес юркий секундант. Соперники с нетерпением схватили стаканы с пивом, сдули ползущую пену и залпом осушили их. Секунданты наполнили стаканы снова. Соперники решительно повторили свои действия. Довольные улыбки свидетельствовали о высокой степени их наслаждения. Секунданты наполняли стаканы, соперники осушали их. Прошел час. Темп наливания пива в стаканы и вливания его в соперников явно спал. Жажда была давно утолена. На лбу Савватея выступили крупные капли пота. Игнат часто дышал. Турнир продолжался.

— Ик! Игнат! Ик! Ну как? Ик! — обратился к сопернику багровый Савватей.

— Х...Х...Хорошо... — сквозь одышку пропыхтел Игнат.

Перед каждым из них стояли еще значительные запасы нереализованных бутылок. Что-то жалобное появилось во взоре соперников. Неумолимые секунданты исправно выполняли свои функции. Стрелки часов указывали на тринадцать тридцать. На двадцать втором стакане Игнат продолжительно рыгнул, Савватей запросил кусочек воблы. Секунданты были непоколебимы.

— Р... разрешите хоть в... выйти, — взмолился Савватей.

После короткого совещания секундант с бегающими глазками сопроводил Савватея за ворота.

Затем был двадцать четвертый стакан.

А потом затошнило Игната. Он бросился к выходу, чуть не сбив с ног своего секунданта с рыжими бакенбардами.

Савватей, покачиваясь, резко осел в плетеную корзину, куда складывали пустые пивные бутылки. Раздался характерный хруст стекла, и в следующее мгновение Савватей вылетел из гаража, придерживая обеими руками рваную рану...

Оценив обстановку, секунданты прекратили турнир и жадно выпили остатки пива.

В ЖАРКИЙ ДЕНЬ

Был в разгаре курортный сезон. Отпускники стремились к южному морю, чтобы поплавать в его лазурных водах, позагорать, снять стрессы, поправить здоровье.

Поезда "Москва — Сухуми" были переполнены. Жаркое солнце палило нещадно, и пассажиры в вагонах изнывали от жары и задыхались.

Железная дорога вдоль Кавказского побережья прижимается к самому урезу воды. И ласковые волны неодолимо манят людей в свои объятия.

Где-то в районе Лазаревской по какой-то причине пассажирский поезд "Сухуми — Москва" остановился. Стоянка затягивалась, и нетерпеливым пассажирам страстно хотелось еще раз окунуться в водах "самого синего в мире" Черного моря. Хотелось многим, но решился один. Это был длинный, худощавый, загорелый мужчина средних лет с рыжими усами. Раздевшись до плавок, он спрыгнул на насыпь и в следующее мгновение уже рассекал торсом морскую волну. Как раз в это время на первый путь плавно подкатил поезд "Москва — Сухуми" и остановился. Пассажиры выходили из вагонов, чтобы подышать морской прохладой. Среди них были молодой стройный офицер Володя М. и его. супруга Лиля. Увидев купающегося мужчину, Володя взглянул на жену и, не обнаружив запрета в ее взгляде, быстро разделся и бросился в воду. Он плыл и испытывал наслаждение. Однако бдительности не терял, постоянно кося глазом на поезд.

— Хорошо? — спросил Володя, подплывая к мужчине, лежащему на спине, в блаженстве лениво двигающему своими конечностями, поддерживая тело на плаву.

— Ох, хорошо! — ответил тот и, круто перевернувшись, поплыл от берега.

— Не заплывайте далеко, вдруг поезд тронется, — посоветовал Володя и еще раз покосился на него. Пассажиры были уже в вагонах.

— Поезд трогается! — крикнул Володя своему напарнику.

Мужчины быстро поплыли к берегу. Когда выскочили из воды, поезд уже сделал рывок, и состав плавно поплыл вдоль побережья. Перегоняя друг друга, они на ходу вскочили в вагон. Мокрые, красные, жизнерадостные.

Поезд быстро набирал скорость и извилистой змейкой уже мчался навстречу роскошным пальмовым рощам, кипарисовым аллеям, с каждой минутой приближая пассажиров к заветному курортному отдыху.

Володя и его спутник прошли в вагон, зашли в купе.

Лиля радостно улыбнулась, увидев мужа:

— Слава Богу, успели.

— Какой у вас вагон? — спросил рыжеусый, подтягивая плавки.

— Седьмой.

— И у меня седьмой.

— А купе?

— Четвертое.

— И у меня четвертое. В чем же дело?

— А куда вы едете?

— В Москву.

— Ну а мы в Сухуми...

Оценив ситуацию, рыжеусый бросился к выходу. Поезд набирал скорость. Мужчина ловко соскочил на насыпь. А когда последний вагон проплыл мимо, любитель купания с ужасом обнаружил, что состав "Сухуми — Москва" уже скрылся за поворотом, увозя в Москву все его вещи и подарки жене.

В ЗАЛЕ ОЖИДАНИЯ

В зале ожидания на Сергиево-Посадском автовокзале ждут... Каждый коротает время по-своему: одни читают газеты, другие торопливо реализуют прихваченный в дорогу завтрак, третьи просто дремлют. Любители поговорить находят собеседника и отводят душу в общении.

Заметив освободившееся кресло, я сел, достал газету. Вдруг мое внимание привлек разговор двух женщин.

— Обратите внимание на того мужчину, что сидит в углу у окна. Заснул, может проспать свой автобус, — сказала своей соседке блондинка.

— Притомился, бедненький, видно, в ночную смену работал, — отозвалась полная, румяная женщина неопределенного возраста.

— Надо бы его разбудить, — волновалась блондинка.

— Уж больно сладко уснул, жалко, — ответила толстушка.

В это время голова спящего свесилась так, что серая кроличья шапка свалилась с нее в небольшую лужицу от растаявшего снега.

Полная соседка подняла шапку и положила рядом со спящим мужчиной.

— Нет, все-таки давайте его разбудим, не ровен час, проспит, — не унималась блондинка.

— Да оставьте его в покое, — буркнул чернобородый мужчина, не отрываясь от газеты.

— Какой вы бессердечный, — набросилась на чернобородого блондинка, — человек, может быть, домой к жене и детишкам едет и... опоздает на автобус.

В это время спящий пассажир протяжно всхрапнул и, словно испугавшись, резко поднял голову.

Заметив это, румяная толстушка подошла к нему.

— Вы не проспите, гражданин?

— Да нет, мой автобус будет в 11.45.

Она вернулась на свое место.

— Ну вот, а вы беспокоились, переживали, что он проспит, — обратилась женщина к своей собеседнице, — его автобус еще нескоро. А ваш-то когда?

— Мой в 10.20.

Я невольно взглянул на часы, на них было... 10.40.

ДЕНЬ НЕВЕЗЕНИЯ

Виолетте Семеновне, молодой учительнице музыки по классу фортепьяно, в тот день не везло. Накануне она получила задание от директора Владивостокской детской музыкальной школы возглавить группу учащихся и дать концерт на крейсере "Суворов". Будучи крайне ответственной и болезненно беспокойной по характеру, Виолетта Семеновна восприняла поручение как большую честь и стала готовиться к этому с полной серьезностью, не теряя ни минуты. Она продумала и составила концертную программу, связалась с одним из родителей — офицером с крейсера "Суворов", — оповестила каждого участника концерта, даже порекомендовала, как одеться и причесаться. Ложась спать, Виолетта Семеновна еще и еще раз мысленно проиграла весь процесс концертного выезда. Правда, никуда ехать было не нужно, так как крейсер стоял в бухте Золотой Рог у причала, почти в центре города. Однако она боялась что-нибудь упустить, поэтому ночь ее оказалась беспокойной и почти бессонной. Когда Виолетта Семеновна на мгновение погружалась в забытье, ей снились непременно какие-то кошмары, и она в испарине просыпалась, а потом долго лежала без сна.

Утром Виолетта Семеновна поднялась, едва забрезжил рассвет. Не отдохнувшая, возбужденная, она начала собираться на концерт: надела строгий темный костюм, немного подкрасилась и пораньше отправилась к обусловленному месту сбора.

Было воскресное осеннее, дождливое, прохладное утро. После кошмарной ночи у Виолетты Семеновны немного кружилась голова, ощущалась нехватка воздуха. Когда все собрались со своими скрипками, саксофонами, флейтами и другими не громоздкими музыкальными инструментами, Виолетта Семеновна решила вдруг, что ученики должны идти непременно строем. Она принялась за столь же немудреное, сколь неспецифичное для пианиста, построение детей. Ребята строиться не хотели. Доказывали учительнице, что с инструментами в строю идти неудобно. Но она была непреклонна, тем более, что шли они на военный объект, где порядок — превыше всего. Прошло немало времени, прежде чем импровизированный строй двинулся по Ленинской улице в сторону причалов к кораблям эскадры. Полагая, что так ей удобнее будет управлять строем, Виолетта Семеновна шла сзади.

Вот уже и причал. До крейсера оставалось метров двести, и тут произошло непредвиденное. Засмотревшись на боевые корабли, Виолетта Семеновна не заметила перед собой огромную лужу, ступила в воду и ...поскользнулась. В следующее мгновение она уже лежала в грязной воде. Услышав возглас и обнаружив учительницу в таком виде, ребята бросились ей на выручку — подняли ее и, обступив со всех сторон, стали тщательно оттирать пальто Виолетты Семеновны от грязи. Она стояла обескураженная, мокрая, испуганная, растерянная. На лице ее выступили пунцовые пятна. Мысленно Виолетта Семеновна терзала себя за невнимательность и неосторожность. Перед учениками ей было неловко, да и с кораблей на нее поглядывали досужие, лукавые матросы. Наконец она взяла себя в руки — навела порядок в строю, и колонна юных музыкантов подошла к трапу крейсера. Дежурный по кораблю приветливо встретил гостей, дал распоряжение дежурному по низам, и тот препроводил их в клуб.

По корабельной трансляции прошла команда, и через несколько минут помещение клуба наполнилось веселыми парнями в матросских робах с сине-белыми воротниками.

Начался концерт. Программу вела сама Виолетта Семеновна. Классические произведения Чайковского, Бетховена, Листа, Моцарта, Шуберта ласкали матросский слух. Бурные аплодисменты гремели после каждого выступления детей, выражая восторг и благодарность. Юных артистов подолгу не отпускали, просили повторить понравившиеся номера.

А когда прозвучал по кораблю сигнал, возвестивший время обеда, старший помощник командира корабля, по традициям флотского гостеприимства, пригласил гостей в кают-компанию. Для юных музыкантов был накрыт отдельный стол. Во главе его села Виолетта Семеновна. Ребята с восхищением смотрели на строгое, но красивое убранство кают-компании. Обратили внимание на то, что офицеры садятся за стол и выходят из-за него только с разрешения старпома.

— Видите, какой строгий и интересный порядок на корабле? — обратилась Виолетта Семеновна к ребятам, когда они заканчивали обед. Те согласно кивнули головами. Виолетта Семеновна помолчала, а затем наставительно произнесла:

— Мы должны поблагодарить команду за обед, когда закончим его. Все громко хором скажем: спасибо!

Ребята смущенно молчали. А пианист Женя робко произнес:

— Может, не стоит, мы же не из детского сада.

Виолетта Семеновна грозно взглянула на него и тот смиренно потупил взор.

— Внимание! — полушепотом, с заговорщицким видом произнесла учительница, встала и, как дирижер, подняла руки: три, четыре!

— Спа-си-бо!! — на всю кают-компанию прогремел одинокий голос Виолетты Семеновны. Ребята безмолвствовали. Вновь лицо женщины покрылось пунцовыми пятнами.

Прошли годы. Пришел большой опыт работы, а с ним и непререкаемый авторитет, уважение и любовь учеников.

Иногда вечером в кругу семьи с легким юмором вспоминает Виолетта Семеновна некоторые курьезы своей ранней педагогической практики, улыбается давно ушедшим дням, а перед мысленным взором предстают лица ее учеников, многие из которых стали уже известными музыкантами, руководителями творческих коллективов, а кое-кто менеджерами, удачливыми предпринимателями.

Жизнь течет по своим законам.

ФЕНЬКИНЫ ПРИЧУДЫ

Ночь перед Рождеством была темная, слегка морозная. Крупные хлопья снега медленно опускались на землю. Повсюду царила какая-то таинственная тишина. Утомившаяся за день семья легла отдыхать. Было уже за полночь, когда эту тишину нарушили резкий стук и треск. Я мгновенно включил свет и был немало удивлен. Из кухни стремглав выскочила кошка Фенька в необычном виде — на голове ее красовалась пол-литровая пластмассовая банка из-под сметаны... Выбежав на середину комнаты, она, энергично мотая головой, закружилась в вихре дикого танца. Банка билась о пол, задние лапы кошка лихо подбрасывала вверх, а хвост ее совершал винтообразные движения. Словно по боевой тревоге, семья собралась в гостиной.

Разгадка этого рождественского явления оказалась до смешного простой. На кухонном столе стояла пластмассовая банка из-под сметаны, слегка прикрытая крышкой. Когда в доме воцарился покой, кошка Фенька, увлекаемая инстинктом, вышла на охотничью тропу. К счастью хозяев и к сожалению охотницы, мышей в квартире не оказалось, зато чуткий носик Феньки уловил соблазнительный запах сметаны. В легком прыжке она оказалась на столе, повела носом, задела крышку, та упала. И неотразимый аромат сметаны окончательно покорил кошку. В квартире был полный покой, страха быть застигнутой на месте преступления не было. Фенька просунула голову в банку, лизнула языком, но... до сметаны не дотянулась. Она приподнялась на задних лапах и глубже засунула голову в банку. Язык коснулся сметаны, и желудок ощутил блаженство. Сметаны оказалось до обидного мало, и мгновение спустя трапеза была окончена. Фенька потянула голову из банки, но та словно прилипла к ее голове. Попятившись на край стола, кошка рухнула вместе с банкой вниз. Испугавшись, бросилась в гостиную. Там, в центре ее, Фенька прыгала, пытаясь освободиться от банки, но безуспешно — та надежно сидела на ее голове.

Схватив кошку, я стал снимать с нее импровизированный головной убор, но... моя попытка успеха не имела. На семейном совете рассмотрели вопрос: что делать? Предложение разрезать банку не прошло — та могла еще пригодиться в хозяйстве. Тогда жена моя Валентина Викторовна молча забрала Феньку, отправилась с ней в ванную комнату, включила воду, налила на шею кошки шампунь и с хлопком сняла банку с ее головы.

С тех пор блудливые приключения Феньки прекратились, а сама она стала строго следить за порядком в доме. Особую привязанность, любовь и преданность при этом питала к своей избавительнице и заботливой хозяйке.

Однажды, проснувшись поутру, мы с женой стали планировать предстоящий трудовой день. Одно из мероприятий, предложенное ею, меня не устраивало, и между нами возник спор. Видимо, тональность разговора с моей стороны несколько превысила норму, так как лежавшая в наших ногах на постели Фенька встала, подошла ко мне и бесцеремонно потрепала меня за волосы, прикусив их своими острыми зубами. Пришлось признать свою неправоту.

...Как-то четырехлетний внук Тема сидел с бабулей Валей на диване и играл. Игра мальчика была немудреной — он нажимал пальчиком на бабулин нос, а та издавала протяжный гудок. Фенька лежала рядом и внимательно наблюдала за происходящим рядом с ней. В какой-то момент она заметила, что Тема, разбаловавшись, нажал на бабулин нос сильнее, чем раньше. Быстро вскочив, Фенька лапой ударила малыша по лбу. Тот, обиженный, с ревом бросился к маме Марине. Урок оказался вразумительным. В последующем расшалившийся малыш непременно косил глазом на Феньку, как бы спрашивая ее: "Не превысил ли я предела дозволенного?"

В другой раз при поддержке своей мамы Тема стал ходить на руках. Обнаружив это, Фенька издала шипящий предупредительно-устрашающий звук. Видя, что никакой реакции со стороны Марины не последовало, она приблизилась к ним и зашипела еще сильнее, настойчивее, категоричнее. Пришлось поставить малыша с рук на ноги. Удовлетворенная Фенька заняла свое место на лежанке. Она за строгий порядок в доме.

А однажды в день рождения Марины Фенька преподнесла ей праздничный сувенир. Было это на даче в один из последних дней мая. Проснувшись рано утром, Марина от неожиданности вздрогнула — на подушке лежала маленькая мышка, а Фенька стояла рядом, внимательно смотрела в Маринины глаза, видимо, ожидая проявления искренних чувств благодарности.

ВЗГЛЯД

Зимой ночи длинные и нередко бывают бессонными, особенно в полнолуние. И тогда проходят перед мысленным взором воспоминания далекой юности. Чаше всего видится небольшой волжский городок, приютившийся на изгибе Самарской Луки, амфитеатром обрамляющий ее правый гористый берег. Особенно живописным он выглядит весной, когда цветут сады, а с высоты гор в голубой дымке красуется Заволжье. После ледохода, когда волжские воды заполняют луга, могучие осокори наполовину уходят под воду, создавая зеленеющую крышу над зеркальной гладью реки. Именно в это время мы с ребятами любили на лодках переправляться на левобережье и там маневрировать между раскидистых ветвей, представляя себя мореплавателями, проникшими в неведомые дебри затерянных экзотических миров... Вдали слышались переклички пароходных гудков и маневровых поездов. Как приятно было подставлять теплым лучам солнца свои тела!

Приближались экзамены, и мы с собой прихватывали учебники, чтобы время от времени, найдя уютный островок, заняться повторением пройденного материала.

Однажды, углубившись в лесную чащу, мы с другом Витей услышали легкий собачий лай, скорее напоминавший скулящий плач. Подойдя к островку, заметили щенка коричневой масти с перебитой ногой. Глядя на нас, он жалобно скулил, а глаза щенка были полны слез. Трудно было предположить, что забросило его сюда. Да и взглянув на это бедное, несчастное существо, у нас была только одна мысль: поскорее оказать ему первую помощь. Разорвав полотенце, к счастью, оказавшееся в моем портфеле, мы перевязали раненую лапу щенка и забрали пострадавшего в лодку. Он покорно улегся на дно лодки, мордочку положил на здоровую лапу и долгим взглядом смотрел на нас. Сколько же благодарности видели мы в этих глазах!

Щенок прижился у нас. Рана его быстро поджила. Топ (так назвали мы нашего меньшого друга) стал постоянным нашим спутником в поездках и походах, которые мы совершали в свободные от учебы дни. Он был и сторожем, и защитником, и даже помощником там, где без него нельзя было обойтись. С ним мне пришлось расстаться только тогда, когда над страной прозвучал набатный призыв:

"Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой..."

Часто потом перед моим взором вставали глаза доброго Топа. В них было столько грусти и искреннего несчастья, будто он по-человечески понимал, что провожает меня на войну. Такой же взгляд я увидел вновь в одной из телевизионных передач. В ней рассказывалось о скромной дворняге, которую приютили на милицейском посту возле одного из московских подземных переходов. Это был среднего роста серый кобель. Почувствовав к себе доброе отношение, Мальчик (такой кличкой нарекли его хозяева) помогал милиционерам, как мог: определял не в меру пьяных или агрессивных прохожих, охранял помещение от посторонних лиц. Шло время. И в один из дней Мальчик привел к своему новому жилью рыжую беременную суку. Если бы он мог попросить хозяев приютить свою подругу, он бы попросил их об этом, но говорить он не мог, просто подошел, сел на задние лапы и с такой мольбой стал смотреть в глаза людей, что те не выдержали, разрешили суке остаться у них: и взяли ее под свое покровительство. Образовалась семейная пара. Мальчик и Рыжая так ласково и внимательно относились друг к другу, что даже люди завидовали собакам, восхищались их верностью, чистотой и искренностью чувств.

Как-то раз в подземном переходе появилась стройная, красивая молодая особа в изящном модном платье. На плетеном кожаном поводке она вела породистого кобеля, одетого под стать хозяйке в новенькую камуфлированную форму, хорошо подогнанную по упитанной собаке, на голове ее красовалась кепочка с длинным козырьком. Проходя мимо скромно лежащей дворняги, изысканная красавица неожиданно подала знак своей собаке, и та грозно зарычала. Послышался адекватный ответ. Вдруг красавица отпустила поводок, и бойцы закружились в смертельной схватке.

Перепуганные прохожие прижались к ларькам, не зная, что предпринять. А красавица спокойно наблюдала батальную сцену. Она с уверенностью ожидала кровавой победы своего породистого питомца. Рыжая, находясь за решетчатой оградой, видела этот страшный бой. И, не имея возможности помочь своему другу, бросалась на бетонную стену, издавала тревожные, жалобные звуки, призывая людей на помощь, но... никто к собакам не подошел. Не заметив явного преимущества своей собаки, респектабельная дама открыла сумочку, достала нож и, приблизившись к бьющимся собакам, один за другим нанесла шесть (!) смертельных ударов дворняге.

Обливаясь кровью, Мальчик лежал на асфальте, угасающим взглядом прощаясь со своей подругой. А красавица, обтерев окровавленное лезвие ножа, фланирующей походкой удалилась с поля боя.

Какие мысли наполняли эту женскую головку? Какие чувства волновали ее сердце? Неизвестно.

Я вспомнил эту историю, увидел глаза, полные безысходной тоски, прощальный взгляд, какой бывает тогда, когда расстаются навсегда, и подумал: откуда же в той женщине столько жестокости? Ведь во все времена русского человека отличали добродушие и щедрость, душевность и взаимопомощь. Качества эти были в крови людей, передавались из поколения в поколение, стали традиционными. И вот откуда-то к нам пришло такое...

Размышления навели меня на мысль, а были ли подобные факты раньше, в доперестроечные времена? Являясь живым свидетелем и участником педагогического процесса более 30 лет, могу твердо сказать, что раньше к вопросам воспитания, морали, нравственности, патриотизма относились значительно серьезнее.

Ньюперестройщики, обильно пересыпая свои пылкие речи иностранной терминологией, возможно, не всегда понимая точный смысл произносимых новых слов, напрочь отбросили прежнюю идеологию, ничего не дав взамен ей, стали внедрять в жизнь новое мышление, разрушать духовное, нравственное богатство народа. Острие неблаговидной деятельности направили на молодежь, прежде всего, на школы. Под видом демократических реформ была разрушена воспитательная система. В школах упразднили должности заместителей директоров по воспитательной работе, военных руководителей. В учебниках история искажена до неузнаваемости, видимо, написана под диктовку заокеанских злонамеренных толстосумов. Экраны кино и телевидения заполонили боевиками, порнографией. И плоды такой черной деятельности не замедлили сказаться: получили развитие грубость, черствость, эгоистичность, бюрократизм, разврат, мошенничество, разбой, террор и прочая преступность. Думаю, нет смысла оспаривать и доказывать, что этого у нас нет. Россия всегда славилась не только щедростью души, но и умом, способностью выстоять в самых сложных испытаниях и выйти из них победителем. Она всегда была верна и останется верной своим добрым традициям.

Возвращаясь к случаю с красавицей и собакой, о которых рассказывалось в телевизионной передаче, напомню, что трагедия потрясла телезрителей, вызвала у них противоречивые чувства — жалости, огорчения, возмущения. К микрофону тогда подошел один из популярных музыкантов и, высказав свое презрительное отношение к агрессивной красавице, неожиданно предложил:

— Я исполню всем известный "Собачий вальс", а каждый желающий сделает свой взнос на памятник погибшей собаке.

Он снял свой новенький модный пиджак, положил его на пол, на него — сторублевую купюру и подошел к роялю. Зазвучала мелодия вальса, и к пиджаку толпами потянулись участники телепередачи. К концу вальса на нем выросла гора денежных знаков. Это был символ людской доброты, демонстративный суд над злом и бессердечностью и горький упрек тем, кто бросил воспитание духовных чувств нашей молодежи на произвол судьбы в угоду заокеанским заказчикам.

ПТИЧЬЕ СПАСИБО

(Быль)

Начинался летний теплый и ясный день. Солнце уже поднялось над сосновым бором, густой стеной стоявшим невдалеке от дачного домика. Борис Иванович вышел на лужайку, потянулся, обратив лицо к лучам жгучего солнца, и закрыл глаза. Вдруг до его слуха долетел шум летящего предмета. Он открыл глаза. Прямо на него летела птица, лихорадочно махая крыльями. Ударившись о грудь Бориса Ивановича, она упала в траву. Это был молодой вороненок с поврежденным крылом. Он вздрагивал, пытаясь подняться, часто бил здоровым крылом, другое, окровавленное, у него безжизненно висело. Бросив взгляд на кусты, из которых, возможно, он вылетел, Борис Иванович заметил убегающего кота и понял, что произошло. Он принес вороненка домой, тщательно промыл его рану, обработал ее йодом, аккуратно наложил тугую повязку. Птенец бился в руках своего спасителя, вырывался из них и как-то картаво издавал хрипловатые звуки: "Вар! Ва-ар!"

Вороненку отвели место на веранде. Борис Иванович его кормил, лечил, ухаживал за ним, назвал его Варей. Рана птенца постепенно подживала, и крыло стало шевелиться. Вскоре повязка была снята, и Варя, первый раз взмахнув крыльями, села на плечо своего спасителя. Потом это вошло в ее привычку.

Заметив, что Варя увереннее и чаше машет крыльями, Борис Иванович понял: наступило время, когда птица должна научиться летать. Он вынес вороненка на улицу и подбросил вверх. Тот заработал крыльями и полетел к дому. И хотя первый полет был всего в несколько метров, Борис Иванович своим сердцем ощутил птичью радость. Тренировки продолжались, и в один прекрасный момент Варя взлетела на высокую ракиту и пристроилась на ветке.

— Варя! Варя! — позвал Борис Иванович.

Вороненок послушно опустился к нему на плечо и благодарно стал гладить волосы клювом.

Отпускное время закончилось. Борису Ивановичу нужно было ехать на работу. Выгнав "Жигуленка" из гаража, он выключил мотор и отправился в дом за документами. Варя странно посмотрела на машину, облетела ее вокруг и стала поджидать хозяина. Когда же тот вышел, сел в машину, включил мотор и поехал, она долго летела за ним, картаво выкрикивая: "Вар! Ва-ар!" Уже сгущались сумерки, когда Борис Иванович возвратился с работы. Увидев хозяина, Варя радостно захлопала крыльями и заняла свое место на его плече. Потом внимательно наблюдала, как тот, сидя на крыльце, расшнуровывал ботинки. На следующий день все повторилась, но, когда Борис Иванович стал развязывать шнурки, Варя спрыгнула с плеча и услужливо потянула за шнурок.

Однажды на огромную ракиту прилетела стая ворон. Варя, увидев своих соплеменников, взлетела, чтобы влиться в птичью компанию. Но неожиданно поднялся гвалт. Несколько ворон слетели с веток и решительно отогнали вороненка от стаи. Отвергнутая Варя вернулась к своему хозяину.

Жизнь продолжалась. По утрам вороненок недовольными возгласами провожал Бориса Ивановича на работу, а вечерами радостно приветствовал его возвращение.

Не все люди одинаково доброжелательно относятся к животным, как и те к ним. Почему-то соседу по даче Егору Ивановичу не понравился вороненок, и однажды он сказал:

— Борис Иванович, я вижу, вылечил ты вороненка. Подходит осень, наступит зима, мы уедем в город, кто будет ухаживать за птицей? Она у тебя умная, давай я отвезу ее в зоопарк.

Подумал Борис Иванович, посоветовался с женой и решил принять предложение соседа. С нелегким сердцем он передал ему Варю. Куда увез птицу Егор Иванович, было неизвестно, но с тех пор ее никто не видел.

Прошел год. За ним второй. О вороненке стали забывать. И вот однажды воскресным утром Борис Иванович, выйдя из дома, увидел на ветке ракиты ворону и трех воронят. Они сидели спокойно и смотрели на человека. Вдруг ворона зашевелилась, и из ее приоткрытого клюва вылетел хрипловатый до боли знакомый возглас: "Вар! Ва-ар! Вар! Ва-ар!"

Борис Иванович даже вздрогнул. "Неужели это Варя?!" — пронеслось в его голове.

— Варя! Варя! — протянул он руки к птице.

Та взмахнула крыльями, подлетела к Борису Ивановичу, стала кружиться над ним. Но сесть на плечо, как прежде, не осмелилась. Видимо, время наложило свой отпечаток. В жизни бывают и обиды, и невзгоды, и тревоги. Да и люди не все доброжелательны. Поэтому на смену когда-то доброй привычке пришли настороженность, недоверие, ожидание опасности. Но память сердца, видимо, присуща и птицам. Иначе не прилетела бы Варя через годы с выводком к своему спасителю, чтобы выразить ему птичью признательность.

ОДИНОЧЕСТВО

После смерти мужа тяжелый недуг приковал ее к постели. Целыми днями она лежала одна со своими мыслями, воспоминаниями добрыми и печальными. Дочь — на работе, внучка — в школе. У них много своих забот, а у нее одна проблема — как передвинуться из комнаты до ванной и кухни. Одиночество гложет душу. Четыре стены, на одной — книжные полки, на — другой ковер, на третьей — картины, а четвертая — с окном и балконной дверью. Тишина, безмолвие. Иногда она звонит в Совет ветеранов, делится своими мыслями, в ответ слышит добрый совет. Долго тянутся дневные часы в ожидании возвращения родных с работы. А ночью ее одолевает бессонница. И вновь воспоминания, воспоминания...

Людмила Степановна Маркова (Полховская) отметила свое восьмидесятилетие 9 ноября прошлого года. Фактически же юбилей должен состояться только в этом году (прибавила год, чтобы ее пораньше приняли в комсомол). Росла в поселке Муромцево на Владимировщине в семье учителей. Школу окончила с отличием. В молодости имела редкий голос, ей даже предлагали поступить в хор Свешникова, но она выбрала Московский институт химического машиностроения — энергетический факультет, однако учиться не пришлось: началась война. Людмилу призвали на военную службу. Направили во Владимирский эвакогоспиталь. Всю войну она помогала выживать раненым.

После войны продолжила учебу в институте, и в 1948 году получила диплом инженера-энергетика. Стала работать в ОКБ-1, которое со временем переросло в РКК "Энергия". Работала добросовестно и творчески, о чем свидетельствуют почетные грамоты и свидетельства. На ее столике у постели лежит стопка документов — ее гордость:

— грамота за высокие производственные показатели, значительный вклад в создание изделий космической техники и в честь 50-летия предприятия;

— свидетельство о присвоении ей почетного звания "Лучший испытатель предприятия", датированное 1976 годом (кстати, получила такое свидетельство она первой из женщин);

— авторское свидетельство за изобретение "Способ получения термостойких покрытий" от 23.09.61 г, зарегистрированное 4 октября 1962 года.

Есть у нее и боевые награды: орден Отечественной войны 2 степени, медали "За оборону Москвы", "За победу над Германией" и другие. Здесь же на предприятии Людмила Степановна встретилась с Марковым Александром Ефимовичем, талантливым инженером, прекрасным живописцем и замечательным человеком. С ним и связала свою жизнь. Они прожили 50 лет. Вырастили дочь Елену. Внучка Машенька унаследовала от своих родителей способности и склонность к творчеству. На конкурсе на лучшее школьное сочинение в 1997 году была среди призеров, а сейчас успешно учится в Московском государственном лингвистическом институте.

Несмотря на недуги, Людмила Степановна бодра и общительна. С лукавой улыбкой полушутливо поведала: "А у меня сегодня была радость — в комнате появилось второе после меня живое существо — муха". Вспомнилась фраза Шота Руставели: "... не оценишь сладость жизни, не вкусив горечи бед" и другая Николая Островского: "Умей жить, когда жизнь становится невыносимой". И она живет, читает, смотрит, вспоминает. Про себя поет любимые песни: "Дымилась роща под горою...", "Я сегодня по утру встану..." и другие. Все это дает ей силы жить и надежду на лучшее.

ОГОРЧЕНИЕ

Придя с работы, Александр Андреевич застал жену Валентину Викторовну и дочь Марину, ученицу второго класса, в слезах. Дочь лежала на диване в школьной форме и, уткнувшись в подушку, тихо вздрагивала, мать стояла рядом с воспаленными от слез глазами.

— Что случилось? — взволнованно спросил отец.

Валентина Викторовна повернула лицо к мужу, ее взгляд выражал сострадание, беспокойство и виновность.

— Марину не выбрали в классе санитаркой.

Александр Андреевич облегченно вздохнул, про себя подумал: ну и дела, мне бы ваши заботы, смахнул с лица набежавшую улыбку и спокойно произнес:

— Не волнуйся, доченька, может быть, еще не все потеряно.

Он, конечно, понимал огорчение Марины, ведь все летние каникулы она вынашивала заветную мечту. "А меня выберут санитаркой во втором классе?" — всякий раз спрашивала она.

Ей очень хотелось быть санитаркой. Она обожала медицинских работников и уважала профессию врача. Среди ее любимых игрушек большинство было медицинских инструментов, приборов, "лекарств". Она лечила своих кукол, измеряла им артериальное давление. Зачастую и отцу приходилось исполнять роль больного.

С первого дня начавшегося учебного года Марина с нетерпением ожидала выборов в классе. И вот, наконец, наступил долгожданный день. С замиранием сердца она смотрела на учительницу и ерзала на скамейке. И вдруг.. О, ужас! Ее надежды не сбылись. Для нее это был удар!

— Не расстраивайся, Мариночка, выборы еще не закончены и вполне возможно, что завтра Мария Васильевна продолжит их, и ты будешь санитаркой, — успокоил Александр Андреевич дочь.

...Идя с работы на обед, возле школы Александр Андреевич увидел Марину. Она быстро шла, размахивая портфелем, глаза ее сияли.

— Ну как твои школьные дела, доченька? — задал отец свой традиционный вопрос.

— Получила одну четверку и одну пятерку, — торопливо ответила дочь и, заглядывая в глаза Александра Андреевича, тихо произнесла: — Папа, меня выбрали старшей санитаркой!

Ее радость была безмерной. Конечно, девочка не догадывалась о тайной встрече мамы с учительницей.

ОБИДА

Ученик 5-го класса Петя Курочкин возвращался из школы. На лице его лежал отпечаток обреченности, грусти и обиды. Походка мальчика была необыкновенно вялой; портфель он не подбрасывал вверх; камни, попадавшиеся на его пути, не "футболил".

Все свидетельствовало о том, что у Пети случилась неприятность.

Бабушка, первой увидевшая внука в окно, забеспокоилась:

— Батюшки, что это приключилось с нашим проказником? Идет совсем не свой, как взрослый, даже не скакнет ни разу!?

В доме насторожились. В дверях мальчика встречали все: впереди мама, за ней бабушка и папа.

— Что случилось?! — в один голос спросили родители, как только сын переступил порог дома, — получил тройку, наверное?

— А может быть двойку? — с суровой подозрительностью произнес папа.

— Нет.

— Ну, что же тогда произошло?

— Ничего.

— Как ничего?! На тебе же лица нет!

— Ты опять потерял ручку? — предположила бабушка.

— Ничего я не потерял.

— Тебя обидели мальчишки?!

— Да нет же!

— Так что же случилось в конце концов?!

Скорбная складка еще больше залегла между бровей мальчика. Он внушительно шмыгнул носом, часто заморгал глазами и произнес:

— Это нечестно, несправедливо! Опять Николай Иванович не спросил меня по географии. Четвертый раз учу уроки, и узелок на галстуке завязывал специально. А он...?! — затем, обреченно махнув рукой, устало опустился на стул.

В КНИЖНОМ МАГАЗИНЕ

Было яркое летнее утро. Уже схлынул поток спешащих на работу людей. Те же, кому некуда было торопиться, прогуливались, заходили в магазины или на рынок, чтобы приобрести необходимые товары. Мне особенно нравилось навещать книжный магазин на привокзальной Болшевской площади. Там часто появлялись редкие книги и можно было сделать удачную покупку. И в этот раз я не изменил своей привычке и неожиданно стал свидетелем маленького события, которое вызвало у меня приятное волнение.

Распахнулась дверь магазина, в него стремительно вбежала раскрасневшаяся, запыхавшаяся девочка лет восьми. В руке она крепко сжимала бумажный рубль.

— "Урфин Джюс" у вас есть? — едва переведя дух, выпалила малышка. Глаза ее светились надеждой.

— Нет, уже кончился, — ответила женщина за прилавком.

Девочка не поверила продавцу, бросилась к стеллажам, где еще недавно стояла стопка заветных книжек. Не обнаружив их, она сразу как-то сникла. Быстро заморгали синие глазки, и крупные слезинки поползли по щекам малышки. Она немного постояла, затем медленно двинулась к выходу. Подойдя к двери, девочка оглянулась и слезы хлынули из ее глаз неудержимым потоком. Как же ей хотелось приобрести эту заветную увлекательную книжку! Девочка вышла из магазина. А женщины-продавцы стояли подавленные, безудержная жалость сковала их материнские сердца.

— Может быть, где-нибудь у нас остался один экземпляр? — произнесла одна из них и, выхватив из кармана носовой платок, смахнула выкатившуюся слезу.

— Кажется, где-то был, — ответила другая и отправилась на склад, а первая выскочила из магазина. Догнав ребенка, она ласково произнесла:

— Девочка, не расстраивайся, пойдем поищем книжку, может быть, найдем на счастье.

Сколько же было радости в синих глазках, когда в руках у нее оказалась заветная книжка!

КОГДА ЖИЗНЬ СТАНОВИТСЯ НЕВЫНОСИМОЙ

Часто бывает так, что беда не приходит одна. Не случайно народная поговорка гласит:"Пришла беда — отворяй ворота". Так и произошло в семье Шатровых. Жили спокойно, дружно. Но однажды отец с работы не вернулся — "Скорая помощь" отвезла его в больницу с сердечные приступом. Спасти отца врачам не удалось. Через несколько дней он скончался. В семье остались три человека: мать Ольга Ивановна, страдавшая инсулино-зависимым диабетом; старший сын Александр, окончивший десятилетку и готовящийся к призыву в армию, и Игорь, двенадцатилетний ученик седьмого класса.

Вскоре Александра проводили на военную службу. А через девять месяцев пришла “похоронка" — погиб при исполнении служебных обязанностей. Нетрудно себе представить, что пережили мать и младший сын, оставшись вдвоем. Но на этом беды не закончились. У Ольги Ивановны произошло загноение правой ноги, и развилась гангрена. Встать она не могла. Ведение всего хозяйства легло на хрупкие детские плечи Игоря. Он ходил в магазин и на рынок за продуктами, готовил еду, убирал квартиру, ухаживал за матерью, учился. Участковый врач систематически навещал Ольгу Ивановну и каждый раз восхищался чистотой и уютом в квартире. В беседе с врачом мать рассказала, как тяжело приходится Игорю и как самоотверженно он преодолевает все трудности.

Врач смотрел на ребенка, еще совсем не окрепшего, на его рабочее место: каждая полка была заполнена учебниками, книгами и тетрадями и удивлялся, как подросток может поддерживать такой порядок и чистоту в этом скромном жилище. Но больше всего его поразила надпись на книжной полке, сделанная аккуратным детским почерком:

"Умей жить, когда жизнь становится невыносимой". Эти слова Николая Островского мальчик взял, как девиз, как жизненный ориентир. Сомнения нет: он станет настоящим человеком.

ШТРИХИ ЖИЗНИ

В ФЕВРАЛЕ

Февраль поземкою вьюжит,

В лицо бьет снежною порошей,

Через поля наш путь лежит,

Где домик милый позаброшен.

Минуя рощу вдоль дороги,

Деревья, скованные сном,

Обходим мы лощин отроги

И видим свой родимый дом.

Вот он озябший и красивый

Стоит деревьями прикрыт,

С укором смотрит на нас милый

И будто тихо говорит:

"Забыли, добрые миряне,

Про дом в деревне, зимний сад.

Ну ладно, упрекать не стану

И требовать от вас наград".

Мы в дом войдем, затопим печку.

Под треск березовых полен

Согреемся, поставим свечку

Под образами возле стен.

Приятно в доме том живется

И свежий воздух, тишина.

Над крышею дымочек вьется —

Жизнь радости не лишена.

А поутру на лыжах в поле

Мы с Валей весело идем,

Прогулкой бодрой на приволье

Свое здоровье бережем.

ВОСПОМИНАНИЕ

Я помню годы боевые,

Когда с десантом моряков

Мы шли в атаки огневые

У сахалинских берегов.

Вода бурлила от разрывов,

Свистели пули и вот вдруг:

Кромешный ад и дикий звук

Потряс корабль и все вокруг.

Взорвалась мина очень близко,

Взметнулось пламя, и вода

Ударила по борту резко,

Пообрывала провода.

Но вот причал. Корабль подходит.

На берег выброшен отряд —

Орудья тщательно наводит

И крушит всех врагов подряд.

И непрерывно пушки бьют

На корабле по важным точкам

И тем десанту создают

Возможность закрепиться прочно.

Лихой атакой выбит враг

С причалов, а затем из порта

Над городом полощет флаг

Военный флаг с родного борта.

ВСТРЕЧА ЧЕРЕЗ 40 ЛЕТ

Бегущие года остановить нельзя,

Стремительно листаются страницы,

Мы снова вместе, добрые друзья,

Как в те года, которым не забыться.

В моря седые уходили мы,

В училище познав и доброту, и честность,

И робкие признания в любви,

И радости вторженья в неизвестность.

Здесь научились мыслить и искать

Достойного ответа у великих:

Как надо жить, трудиться, совершать

Дела большие на морях далеких.

По жизни мы прошли, здоровья не щадя,

В морях, в боях, сквозь штормы и невзгоды,

И здесь в кругу друзей, итоги подводя,

Спокойны мы за прожитые годы.

Не все собрались здесь за праздничным столом,

Не всем судьба дала такую радость,

Но помним мы друзей своих и дом,

В котором мы узнали дружбы сладость.

Прошли в морях мы тысячи дорог,

Немалого успели мы добиться,

С волнением переступили сей порог,

Чтобы училищу родному поклониться.

Друзья мои, прекрасен наш союз!

Мы вместе, хоть на расстояньи.

За счастье наше, слез я не боюсь,

За радость жизни, за нерасставанье!

"ДЕНЬ МОРОЗНЫЙ, ЯСНЫЙ... "

* * *

День морозный, ясный.

Дым из труб прямой.

Сад в снегу прекрасный

Радует красой.

Выйду в поле ровное,

Оглянусь кругом,

Все родное, кровное,

Кружит ветерком.

Снежная поземка

Мчится за бугром.

Там вдали за лесом —

Мой родимый дом.

Я вернусь с прогулки

К своему столу.

Сердце бьется гулко,

Воздает хвалу.

Мысль идет стройнее,

Строчка к строчке — в ряд.

Глубже и полнее

Мысли говорят.

ДОЛГО БУДЕТ КАРЕЛИЯ СНИТЬСЯ

Карелия, сверкая гладью

Своих бесчисленных озер,

Осталась в сердце, стала связью

Душевных сил, и до сих пор

Для добрых чувств велик простор.

Лазурь форштевнем рассекая,

Шел теплоход меж берегов,

И непрерывно открывая

Великолепие лесов.

Мы были вместе и казалось,

Что души наши, как одна,

Торжествовали и смеялись,

Как шаловливая волна.

Мы помним край и те леса,

Озер прозрачные глазницы,

Вокруг сосновые ресницы

И голубые небеса.

ЖЕНЩИНАМ 8 МАРТА

День мартовский, весенний, женский

Всегда приятен для всех нас,

Как вальс волшебной сказки венской,

Чарует, умиляя вас.

Живите, милые, без старости,

Любви большой вам на века,

Чтоб веселились вы от радости,

А жизнь бурлила, как река.

Мы любим вас. К чему лукавить?

Вы знаете, что это так,

И не устанем всегда славить

Красивым словом на устах.

Пусть проходят многие лета.

Навсегда останутся все те же:

Чуткость, верность, честь и доброта,

Ваше жизнелюбие и нежность.

Нас, мужчин, вы сводите с ума,

Не бывает следствий без причины.

К вам неравнодушные весьма,

Вас боготворящие мужчины.

ОСЕНЬ

Чарует лес осенними цветами,

Запахом душистых золотых ковров,

Обнимает нежно крепкими ветвями,

А вдали туманный слышен чей-то зов.

У березы стройной под плакучей веткой

Гриб стоит высокий с красной головой,

Рядом чуть прикрытый паутинной сеткой

Белый гриб-красавец, словно часовой.

На опушке леса тихо и уютно,

Слышен только плавный, нежный листопад.

До чего же сердцу мило и приятно

Видеть столь прелестный золотой наряд.

Выходя из леса с полною корзиной

И взглянув с волненьем в бездны синеву,

Прислонясь к березке, вижу клин гусиный

На пути нелегком в дальнюю страну.

ПАМЯТЬ ОБ "АРХАНГЕЛЬСКОМ"

На крутом обрыве над Москвой-рекой

Храм стоит старинный бело-голубой,

А внизу струится весело поток,

И вдали за лугом прячется лесок.

За рекой-красавицей в дымчатой дали

Красногорск скрывается в отблесках зари.

Вековые ели, липы и березы,

Среди парка — сетки вьющихся дорог,

В клумбах и вазонах пламенеют розы,

Милый, живописный, дивный уголок.

На горе меж елей высится дворец —

В нем музей, где живопись и скульптура есть,

Тем достойный памятник, кто его творец,

Воздает он должную по заслугам честь.

В парке этом выросли здравниц корпуса,

Отдых и леченье — просто чудеса.

Все здесь им сопутствует: речка и леса,

Чудная природа, птичьи голоса.

Видевший все это, скажет: "Рай земной".

Он таким останется навсегда со мной.

ПЕРВЫЙ ВЫСТРЕЛ

Вспоминаю детство золотое —

Луга заволжские, вечерние костры,

Алмазной россыпью густою

Ночные звездные шатры.

Я вижу дивные затоны,

Великолепье сочных трав

И птиц загадочные звоны

В глуши загадочных дубрав.

Раннее утро, заря заалела,

Озеро гладью блестит,

Иволга где-то песню запела,

Стая пернатых летит.

От нетерпения дрожу —

Когда ж появится добыча?

За камышами я слежу,

И вот... желаемая встреча.

Сквозь заросли озер ресницы

На водной глади вижу я

Плывущих уток вереницы.

Трепещет сердце у меня.

Азарт охотника играет,

Ружье взлетает. Выстрел, плеск.

Каро собака помогает

Добычу бросить под навес.

То первая была охота

В далеком детстве у меня

И не забава, а забота,

Когда голодная семья.

СКВОЗЬ ШТОРМ

Бушует буря. Волны бьют

О борт, о палубу, шкафут.

Вздымает вверх, бросает вниз

Стихии бешеный каприз.

Корабль могучий, словно крепость,

Легко бросает — вот нелепость.

И курс держать непросто нам —

Лихим, отважным морякам.

Шумит прибой и ветер свищет,

Над бурным морем гром гремит,

Корабль укрытия не ищет,

Машина яростно стучит.

Трудна, конечно, служба в море.

Ее оценит только тот,

Кто сам хлебнул лихого горя,

Когда пришел служить на флот.

Сквозь непогоду, шторм и грозы,

Свирепый ветер и морозы

Идем мы к цели напролом,

Затем вернемся в отчий дом.

ИЗ ГЛУБИНЫ РАЗДУМИЙ

Не может быть жизни радостной, чистой,

Если не будет большого труда.

Именно он, полезный и честный,

Душу согреет, даст счастье всегда.

Идея — путеводная звезда,

А жизнь есть путешествие.

Нет ориентира, и тогда

Надежды нет как следствие.

Если хочешь сделать дело,

Не страшись его начать.

Действуй смело и умело,

Чтоб надежд не омрачать.

Принимай решенье лишь тогда,

Когда обдумал все и взвесил,

Чтобы ошибки никогда

Не стоили служебных кресел.

"Бытие определяет сознание" —

Это закон нашей жизни, пойми,

Добрые качества и воспитанье

Там, где достаток у каждой семьи.

Человека труд накормит,

Счастье, славу принесет,

Леность пустотой наполнит

И к добру не приведет.

Не численность народа — величия признак,

Как рост человека — не признак ума.

Богаче и краше любая страна,

Коль истинной дружбой согрета она.

Еще Линкольн сказал когда-то:

"Дурить людей порой удастся

Подольше, часть их — иногда,

Народ же целый — никогда".

Не годы опыт дарят нам,

А жизнь прожитая и труд.

Мудрец, подумав, скажет вам:

"С годами трудности растут".

Коль хочешь получить ядро,

Разбить орех ты должен смело.

Чтоб истины найти зерно,

Трудись упорно и умело.

Достойно уходящим на покой —

Хвала и честь с открытою душой.

Воздастся им за истинную честность

Добытые трудом почтенье и известность.

Лишь только тот твой друг по праву,

Кто выручил тебя в беде.

Хвала ему и честь, и слава

И от тебя, и от людей.

Скромность — каждому к лицу,

Хамство — только подлецу.

Когда во всем порядок есть,

Хватает времени на дело.

А если нет, забот не счесть,

Им просто нет предела.

Нет у любви ни возраста, ни смерти,

Она всегда красива, как цветок.

Влюбленные, друг другу больше верьте,

Лелейте каждый лепесток.

"Жизнь — не дни, которые прошли, —

Сказал мудрец, задумавшись. —

А те, что в сердце залегли

И навсегда запомнились".

Учитель мой, вы были правы,

Запомню это навсегда.

Да, почести меняют нравы,

Но к лучшему — лишь иногда.

Гордись такою похвалой,

Если услышишь ты порой,

Добившись крупного успеха,

От мудрого лишь человека.

Не торопись изречь слова

В порыве гневного мгновенья.

Помедлить надо, голова

Подскажет правильное мненье.

Необходима в счастье верность

Для жизни — в том и смысл, и польза,

Но есть другая достоверность,

В несчастье без нее нельзя.

Жить без нужды — желанье всех.

Пусть каждый за дела берется.

Нужда всему научит тех,

Кого она порой коснется.

Доверие всегда в цене,

В ответ оно вселяет верность.

Приятно всем: и вам, и мне

Признать сию закономерность.

Мудрый в счастии умен —

Жизнь дана ему по праву,

Бодр в несчастии, силен —

Люди дарят ему славу.

Молчанье — вежливый отказ,

Хоть не желанный, но конкретный.

Смирись, не нужно длинных фраз,

Хоть просьба стала безответной.

С болтливым нет нужды сравняться.

Простую истину учтите:

Речь каждому дана общаться,

А ум — немногим, уж простите.

Настроеньем надо управлять —

На то и воля каждого из нас.

А коль не смог себя сдержать,

Оно повелевает, унижая вас.

Если начал делать дело,

Не топчись на полпути.

А не можешь, что хотелось,

Лучше в дело не идти.

Готовя верное решенье,

Нужно думать много раз.

И тогда уж без сомненья

Будет выполнен приказ.

Добродушный, легкий смех

Для здоровия полезней,

Чем насмешки для утех,

Что приносят лишь болезни.

И это правило, признаться,

Полезно бы усвоить всем:

Лучше ничем не заниматься,

Чем заниматься, но ничем.

Уж лучше лишнее скажи,

Тебя поймут, родимого,

Чем сплошные "виражи"

И нет необходимого.

Есть на свете добродетель,

Нас влекущая к себе,

Но всего ценней на свете —

Этому свидетель он —

Древнеримский Цицерон:

Справедливость, щедрость вместе.

Тот порицания достоин,

Кто не стыдится ничего.

Когда-то Публий Сир оставил завещание:

"Не делать зла — и то благодеяние".

Мудрец Светоний вполне прав:

"Лиса меняет шкуру, но не нрав".

У каждого есть свой удел

И множество своих примет.

Вот для печали есть предел,

Для страха его нет.

Не пойми меня превратно,

Сказанное слово безвозвратно.

Тот большей властью обладает,

Кто власть имеет над собой!

Легковерье, право, не игра

И не доводит до добра.

Не покориться ли беде?

На это я отвечу:

Смелей всегда, смелей везде

К победе двигайся навстречу.

Чем человек становится умнее,

Он привлекательнее и скромнее.

Любовь к Отечеству потомкам

Передавать должны отцы,

Являть пример и очень тонко

Достойной жизни образцы.

Примечания

1

Мателот — соседний корабль соединения кораблей, идущих в одном строю.

2

Коорданат — маневр для уклонения корабля от плавающих мин и авиабомб.

3

Нактоуз — подставка под магнитный компас, внутри которой крепятся магниты для уничтожения влияния корабельного металла на катушку компаса.

Content

Анатолий Шмелёв
ПЛЕЩУТ ХОЛОДНЫЕ ВОЛНЫ

ВСТРЕЧА В КОНЦЕ ПУТИ (Повесть)

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

У КОСТРА

ГОРЬКАЯ ПАМЯТЬ

ДОЛГ

НЕВЕРОЯТНАЯ ВСТРЕЧА

РУКИ ЛЕТЧИКА

КОМАНДИР

СЛУЧАЙ В ОКЕАНЕ

ПЛЕЩУТ ХОЛОДНЫЕ ВОЛНЫ

ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

ПАМЯТЬ

ЖАЖДА НЕБА

ЮНЫЙ ВСАДНИК

ПЕСНЯ, ТРОНУВШАЯ СЕРДЦЕ

МАШЕНЬКИН КИСЕТ

ГОЛОС ЛЕВИТАНА

"ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ"

ШКОЛЬНЫЙ ВАЛЬС

ДОБЫЧА БЕЗ ОХОТЫ

НЕОЖИДАННЫЙ УЛОВ

ОСЕННИЕ МОТИВЫ

В УГОЛКАХ ПАМЯТИ

СЕСТРЫ

ЧЕРСТВОСТЬ

КОГДА УТРАЧЕНО ПОЧТЕНИЕ

ОДНА

ОДНАЖДЫ В ДЕРЕВЕНЬКЕ

ПЕТЬКИНА МЕСТЬ

ПАРИ

В ЖАРКИЙ ДЕНЬ

В ЗАЛЕ ОЖИДАНИЯ

ДЕНЬ НЕВЕЗЕНИЯ

ФЕНЬКИНЫ ПРИЧУДЫ

ВЗГЛЯД

ПТИЧЬЕ СПАСИБО

ОДИНОЧЕСТВО

ОГОРЧЕНИЕ

ОБИДА

В КНИЖНОМ МАГАЗИНЕ

КОГДА ЖИЗНЬ СТАНОВИТСЯ НЕВЫНОСИМОЙ

ШТРИХИ ЖИЗНИ

В ФЕВРАЛЕ

ВОСПОМИНАНИЕ

ВСТРЕЧА ЧЕРЕЗ 40 ЛЕТ

"ДЕНЬ МОРОЗНЫЙ, ЯСНЫЙ... "

ДОЛГО БУДЕТ КАРЕЛИЯ СНИТЬСЯ

ЖЕНЩИНАМ 8 МАРТА

ОСЕНЬ

ПАМЯТЬ ОБ "АРХАНГЕЛЬСКОМ"

ПЕРВЫЙ ВЫСТРЕЛ

СКВОЗЬ ШТОРМ

ИЗ ГЛУБИНЫ РАЗДУМИЙ

Примечания