Эмили Карпентер

Девушка жимолости

EMILY CARPENTER

Burying the honeysuckle girls

© 2016 Emily Carpenter

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2021

* * *

Мужчинам моей семьи, всегда защищавшим женщин

Глава 1

15 сентября 2012, суббота

Мобил, Алабама

Весь этот бесконечно долгий год я жила точно под землей. Вначале меня подавляли таблетки, потом – люди, пытавшиеся помочь мне в борьбе с зависимостью. Но, повернув на извилистую, посыпанную ракушками дорогу к дому отца, я почувствовала, что, продравшись ногтями сквозь кости и окаменелости, корни и камни, я наконец-то вырвалась на свободу и выбралась на свет.

И он был офигенно ярок!

Солнце Алабамы слепило меня, отражаясь от бесконечной вереницы автомобилей, припаркованных по обеим сторонам дороги. Я изо всех сил вдавила изношенные тормоза, и моя древняя колымага дернулась и остановилась. Прикрыв ладонью глаза от резкого света, я смотрела на дом в конце улицы. Может, Молли Роб приютила тут свой клуб садоводов? Поскольку меня убрали с глаз долой и стесняться стало больше нечего, то почему бы ей не собирать клуб здесь вместо не слишком фешенебельного кирпичного дома в стиле ранчо, который они делили с моим братом Уинном.

Или, может, они устроили тут сбор средств для кампании Уинна. Я знала, он собирался на следующий год баллотироваться в губернаторы, пока отец имеет хоть какое-то политическое влияние.

Но собирать публику в доме отца, когда он в таком состоянии? Вряд ли ему теперь до гостей. Врач сказал, что на этой стадии Альцгеймера ремиссия уже невозможна: болезнь неуклонно продолжает свое разрушительное движение, пока не сотрет в человеке все до последней узнаваемые черты.

А вдруг все эти люди собрались в честь моего возвращения? Исключено. После этого года никакого праздника в мою честь не будет. Не говоря уже о том, что я вернулась на полторы недели раньше рекомендованного врачами срока выписки, поэтому никто меня не ждет.

Я подъехала как можно ближе к дому и втиснула машину в зазор между «кадиллаком» и «ренджровером». Отсюда дом был виден уже отчетливо: белые доски и черные ставни, шелушащиеся в полуденном мареве. Невысокий загородный коттедж, построенный работниками отца в начале ХХ века, был надежно защищен километрами болот и лесов на восточном берегу мутной и широкой Дог-Ривер. Сквозь вентиляционные клапаны в машину натягивало соленый влажный воздух, и, пока я сидела в ней, солнце скрылось за облаком.

На этих нескольких акрах я выросла. Здесь жила после школы – когда мы ладили с отцом и когда я бывала в завязке. В остальное время я тут не жила. Но всегда считала этот дом родным, поэтому сейчас, сидя в машине у самой подъездной дорожки, чувствовала, как все во мне переворачивается. Уинн и Молли Роб все тут запустили. В пасмурном свете дом, окруженный бурьяном и разросшимися азалиями, выглядел даже зловеще.

Я надеялась, что они лучше присматривают за папой.

Выбравшись из старенькой «джетты», я захлопнула дверцу. Плотная приморская жара Мобила обхватила меня своими влажными руками, приветствуя на родной земле, приглашая в отчий дом. Я глубоко вдохнула запах реки.

Я справилась. Пусть я слаба, пусть меня шатает, но я уже не та девица, которую почти год назад упекли в наркологическую клинику. Приходится смаргивать всплывающую перед глазами картинку: в желтом свете натриевых ламп – составленные в кружок железные стулья на ковре в кофейных пятнах. Входящие гуськом сломленные, изможденные женщины. Отупевшие от собственной беспомощности. Видимо, в тот раз я здорово напугалась, увидев в их лицах свое будущее.

Я направилась к дому, стараясь ступать на цыпочках, чтобы каблуки новых сапожек не вязли в ракушках. Я купила их в аутлете на подарочную карту, которую получила на прощание от женщин в реабилитационном центре, и, едва примерив их, ощутила больше уверенности в себе. Я напрочь забыла про эти чертовы ракушки.

Не пройдя таким манером и двадцати шагов – не фигуральных, в духе клуба анонимных алкоголиков, а реальных, в новенькой обуви, – я в какую-то долю секунды увидела то, что вернуло меня в детство, на двадцать пять лет назад.

Красный ворон.

Огромная, с двух обычных ворон, чуть ли не с ястреба, птица взгромоздилась на стойку балюстрады, тянущейся по обе стороны широких ступеней. Блестящие черные перья хвоста были опущены, кривой клюв устремлен в небо. Ворон то и дело расправлял крылья, и я видела алые всполохи на его перьях, сверкающих на солнце.

Сжав кулаки и зажмурив глаза, я сделала глубокий вдох – в голове стучало от жары, влажности и запахов реки.

Я не моя мама.

Никаких жимолостниц не существует.

У меня на пальцах нет золотой пыли.

Красных воронов не бывает.

Я проговорила слова вслух в горячий воздух, так, для верности, ведь я твердила их долгие месяцы, пока была на реабилитации. Уверенно и отчетливо, так, будто в них не сомневалась. Потом открыла глаза и выдохнула. На вороне больше не было ни единого красного пятнышка: на столбике сидела обычная черная птица и следила за мной блестящими черными глазами.

Я разжала кулаки, еще раз вдохнула. Возвращение может оказаться не таким простым, но я справлюсь с этим без своих приемчиков. Мне они больше не нужны – ни красный ворон, ни золотой; ни другие вещи, которые я раньше якобы видела. Отогнать эти видения было не так легко – они изменили свою природу и зажили отдельной жизнью – но теперь у меня появилась установка. Мне больше не нужно играть в эти детские игры. Я могу жить настоящим, реальной жизнью, быть ее хозяйкой, нормальным человеком.

Птица снова расправила крылья и взлетела с перил, а я подошла к ступеням и прикоснулась к тому месту, где она только что сидела. Потом внимательно рассмотрела пальцы – вдруг там осталась золотая пыль. Ничего – ни золота, ни ворона. Все будет теперь в порядке, нужно только верить в себя и собственные установки. Продолжать двигаться вперед. А это движение само будет мне помогать.

Я поднялась по ступеням и остановилась: постучать или просто войти? Всего год назад я покинула эти стены, однако… Это был очень долгий год – долгий, изнурительный, безнадежный. Три месяца незабываемого выхода из-под оксидона, перкоцета и других таблеток того же спектра действия. Три – в наркоклинике, еще почти полгода в реабилитационном центре. Жуткий год.

Чудо, что мне слоны не мерещатся. Сиреневые в крапинку.

Я открыла входную дверь и зажмурилась от яркого света. Иллюминация была полная: ослепительно горела хрустальная люстра, а также каждая лампа и бра в пределах видимости. Странно! Ведь яркий свет плохо действовал на отца, раздражал и приводил в замешательство. Я остановилась, тяжелая дубовая дверь захлопнулась позади; я выключила некоторые лампы, и комната погрузилась в полумрак. Бросила сумку на старинную вышитую козетку.

Из другой части дома доносились негромкие голоса. Если тут и была вечеринка, то спокойная, без музыки и смеха. Во мне поднялась волна страха: а вдруг он уже умер, и никто мне не сказал?! Я вышла в длинный центральный коридор и увидела на столике с мраморной столешницей аккуратно расставленные букеты роз, лилий и гортензий. «На похороны», – подумала я, не в силах отвести от них взгляда.

Из гостиной в другом конце коридора вышла моя невестка Молли Роб и застыла в изумлении. На ней был бежевый брючный костюм свободного кроя – такие носят после пятидесяти, а ей только тридцать четыре. Это вместо обычных лосин и майки-алкоголички. Она явно только что постриглась и волосы распрямила. Молли двинулась в мою сторону, раскинув руки.

– Алтея, как ты здесь оказалась? – и заключила меня в костлявые объятия. Меня едва не стошнило от ее незнакомых духов в смеси с запахом цветов.

– Я оставляла сообщение… – Я запнулась. Последнее время я иногда звонила отцу, но он никогда мне не перезванивал. Тогда меня это не удивляло: бывали дни, когда он категорически не желал со мной разговаривать. – Он… он умер? – еле выговорила я.

Конечно, Молли Роб позвонила бы, если бы что-то случилось. Знаю, что, когда я уезжала отсюда, она была, конечно, очень зла на меня, но, в конце концов, мы же все одна семья.

Молли отпрянула назад, губки сложились в идеальный напомаженный нолик:

– Дорогая, нет, что ты, нет!

Она снова обняла меня, на этот раз крепче; огромное облегчение охватило меня, и я тоже прижалась к ней.

– Боже, вы напугали меня, – выдохнула я.

Роб не улыбнулась в ответ, высвободилась из объятий, пристально заглянула в зрачки – обычный детсадовский тест на вшивость, я уже привыкла к этому. Потом смерила меня взглядом сверху донизу, инспектируя мой внешний вид – вылинявшие черные джинсы и мешковатую серую футболку – и нахмурилась:

– Многое поменялось с тех пор, как ты уехала, Алтея.

– Что именно?

Она сгребла мою ладонь своими птичьими лапками:

– Ему хуже, Алтея, поэтому мы с Уинном переехали сюда. Мы думали дать людям возможность… – Она оглянулась на гостиную. – Он никого не узнает, совсем никого.

– Могли бы мне позвонить.

– Мы были уверены, что тебе лучше спокойно закончить…

Не дослушав объяснений, я вырвалась из ее объятий и двинулась дальше по коридору. Вошла в гостиную и остолбенела от количества собравшегося народа. Люди были везде! Некоторых я помнила с детства или со старшей школы. Были там и папины друзья, не заходившие в наш дом уже тысячу лет. Старика с желтоватой крапчатой кожей, испещренной пятнами, который опирался на трость с набалдашником из оленьего рога, я узнала, – это был друг отца мистер Норткат.

Он был на добрых двадцать лет старше отца и всегда был для него кем-то вроде наставника. Причем богатого наставника – он финансировал кампанию, когда отец баллотировался на пост генерального прокурора. Мне мистер Норткат никогда не нравился: от него веяло характерной надменностью старого Юга, для меня он находил от силы пару слов.

Он кивнул мне, но я предпочла отвернуться и посмотреть вокруг. И тотчас меня охватила тревожная дрожь. Я оказалась в водовороте имен и лиц, принадлежащих разным местам и разным периодам моей жизни. К такому я готова не была.

И тут меня словно ударило: я узнала в толпе совершенно неожиданное лицо, которое не видела… Лет десять уж точно. Ласковые глаза, неотразимая улыбка. Вечно обгоревший нос, как у большинства мужчин в округе, проводящих три четверти своей жизни на воде.

Джей.

Он разговаривал с нашей соседкой, пожилой миссис Кемпер, кивал и смеялся, а я смотрела на него как зачарованная. Он ничуть не постарел за эти десять, нет, одиннадцать лет. Шарма, пожалуй, стало даже больше. Меня всегда влекло его лицо – с того первого раза, когда я увидела его в переполненном классе мисс Хаффман, но не потому, что он был самым красивым. Речь скорее об идеальном сочетании черт, о шедевре эволюции, какие встречаются один на миллион. Мне было семь, когда он сразил меня наповал, – еще десять ушло на то, чтобы это признать. И сейчас я чувствовала то же самое.

Черт! Увидев его снова, я почувствовала, как мое сердце разрывает стая диких собак – ощущение, мягко говоря, малоприятное. После школы мне удалось освободиться от его власти, потом он, как я слышала, перебрался куда-то на север. А теперь, видимо, приехал навестить родителей. А может, вернулся насовсем? С ума сойти! Я тотчас отвела взгляд и поспешила слиться с толпой.

Наконец я увидела отца: он сидел в кресле с подголовником в простенке между окнами, которые выходили на крыльцо и пологий травяной берег реки. Кто-то, возможно Молли Роб, одел его в свежую белоснежную рубашку и синий блейзер; однако лицо его, хоть и тщательно выбритое, казалось обмякшим, голубые глаза смотрели бессмысленно, и выглядел он куда старше своих семидесяти трех. Чтобы он не упал, с обеих сторон в кресло были подоткнуты ситцевые подушечки, а на коленях у него примостилась маленькая собачка, не то померанский шпиц, не то чихуахуа.

Собачонка меня поразила. Отец всю жизнь был заядлым лабрадорщиком: сколько себя помню, у нас были псы шоколадной масти, все по кличке Глупыш. До сих пор перед глазами маячила картина годичной давности: отец стоит на крыльце и смотрит, как я уезжаю. Он так и не обнял меня на прощание, рассеянно водя рукой по макушке последнего Глупыша.

Собачонка стала для меня тревожным сигналом.

Я присела на корточки перед креслом: отец смотрел на меня сверху вниз, глаза его были пусты и безучастны, губы дрожали, я приготовилась улыбнуться. Шавка тоже уставилась на меня глазами навыкате, которые почему-то наводили на мысль о Молли Роб.

– Пап.

В его лице ничего не изменилось.

Я положила руку ему на колено. Собачонка зарычала.

– Я вернулась, – сказала я.

Он ничего не ответил, однако и не отвел взгляда, поэтому я продолжила:

– Я так рада, что вижу тебя.

Зрачки сузились, в глазах блеснуло узнавание.

– Алтея. – Он произнес мое имя наспех, как будто оно было противным на вкус и он хотел поскорее его выплюнуть.

– Все правильно, – бодрым голосом подтвердила я. Гладя отца по колену, я заставляла себя смотреть на него, а не на кончики собственных пальцев – не оставляют ли они золотой пыльцы на его брюках?

– Убирайся вон, – сказал он.

Мое сердце сжалось, я схватила ртом воздух. Заглянула ему в глаза, чтобы поймать его взгляд, через силу улыбалась, пытаясь напомнить ему, кто я. Я ведь твоя дочь, я – Алтея. Я не Трикс. Я – не моя мать…

– Убирайся, – повторил он, настолько тихо, что я едва расслышала.

Я качнулась на каблуках, опустив голову и напоминая себе, что он уже говорил мне это, и не единожды, прежде чем отправил меня собирать вещи. Он болен – и не помнит всех наших разговоров, не знает, что я прошла через все, что обещала ему. Не помнит, как давал мне слово, что я могу вернуться и оставаться в его доме столько, сколько понадобится, пока не найду работу и не скоплю немного денег. Я сделала еще один глубокий вдох и напомнила себе, что сидящий передо мной человек не в полном смысле слова мой отец.

– Папа, я вернулась. – Я не добавила «из наркоклиники»: если он забыл, так и незачем напоминать. Снова улыбнулась: – У меня все хорошо, правда хорошо.

– Сегодня твой день рождения? – спросил он.

– Нет, это вечеринка в твою честь.

– Тебе уже тридцать.

Я помотала головой, все еще пытаясь улыбаться. Это становилось все труднее. Слезы, которым я не давала волю в реабилитационном центре, грозили вырваться наружу.

– Мне будет тридцать через пару недель. Тридцатого сентября. Помнишь? Тридцать тридцатого?

От этих слов холодок пробежал по спине. Несмотря на то что все психологи и психиатры уверяли меня, что мать была больна и не имела права так пугать пятилетнего ребенка, я и двадцать пять лет спустя помнила все, что она сказала мне в ночь своего юбилея, в ту ночь, когда ей исполнилось тридцать и я в последний раз видела ее живой.

– Дождись ее, дождись девушки-жимолостницы. Думаю, она найдет тебя. А если нет, найди ее сама.

Отец скинул мою руку с колена и вжался в спинку кресла:

– Убирайся!

А собачонка дважды гавкнула на меня, коротко и пронзительно. Мерзкая шавка. Хотелось швырнуть ее через всю комнату. Отец смотрел сквозь меня, одной рукой отчаянно отмахиваясь:

– Уберите ее от меня! Уберите от меня эту сумасшедшую суку!

Наступила тишина, и я почувствовала, как все отшатнулись от кресла с подголовником. Я не поднимала взгляда, однако знала, что все гости, включая Джея, не сводят с нас глаз. Лицо пылало, и удержать слезы все-таки не удалось. Отец, родной отец кричал, чтобы я убиралась из его дома. Но я не могла этого сделать. Не могла сдвинуться с места. Просто съежилась на полу.

Вдруг у кресла появился мой брат Уинн, с гладко зачесанными темными волосами и в таком же, как у отца, синем блейзере. Взглянув на него, я замотала головой, забормотала, что не говорила отцу ничего такого, что могло бы его расстроить. Но его глаза потемнели, как всегда при виде меня, – и он протянул вперед руку.

– Ты рано вышла, – заметил он с ледяной улыбкой.

– Всего на десять дней раньше, Уинн.

Между нами неожиданно возник Джин Норткат, и я сразу замолчала.

– Прошу простить нас, – обратился Уинн к гостям.

Лица гостей разом повернулись на его голос, как цветы к солнцу, и на его лице засияла неотразимая белоснежная улыбка. Это он умел. Еще как.

– Мой отец желает всем вам спокойной ночи, мы с сестрой пойдем наверх и уложим его. Пожалуйста, продолжайте. Мы ненадолго, правда, Алтея?

Под бдительным взглядом Нортката Уинн одной рукой поднял отца и повел его из комнаты. Я за ними не пошла.

Откуда-то из толпы вынырнул Джей:

– Привет, Алтея. Что с тобой?

Мне было холодно. Неловко. Все смотрели на меня сочувственно и озабоченно. И осуждающе, чего уж там. За последний год обо мне расползлись слухи: было бы наивно полагать, что никто ничего не знает. Теперь еще и это. Вернуться домой и окунуться в дерьмо. Я не могла пошевелиться. Не могла говорить.

– Может, тебе принести попить? Воды или чего-нибудь еще?

– Милая. – Молли Роб подошла и тронула меня за локоть. – Пойдем.

– Был рад тебя увидеть, – сказал Джей.

Я не ответила, просто позволила Молли Роб увести меня из гостиной в коридор. Уинн с отцом уже были на верхних ступенях лестницы. Я бросилась за ними.

– Алтея, – окликнула она, но я не слушала, продолжая бежать вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки.

В конце холла второго этажа мелькнула и исчезла в отцовской спальне идеально причесанная голова Уинна, дверь за ними аккуратно защелкнулась. Я добежала до двери и дернула ручку, но она не поддавалась. Он запер дверь – мой родной брат запер от меня отца в спальне. Я постучала.

– Уинн, – я старалась не повышать голоса, – впусти меня.

За спиной появилась Молли Роб:

– Алтея, милая, не надо устраивать сцен.

– Я ничего не устраиваю. Просто хотела увидеть его.

Она сочувственно посмотрела на меня:

– Тебе правда лучше уйти.

– Я хочу увидеть отца.

– Сейчас он не хочет тебя видеть, голубушка. Не понимаю, чему тут удивляться. После всего, что ты вытворяла и во что втянула эту семью. – Она понизила голос: – И хватает же наглости.

Я отвернулась от нее, закрыла глаза и надавила пальцами на веки. «Дыши», – уговаривала я себя.

Да, год выдался не из лучших. Я крала деньги у отца и у других, проводя девяносто процентов времени в перкоцетовом дурмане. Ну и естественно, отец отправил меня в клинику. И я в самом деле сопротивлялась как могла. Но спустя некоторое время, недели через две, я сломалась. Начала посещать встречи и рассказывать о себе, прошла всю программу. Мы с отцом перезванивались, он слал мне смешные открытки. Когда меня перевели в реабилитацию, он присылал туда капкейки из моей любимой пекарни.

Может, он просто от меня отвык? Женщины из моей группы рассказывали, как трудно для семьи снова принять тебя после длительного периода реабилитации, трезвым и в завязке. Ты вроде здоров, но ты чужой.

– Ты очень осложнила жизнь Уинну, – продолжала Молли Роб. – И мне. Даже не представляешь себе, на какие вопросы приходится отвечать.

– Ладно, я буду держаться подальше от вас, но я хочу увидеть отца.

– У него Альцгеймер, Алтея, – прошептала она в двух дюймах от моего лица.

– Я в курсе.

Только не плакать!

– Сейчас состояние намного хуже, чем когда ты уезжала. – Молли Роб выдержала паузу. – Ему недолго осталось.

Хотя я уже знала это, едва увидев вереницу припаркованных у дома машин, ее слова были как удар под дых. Сначала мать, теперь отец: ярость, смешанная с отчаянием, отдавалась дрожью в руках и ногах.

– То есть вы хотели держать меня под замком, пока он не умрет? – Ростки гнева окрепли и превратились в лианы, которые теперь сжимали мои внутренности. – Вы даже сообщить мне не собирались?

– Мы не хотели прерывать твое лечение. Мы были уверены, что так лучше. Если бы ты сказала, что возвращаешься, мы бы подготовили его. А теперь, как видишь, твой приезд его расстроил.

– Но он не в себе, Молли Роб. Вы с Уинном должны были сказать мне об этом и позволить вернуться. – Я осеклась. – Я же его дочь.

– Алтея, возьми себя в руки. У нас полон дом гостей, мы собрали их в честь твоего отца. И… – Она понизила голос и начала торопливо шептать. – Поддержать кампанию Уинна. Джин Норткат – практически единственный спонсор.

– Плевать я хотела и на Джина Нортката, и на кампанию Уинна.

– Что лишний раз свидетельствует о твоем невероятном эгоизме. Семья положила все силы и средства на кампанию Уинна, все без остатка. И ты знаешь, насколько это важно для твоего отца. Он готовил Уинна к этому с детства.

Она была права: все надежды отца всегда были связаны с сыном – и никогда с дочерью. Максимум, чего ждали от меня, – не портить своими выходками политическую карьеру «золотому мальчику» Уинну.

– Мне нет до этого никакого дела. Я хочу видеть отца, – повторила я.

– Почему ты такая жестокая? – Она возмущенно мотнула головой. – Он боится тебя.

Я пыталась представить, как мой папаша ростом в шесть футов и три дюйма трепещет передо мной, но тут из-за запертой двери спальни донесся его зычный голос. Мощный и уверенный, как прежде.

– Передай ей, – кричал он, – передай этой девке, я сказал, «тридцать – сучий возраст»! Будь ее мать здесь, она бы сказала то же. Тридцать, на хрен, сучий возраст! – И разразился хохотом.

Глава 2

Сентябрь 1937

Долина Сибил, Алабама

Женщины приходили отовсюду: из ущелья, с горы, даже из соседней долины, чтобы купить у Джин Вутен вино из жимолости. Добирались в основном пешком, а случалось, верхом на мулах. Хауэлла, мужа Джин, это приводило в бешенство: как фермер и сын и внук фермера, он полагал, что мулы нужны исключительно для пахоты, а не для дамских разъездов.

Вьющуюся жимолость Хауэлл собирался полностью выкорчевать: ее лозы заполонили все нижние луга. Эта японская лиана, которой более века назад правительство засадило всю Восточную Америку, была злостной, как рак, и абсолютно бесполезной. Луга Хауэлл предполагал засадить хлопком, это сулило дополнительный доход, но потом передумал: хлопок требует слишком много удобрений и хлопот.

Едва женщины появлялись и окликали Джин, как Хауэлл ретировался. Тем не менее она отдавала ему все вырученные деньги. По крайней мере, большую часть. На первых порах.

Поначалу Джин делала вино из жимолости так, как делают всякое другое вино. Пару раз использовала теткин рецепт вина из одуванчиков, но потом придумала кое-какие хитрости – тут добавить одного, там другого, – так что получилось нечто среднее между бренди и самогоном, который делал ее отец.

Джин говорила, что не знает, как придумала этот рецепт: она была из тех поварих, которые, делясь с соседкой тонкостями приготовления персикового пирога или рагу из кролика, говорят «чуточку того, чуточку этого». Поэтому и покупателям она всегда отвечала, что не упомнит всех подробностей изготовления вина. И что именно делает его таким хмельным.

Но сама она знала, что разминать цветы руками лучше, чем картофельной давилкой: букет получается тоньше. Знала, сколько дней надо дополнительно выдерживать вино, чтобы оно стало особенно забористым. И только она знала, что дрожжи нужны особые, их она покупала у одного парня из Сидартауна. Она знала все.

Если мужчины долины Сибил, приверженцы крепкой самогонки, скорее дали бы себя зарезать, чем взяли в рот вино из жимолости, то их жены были из другого теста. Пару лет назад они обнаружили, что напиток этот не уступает в крепости кукурузному виски, но пьется гораздо легче. Молва разошлась быстро и вскоре перешагнула границы штата Алабама: даже в Чаттануге все знали, что Джин Вутен, чьи руки навсегда пропахли давленой жимолостью, производит эликсир, за которым можно хорошо посидеть вечером безо всяких последствий наутро.

Однажды, когда Хауэлл работал в Хантсвилле с бригадой парней из Гражданского корпуса[1], а Джин готовила обед для детей, в дверь постучали две леди из Чаттануги. В стильных шерстяных платьях и шляпках в тон, с темно-красной помадой, они прибыли на серебристом авто, похожем на дракона.

Дамы не имели ничего общего с обычными клиентками, однако цель их визита была та же самая. Они скупили все запасы, и Джин наблюдала, как леди укладывают молочные бутылки на автомобильные коврики, заботливо укрывая их одеялом, как новорожденных младенцев. Одна из них поднесла руку в перчатке к глазам.

– Вам непременно нужно в Голливуд! – сказала дама. – Обязательно съездите на кинопробу. Вы одна из самых хорошеньких девушек, каких я встречала.

Она повернулась к подруге:

– Мадж, правда же, ей непременно нужно съездить в Голливуд?

Уолтер и Коллирин тоже вышли на крыльцо. Мальчик стоял, расставив ноги, сложив руки на груди, и наблюдал за происходящим, то и дело переводя взгляд с матери на незнакомок. Уголки губ его недовольно опустились.

Мадж выпрямилась – и окинула Джин оценивающим взглядом.

– Да вы куда лучше Мирны Лой. Сколько вам?

– Через месяц тридцать будет.

– Да ладно, крошка, вы не выглядите на свой возраст. Вам никак не дашь больше семнадцати.

Дочка Джин придвинулась ближе к матери и вцепилась в ее подол.

– А ты не хочешь в Голливуд, малышка? – спросила Мадж у девочки. – Вместе с мамочкой.

Коллирин не ответила.

– Неужели не хочешь блистать на голубом экране?

Колли попыталась полностью зарыться в складки юбки, Джин дотронулась рукой до кудрявой макушки. Уолтер был бесстрашным. Он держался как настоящий фермер, обитатель горных дебрей: в двенадцать лет у него был зоркий глаз и острый язык. А Колли – совсем другое дело.

– Думаю, она слишком скромная, – ответила Джин.

– Скромность не берет города, – изрекла Мадж, и обе леди уселись в серебристого дракона. Дамы обещали приехать снова – и скрылись в облаке пыли. Джин спрятала пачку купюр в карман юбки: всего клиентки оставили ей больше сотни, но она не скажет Хауэллу, а лучше спросит, кто такая Мирна Лой.

Во время ужина Уолтер пристально смотрел на мать:

– Кто это были?

– Кто это был, – поправила мать. – Так, просто знакомые, ничего особенного.

Сын коротко глянул на нее – и на мгновение мелькнула мысль, до чего же он похож на ее отца. Уолтер вылез из-за стола и, хлопнув дверью, вышел через черный ход. Мальчик не доел капусту, но Джин не стала звать его обратно.

Вечером, уложив детей, Джин спустилась в подвал, где хранила все свои корзинки и трубки, рулоны марли и пробки. Она спрятала сто долларов, засовывая по нескольку купюр за раз, в пустую бутыль. Закупорив, она задвинула ее подальше на шкаф, за бутылки с бродящим вином. Хауэлл обыкновенно не совался ни в подвал, ни в ее бизнес, разве что иной раз спрашивал, чьи жены, дочери или бабки покупают вино и сколько берут, – так, просто чтобы держать руку на пульсе.

Когда Джин была еще маленькой, у них в долине жила сумасшедшая по фамилии Лури. Однажды она добралась до заначки мужа, почти всю ее пропила, разделась донага и забралась на пожарную каланчу на горе Бруд. Люди, в особенности мужчины, приходили издалека, чтобы поглазеть. На следующий день, когда все уже закончилось, Джин узнала, что молодая женщина даже не пыталась спрятаться или прикрыться, – так и стояла на верхотуре с голой задницей и грудью, точно дешевая проститутка, и кричала, что брат ее преследует. Она весь день грозилась, что спрыгнет с каланчи, а когда солнце зашло, так и сделала. К сожалению, удача отвернулась от нее: шею она не свернула, и родственники упекли ее в больницу Причард для душевнобольных всего лишь с посиневшей лодыжкой и глубокой раной на боку. Люди толковали, что, мол, мужу нужно было лучше за ней следить.

Как и та женщина, Джин все перекрасно понимала. Она знала, когда мама запиралась в спальне – плохо себя чувствовала или была «не в духе», отец шастал по горам, точно мартовский кот. Джин даже не сомневалась, с какой целью: она видела, как он оглаживал по спине городских девиц известной категории.

За Хауэллом тоже кое-что водилось: не такое, конечно, как за отцом, но… Бифштексы из незаконно убитых оленей время от времени появлялись на ее кухонном столе, да и о самогонном аппарате в перелеске за домом она знала. Однако, в отличие от несчастной Лури, держала рот на замке.

Когда-то она любила Хауэлла, но это было давно, как будто в другой жизни. Она распускала волосы, потому что ему это нравилось. По утрам, еще до рассвета, привычно позволяла снять с себя сорочку и запускать руки куда ему вздумается, при том что полночи не спала из-за малышей.

Теперь же он выскакивал из постели, едва открыв глаза, одевался и даже сразу обувался, еле кивал ей и уходил. Ему явно не было дела до того, как она причесана, он вообще мало что замечал, кроме тех случаев, когда она делала что-то не так.

В браке всегда так бывает – «все успокаивается», как выражалась мать Джин, – и плакать тут не о чем. Значит, и секреты мужа от нее – часть этого успокоения, рассудила Джин. А теперь и у нее будут свои. К примеру, этот визит дам из Чаттануги. И другой, главный, тот, что она хранила как любовное послание, у самого сердца.

Разговоры с Томом Стокером.

Джин покраснела и задвинула бутыль с купюрами подальше в тень. Подумать только – сотня долларов! Деньги в надежном месте, теперь у нее есть время спокойно поразмыслить, как правильно распорядиться ими, ведь это целое состояние! Кто знает, может, и правда стоит взять и отправиться в Голливуд. Собрать детей, вскочить в поезд, сняться в пробах, как советовали дамы.

Хауэлл, конечно, взбесится. Может, даже бросится в погоню. И уж точно захочет оставить себе Уолтера. С Коллирин он наверняка расстанется легко, но мальчик на ферме ему нужен. Может, ей лучше сразу оставить Уолтера. Но Колли всего пять, ее малышка… Без Колли она никуда не поедет: девочка по ночам все еще сосет палец и плачет без нее.

Джин решила, что стоит рассмотреть все варианты, точно простыни на веревке. Но для этого надо выбрать правильное время. Лучше всего, наверное, все обдумать на лугу, когда она будет, как обычно, собирать жимолость, а Колли – высохшие шкурки саранчи в свою сигарную коробку. Вне дома можно спокойно прикинуть, что к чему. При муже это не получится: Хауэлл всегда угадывал ее мысли с одного взгляда. Он сразу поймет, что она задумала. И бросится с руганью крушить все вокруг, причем неизвестно, чем это закончится.

Глава 3

15 сентября 2012, суббота

Мобил, Алабама

С вечеринки я трусливо сбежала. От злости и безумия отца, от ледяного лица Уинна, от неожиданного имиджа Молли Роб, от Джея с его невыносимой добротой.

Вот и все. Я одиннадцать месяцев проходила лечение, училась делиться своими проблемами и признавать их, не говоря уже о том, что купила крутецкие сапожки, – и все псу под хвост. Менее часа в родительском доме – и здравствуй, старая добрая Алтея.

Суетливая собачонка выбежала за мной на крыльцо, полагая, что иначе мне будет одиноко. Я рявкнула, чтобы она отстала, и она озадаченно опустила свою маленькую задницу на газон.

Я бросилась к началу тропы, ведущей в наш лес, уговаривая себя дышать глубже. Отец серьезно болен. Альцгеймера врагу не пожелаешь. Мы не виделись почти год. В его спутанном сознании то и дело проскакивают эпизоды из прошлого. Он сам не понимает, что говорит.

Увы, эти умные доводы не особенно помогали: я чувствовала, что земля уходит из-под ног, и я скольжу, скольжу вниз по отвесной скале, и ничто не может задержать моего падения в зияющую, прожорливую бездну.

Уже почти стемнело. Вечеринка набирала обороты, теперь до меня долетали голоса, смех и звон бокалов. Уинн наверняка спустился к гостям, немного разрядил обстановку, и пришедшие как бы получили официальное разрешение выдохнуть и начать веселиться.

Как же я ненавидела всех этих лизоблюдов! Как презирала. Будь здесь мой психотерапевт, он наверняка сказал бы, что вот поэтому-то и надо туда вернуться, войти в дом. Но я не могла себя заставить. Отцовские слова отдавались в мозгу: «Тридцать – сучий возраст. Будь ее мать здесь…»

«Вот бы она была здесь», – пробормотала я, сбрасывая проклятые сапоги.

Я пошла по извилистой тропе вглубь густого хвойного леса, направляясь в то единственное безопасное место, способное защитить меня, скрыть от сочувственных взглядов и осуждения. От моего собственного страха. Туда я всегда убегала в детстве, когда накрывало одиночество. Там я всегда чувствовала присутствие мамы. На поляну.

Добравшись до маленького круглого островка, покрытого пружинящим бархатным мхом и прелыми листьями, я остановилась, жадно вдыхая неподвижный влажный воздух. Таинственное место! Из чащи леса пахло цветами – магнолией и жимолостью. Вот что меня всегда цепляло. Этот особенный запах. Мамин.

Я закрыла глаза, и мама встала передо мной как живая: ниспадающая на спину грива темных вьющихся волос, кошачий разрез глаз, безупречная кожа цвета сливок. Она стояла на коленях. Золотистое платье искрилось в лунном свете, придавая ей сходство с существом иного мира, сверкающей богиней. Она всегда была в этом платье, когда я закрывала глаза.

Я опустилась на мох, легла на спину, сложив руки под головой, и вздохнула, укутанная в тишину и сгущающийся мрак. Постаралась успокоить воображение, чтобы вызвать образ мамы в какой-нибудь другой обстановке. В обычный день, скажем в рождественское утро, или в летние выходные на пляже. Но перед лицом вставало все то же: она на коленях в этом проклятом золотом платье посреди поляны. Трясется и завывает, как сумасшедшая.

– С тобой все в порядке?

Я вскочила и посмотрела на тропинку. Тень, кто-то высокий заслонил свет, доходивший сюда от дома.

– Это Джей, – представилась тень.

Я снова села. Он приблизился на пару шагов, и я смогла наконец рассмотреть его как следует: густые волосы медового цвета, воротник голубой рубашки расстегнут. Я отвела взгляд.

Он уселся рядом и дружески толкнул меня плечом. Я небрежно толкнула его в ответ, однако сердце мое мучительно сжалось. Он протянул цветок бугенвиллеи, который сорвал где-то по дороге. Я взяла его, мысленно умоляя Джея ничего не говорить. Хотя бы до тех пор, пока я не успокою свое сердце. Но если он и получил мои телепатические сигналы, то предпочел их проигнорировать.

– Мне очень жаль, что так вышло с твоим отцом.

Я чувствовала, как пахнет его шампунь, его одеколон, его дыхание. Господи, я словно обоняла его душу. Зачем он сел так близко…

– Спасибо, – выдавила я наконец. Я выглядела нелепо. Как малое дитя. Тебе почти тридцать, Алтея, тридцать!

– Тяжко тебе пришлось, надо полагать.

– Ага. – Я закашлялась. – Да уж.

– Может, пойдем… – Он запнулся. – Перекусим?

Я судорожно сжала мох пальцами ног, замерла, догадавшись: что он только что оборвал себя, чтобы не сказать «выпьем», и послала ему еще одно телепатическое сообщение. Спасибо. Значит, разговоры о клинике дошли и до него.

– Да что-то есть не хочется.

– Мне тоже. Просто я подумал, ты хочешь сменить обстановку и поговорить.

Впервые я позволила взгляду задержаться на нем. И растерялась – так странно смотреть на мальчика, с которым вместе росла; он жил ниже по течению и был моим лучшим другом, а теперь стал мужчиной. Он выглядел по-прежнему, но в то же время иначе. Лицо загрубело, но стало выразительнее. На висках появились седые нити, но тело было по-прежнему подтянутым. Казалось, за эти годы он вполне освоился со своим долговязым телом, заполнил его собой. И прекрасно себя в нем чувствовал. В отличие от меня.

Я слышала, он вроде бы женился. Ну и что – почему бы ему не поговорить со старым другом, даже если он женат? Какая мне разница?

Никакой. Он поднял брови, и мои нервы снова затрепетали. Как мне с ним разговаривать? Что тут скажешь, после всего, что случилось, после того, чему он был свидетелем сегодня?

– В принципе можно и поесть, – набралась я смелости, надеясь на вознаграждение. Может, Джей нашел меня неспроста. Мысль была неубедительная, я понимала, что путаю красивые плечи и искренность. Ну и пусть. Могло быть и хуже.

– «Речная хижина»? – спросил он, и я кивнула. – Лодка при мне. Не забудь забрать свои сапоги.

* * *

Мы отчалили от пристани на небольшой старенькой моторке его отца. Широкая река была темна и спокойна, кое-где подсвеченная отражениями причальных фонарей. Мы скользили по воде, и под урчание мотора я украдкой взглянула на Джея: он правил лодкой, как некогда его отец, стоя, привалившись к подлокотнику кресла. Вдруг вспомнилось, как мы с ним подплыли под ярко-голубое днище этой лодки и нацарапали на ее деревянном корпусе наши инициалы перочинным ножиком. Мы не учли, конечно, что мистер Черами обнаружит наши автографы, когда воспользуется подъемником.

Поравнялись с баржей – плавучим домом с жестяным навесом, стянутым амортизационными тросами и выцветшей веревкой; Джей замедлил ход и помахал парню, сидевшему на складном садовом стуле. Тот снял капитанскую фуражку в ответ. Джей прибавил газу, а я закрыла глаза и подставила волосы ветру.

Мне придется посвятить его во все свои перипетии: наркоклиника, реабилитация, Молли Роб и мой дорогой братец, которые только что выкинули меня из единственного дома, что у меня был. Хорошо, что мотор так грохотал, что было время собраться с мыслями.

Мы подъехали к пирсу «Речной хижины», Джей выпрыгнул из лодки, пришвартовался и протянул мне руку. Коснувшись его ладони, я ощутила восхитительное покалывание. Пока мы шли к фанерной хибаре, освещенной гирляндой белых фонариков, мне отчаянно хотелось плюхнуться за барную стойку как нормальный человек, взять пива, снять напряжение. Нервы посылали болезненные разряды в руки и ноги.

«У.Г.Р.О.З.А.» – напомнила я себе одну из терапевтических мантр, которые мы без конца твердили в рамках пресловутых двенадцати шагов (означает «Усталость. Голод. Раздражение. Одиночество. Злость. Ажиотаж»). В данный момент присутствовали все шесть компонентов, а это означало, что необходимо притормозить и заняться собой. Что вряд ли представлялось возможным. Просто выжить в такой день было бы счастьем.

Мы сели за дощатый столик в дальнем углу, и я смогла оглядеться. Некогда я сама стояла тут за стойкой – одна из моих недолгих алкогольных подработок, которых, к сожалению, было за эти годы немало, но, слава богу, я не заметила знакомых ни за ней, ни среди посетителей. Хозяева с тех пор остались те же – ворчливая парочка лет шестидесяти, – но они обычно держались подальше от столиков, проводя время в задней комнатке за покером и периодически покрикивая в окошечко на расслабленных подростков из числа персонала.

– Два чая с сахаром, – заказал Джей официантке и повернулся ко мне: – А ты красавица.

Я прижала руку к груди, потрясенная комплиментом. На самом деле я была тощей, бледной и дерганой. После больницы мало кто хорошо выглядит.

– Ты так любезен!

– Не без того. Но я и вправду так думаю. Сейчас ты красивее, чем в восемнадцать. Не то чтобы тогда ты была некрасивой, просто… – Он сбился. – Не бери в голову.

Я покраснела. Восемнадцать мне было вечность тому назад, а непростые годы и химические препараты не могли не оставить следов на моем лице. Но от того, как он смотрел на меня, – глаза честные, лицо открытое, на губах легкая улыбка, – в душе шевельнулась надежда. Вдруг он все еще видит во мне что-то хорошее и чистое.

Я наблюдала, как он делает заказ. Раскованный, без малейшего стеснения. И, если честно, красивый до безумия. Пришлось напомнить себе, почему мы с ним так ни разу и не переспали. Потому что я боялась – в силу разных причин, прежде всего из-за обещания отца, что он за это меня убьет, а потом найдет и убьет Джея. И это была не пустая угроза: когда человек смотрит на тебя глазами Клинта Иствуда, не очень хочется экспериментировать.

Другой причиной, хранимой так глубоко и так долго, что яд от нее, похоже, просочился в мою кровь, кость и душу, был Роув Оливер. Не человек, а выгребная яма, живший в цокольном этаже солидного, с колоннами, родительского дома выше по реке. От одного его имени во рту возникал мерзкий вкус.

К чести Джея-подростка, мои постоянные и однозначные отказы он принимал стоически. Никогда не задавал неловких вопросов, никогда не принуждал к тому, к чему я не была готова, и всякий раз появлялся на крыльце с неизменной улыбкой и приглашал поесть мороженого или пойти в кино.

Чего у Джея было не отнять, так это умения играть вдолгую.

Он сообщил мне об этом, когда нам было одиннадцать лет и мы удрали пускать фейерверки, которые украли из запасов мистера Черами (он приготовил их ко Дню независимости). Мы притаились в лесу за домом, он щелкал отцовской зажигалкой, пытаясь поджечь заплесневелую римскую свечу, и вдруг сказал, что все как следует обдумал и решил, что нам, видимо, стоит пожениться. Не в ближайшее время, конечно, а лет в двадцать или типа того. Учиться можно и в разных колледжах, зато насчет поиска парня можно будет не беспокоиться.

Кажется, я промямлила что-то типа «клево» или нечто столь же глубокомысленное. Ухватившись для равновесия за молодую сосенку, он нагнулся ко мне и коснулся губами. То был наш первый поцелуй, он казался священным, точно печать, скрепившая торжественный пакт. В следующие годы я убедила себя, что Джей остался со мной именно из-за этого пакта. Он никак не мог поверить, что я та, кем хочу казаться. Я уже начинала скатываться по наклонной плоскости и избегать его звонков. Соблюдать пакт я уже не могла. И никак нельзя было позволить ему увидеть меня настоящую.

Пока мы ели в «Хижине», он вел себя так, точно ничего естественнее, чем сидеть там со мной, и быть не может. Точно все идет по плану. Точно этого он и хотел.

Он поймал мой взгляд и усмехнулся:

– Ничего, если я возьму быка за рога?

– Давай.

– Ты ведь отбыла свои девяносто дней. С чего отец так на тебя взъелся?

– Думаю, он не нарочно. Это болезнь, Альцгеймер.

Кажется, Джея это не убедило.

Но у отца имелись на то веские причины. На посту генерального прокурора в восьмидесятые он горячо поддержал борьбу против наркотиков, очищая улицы от любых, даже самых мелких торговцев и уличных сбытчиков, до которых могла добраться полиция. В итоге полицейское управление Мобила удвоило штат, а отец заработал репутацию крутого и непреклонного сукина сына. Я уж не говорю про то, какие он ставил мне препоны, когда я подростком металась в панических поисках «товара».

– Так мне и надо, – добавила я. – Из-за меня он хлебнул лиха.

– Брось. Ты его дочь.

Я посмотрела ему в глаза. Как бы легко сейчас было вывалить на него все и облегчить душу. Священник, психотерапевт и плюшевый мишка в одном лице. Ни разу в жизни он не предал меня, ни разу не подвел. Джей был настоящим другом.

Я отвела глаза. Почти двадцать пять лет я противостояла этому соблазну – рассказать все психологам, советчикам, друзьям, исполненным наилучших побуждений. Но ни единой душе я так и не открыла того, что произошло между мной и моей матерью той ночью, когда я видела ее последний раз. Да и как это рассказать? С чего начать?

– У меня дома полно места, Алтея, – сказал Джей. – Можешь остановиться у меня, если не хочешь возвращаться к себе.

Я рассмеялась. Покачала головой. Снова рассмеялась.

Он удивленно поднял брови:

– Ты мне не веришь?

– Верю. Просто думаю, что ты не понимаешь, что предлагаешь. Ведь ты совсем не знаешь меня.

– Так расскажи.

– Я вру и ворую, – ровным голосом проговорила я. – Я наркоманка. В основном по таблеткам, но сойдет все, от чего можно заторчать. В общем, ничего хорошего.

Наступило молчание. Потом он сказал:

– Не знаю, какие слухи до тебя доходили. Я жил в Нью-Йорке, работал на Уолл-стрит, – проговорил он так, будто не слышал моих признаний. – Потом меня уволили – и на следующий месяц от меня уехала жена. Сказала, значит, мне не больно всего этого и хотелось. – Джей вытер губы, сложил салфетку и засунул ее под тарелку. – Не знаю, чего именно. Так что я тоже вернулся домой. Присматривать за родительским домом, пока они в отъезде.

Я молчала. Безработный в разводе и наркоманка в ремиссии, у которой умирает отец. Идеальная пара.

– Так что скажешь? – спросил он.

– Почему ты так добр ко мне?

– И ты еще спрашиваешь? Неужели наша дружба ничего для тебя не значит?

Дружба. Половину времени мы ловили светлячков, смотрели ужастики и удили рыбу с плоскодонки, а другую – целовались взасос и танцевали на школьных дискотеках. Возможно, мы зашли гораздо дальше того детского обета: теперь уже не разглядишь, все заслонили таблетки и выпивка.

– Ты хороший человек, Джей, – наконец выдавила я, чтобы выйти из ступора.

– Ну это смотря на чей взгляд, – ответил он и подозвал официантку. – Кусок шоколадного торта, два шарика ванильного мороженого и две ложки.

Девушка кивнула и отошла, и он снова повернулся ко мне.

– Но в отношении тебя – да. Ничего, кроме благих намерений. – Он смотрел, не отводя взгляда. – Ну, что скажешь?

Я посмотрела в его глаза, и вдруг снова возникло знакомое ощущение, будто меня засасывает. Сперва тянет тихонько, чтобы не спугнуть. Маня обещанием легкости и невесомости. Глубокомысленно нашептывая о судьбе и о тщетности сопротивления. Что Джею, что наркотикам. Да и разница между ними казалась невелика.

Я пыталась припомнить «шаги», все эти глубокомысленные словеса, которые мы повторяли всей группой, – о силе и слабости, о том, в каком болоте все мы увязли, но в голове было пусто.

Да, вляпалась я основательно.

– Алтея?

– Не могу, – поспешно ответила я. – Но спасибо за предложение.

Он задержал на мне взгляд, потом кивнул.

Я вспомнила об Уинне и Молли Роб, как они там на вечеринке сейчас прощаются с гостями, об отце, запертом наверху в спальне. И эти его слова, которые он мне прокричал, «тридцать – сучий возраст», и кровь у меня похолодела.

Мама умерла в свой тридцатилетний юбилей от аневризмы: ужасно, конечно, но ничего необычного. Но было что-то странное, связанное с ее смертью, чего отец никогда не объяснял. Только проговорился когда-то давно, что ее смерть и тридцатилетие как-то связаны. И сейчас он, кажется, намекал, что и мне вот скоро будет тридцать, и меня тоже настигнет нечто, покуда невидимое.

Мама тоже говорила что-то в этом роде. Давно, когда я была девочкой. На той поляне в ночь, когда ее не стало. Она предупреждала меня о тридцатилетии, давала наставления.

После сегодняшней вспышки отца я поняла: он знает больше, чем признавался до сих пор. Явно есть что-то еще. Я всегда это знала, всегда ощущала этот глухой зуд в костях. И теперь оно выходит наружу.

Сучий возраст…

Надо увидеть отца во что бы то ни стало, хочет он этого или нет. Я должна узнать все.

Мороженое и кусок торта официантка поставила между нами. Джей протянул мне ложку, и я видела, как он сам приступил к еде. Вдруг в голове возник ворон с красными крыльями, взгромоздившийся на перила.

– Мне нужно забрать кое-что из дома, – сказала я. – Подбросишь?

– С удовольствием.

Я отложила ложку: от мысли о встрече с Уинном и Молли Роб аппетит пропал. На мгновение я увидела еле уловимый золотой след, тонкий слой золота на черенке ложки. Когда я моргнула, он исчез.

Глава 4

15 сентября 2012, суббота

Мобил, Алабама

Мы вернулись на причал моего отца, и Джей помог мне выбраться на дощатый настил, выдубленный солнцем и водой. Когда его пальцы скользнули по моей руке, я ее отдернула – якобы забрать волосы в пучок. От его прикосновений я нервничала, а теперь мне очередной бредовый ворон или золотая пыль были ни к чему.

Жути на сегодня хватало и так.

Он спустился в лодку, закачавшуюся под его тяжестью.

– Я позвоню?

Я дала свой номер.

– Хорошо, надеюсь, увидимся, – сказал он и оттолкнулся от причала.

Молли Роб я увидела в окне. Она собирала посуду после ужина. Задвигая кушетку коленом на прежнее место, она чуть не прищемила шавку. Собачонка отскочила, потом шмыгнула на кухню. Роб выглянула в окно, отставила стопку тарелок и чашек, потом выскользнула на крыльцо, прикрыв за собой дверь.

– Сейчас не самое лучшее время, Уинн вызвал врача. – Круглые светлые глаза сощурились.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросила я.

Брови Молли взлетели, изображая оскорбленную невинность.

– Ты сердишься.

– Нет. Я очень горжусь тобой и тем, какой путь ты проделала, очень даже горжусь, – и поддерживаю тебя во всем, Алтея. И ты знаешь, что я всегда поддерживала тебя.

Я сложила руки на груди:

– Но кампания…

Она еле заметно усмехнулась.

– Приходится быть осторожной, – сказала я.

– Ты же выросла среди политики. Ты сама все прекрасно понимаешь. – Роб уставилась на меня.

Она правда ждала, что я уйду. Вот так – возьму и уйду, растворюсь во мраке и исчезну из жизни семьи.

– Мне нужно забрать кое-что, – проговорила я наконец. – Раз уж я не могу остаться дома.

Она наклонила голову, все еще глядя на меня ласково:

– Конечно. Что именно тебе нужно?

– Да не знаю. Одежда. Вещи.

– Я все принесу, не беспокойся.

– Вообще-то это был мой дом, пока тут не поселилась ты.

Ее лицо окаменело.

– Дай забрать мне мои вещи, Молли Роб.

Она вздохнула:

– Ладно. Только не ходи к нему в комнату.

Обойдя Молли Роб, я открыла сетчатую дверь и направилась к лестнице. И услышала, как скрипучая входная дверь захлопнулась, и вслед за мной зацокали каблучки, так что в голове невольно мелькнула картина: я разворачиваюсь и заезжаю кулаком в гладкое, обильно напудренное лицо. Я засунула руки поглубже в карманы.

Поднявшись по лестнице, я прошла по коридору до своей комнаты, последней слева. Распахнула дверь, вошла, осмотрелась. Никаких перемен с тех пор, как я была маленькой. Вот что значит расти без матери: все та же латунная кровать с балдахином, старое детское кресло-качалка с лоскутной подушечкой и слишком маленький, облезлый шкафчик. Комната пятилетней девочки.

Открыв дверь в кладовку, я потянула за шнур и включила свет. Увидела полки, забитые старыми настольными играми, пледами, стопками маек и свитеров, и сразу почувствовала, что кто-то тут порылся. Я обернулась и в ярости схватила за плечи Молли Роб. Я не представляла себе, что можно побелеть до такой степени. Это было приятно.

– Где она?!

– Не знаю, о чем ты…

– Коробка, коробка из-под сигар! Где?

Я оттолкнула ее, направилась к двери, потом повернулась и наставила на невестку указательный палец:

– Я иду к отцу. С дороги!

Она беспомощно вскинула руки, и я прошла позади нее.

Пройдя по коридору, я открыла дверь в спальню отца. В комнате царил полумрак: только возле изголовья горел маленький ночник. Отец лежал на бесчисленных подушках с закрытыми глазами, кто-то переодел его в пижаму. В кресле рядом сидел Уинн. Впервые за долгое время я по-настоящему разглядела брата. Густые волосы, даже гуще, чем мне помнилось, блестели от геля. Он сидел в кресле спокойно и расслабленно, подтянутый и загорелый, – идеальный губернатор!

Я вспомнила брата в детстве. Простой, улыбка до ушей, веснушки; всегда, как назло, на голову выше меня. Мы ловили с ним рыбу, он – голый по пояс, драные джинсы сползли, обнажив резинку трусов. Он всегда брался за более тяжелую работу – выталкивать лодку на воду, удерживать лодку на правильном курсе, так что, когда удавалось наконец-то поймать ветер, он был уже весь красный и потный. Но его это нисколько не заботило. Он передавал мне шкоты и усаживался на корме, а я лавировала и кричала:

– Меняем глаз!

– Меняем галс, болтушка! – смеялся он.

Пока мы скользили вдоль берега, он показывал мне на аллигаторов, гревшихся в густом тростнике, даже на нашей территории. Крокодилы особенно любят маленькие парусные лодки, уверял он, которыми управляют кудрявые болтушки.

Теперь же мой брат, мужчина, которого я едва узнавала, стоял передо мной без тени улыбки. Покуда я все последнее десятилетие двигалась в направлении самоуничтожения, он вел исключительно правильную жизнь. Поступил в колледж и в юридический университет, был избран в Законодательное собрание штата. Женился на Молли Роб, девушке из богатой бирмингемской семьи. Оба были со мной так заботливы и терпеливы, казалось мне, так помогали эти последние пару лет. Но что, если я заблуждалась? Вдруг они только наблюдали и выжидали, что я сделаю за них всю грязную работу по уничтожению себя?

– Как хорошо, что ты вернулась, малыш, – сказал Уинн и раскрыл объятия.

Вопреки здравому смыслу я обняла его в ответ. Он прижал меня к теплой груди, от него пахло сигарами, виски и гелем для душа, однако обнял он меня как-то неловко. Мне хотелось получше разглядеть отца, но Уинн мягко вывел меня из комнаты.

Мы спустились вниз, в холл, где нас уже поджидала Молли Роб. И не одна, а с мужчиной, которого я надеялась больше никогда в жизни не видеть: доктор Дункан, психиатр, именно он порекомендовал Уинну и отцу отправить меня на лечение. После первой и единственной моей встречи с этим доктором Уинн отвез меня на побережье и сдал с рук на руки в клинику. С тех пор и до сего момента я с этим человеком не сталкивалась.

– Что он тут делает? – спросила я Уинна.

– Рад видеть тебя снова, Алтея. – За плюсовыми очками водянистые глазки доктора Дункана казались огромными.

Он опустил руку, и я увидела потрепанный листок, который сразу узнала: это из моей коробки из-под сигар. Сердце гулко ударило по ребрам. Я впилась глазами в брата:

– Почему это у него? Где моя сигарная коробка?

– Доктор Дункан вообще-то приехал к отцу, – ответил Уинн. – Мы советовались с ним и Молли, какую для него создать тут обстановку.

– Я тебе не верю.

– Я говорила тебе, у нее паранойя, – заметила Молли Роб.

– Что он тут делает? – снова спросила я.

– Он приехал к отцу, – повторил Уинн.

– Чушь собачья.

– Вот, я же говорю, – снова встряла Молли Роб. – Нельзя ей тут бродить без цели и вот так вот разговаривать со стариком. Ему это не понравится.

– Уверяю тебя, отец от «чуши собачьей» не расстроится, – сказал Уинн.

Наши глаза встретились, и, клянусь, уголки губ его дрогнули. Кто знает, может, не все потеряно: вдруг мой брат не так сильно изменился, может, удастся с ним договориться.

– Неважно, зачем он здесь. Верните мне коробку. И это, – я кивнула в сторону бумаги. – И я уйду.

– Алтея, чем тебе так дорога эта коробка? – спросил доктор.

– Она моя.

– Что в этой коробке так важно для тебя?

В глазах защипало. Дыши. Будь вежлива. Говори медленно. Не делай глупостей.

– Мама подарила мне ее в детстве, поэтому она мне дорога.

Доктор снова взглянул на бумагу. Как же хотелось выхватить листок, сунуть в карман и удрать, – но я не двинулась с места.

– Не хочешь поговорить о содержимом коробки? – спросил доктор Дункан.

Я покачала головой.

– А о том, что написано на этом листке?

Veni, Creator Spiritus, mentes tuoram visita[2]. Я слышала голос матери, певшей эти строки. Она вручила мне этот листок и остальное содержимое сигарной коробки, когда мне было пять. Теперь оно принадлежало мне. Больше ничего от мамы не осталось.

– Это просто молитва, – сказала я.

– Молитва, которая так много для тебя значит. «О Дух Святой, Творец, приди и поселись у нас в груди». Я правильно понял, Алтея?

И тут, в ответ на его вопрос, полились слезы. Одна, вторая, они ползли вниз по щекам. Какой смысл отвечать? Я перед всеми ними – как сплошная открытая рана. Чем больше говоришь – тем хуже. Я повернулась к брату:

– Просто верни. Пожалуйста.

В моем голосе звенело отчаяние. Я почувствовала, как соскальзываю вниз. Сейчас я рассыплюсь, разобьюсь на части и разлечусь в разные стороны. Дальше наступит паника: головокружение, сердцебиение, сухость во рту. Я снова увижу золотую пыль, воронов и бог знает что еще. Только не это, только не перед этими людьми!

Я не моя мама!

– Послушайте, – сказала я, вытирая слезы и через силу улыбаясь, – мы все сейчас на взводе. Я хочу просто пойти поговорить с отцом, недолго. Может, если он увидит меня снова, если я смогу поговорить с ним, ему будет легче.

– Алтея, – снова начал доктор. – Мы прекрасно понимаем, что ты, возможно, и чувствуешь себя «на взводе», как ты выразилась, вернувшись домой. Заново приступать к жизни и работе на трезвую голову может быть очень тяжело после возвращения оттуда. – Он кивнул в сторону двери, как будто все свои противоправные действия я совершала прямо там, на лужайке перед домом. – Твой отец очень болен – и совершенно очевидно, что тебя это ошеломило.

– Вовсе нет. Я просто хотела поговорить с отцом. Если это невозможно, я просто заберу некоторые свои вещи и уйду.

– Понимаю, что ты представляешь себе все именно так. Однако мы – Уинн, Молли Роб и я – думаем иначе и хотим предложить тебе другой вариант. Вернуться к проверенному пути. Мы хотим помочь; возможно, при более длительном лечении тебе будет легче освоиться и сориентироваться.

– Я уже прошла все это.

– Реабилитация – это неплохо, но недостаточно.

– Ну уж нет, никакого стационара.

Дункан не моргнул глазом:

– Алтея, мы уверены, что тебе нужен дополнительный курс интенсивной терапии. Из-за твоих детских проблем.

– Понятия не имею, о чем вы. – Мой голос звучал предательски громко.

– Когда ты была там, – вставила Молли Роб, – папа рассказал нам такие вещи, которых мы прежде не слышали. О твоей матери.

– Что?

– Не хочешь присесть? – предложил Дункан.

– Нет, я хочу, чтобы вы объяснили, что вы имеете в виду.

– Мы многого не понимали о Трикс, – сказал доктор. – У твоей мамы было множество тайн.

– Она умерла не оттого, отчего мы думали, – добавил Уинн.

– В каком смысле? – Я почувствовала, что задыхаюсь. Взглянула на брата.

Он не ответил: повернулся, подошел к книжному шкафу и достал из нижнего ящика сигарную коробку. Чувство облегчения хлынуло сквозь меня, когда я ее увидела, – ободранную, в коричневых пятнах, с красным вороном на крышке. Уинн медленно подошел и протянул мне коробку. Я взялась за нее, но он не отпускал, так мы оба стояли и держали каждый за свой угол. Я немного потянула, и он отпустил. Тогда я протянула другую руку доктору Дункану. Старик отдал мне листок, и я положила его на законное место и прижала коробку к груди.

Я не моя мама.

Никаких жимолостниц не существует…

– У мамы была душевная болезнь, Алтея, – осторожно начал Уинн. – Шизофрения. Она поразила маму в тридцать лет.

– У нее была аневризма, – сказала я.

Тут заговорил доктор Дункан:

– Мы полагаем, она принимала галдол в чрезмерных дозах, чтобы справиться с болезнью. Это и привело, по-видимому, к смерти.

Я догадывалась, конечно, что с мамой и ее смертью не все так просто. Но отец никогда не говорил об этом, а я не позволяла себе думать о таких вещах. Не могла. Да и со мной не так все просто. Я оставляю золотой след то на дверной ручке, то на щетке для волос.

Я убеждала себя, что это все игра воображения, оставшаяся с детских лет. Мираж. Как когда раскаленное марево кажется водой. Я же не вижу, к примеру, Святой Девы в миске с кашей. Мои видения лишены смысла. Это афтершоки. Фантомные изображения, оставшиеся в мозгу после детской травмы.

Надо признать, я сама усугубила ситуацию: уговаривала себя, что это знаки, которые мама посылает мне из рая, показывая, что она рядом. Золото – с ее любимого платья, красный ворон спорхнул с сигарной коробки и кружит надо мной. Это означает, что мама всегда на страже и защищает меня.

Но я выросла, стала выпивать и принимать таблетки, и тут начались нашептывания. Они являлись незваными в минуты тревоги, усталости или огорчения. В минуты разлада с собой. Про них я не говорила никому из врачей. Может, я просто не хотела, чтобы они прекратились, кто знает. Но, оказавшись в клинике, я сказала себе: хватит, пора остановиться. И стала давать себе установки. Пусть дурацкие, но они работали.

В большинстве случаев.

– Ты же знала про галдол, правда? – спросил Дункан.

– Да, – ответила я. – То есть я знала, что она принимает лекарства, только не знала от чего.

Молли Роб еле заметно фыркнула.

Все ты знала. В глубине души ты понимала, что она принимает и зачем.

– Ей их не прописывали, – сказал доктор Дункан. – На самом деле мы считаем, что причиной смерти стала передозировка, а не аневризма.

– Но при чем тут я?

– Несколько месяцев назад твой отец высказал предположение, что нечто похожее может произойти и с тобой. Психический срыв на фоне шизофрении.

– Это наследственное, – сказал Уинн. – У Колли тоже было, у нашей бабушки.

– Поэтому ты и пила в детстве мамины таблетки, правда? – спросил доктор.

Я обмерла.

– Алтея? – продолжал доктор Дункан. – Ты ведь боялась, что с тобой будет то же самое?

Мне очень хотелось сказать, что я пила таблетки только потому, что они лежали в маминой коробке, что мне просто хотелось быть похожей на нее. Хотела сказать, что от них мне становилось гораздо легче. От них у меня появлялось ощущение полета, я чувствовала себя легкой и смелой. Что я не знала, от чего эти лекарства. Толком не знала. Однако это было не так.

Все ты знала.

– Я проверил все пустые пузырьки в коробке, – продолжил Дункан. – Только на одном из них значится 1980 год. Очевидно, что это были ее таблетки. Остальные были приобретены не более семнадцати лет назад – очевидно, тобой, не правда ли?

Я молчала.

– Ты принимала таблетки с тринадцати лет, не так ли, Алтея? Те самые таблетки, которыми злоупотребляла твоя мать. Ты же знаешь, принимать галдол без назначения врача незаконно.

Кому, как не мне, знать… И галдол, и хлозарил, и риспердал. Со временем я открыла для себя еще и ксанакс, перкоцет, викодин и оксиконтин. И достать проще, и приход с гарантией. С тринадцати лет я уже употребила не менее тысячи упаковок. Но по-прежнему хранила те первые, старомодные флаконы в сигарной коробке – в память о маме.

Доктор прокашлялся.

– Разреши нам помочь тебе, Алтея. У тебя не просто зависимость от таблеток. А патология, связанная с травматическими воспоминаниями из детства, с утратой мамы. Дело в том, что ты с высокой вероятностью предрасположена к шизофрении, как и твоя мать. Это вместе с наркоманией… и твоим навязчивым состоянием, копированием маминой зависимости…

– Тебя накроет в тридцать, – прокричал отец, стоя на верхних ступенях лестницы. – Их всех накрывало в тридцать!

Мы замерли, глядя вверх. Он стоял ссутулившись в своей мятой пижаме, взлохмаченный, и тыкал в меня узловатым пальцем. Лицо пошло красными пятнами – как в тот раз, когда я еще старшеклассницей прокрадывалась домой среди ночи, а он меня поймал.

– Пап… – Я двинулась вверх по ступенькам. Почувствовала, как кто-то схватил меня за майку и тянет назад. Я споткнулась, вскрикнула и ухватилась за перила. Я увидела, как Уинн пронесся мимо меня, перескакивая через ступеньки.

– Они все поголовно, все сходят с ума, – продолжал отец. – У всех этих девок едет крыша, когда им исполняется тридцать.

Уинн обхватил отца рукой и стал разворачивать в сторону спальни.

– Уинн!

Он остановился, посмотрел на меня.

– Уинн, это же не так! Скажи, что не так.

Отец кивал головой, отвечая ему одному слышным голосам. Уинн уставился в потолок.

– Уинн, я прошу тебя, скажи.

– Прости, Алтея. Мама знала, что с ней это произойдет, потому и принимала галдол. Это случилось с ними всеми без исключения. И возможно, будет с тобой.

– Лучше, чтобы ты была под наблюдением, – сказал доктор у меня за спиной. – Чтобы ты не причинила себе вреда, если мы окажемся правы.

Я чувствовала, как все они на меня давят, моя семейка и этот доктор, с озабоченным взглядом и этой несуразной историей. Почему отец так долго держал это в тайне, как он мог ничего мне не сказать? Да и остальные молчали. Бабушка Коллирин умерла, когда мама была девочкой, это я знала, но никто никогда не называл причины. Моя прабабушка по имени Джин была родом с севера Алабамы, где Аппалачи переходят в холмы. Кто-то из отцовских родственников однажды сказал, будто она сбежала от мужа с каким-то мужчиной. И всё. Но отчего она умерла, никто не рассказывал.

Что же их заставило заговорить сейчас?

– Все дело в твоей кампании? – спросила я Уинна. – Боишься, что я помешаю?

– Я хочу, чтобы тебе помогли. Это все ради тебя.

– В больницу я больше не лягу.

– Придется, – сказала Молли Роб.

– Иди ты к черту! – крикнула я.

Все уставились на меня.

– Я не обязана делать то, чего не хочу! – Вот, снова заговорила как ребенок. Я ненавидела себя за это.

Уинн смотрел вниз поверх перил, по-прежнему заботливо обхватив отца за плечи.

– А вот тут ты ошибаешься. Он прописал это в завещании. – Он бросил взгляд на Молли Роб, потом снова перевел на меня: – Мы все понимаем, как трудно тебе пришлось в клинике, как многого ты добилась. Но это лишь начало – блестящее, но только начало, впереди долгий путь. Мы… – Тут он быстро окинул взглядом остальных. – Мы все уверены, что тебе нужна длительная, интенсивная терапия, для твоего же блага и безопасности. Тебе придется встать на учет в психиатрической клинике до наступления тридцатилетия, таково условие завещания. Иначе не получишь ни гроша.

И они с отцом удалились.

Глава 5

15 сентября 2012, суббота

Мобил, Алабама

Я выскочила из дома в непроглядную тьму, проклиная сапоги на шпильках и прижимая к груди коробку из-под сигар и кошелек. Сев в машину и повернув ключ, я услышала несколько щелчков, после чего наступила зловещая тишина.

– Нет, только не это. – Я попыталась снова повернуть ключ, нажимая на газ. Никакого результата, даже щелчков. Я ударила по рулю: – Нет! Не надо так со мной!

Было слышно, как за окном машины воркует горлица. Как трещат цикады. Меня окутала влажность. Положив голову на руль, я закрыла глаза. Какая разница, что там бормочет доктор. Некоторые вещи важны для меня – и точка. Даже обрывки бумаги с молитвами, написанными синими чернилами.

– Veni, Creator Spiritus, – начала я. – Mentes tuorum visita, imple superna gratia, quae tu creasti pectora…

Я снова попыталась включить зажигание. Гробовая тишина.

– Qui diceris Paraclitus, altissimi donum Dei… um… tu septiformis munere[3]. – Я тараторила, не вдумываясь в слова, и ожесточенно поворачивала ключ туда-сюда.

Мотор по-прежнему предательски молчал.

– Tu septiformis munere! – Я обеими руками стукнула по рулю.

Ничего.

Я схватила кошелек и сигарную коробку и выкарабкалась наружу: естественно, нога при этом запуталась в ремне, и я чуть не полетела носом в ракушки. Повернувшись, я пнула ногой шину:

– Дерьма кусок 1997 года выпуска!

Я оглянулась на дом. Молли Роб и Уинн обо мне наверняка уже и думать забыли. Принялись за свои ежевечерние ритуалы: запирают все двери, задергивают шторы, устраиваются в своих обитых гвоздиками гробах. До меня им и дела нет. Я зашагала вдоль безлюдной дороги, кипя от негодования.

Но не прошла и двух домов, как рядом притормозил Джей.

– Подвезти?

Я остановилась, лицо горело. Хорошо, что было темно.

– Куда направляешься? – спросил Джей.

Я крепче прижала к себе свои жалкие манатки.

– Подальше отсюда. А ты куда?

– Если честно, вернулся увидеть тебя.

– Зачем?

– Как сказать… Хотел удостовериться, что все в порядке. Ладно тебе. – Он кивнул. – Давай садись в машину.

Я не двинулась.

– Ну пожалуйста.

Я уступила. Но за всю дорогу не проронила ни слова. Крепко держала сигарную коробку, уставившись в темноту. Он отвез меня в дом своих родителей, в паре миль ниже по реке. Джей тоже не был многословен, за всю дорогу сказал слова три, но меня это устраивало. Я сидела, обеими руками прижимая к себе коробку, благодарная ему за молчание.

В доме витали до боли знакомые запахи: чистящего средства с лавандовой отдушкой, которым пользовалась его мама, и отцовского табака. Джей проводил меня до главной ванной в стиле «дзен», включил душ с шестью лейками и оставил одну в клубах сгущающегося пара. Спустя сорок пять минут, завернутая в огромный халат его матери (тоже, кстати, пропахший лавандой), я ступила в сумеречное пространство кухни. Сигарная коробка возвышалась в центре огромного стола по соседству с фиалками в горшке.

– Пей. – Он подвинул ко мне чашку с кофе, я повиновалась, стараясь не глядеть на свою жалкую и грязную коробку. А она, как всегда, тянула меня точно магнитом: красно-золотые завитушки по краям, красная птица с задорным хохолком сидит на ветке дерева, подвешенной в пространстве, и под птицей надпись «Сигары “Красный Ворон”». Мне нестерпимо хотелось открыть коробку, проверить, все ли вещи на месте, осмотреть и погладить каждую. Я так долго этого ждала. Пришлось заставить себя сомкнуть руки на кружке.

Внезапно мокрые волосы упали мне на лицо: это Джей встал за спиной, в каждую руку взял по половине волос, закрутил их и закрепил на затылке. Я потянулась рукой к волосам: он воткнул в них прищепку.

– Оригинально, – заметила я.

Он откашлялся:

– Родительская квартирка на Орандж-Бич свободна. Можем спокойно туда поехать: есть креветки, пить сладкий чай, смотреть говноящик. – Он закончил протирать тряпочкой стол вокруг кофеварки и проследил за моим взглядом. – Но это не обязательно, просто как вариант. – Он подтолкнул ко мне коробку. – Что тут?

– Просто вещи, которые мама мне оставила, – ответила я.

– Я могу уйти, чтобы ты побыла одна, – предложил Джей. – Если хочешь.

Я колебалась, но потом кивнула.

Он улыбнулся:

– Завтра новый день, Алтея, и он будет лучше, чем этот. Ставлю сто баксов.

Когда он ушел, я подтянула коробку поближе и подняла крышку. Закрыла глаза, открыла снова, надеясь, что больше оттуда ничего не взяли. Нет, все было на месте. Как много лет назад, когда я впервые открыла ее.

Я вынимала каждую вещь по порядку: молитву на клочке бумаги, который брал доктор Дункан, флаконы из-под таблеток (всего шесть штук, все пустые), старую этикетку от винной бутылки («Джин-морс: самый свежий вкус!»), на обороте которой карандашом нацарапаны адрес и имя: «Том Стокер, Старокладбищенская дорога». Ретро заколка из латуни и слоновой кости, посередине крошечная птичка с расправленными крыльями. Также там была сложенная вчетверо любительская акварелька размером с открытку, на ней две женщины в беседке, поглощенные разговором. Ну и всякая всячина типа наконечников стрел, высохших пергаментных шкурок саранчи или крышек от бутылок.

Я расставила их в ряд на столе, как прежде раскладывала на одеяле перед сном каждую ночь. Теперь я прикасалась к каждому предмету с благоговением, будто к священной реликвии.

И вот оно случилось снова, как всегда, стоило поднять крышку коробки. Воспоминания захватили меня, поднимаясь изнутри и подкатывая к горлу. Заглушая логику и здравый смысл. Петляющая тропинка вновь вела меня на поляну рядом с нашим домом. Даже для Южной Алабамы, не испытывающей недостатка во влаге, эта полянка была настоящим оазисом, прохладным мшистым островком. Пряди испанского мха, свисавшего с веток, окружали ее занавесом: казалось, что ты в таинственной пещере.

Ночь. Мама опускается на колени посреди поляны. Дрожит. Подталкивает ко мне стоящую на траве коробку с красным вороном на крышке. Я вижу содержимое – листок с молитвой, винная этикетка, заколка, рисунок и флакончики с лекарством – но не понимаю, что все это означает. Мама велит мне спрятать коробку от отца, и я это обещаю.

Я сдержала обещание: сигарная коробка была надежно спрятана в моей кладовке, никто не обнаружил ее, даже когда я училась в колледже. Хотя понять причины такой секретности я так и не могла. Но сейчас я больше, чем когда-либо, была уверена, что мама понимала, что делает. Была причина, по которой папа не должен был видеть, что в коробке. По этой же причине коробку взял мой брат. Флаконы из-под таблеток, молитва, рисунок, этикетка и заколка – не просто память о маме. Они что-то значат. Это подсказка.

Там, на поляне, я слышу мамин голос. Практически последние слова, сказанные ею перед смертью, о девушке-жимолостнице.

Она очень мудрая. Она все знает.

И вот эти предметы-подсказки выстроились передо мной на кухонном столе Джея. Ждут моего следующего движения. Притягивают меня к себе, но я держусь, боюсь приблизиться, чтобы они не заразили меня снова. Ведь мамины слова – не более чем сказка. Красивая ложь.

Да нет, хуже. Ее инструкция – продукт больного воображения.

Никто ко мне не пришел. Ни девушка с жимолостью, ни мудрый друг, чьи слова меня спасут. А все врачи сходились во мнении, что нельзя так на этом зацикливаться. Я должна быть сильной и собранной.

Я не моя мама.

Никаких жимолостниц не существует.

Я не моя мама.

У меня на пальцах нет золотой пыли.

Красных воронов не бывает.

Я сгребла выложенные рядком реликвии в сигарную коробку. Очень хорошо, что Джей ушел: как бы я смогла ему объяснить, зачем мне вся эта возня со старым хламом, не выглядя при этом полной идиоткой.

* * *

Джей расстелил постель на огромной родительской кровати, и я влезла туда прямо в халате и всем, что было на мне. Он вынул из ящика старую майку отца, кинул мне, потом подошел и вытащил бельевую прищепку из моих волос. Он рассеянно прихватил пару раз свой палец этой прищепкой, пока палец не побелел.

– Так странно – я снова в твоем доме…

Джей улыбнулся.

Я тоже.

– В твоем доме – и в постели твоих родителей.

– Хочешь, можно лечь в гостевой? Там у отца тренажеры стоят, но кровать очень удобная.

Я покачала головой, и он умолк. Двинулся к выходу.

– Останься, – попросила я.

Он приподнял одеяло и лег одетый рядом. Свернулся калачиком и зарылся лицом в мои мокрые волосы. Мое сердце бешено колотилось.

– Если хочешь, можем поговорить…

Он замер в ожидании. Но я не ответила – была еще не готова. Он вздохнул, я тоже, и неожиданно для себя мгновенно провалилась в сон.

Проснулась я до рассвета. Лавандовый запах от простыней и майки окутывал меня с ног до головы. Я села на кровати и стала разглядывать звезды, мигавшие над рекой, и пурпурное сияние наступающего утра, казавшееся еще ярче, поскольку отражалось от зеркальной стены напротив кровати.

Я не могла перестать думать о словах отца. «Они все поголовно» – значит, и Трикс, моя мама, и бабушка Колли, и прабабушка Джин. Если насчет мамы у меня и были подозрения, то о душевной болезни бабушки и прабабушки я никогда не слышала. Как и о том, что она поразила их в тридцать лет. Никто и ничего не говорил мне, кроме пары фраз, которые мама нашептала мне на ухо той ночью на поляне.

Это новое знание было таким огромным, что не поддавалось осмыслению. Я едва могла глотать. Едва могла дышать. Пару минут спустя я обернулась посмотреть на Джея. Он не спал: лежал на спине и наблюдал за мной. Я тоже в упор глядела на него не моргая, один лишь раз перевела взгляд на его губы. Воздух между нами потрескивал, и Джей посмотрел на меня участливо.

– Не думаю, что это правильно, – сказал он.

– А я вообще никогда не поступаю правильно.

– Ты не права, – проговорил он ласково, но хрипло. – Хотелось бы, чтобы ты знала, как ошибаешься. И еще бы хотелось, чтобы ты смогла взглянуть на себя моими глазами, Алтея.

Глаза мне затопили слезы. Не нужно больше так говорить, от таких слов у меня кожа выворачивается наизнанку. Но он всегда был окружен такой любовью и заботой, что, вероятно, даже и не представляет, каково это – жить в мире, который ими не изобилует. Я хотела попросить его замолчать, но меня уже тошнило от любых разговоров и пугало их продолжение.

Так что я стянула майку и белье и придвинулась к нему. Он отодвинул одеяла, и я легла на него: грудь прижалась к груди, ноги и руки переплелись, моя голова поместилась как раз под его подбородком – мы идеально совпали.

– Нам нельзя.

– Ну да.

Его руки обхватили меня изо всех сил. Джей глубоко вздохнул, как будто очень долго сдерживал дыхание. Через пару минут он перевернул меня на кровать, снял пижаму и снова прижался ко мне.

Я поцеловала его – медленным и нежным поцелуем. И почувствовала, как снова подступают слезы (Господи, пожалуйста, только не сейчас!), перекатилась на спину и притянула его к себе. Так хотелось почувствовать тяжесть его тела, всю, сполна. Я обвила его ногами, и мы еще теснее прижались друг к другу.

– Ты такая холодная, – сказал он. – В хорошем смысле. Как речка в жаркий день.

Он, конечно, ошибался… Ничего хорошего в этом холоде не было. Наоборот, он был опасен. Этим холодом я доставляю людям боль.

Когда он наконец в меня вошел, я старалась как можно дольше оставаться безучастной, уставилась на его плечо, разглядывала мурашки на коже, вдыхала его запах. Но надолго меня не хватило – с ним было слишком хорошо. Я закрыла глаза, прижавшись к нему изнутри и снаружи. И почувствовала, что меня уносит туда, где не о чем беспокоиться, где ничто не имеет значения. Кроме нас и того, что с нами происходит.

Я загадала желание. Точнее, два желания. Во-первых, чтобы Джей не понял, что я использую его, чтобы заглушить свой страх. И второе: чтобы, несмотря на всю предысторию наших длительных отношений, нашу дружбу и пакт, это свидание осталось встречей двух незнакомцев, занимающихся тем, что незнакомцы иногда себе позволяют.

После чего я отключилась.

Глава 6

Октябрь 1937

Долина Сибил, Алабама

Мисс Изабелл, школьная учительница, отослала записку родителям Уолтера, приколов ее к рубашке мальчика. Тот не стал дожидаться, пока мать отшпилит бумажку, а вырвался из ее рук, оставив на булавке уголок записки, и выбежал за дверь. Колли что-то взбивала в миске за кухонным столом, пока Джин читала порванную записку. Затем она сложила листок в плотный квадратик и засунула в карман передника.

Вечером за ужином она сказала Хауэллу:

– Уолтер обижал младших в школе. Бросался в них каштанами, когда они репетировали рождественское представление. – Она не смотрела в этот момент на сына, но знала, что он сидит, ссутулившись, слева от стола, заглатывает картошку не жуя и сверлит взглядом мать.

– Репетируют рождественское представление в октябре? О боже, эти женщины… – Хауэлл насадил ветчину на вилку и отправил к себе на тарелку, дернув подбородком. Джин вскочила и налила туда соуса.

Она так и не поняла, относятся ли слова мужа конкретно к мисс Изабелл или ко всей бесконечной веренице школьных учительниц, которых долина Сибил год за годом отхаркивала и выплевывала. Он и сам когда-то в детстве довел нескольких до нервного срыва. Одна из них развернулась и вышла из класса на улицу, прошла вдоль всего здания и спустилась по главной улице до пансиона, где жила, – прямо посреди учебного дня.

– Нету у меня времени идти в школу распивать чаи с вашими мымрами. Сама со всем разберись. – Он подмигнул Колли, та хихикнула. Потом хрустнул шеей и повернулся к Уолтеру: – Оставь мелюзгу в покое. Не то заберу тебя из этой школы, и будешь ишачить, как мы с моим папашей в твоем возрасте.

Уолтер будто окаменел.

– Ну? – Хауэлл стиснул вилку и нож, точно два кинжала. – Будешь дальше кидаться каштанами или возьмешься за ум?

– Возьмусь.

– Я так и понял.

На следующий день без пяти минут три Джин вошла на парадное крыльцо школы. Когда оттуда повалили дети, она вжалась в стену и стиснула в руках сумочку. За учительским столом в классе ее ждала мисс Изабелл. Уолтер и Вилли Стокер сидели за своими партами, Том Стокер стоял у окна. Он улыбнулся Джин, когда она вошла, и внутри нее что-то трепыхнулось.

Том был вдовцом и жил с сынишкой в большом кирпичном доме на горе. Его жена, миниатюрная изящная Люси, умерла вскоре после рождения Вилли, и больше он так и не женился, хотя денег имел горы и был, пожалуй, самым завидным женихом во всей Северной Алабаме. Люди говорили, он слишком любил Люси. Это была правда. Джин своими глазами видела, как он каждое воскресенье подавал ей руку, когда она выходила из церкви. И как они смотрели друг на друга.

С Томом Джин целовалась только раз – тысячу лет назад, в детстве, на школьном дворе, задолго до того, как начала встречаться с Хауэллом, а семья Люси переехала в их город. Но через пару лет после смерти Люси Том начал уделять Джин повышенное внимание, стоило им столкнуться в скобяной или в бакалейной лавке. Он стал то и дело попадаться ей на пути в городе, и Джин не могла этого не заметить.

Однажды в июне после воскресной службы, когда Хауэлл в очередной раз прогулял обедню, Том возник рядом с Джин, спускавшейся по ступенькам. Предложил ей руку. Джин на нее оперлась.

Он никогда не прикасался к ней, кроме того, никогда не позволил никакого намека. И все же любой мало-мальски наблюдательный муж непременно бы насторожился. Даже Джин удивлялась: с чего этот Том Стокер со своими светлыми глазами и улыбкой наготове вечно отирается рядом? Ждет, что однажды в Хауэлла Вутена ударит молния и расколет пополам?

– Думаю, мы можем начать, – проговорила мисс Изабелл.

Она рассказала, как Уолтер и еще несколько старших мальчишек (исполнявших роли волхвов) бросались в Вилли Стокера (который был барашком) каштанами и, дразнясь, блеяли во время шествия. Один каштан попал мальчику в глаз, так, что белок покраснел. Учительница велела Уолтеру много раз написать на доске «Я не буду бросаться каштанами», что, как видит миссис Джин, он выполнил. Его небрежные, неразборчивые каракули ряд за рядом теснились на доске за спиной учительницы. Но учительнице хотелось, чтобы родители его тоже наказали. Джин пообещала мисс Изабелл и Тому, что Хауэлл устроит мальчишке хорошую трепку, а она вдобавок лишит его ужина, после чего все встали и пожали друг другу руки. У выхода Том положил руку на плечо Джин.

– Джинни, – начал Том.

Ей нравилось, как он произносит ее имя. Никто уже не звал ее «Джинни», кроме отца, но в его устах это звучало по-другому. Отец говорил, что вообще-то ее назвали в честь мула, по понятным причинам. А когда Том называл ее «Джинни», у нее мурашки бежали по коже. Теперь же появилось еще какое-то новое чувство: нечто острое и нетерпеливое рвалось из живота – и от этого она нервничала еще больше, здесь, без Хауэлла, с этим непонятным ощущением внутри.

– Парни, бегите по домам, – крикнул Том Вилли и Уолтеру. – Мы пойдем за вами. – Том обернулся: – Пошли пройдемся. Мне нужно с тобой поговорить.

Джин не была уверена, что сможет идти вместе с Томом и при этом говорить с ним. Они ни разу толком не разговаривали – так, урывками. А чтобы по душам – никогда, разве что в детстве.

А все он. Дождется, пока она что-нибудь скажет или спросит, потом посмотрит на нее взглядом, означающим «поговорим об этом потом», отвернется и уйдет. Это выбивало Джин из колеи. Она ждала и боялась каждой новой встречи, которая продвинет их беседу еще на пядь.

Джин понимала: однажды они доберутся до конца этого разговора. И что тогда? И если дойдет до дела, кого она выберет – Тома Стокера или Хауэлла? Есть ли у нее право на этот выбор? Если она его сделает, то отвернется не только от мужа, но и от Иисуса. Выбрав Тома, она станет отступницей.

Она спустилась за ним с крыльца, потом свернула за школу. Сердце колотилось, внутри словно трепыхалась рыбка. Они пересекли школьный двор – квадрат засохшей грязи с выступавшими из нее блестящими древесными корнями. Еще не стемнело, но енот уже вышел на промысел и возился с каким-то коричневым огрызком – то ли яблока, то ли бутерброда.

– Помнишь, как я тебя здесь поцеловал? – неожиданно спросил Том.

Порыв ветра закрутил вокруг их щиколоток пыльное облако. Ветер был холодный – первое дыхание приближающейся зимы. Джин не ответила. Не потому, что не помнила. Просто не знала, что сказать.

– Кажется, это было слишком давно, – вздохнул он.

– Я помню.

Он остановился, повернулся, внимательно посмотрел на нее.

– Это был праздник весны, – проговорила наконец она после бесконечно затянувшегося молчания. – Тогда Хауэлл сделал ставку на мой букет.

– Ты, наверное, хотела сказать, что он прокрался в класс во время обеда и стащил его еще до начала аукциона?

– Я не сомневалась, что ты как следует накостыляешь ему, ты так разозлился, – улыбнулась Джин.

– Я и собирался. – Глаза Тома сияли, от его легкой ухмылки у Джин кружилась голова. – Потом вспомнил, что он на три года старше и в два раза здоровее. Тогда я решил, что лучше я найду тебя и поцелую первым.

Он шагнул вперед, держа руки в карманах. Сердце Джин рвалось наружу.

– Мне хотелось сделать этот поцелуй особенным, чтобы всю оставшуюся жизнь ты его сравнивала с другими.

Она отвела взгляд, смотрела, как енот убегает за угол школы.

– Интересно, – продолжал Том, – мне это удалось?

Он говорил так спокойно… Ей даже не верилось, что он ждет ее ответа. Возможно, потому, что он знал его наперед.

Да, ему это удалось. Но Том уехал учиться в колледж. А Хауэлл остался. Остался и поклялся, что, если Джин выйдет за него, он ее защитит. Не позволит ее отцу и близко подойти к их дому. Больше не даст старику Вернону распускать руки.

Джин взглянула на Тома и задрожала от страха. Он посерьезнел, глаза погасли. Что-то случилось, дело не только в Хауэлле и том давнем поцелуе.

– Что случилось?

– Мне нужно показать тебе что-то, Джинни, там, на горе.

– Что?

Он не ответил.

– Том, ты пугаешь меня.

– Кое-что… Ты должна кое-что увидеть.

Он подал ей руку, она оперлась. Покинув школьный двор, они углубились в лес, осторожно ступая сквозь заросли мэрилендского дуба, гикори и сосны по ковру из хвои и желудей. Это была тропа, еле заметная оленья тропка с нависшими мокрыми ветвями, но она забиралась высоко в горы, огибая мшистые валуны.

Через некоторое время Джин отпустила руку Тома и пошла следом за ним по тропинке. Пуговицы пальто расстегнулись, но спина взмокла, поэтому она была рада свежему ветерку. Пьянили запахи: дровяного дыма – от чьей-то далекой печки, мускуса – от медведя и оленя, лисицы и рыси, которые не то устраивались на ночь, не то пробудились для ночной охоты. Джин казалось, она различает даже аромат яблок, наливающихся на деревьях.

А что, если вот так бродить с Томом по лесу каждый вечер после ужина? А потом возвращаться в его большой кирпичный дом с крашеной белой дверью. И сплетаться с ним в спальне среди мягких простыней и одеял.

Они шли уже добрых полчаса, когда Том поманил ее вперед. «Почти пришли», – сказал он. Он протянул руку, и последние несколько ярдов она шла, держась за нее.

На повороте тропы он помог ей перебраться через поваленное бревно, прогнившее и пустое внутри, и тут она увидела…

Полукруг черных стволов тянулся к серому небу. А между ними висело нечто непонятное. Джин сначала подумала, что это какое-то объявление, вроде растяжки, которые вывешивают на местной ярмарке. Только написано на этой растяжке ничего не было. И форма ее казалась странной.

Она шагнула вперед.

На веревках между двумя длиннохвойными соснами на высоте шести футов над землей висело нечто похожее на крупную собаку с болтавшимися лапами. Одна веревка, обвившая шею, тянулась к одному дереву, другая стягивала задние ноги и тянулась к другому. Обезображенное и неподвижное, тело животного темнело на фоне серого неба.

– Это теленок, – сказал Том. – Герефордской породы. Пара дней от роду, не больше. Его украли у меня и притащили сюда. Привязали и бросили. Умирать от голода.

Джин подвинулась еще ближе, подняла руку и дотронулась до маленького копытца. Оно было мокрое. Она поднесла пальцы к лицу, потерла подушечки – кровь. Снова протянула руку вверх.

– Джинни, перестань.

Потом ее пальцы нащупали порезы – крошечные порезы вдоль бока теленка. Она протянула обе руки – ушки также были надрезаны. Хвост отрублен. Из пустых глазниц сочилась жидкость. Джин отступила назад, замотала головой – медленно, потом все чаще, сильнее.

Она сделала еще шаг назад, оступилась, Том подхватил ее. Окровавленные руки она держала над головой – как брат Дейли перед причастием, в горле клокотали рыдания, которые постепенно сменились воем. Наконец Том зажал ей рот.

Когда она наконец затихла, Том прошептал на ухо:

– Его нашел Вилли.

Она попыталась сказать, чтобы он замолчал, что она больше не хочет об этом слышать, но смогла издать только сдавленный стон.

– Это Уолтер, Джинни, – сказал Том. – Он был среди тех, кто это сделал.

* * *

За ужином Джин не притронулась к пирогу с курицей, не то ее бы вырвало. Она сидела, тихонько ковыряя вилкой горошек и морковь в подливке. И молилась, только бы Хауэлл не вспомнил о том, что ее вызывали в школу.

Он не вспомнил. После ужина он вышел на крыльцо – покурить и проверить почтовый ящик. Джин отправила детей слушать очередной радиоспектакль про Амоса и Энди, чтобы спокойно помыть посуду. Но почувствовала, как Уолтер сверлит взглядом ее спину. Мать повернулась, крутя в дрожащих руках кухонное полотенце, – хоть бы никто не заметил ее волнение!

– Ты не наелся?

Мальчик смотрел на нее в упор:

– Вилли рассказал своему отцу, что мы сделали на горе, правда? А он рассказал тебе.

Она должна была что-то ответить, но не могла, горло пересохло.

– Ты же не скажешь папе?

Уолтер был слишком смышлен, чтобы бояться. Если отец узнает, что сын украл и умертвил теленка, то взбесится. Тотчас заберет его из школы раз и навсегда и заставит работать. Отец не смог бы компенсировать хозяину потерю животного. Купить такого теленка на аукционе Хауэллу не по карману. Он стоит дороже, чем Хауэлл готов заплатить такому, как Том Стокер.

Но в холодных равнодушных глазах Уолтера не было и следов страха. Только злоба и угроза. Тем не менее Джин ткнула в сына пальцем, не заботясь, что тот заметно дрожит:

– Не смей больше такого делать, тебе ясно? Даже не вздумай!

Джин повернулась к мойке, а сын поднялся из-за стола и вышел к отцу на крыльцо.

Глава 7

16 сентября 2012, воскресенье

Мобил, штат Алабама

Я проснулась поздно, полуденное солнце заливало комнату. Рядом спал Джей, закинув руки за голову. Я перекатилась в сторону. В такое утро любая нормальная девушка чувствовала бы… А собственно, что? Торжество? Возможно. Уж по крайней мере, сладострастно проигрывала бы в памяти снова и снова все подробности.

Но нормальной я и близко не была, поэтому в ту минуту чувствовала лишь крайнее беспокойство, нервы вибрировали под кожей, мозг судорожно прикидывал возможности побега.

Я проверила подушечки пальцев – нет ли золотой пыли. Да нет, все чисто, все нормально. У Джея на теле и плечах тоже никаких следов. Может, я и вправду выздоравливаю. Я выскользнула из-под простыней, подобрала брюки и блузку и прокралась в ванную. Открыла несколько ящиков в поисках зубной пасты и вдруг увидела их. Обезболивающие таблетки. Лортаб.

Рот наполнился слюной, челюсти свело, когда я представила себе, как разгрызаю горькую таблетку. Я встряхнула головой. Сжала губы. Накрепко.

Взяла в руки пузырек и тут же почувствовала, каким теплом одарили бы меня таблетки; какое торжество захлестнет меня, стоит их принять. Уинн, и Молли Роб, и доктор Дункан превратились бы в ничего не значащие точки. Слова отца отступили бы во мрак. Я была бы свободна!

На какое-то время…

Я поставила пузырек рядом с раковиной и неотрывно смотрела на него, пока одевалась. Собиралась уже выйти, но повернула. Почему бы не взять лекарства, не спрятать в сумке – так, на крайний случай. А сейчас даже и не открывать пузырек. Достаточно сознания того, что таблетки всегда при мне. Я отвернула крышку и высыпала содержимое в ладонь, а пузырек поставила на место.

На кухне я пересыпала таблетки в кармашек сумки, закрыла его на молнию и обулась. Над туалетным столиком мамы Джея висел календарь, я поставила палец на последнюю клеточку месяца – 30 сентября, мой день рождения. До него осталось ровно две недели.

Возможно, шизофрения имеет генетическую природу, возможно, она даже наследуется напрямую, но что за бред нес папа, дескать, она проявится ровно в день тридцатилетия? Полная нелепость: с точки зрения медицины это невозможно. Хотя если его слова хоть отчасти правдивы, если такое случилось с Трикс, Колли и Джин именно в тридцатый день рождения, то как от этого отмахнуться?

Я тотчас ощутила это темное, паучье, всегда витавшее надо мной, – страх ли, безумие или что еще, которому мне до сих пор удавалось противостоять благодаря спиртному, таблеткам и заученным в клинике мантрам. И вот теперь оно вернулось и снова пробиралось в мозг, как тогда в детстве.

Если отец, Уинн и доктор Дункан правы и я действительно генетически предрасположена к шизофрении, то она настигнет меня в любом случае. Так что у меня два пути: либо сидеть и глотать лортаб, любуясь золотой пыльцой и красными воронами над заливом, пока Уинн не упечет меня в дурку. Либо бороться. Я могу вернуться в реальный мир и встретить тьму лицом к лицу. Выяснить наконец, что на самом деле случилось с женщинами в моем роду.

Разглядывая сигарную коробку с красным вороном, стоящую в центре стола, я почувствовала, как меня захлестывает волна ужаса. Больше жить в таком напряжении невозможно. Я должна узнать правду. Если удастся выяснить, что произошло с мамой – и с бабушкой и прабабушкой, – есть надежда, что я пойму, как защититься от этого самой. Их истории – мой единственный шанс.

О родственниках с материнской стороны я не знала ровным счетом ничего. У меня были тетя, дядя и несколько двоюродных братьев и сестер – но это со стороны отца. А мать будто вышла в один прекрасный день из реки. Никто никогда не говорил о ее родственниках. А теперь у меня оставалось две недели, чтобы их найти.

Четырнадцать дней…

Мне понадобятся деньги. И план действий. Я вспомнила о машине, оставшейся около отцовского дома. Может, сегодня она согласится завестись, если звезды сойдутся и если я как следует помолюсь. Придется помолиться. Я проберусь туда, опережу Молли Роб и Уинна, пока они не сговорились, что делать. Засяду в безопасном месте, главное – доступ к компьютеру. Мне многое нужно успеть.

Я открыла коробку и достала пустой пузырек, самый старый, который, по словам доктора Дункана, принадлежал моей маме. Прочитала этикетку – уже, наверное, в миллионный раз. Лекарства были выписаны в Тускалузе. На пузырьке значилось «Причард».

Сердце заколотилось.

Причард. Государственная психиатрическая лечебница. Первоначальной постройке больше ста лет, теперь она пустует, все пациенты переведены в современное здание в другой части больничной территории. Слово «Причард» знала вся Алабама, оно служило синонимом худших издевательств над пациентами. В восьмидесятые появились поползновения восстановить клинику, однако были они довольно вялые и прекратились, как только власти штата подсчитали, во сколько это обойдется. После чего было решено, что штат не в состоянии содержать викторианскую громадину, и больницу закрыли. Насколько мне было известно, теперь она дожидалась бульдозера.

Мама никогда там не лежала. Не может такого быть.

Но я знала человека, связанного с Причардом. Человека, которого мне хотелось забыть как страшный сон.

Я подняла крышку коробки и кинула туда пустой пузырек. С коробкой под мышкой я вышла на улицу и направилась к своему дому. Воздух был неподвижным, плотным, влажным – как перед ураганом.

* * *

Когда я ступила на подъездную дорожку к отцовскому дому, пот лил с меня ручьями после двух миль по липкой жаре. Мимо меня прогрохотал эвакуатор, увозя мой автомобиль. Я принялась как идиотка размахивать руками. Глянув на меня, водитель поехал дальше. Задыхаясь в поднятой им белой пыли, я уставилась на дом. Молли Роб в очередном старушечьем бежевом одеянии и обруче того же цвета на голове наблюдала за происходившим с крыльца. Я бросилась к дому по дорожке и остановилась на повороте, уперев руки в бока.

– Вы не имеете права! – закричала я. – Это моя машина.

– Нет, это наша машина, – властно заявила Молли Роб со своего насеста. – Ты передала нам документы на нее пару лет назад, забыла? Не знаю, что ты собралась с ней делать, но Уинн теперь приглядит за ней, так что скажи ему спасибо.

– Я хочу поговорить с ним, – выкрикнула я.

– Он занят, можешь говорить со мной.

– Из тебя получится шикарная первая леди, ты в курсе? Целое подразделение службы безопасности в одном костлявом бежевом флаконе.

Роб закатила глаза.

– Но в данном случае тебе придется попридержать коней, поскольку я… – Тут я повысила голос и отчетливо произнесла каждое слово: – Хочу поговорить со своим братом.

Молли переступила с ноги на ногу.

– Уинн занят. Тебе, конечно, нет дела, но Глупыш пропал, твой отец безумно переживает.

– Глупыш?

– Его собака.

Шавка. Померанский шпиц, или чихуахуа, или кто там еще. Кличку, конечно, предложила Молли Роб. Дебилка.

– Скажи Уинну, пусть прихватит ружье, – предупредила я. – Вдоль нашего берега уйма крокодилов.

– Ты бездушная, – сказала Молли. – Твой отец любит эту собаку.

– Мой отец терпеть не может маленьких собачонок. Будь он сейчас в себе, то, скорее всего, пнул бы вашу шавку прямиком в реку. Думаю, кстати, вы опоздали. Крокодилы уже с успехом ею пообедали.

Не проронив ни слова, она упорхнула в дом. Хлопнув дверью так, что стекла зазвенели. Я пошла назад, дрожа от ярости. Всю дорогу к дому Джея я непрерывно повторяла про себя: «Только бы он не проснулся, только бы не проснулся!»

* * *

В задней части дома шумел душ. Как я поняла, Джей проснулся и, не обнаружив меня, решил не искать. Это и его ключи на кухонном столе было большим, чем то, о чем я молилась. Даром Божьим. Я вышла из дома и села на пахнущее кожей сиденье его «БМВ». Сжала пальцами виски.

Не надо думать, просто поезжай.

В знак покаяния я пробормотала Veni, Creator Spiritus – хотя и была абсолютно уверена, что это не самая подходящая молитва, – и рванула с места. Милях в трех к северу показалось просторное современное здание из камня и стекла, расположенное в самом устье залива. При виде этого дома у меня внутри все сжималось и учащался пульс, но если я хочу что-то узнать о маме, то начинать нужно именно отсюда.

К счастью, машин рядом не было, я без труда припарковалась и постучала в двустворчатую дверь. Слава богу, ответила горничная. (Горничная, заметьте, а не домработница, – женщина за семьдесят, до сих пор носившая форменное платье, белое с серым, как полагалось в давние времена.)

Я представилась давнишней подругой Хильды Оливер – точнее, всех Оливеров, – приехавшей повидаться. Горничная ответила, что миссис Оливер нет дома, но мистер Оливер играет в клубе в гольф с их сыном Роувом.

Клокоча от нервного возбуждения, я запарковалась возле загородного клуба. Я напевала обрывки песен, которые крутили по радио, отгоняя соблазн скатиться в прежнюю жизнь. Какой же я мерзкий человек, раз так мне кайфово было обманывать, красть и гнать со скоростью 85 миль в час, чтобы осуществить очередное плохое решение.

Глава 8

16 сентября 2012, воскресенье

Мобил, Алабама

Поле для гольфа при загородном клубе Мобила мерцало в жарком мареве. Я оставила машину на краю парковки в тени старого дуба и долго нажимала бесчисленные кнопочки на приборной панели, пока люк в крыше наконец не закрылся. Потом я засунула сигарную коробку вместе с телефоном под водительское сиденье.

Парень в магазине гольф-товаров сказал, что четверка, включая Оливеров, скоро закончит игру. Я подумала взять гольф-кар и тут заметила автобар, припаркованный на дорожке. Водить эти машинки всегда нанимают исключительных дур: кретинок с русалочьей гривой, здоровенными сиськами и в таких коротких юбках, что задница трясется ниже подола. В общем, таких, чтобы втюхивали посетителям клуба пиво и сэндвичи в несусветных количествах. Я лениво направилась к машине. Неудивительно, что ключ остался в замке зажигания. Я завела мотор и поехала по дорожке для гольф-каров.

Я пронеслась мимо нескольких игроков, пытавшихся меня тормознуть, и остановилась у пятнадцатой лунки. Именно в этот момент Роув Оливер сделал первый удар. Я сидела в машинке возле сосновых посадок, собираясь с духом. Времени прошло много. Годы… Но даже теперь рядом с ним я чувствовала себя тринадцатилетней. Трясущейся, напуганной тринадцатилетней девчонкой.

Наряд Роува представлял собой варварское сочетание лилового, мятно-зеленого и желтого. Плюс широкий белый ремень, державший штаны под солидным пузцом. Я прикинула в уме. Ему сорок два. Лицо красное, из-под белого козырька в пятнах от пота торчат сильно поседевшие лохмы.

Я с ним справлюсь, уговаривала я себя. Я смогу. И не потому, что знаю его слабое место, а потому, что он для меня теперь ничто.

Ничто.

Роув прищурился, вглядываясь в фервей, облокотился на клюшку и выругался. Остальные члены его команды направились к своему гольф-кару. Я соскользнула с сиденья. Приняла специальную позу – расставила ноги, руку положила на бедро, выпятила грудь.

– Попить не желаем? – выкрикнула я. Голос звучал уверенно. Призывно. И Роув Оливер, как марионетка, повернулся в мою сторону. Я улыбнулась.

Он спрятал клюшку в сумку, потом махнул отцу и двум другим игрокам:

– Пивка не хотите?

Они отказались, и Роув пошел ко мне.

– А ты новенькая, – сказал он, сдернув темные очки, и вытер лицо сгибом локтя. Его глаза рыскали по моему телу. Внутри у меня все переворачивалось.

– Хотите чего-нибудь? – спросила я.

Он сощурил глаза – кажется, начал узнавать. Помедлил, отступил назад:

– Нет, спасибо.

Я схватила его за волосатое и мокрое от пота запястье:

– Что ж, а я хочу.

– Я больше этим не занимаюсь. – Он выдернул руку, но не двинулся с места, а снова оглядел меня с головы до ног. Я сняла солнечные очки и улыбнулась:

– Привет, Роув.

Он затряс головой. Улыбнулся собственной глупости. Наконец-то узнал.

– Алтея. Давненько не видались.

– Десять лет, – ответила я.

– Да уж. Надо же! Где же ты пропадала?

– То там, то сям. По-разному. Сам понимаешь.

Он позволил себе еще раз заглянуть за ворот моей блузки. Придурок.

– Ладно тебе, Роув. – Я придвинулась ближе. – Я знаю, в твоих загашниках всегда найдется окси, перкоцет или что-нибудь такое. Даже не сомневаюсь.

– Роув, – окликнул его отец, он помахал в ответ.

– Найди меня, когда закончишь. – Я понизила голос. – Тащи любые таблетки, какие есть. Могу заплатить – и не только деньгами. – Я подмигнула, он сглотнул. – Второй ряд с конца, серебристый «БМВ». – Задержав дыхание, я протянула руку к его невозможным зеленым штанам, сунула палец за белый ремень и чуть потянула. Роув приоткрыл рот. На меня пахнуло сигарами и луком.

– Увидимся, – сказала я.

Я села в свою машинку и покатила по дорожке в сторону парковки. Несомненно, я чудовищно глупа. Однако последние двадцать четыре часа кое-что для меня прояснили: всю жизнь я позволяла делать мне больно, помыкать собой, использовать себя. Сегодня, наконец, пришло время отыграться.

* * *

В таблетках у Роува не было недостатка, он хранил их в пластиковой косметичке вроде тех, в которых в банках выдают кеш, – и мы расположились на раскаленном заднем сиденье машины Джея. Я велела ему немедленно снять брюки, что он и проделал, ни секунды не колеблясь, и швырнул их на пол. На нем были черные трусы-боксеры. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что будет дальше.

Я разглядывала его. Он прямо дрожал от нетерпения.

– Теперь рубашку. Не бойся, окна тонированные. – Он снял и ее, потом снова потянулся к моей шее, шаря пальцами по рукам.

– Так ты женат? – Я отпрянула. – Дети есть? Чем занимаешься?

– Боже, Алтея, давай не сейчас?

– Подай на меня в суд. Я хочу сперва поболтать.

Он вздохнул:

– Я занимаюсь бизнесом отца.

– Лесозаготовками?

– А также состою в городской комиссии. – Он приоткрыл один глаз, оценивая произведенное на меня впечатление.

Я улыбнулась.

– Теперь трусы. – Он заколебался. – У меня при себе деньги, Роув, если ты предпочитаешь наличными. – Он стянул трусы, я перевела взгляд на закрытый пластиковый конверт, лежавший на приборной панели.

– Что там у тебя? – спросила я.

– Ксанакс, викодин – все, что душе угодно.

– Впечатляет, – отметила я. – Для парня, который больше этим не занимается.

Вместо ответа, он потянулся вперед, загреб одной рукой мой затылок и быстро пригнул меня что есть силы вниз к своему паху. Увернувшись, я угодила в сиденье носом, больно свернув его на сторону. Втянула от боли воздух ртом. Почувствовала запах дорогой кожи и благоухание Роува.

– Давай к делу, – скомандовал он сверху.

– Подожди секунду. Боже…

– Что, хочешь помолиться, перед тем как начать? Хорош отлынивать.

Я осторожно протянула руку под водительское сиденье и достала из-под него мой телефон. Открыла в приложениях «камеру» и в тот же момент почувствовала рывок за волосы. Он пытался подтащить к себе. Я переложила телефон в левую руку, села и направила камеру на него:

– Улыбнись. – И щелкнула пару раз.

– Что за хрен? – взвизгнул он.

Я успела нажать кнопку, прежде чем он выбил трубку из рук и та провалилась между консолью и водительским сиденьем. Я нагнулась, чтобы достать ее, но он оттолкнул меня в сторону и просунул руку в отверстие. Лицо исказилось от усилия.

– Поздно, – спокойно сказала я.

– Что ты сделала?

– Отправила парочку в облако и себе на почту.

– Хрена лысого ты отправила. Ты даже толком не сняла.

– Так вытащи и проверь.

– Так и сделаю, если руку, блин, туда просуну. – Но после пары бесплодных попыток он откинулся на спинку и воззрился на меня. Я улыбнулась.

– Ладно, о’кей, отличная подстава. Чего тебе нужно?

Я нагнулась к водительскому сиденью и вытащила из-под него сигарную коробку, открыла. Вынула старый пузырек и поднесла к самому его носу. Он сидел дрожа, весь красный, прикрыв рукой елдак.

– Когда-то давно ты продал эти таблетки моей матери. Выкладывай. Прямо сейчас. Я хочу знать все.

Глава 9

Октябрь 1937

Долина Сибил, Алабама

Однажды в конце октября отец послал за Джин.

Так случалось, когда Вонни (девушка, ухаживавшая за ним и мамой) отправлялась помогать своему отцу или братьям или не могла спуститься зимой с горы по ледяному склону. Он просто бросал все в кучу, пока не оказывалось, что в доме не осталось чистой тарелки, а кофейная гуща заросла. Тогда он вызывал дочь разгребать завалы.

– Мы сегодня пойдем к дедушке, вот только поставлю колбаски с капустой тушиться в духовку, – объяснила Джин Колли. – А давай испечем там коблер[4] – и принесем домой половину?

Колли кивнула:

– Папе понравится.

Туман еще не рассеялся над травой, когда мама и дочь вошли в яблоневый сад, окружавший дом Элфордов. Джин наблюдала, как маленькая девочка аккуратно опускает ноги в ватные клубы тумана, будто в волшебные облака. Словно думала, что внутри они мягкие и пушистые. Джин не смогла удержаться от смеха. Вот воображение у Колли!

Джин толкнула входную дверь деревянного родительского дома и сморщилась от запаха. Вдоль всей прихожей тянулся след куриного помета, несколько лепешек было раздавлено. В склизкой массе на линолеуме отпечатались подошвы отцовских рабочих башмаков. Было слышно, как в глубине дома Бинни и другие две курицы кудахчут и скребут коготками по деревянному полу. Наверное, кто-нибудь оставил заднюю дверь открытой. Может, этим утром мама вставала.

Отцовское ружье двадцать второго калибра висело на своем месте над камином. На латунном затыльнике с выгравированными дубовыми листьями и желудями играло утреннее солнце. Джин вздохнула с облегчением: в тяжелые дни, когда сдавали нервы, мама иногда снимала ружье. Она приставляла приклад к плечу, говорила, хватит с нее бредней Вернона, и, ей-богу, она его пристрелит, если он не исправится. Но подобные эпизоды ничем серьезным не грозили – Вернон держал оружие незаряженным, а пули прятал, – да и давно уже не случались. Сейчас мама наверняка настолько слаба, что не удержит ствол в руках.

Джин шуганула кур на кухню, которая также была испещрена пахучими кляксами. Оттуда, хлопая в ладоши, она погнала Бинни и двух других кур, с возмущенным квохтаньем наматывавших беспорядочные круги, к черному ходу. Наконец они бросились через грязный двор к курятнику, где она и закрыла за ними дверцу.

В доме было тихо как в склепе. Лучи солнца выложили светлые квадраты на тряпичном коврике. Джин и забыла, как по утрам родительский дом весь наполнялся светом. Она вспомнила, как в детстве любила стоять в таких квадратах, которые то загорались, то гасли, как электрическая лампочка.

Подойдя к шаткой лестнице, она посмотрела вверх. Подумала, может, подняться на цыпочках и проскользнуть в спальню, где дремлет мама. Просто подобраться к маминой постели потихоньку, убрать с лица спутанные седые волосы. Прижаться губами к сухой морщинистой коже. Но это можно было сделать только в мыслях. Хауэлл недвусмысленно дал понять, что отец велел ей не беспокоить маму. «Папаша сказал, она не очень, ей нужно отдыхать», – и взял с жены слово, что она не поднимется наверх.

Мать болела давно, говорили, какая-то опухоль в кишках и что, мол, ничего тут особо не поделаешь. Ее может убить любая неожиданность, не говоря о внезапном прикосновении. Хауэлл прав, подниматься наверх не стоит. Но перестать думать об этом было невозможно. Джин уже многие месяцы не видела мать.

Часы с кукушкой на каминной полке тикали в неподвижном воздухе. Джин огляделась. Да уж, куры наделали тут дел. Надо поскорей приняться за работу, ведь нужно успеть назад к часу дня, чтобы накормить Хауэлла обедом. Она протянула Колли маленькую метелку и совок и отправила девочку на кухню, сама тоже взялась за метлу.

Часов в одиннадцать, когда комната и кухня уже блестели, Джин принялась за жаркое, очередную порцию капусты и печенье. Раскатывая тесто, она подумала: а вдруг папа вообще не кормил маму? Не нарочно, конечно. Ему приходится со столькими делами управляться, а ведь он с годами не молодеет. Возможно, это именно он позабыл закрыть дверь на кухню.

В прошлом году наступила черная полоса: отец слег с эмфиземой, потом перетрудил спину. Так что мамину болезнь запустили, и ее состояние резко ухудшилось. Отцу стало плохо, когда Джин и Хауэлл обнаружили мать на полу в своей спальне, плачущей от нестерпимой жгучей боли в животе. Вернон даже заплакал, чего Джин раньше никогда не видела. Он уверял, будто случайно забыл дать ей лекарство.

Некоторое время после этого к ним ходили церковные дамы с запеканками и пирогами. Но дело было год назад, и с тех пор у приходских дам, думала Джин, наверняка нашлось о ком еще позаботиться. Она раскатывала тесто, думая о маме. Даже если она и позавтракала, скорее всего, не откажется от кусочка тоста или половинки сливы.

При том что наверх Джин обещала не ходить.

Впрочем, отцовские рубашки, белье и носки настоятельно требовали стирки. Если так, то этим стоит заняться прямо сейчас, пока солнце высоко. К вечеру натянет облаков и похолодает, так что белье вряд ли успеет высохнуть. Значит, придется подняться в спальню и забрать ворох грязной одежды: ношеные вещи отец кидал на спинку стоявшего у окна плетеного кресла.

Джин подогрела на плите два ломтя хлеба с кусочками масла, разделила сливу пополам. Вытерла раковину, вырезала из раскатанного теста кружочки металлической маминой кружкой, загрузила на противень и сунула в духовку. Потом на одну тарелку положила тосты, на другую – сливу.

Джин позвала Колли с заднего двора, усадила за стол и велела тихонько поесть, пока они не принялись за стирку.

– Маме нужно прибраться наверху, – объяснила она, поцеловав кудрявую макушку. – А ты не поднимайся, пожалуйста, наверх, слышишь?

Колли взяла дольку сливы и задумчиво вертела ее в руках.

– Колли, ты слышишь меня?

– Да, мэм.

Джин несла тарелку наверх настолько тихо, что не спугнула бы и мышей, которые любили обнюхивать щели в плинтусах вдоль коридора. С верхних ступеней открылся вид на коридор, такой безмятежный в свете позднего утра. Солнечный луч струился сквозь высокое окно в конце коридора. В луче кружились, сталкивались и плясали друг с дружкой пылинки, а нить паутины рассекала его надвое. Тянуло плесенью. Ванную явно не мешает помыть. Да и спальню тоже. Простыни наверняка уже грязные и в пятнах.

Джин кралась к закрытой комнате в конце коридора с колотящимся сердцем. Шаг, два, три, вот и ручка двери. Джин взялась за нее, повернула и замерла в напряжении: вдруг Колли ослушалась ее и идет по пятам или отец раньше времени вернулся с мельницы. Выждав, она открыла дверь.

В нос ударила вонь. Мочи, кала и чего-то гнилостного. Зажав рукой нос, Джин усилием воли подавила рвотный позыв. В комнате было темно, от обоев в цветочек и лоскутного одеяла падали синие отсветы. Ставни были закрыты, шторы задернуты. При этом в комнате царила идеальная чистота: ни грязных вещей на спинке стула, ни пыльных башмаков, ни перчаток с жирными пятнами на письменном столе.

Мать лежала под одеялом, волосы веером рассыпались по подушке. Она была неподвижна, только кожа, обтягивавшая кости, еле заметно поднималась и опадала под одеялом. Лицо было синеватое, цвета комнаты, и Джин не сразу поняла, что это из-за освещения. Мама была жива. Пока что. Джин подошла близко, так что разглядела, как натянута кожа вокруг скул, глазниц и носа. Глаза, не моргая, смотрели в потолок, рот был открыт. От растрескавшегося угла рта до простыни тянулась мерцающая ниточка слюны.

С кровати донесся сухой шелест, в то же мгновение у Джин вырвался крик. Мать повернула голову на звук. Беззубый провалившийся рот чуть шевельнулся. Она приветствовала дочь протяжным скрипучим стоном.

Глава 10

16 сентября 2012, воскресенье

Мобил, Алабама

Роув так долго щурился на пузырек из-под таблеток, что мне пришлось потрясти пустой склянкой перед его глазами. Он, моргнув, уставился на меня.

– Давай начнем с простого, просто «да» и «нет». Этот пузырек – от тебя?

Он вздохнул:

– Я точно скажу, если прочитаю этикетку. Мне нужны очки.

– Это галдол, Роув. Таблетки выпущены в 1987 году. Это ты продал их моей матери?

– Ты смеешься, что ли? Еще я буду помнить, что было в восемьдесят седьмом.

– Твоя мать работала тогда в Причарде.

– Не совсем, – ответил он. – У нее были связи в Причарде. Она входила в правление.

– Так вот как началась твоя карьера первого в Мобиле дилера, да? Мама просто приносила домой остатки таблеток.

– Могу я получить мою одежду?

– Нет, вначале я хочу, чтобы ты ответил.

– Это было очень давно, Алтея. Какое тебе до этого дело?

Я наклонилась вперед:

– Потому что, когда моя мама умерла, мне было пять лет и этот пузырек был почти полон. Я растянула его на восемь лет. Я не торопилась – разок сейчас, разок потом. Мои особые волшебные конфетки.

Роув скривился.

– Знаю, звучит глупо. Что сказать? Когда мне исполнилось тринадцать, таблетки кончились. Я не знала, куда пойти и к кому обратиться. Я боялась попросить отца. Ты же знаешь моего отца, он был прокурором штата. Единственным человеком, как-то связанным с Причардом, откуда эти таблетки впервые попали в наш дом, была твоя мать, так что я поехала на велике и постучалась к вам. Только открыла не мать, а ты, помнишь?

Он помнил. Судя по тому, как его лицо налилось краской, как поникли плечи. Как съежилось то, что торчало под объемистым пузом.

– Слушай, я тогда был кретином, – пробормотал он, – прости.

– За что ты извиняешься?

– Сама знаешь.

– За что ты извиняешься, Роув?

– За тот… раз… у нас в подвале…

– А как насчет всех остальных раз? – Мой голос задрожал. – Как же насчет всех остальных, блин, раз?

Трясясь от холода под нещадно работающим кондиционером, наблюдая, как моя одежда складывается кучкой на мохнатом ковре, я… умирала от стыда.

Он весь сжался.

– Прости. Я правда очень сожалею.

– Ты продал эти таблетки моей маме?

– Да, я продал твоей маме галдол. А что?

– Зачем они ей понадобились, что с ней было не так?

– Не знаю. Я даже не знаю, откуда она узнала, что я могу их достать. Я тогда только друзьям кое-что добывал. Просто решил выручить человека.

– Должно быть что-то еще, какая-то причина.

– У меня семья, Алтея. – Роув смотрел на меня умоляюще, пот градом катился от висков к подбородку. – Жена, трое детей. Младший совсем кроха. Всего, блин, три годика, понимаешь? У меня фирма, от меня зависит больше шести тысяч человек. Им надо кормить семьи. Конечно, я принимаю иногда немного того-сего, чтобы снять напряжение. Вот и все. Дурь я больше не продаю. Больше этим не занимаюсь.

– А пять минут назад занимался. И поскольку я уверена, что ты никоим образом не хочешь расстроить жену или троих деток, ты расскажешь мне все-все! – что знаешь о моей матери.

В одно мгновение его глаза потемнели и стали непроницаемыми. Он подскочил с заднего сиденья и набросился на меня с яростью цунами. Я отпрянула, как краб в раковину, на консоль между передними сиденьями. Но он с быстротой молнии выбросил кулак и прицельно ударил меня в правую бровь. Я упала навзничь, стукнувшись головой о приборную панель.

И увидела, как он навис надо мной, здоровенный, красный от ярости, как тянется ко мне обеими руками. В следующий миг он поднял меня, протащив между спинками передних сидений, повернул и швырнул ничком на заднее сиденье. Дернул за резинку моих трусов. Я билась и пиналась.

– Фоток моих захотелось? – прорычал он, нажав мне рукой между лопаток, чтобы придавить к сиденью. – Сучка. Убью на хрен.

Голова раскалывалась, перед глазами пульсировали багровые огни. Машину наполнили булькающие звуки, я поняла, что это я пытаюсь заорать, а рот прижат к кожаному сиденью. Вытянув руку, я шарила по консоли в поисках брелока. Наконец нащупала, отчаянно нажала, и тотчас в воздухе разнеслась оглушительная, режущая ухо сирена.

Почувствовав, что он отпустил меня, я отпрянула, прижавшись к противоположной дверце машины.

– Боже! – заорал он. – Выруби ее!

Я и бровью не повела, брелок был зажат в кулаке.

– Алтея!

Я смотрела на брелок не в силах сосредоточиться.

Он натягивал трусы, судорожно нашаривал рубашку.

– Да нажми ты красную кнопку, дура. – Он вытянул руку. – Дай сюда.

– Отвали, – заорала я.

Прижав брелок к груди, я выглянула в окно. Двое игроков остановились возле магазина и смотрели на нашу машину. Тут его ручища проехалась по мне и вырвала брелок. Я повернулась, попыталась отнять, но было поздно. Он победоносно сжал его в руке, и вдруг наступила тишина.

Он швырнул брелок в меня, едва не попав в голову.

– Я не хотел делать тебе больно, – спокойно проговорил он. – Но ты должна дать мне свой телефон.

– Скажи, что ты знаешь о моей маме. Скажи – и я отдам тебе телефон.

– И удалишь все фотки.

Если бы мы были гиенами, то кружили бы сейчас друг за другом, щелкая клыками. Однако я рассудила, что положение Роува, пожалуй, более уязвимо – ему есть что терять. Спустя пару секунд я увидела, что у него дергается глаз. Поразительно – я права! Я победила!

– Знаю, ты не веришь, но я только хотел помочь ей.

Да, он был прав, я ему не верила, но все равно сказала, чтобы продолжал. Даже если это чушь, я должна ее услышать. Больше у меня все равно ничего нет.

– В последний вечер, когда я ее видел, она была плохая. Не в себе, бредила, видела глюки. Она попросила отвезти ее кое-куда.

– И ты отвез?

– Да. Отвез ее в дом в Бирмингеме.

– Что за дом?

Он пожал плечами. Он никогда раньше не видел этого дома, понятия не имел, кто там живет. Трикс сказала подождать ее в машине и ушла. А он уехал.

– Ты сможешь узнать этот дом, если снова его увидишь? – спросила я.

Он покачал головой, посмотрел в окно:

– Может, и да.

Я наклонилась, просунула пальцы в щель между сиденьем и консолью и выудила телефон. Положила на сиденье между нами.

– Поедем в Бирмингем. Покажешь мне дом. И расскажешь все. Абсолютно все, что помнишь.

– Ладно.

– Правда?

Он уже яростно рылся в телефоне.

– Знаешь, когда я впервые заприметил тебя, то сразу понял, что пожалею, что с такой связался.

Я глубоко вдохнула и выдохнула – как можно спокойнее.

– Поедешь со мной в Бирмингем, слышишь, Роув? Покажешь мне дом, а потом во всех подробностях расскажешь, что с ней произошло, от и до. Понял?

Он не поднял головы, полностью поглощенный удалением компрометирующих снимков.

– Ты же знаешь, уже поздно. Они уже в облаке, ты мне не веришь?

– Не знаю. Может, я их уже все удалил.

– Может, и так. А может, и нет. Ты уверен, что хочешь рискнуть?

Он перестал, вздохнул, отбросил телефон.

– Господи. Ладно, плевать.

Я перебралась на водительское место и вставила ключ в зажигание. Ничего – ни малейшего звука. Повторилось то же, что случилось с моей машиной сегодня утром, как в кошмарном сне.

Я снова повернула ключ. Гробовая тишина.

– Приятно было встретиться, – услышала я за спиной голос Роува. – Набери мне, когда починишь свою машину. Поговорим. – Он нажал на ручку, но дверь не открылась. Стал давить на кнопку, но она не реагировала. – Хватит, Алтея, я сказал, я помогу. А теперь выпусти меня.

Я не обращала внимания и повернула ключ еще раз, но ответа не последовало.

– Алтея…

Я поворачивала ключ снова и снова, но машина не реагировала. Рыча от безысходности, я вырвала ключ из замка и швырнула в правое окно. Одновременно с его ударом об асфальт что-то щелкнуло, и мотор тотчас ожил.

Я в изумлении вскинула голову.

Перед капотом стоял Джей, грозно сощурив глаза, с запасным ключом в руке.

– Боже, а это еще кто? – охнул Роув позади меня.

Я затаила дыхание. Джей обошел машину, открыл дверцу и сел рядом со мной. Захлопнув дверь, он посмотрел мне в глаза. Поднял брови.

– Ну, здравствуй.

– Привет, – выдавила я.

Он выжидал. Я тоже.

– Просто к сведению, – нарушил он наконец молчание. – Это отличная машина. У нее есть функции дистанционного зажигания, дистанционного отключения двигателя и отслеживания местоположения. Я знал, где ты находишься, с той секунды, как ты уехала из дому.

– О… – Я сглотнула.

Джей кивнул с серьезным видом, как будто я принесла самые искренние и проникновенные извинения, а он их милостиво принял. Потом глянул через плечо:

– А это кто?

– Я как раз собирался уходить. – Роув держался за ручку двери.

– Роув Оливер, – представила я.

– Старый друг, – добавил он.

– Старый говнюк, – фыркнула я.

– Итак, ребята, вы просто тусите в моей машине на раскаленной стоянке? Просто треплетесь?

Мое лицо запылало.

– Он кое-что знает о моей маме. Собирался показать мне дом в Бирмингеме, куда она ездила в последнюю ночь.

– Бирмингем? Ладно. Звучит неплохо.

Джей внимательно смотрел на меня, и я поняла, что вскоре придется с ним объясняться.

– Может, за руль сяду я? – предложил он.

Либо можно продолжать врать и множить ложь.

* * *

Роув точно указал дорогу: у самой вершины горы Ред-Маунтин притулился замшелый неотюдоровский особняк. Мы поставили машину у обрыва и разглядывали дом. Заплесневелая штукатурка между перекрестьями деревянного каркаса потрескалась, местами даже выкрошилась. Окна зияли темнотой, на ржавом почтовом ящике не было имени. Одинокий дуб, половину которого отпилили, то ли потому, что он заболел, то ли из-за попадания молнии, заботливо распростер ветви над домом. Двор в основном был покрыт грязью с редкими кочками травы.

– Узнаешь место? – спросил меня Джей.

Я покачала головой.

– Кто здесь жил? – спросила я Роува.

– Я не знаю, она не сказала.

– Не ври, ты знаешь.

– Может, и знал, но сейчас уже не помню. Я просто привез ее, оставил тут и вернулся домой.

– У меня есть фотографии, Роув. Они могут очень заинтересовать твою жену, – напирала я.

– Слушай, Алтея, я рад бы рассказать тебе больше, но я ничего не знаю, – затараторил он. – Я привез сюда твою маму, а потом уехал. Вот и все, больше я ничего не знаю.

Где-то посередине его речи меня накрыла волна усталости и отчаяния, и я почувствовала, как по щекам потекли слезы.

– Ты веришь ему? – тихо спросил Джей.

Я встретила его взгляд, глотая слезы. Покачала головой.

– Думаешь, он знает что-то еще?

Я кивнула.

– Хочешь, я помогу?

Я колебалась. Но снова кивнула.

– Скажи это вслух.

– Что?

– Скажи, что хочешь, чтобы я помог.

Я задумчиво разглядывала костяшки пальцев:

– Джей, ты поможешь мне?

Он внимательно разглядывал меня с минуту – думаю, прикидывал, не отколю ли я очередной фортель. Потом посмотрел в зеркало заднего вида:

– Мистер Оливер, позвоните жене. Предупредите, что к ужину можете опоздать.

Глава 11

16 сентября 2012, воскресенье

Бирмингем, Алабама

Я сказала Джею, что хочу привести себя в порядок и поесть, прежде чем наносить визиты обитателям дома с видом на обрыв, кем бы они ни были. Вряд ли я произвела бы на них хорошее впечатление в нынешнем отстойном виде.

Джей нашел универсам в паре миль по шоссе, и я закупила предметы первой необходимости – пару маек, джинсы, пижаму, нижнее белье, а также несколько протеиновых батончиков и бутылок с водой. Мы отыскали отель – однообразный ряд обшарпанных бежевых зданий – со словом «сьют» в названии и пустынной парковкой. Джей дал мне свою карточку, чтобы я смогла снять номер, потом я вернулась в машину и мы препроводили Роува в апартаменты. Роув позвонил жене и скормил ей историю о том, что ему срочно пришлось сорваться в Бирмингем по неожиданному и срочному делу, после чего Джей запер его в маленькой гостиной и закрыл дверь между комнатами.

– Так он не сможет убежать – да и тебе спокойнее, – сказал он.

Я кивнула, хотя не очень верила, что мне может быть спокойно рядом с Роувом Оливером.

Пока Джей наполнял ванну гостиничной пеной, я рассказала ему все, начиная с автобара и заканчивая фотографиями на мобильнике. Джей сказал, что он вышел в Сеть и узнал, что дом на обрыве принадлежит Уолтеру и Вэлери Вутен. Фамилия Вутен показалась мне смутно знакомой – словно когда-то давно я ее слышала. Раз уж я сидела в ванне, он обследовал мой лоб, причем с таким пристрастием, будто ничего в жизни любопытнее не видал, возможно, просто чтобы не рассматривать другие части тела. Старание я оценила, при том что в тот момент не испытывала ни малейшего стеснения.

– Лучше, чем я думал, – отметил он, – однако я не прочь сломать ему шею. Может, отправим бедолагу домой и покончим с этой историей?

– Нет. Он должен поехать с нами. Он знает больше, чем говорит.

– Алтея, уже девятый час, ты измотана. Мы явно не поедем туда до завтра. Давай отпустим этого придурка.

Я положила голову на борт ванны.

– Нет, он мне нужен.

– От него одни неприятности.

– Да знаю. – Я посмотрела на него. – Но и я не подарок. Кстати, прости, пожалуйста, что угнала твою машину.

– Ладно. Хотя после твоего спича насчет своего криминального прошлого я ждал большего.

– Все-таки угоны не по моей части. Максимум – чужие бумажники.

Или мамины таблетки.

Он рассмеялся:

– Правда? Да ну нет.

Я посмотрела на него серьезно.

– Неужели правда?

– Да…

Он наклонился ко мне:

– А почему я не знал?

– Я хорошо шифруюсь. Не только от тебя – ото всех.

Он молчал.

– Не расстраивайся. Ложь – моя суперспособность.

Я предупредила тебя, послала я мысленный сигнал. Это тебе мое предупреждение.

Он приподнял бровь:

– Не хочешь облегчить душу?

Я засмеялась:

– Да как-то нет.

– Я – великий исповедник.

– Вот сам и начинай, – предложила я.

Он поднял брови.

– Кайся. Расскажи о своей жене.

Он поскреб в затылке:

– Ладно. Она ничего. Вообще-то она хорошая, правда. Просто не для меня. Ей хотелось… слишком многого. Вначале жилье просторнее, потом другое, третье.

– А тебе нет?

– Это все равно было нереально. Я был не на той ступеньке карьерной лестницы. Так что на самом деле все к лучшему.

– Сочувствую.

– Я начинаю привыкать. Это уже в прошлом.

Я срезала верхушку мыльной горки, выравнивая пену.

– Но прошлое имеет значение, не так ли?

– Для тебя имеет, конечно. – Лицо его приняло странно-многозначительное выражение. – И для меня тоже, думаю. У нас с тобой тоже было прошлое, правда ведь?

– Да.

– Теперь твоя очередь. Расскажи преподобному Джею. У кого это ты крала бумажники? – Он уже улыбался.

Я задумалась на минуту, потом начала загибать пальцы:

– У Леонарда Альбрехта, Джефа Тоула, Скота Мэтьюса…

– Конченый придурок, – вмешался Джей. – Так ему и надо.

– У Кларка Дункана, Фаррела Вестриджа. И у тренера Андерсона – три раза.

– Мило.

– Он всегда оставлял его в ящике стола, когда уходил на обед, – вздохнула я. – А также я работала по дамским сумочкам. Много, много сумочек…

– И тратила деньги на?..

– Таблетки.

Он смотрел на свои сплетенные пальцы.

– Прости меня, отче, ибо я согрешила, – сказала я. – И грешила много.

– Знаешь, ты должна была попросить меня помочь, когда собиралась в гольф-клуб. Я наверняка мог бы пригодиться.

– Роув – моя головная боль, не твоя. – Я отвернулась, почувствовала щекой холодный кафель.

– Тем не менее.

– Он неприятный тип. И так просто не сдастся. Я не хотела тебя в это втягивать.

– Ты плохо меня знаешь. Если надо – родного брата не пожалею.

Я ухмыльнулась:

– Это точно.

Он тоже улыбался. Что-то многовато у нас улыбок. От них я была как пьяная. Или как под кайфом. Интересно, когда у меня начнется словесный понос? Когда я выложу неприятную правду, о чем потом сильно пожалею?

Я повернулась к нему:

– Скажи правду. Зачем ты здесь?

Он сел на корточки и стал пристально разглядывать не то плитку на полу, не то свои колени, не то еще что-то, невидимое мне. Потом тихо проговорил:

– Потому что ты мне небезразлична.

Я ждала продолжения.

– И я всегда отчасти стыдился того, что пропал из твоей жизни, когда у тебя начались трудные времена.

– Трудные времена… Красиво сказано!

– Я хочу помочь, Алтея.

Я вдруг почувствовала себя голой. Вероятно, он почувствовал нечто сходное, поскольку повернулся боком, и мы оба теперь внимательно разглядывали дверь и аккуратную вешалку для полотенец. Он обхватил руками колени, соединив большие пальцы.

– Хочешь поговорить о нем? – Джей кивнул в сторону двери, где был заперт Роув.

– Он ничего не успел, – ответила я. – Я об этом позаботилась.

– Я имел в виду – рассказать о том, что он делал раньше, когда ты была подростком.

Я почувствовала, что краснею, что сердце выскакивает из груди.

– Он обижал тебя? Об этом ты тоже никогда не рассказывала.

Я представила себе лортаб, его вкус, как он тает на языке… Вынув затычку из ванны, я смотрела, как мыльная вода спиралью уходит в отверстие.

Дрожа всем телом под включенным на полную мощь кондиционером, я отстраненно наблюдаю за тем, как кучка моих вещей постепенно растет на оранжевом мохнатом ковре: вначале розовый топ, потом кислотные джинсовые шорты, следом фирменный белый лифчик от «Виктория Сикрет». Наконец в куче оказываются совсем детские хлопчатые трусы. Все, я стою голая, ссутулившись, обхватив себя руками, и умираю от стыда. В этой темной подвальной комнате перед взрослым мужиком стою я, дрожа от холода, унижения и страха. Не могу отделаться от мысли, как нелепо выглядят мои несформировавшиеся груди, какая я тощая и бледная.

Роув сидит в паре футов от меня на матрасе, заложив руки за голову, разглядывает меня какое-то время, потом начинает хохотать. Мне хочется плакать, но я держусь. Мне просто не понятно, что такого смешного в голой девочке.

– Это было давно, – произнесла я наконец.

– Я с тобой, Алтея. Хочу быть твоим другом, помочь, если ты разрешишь.

Всей истории я не рассказывала никому. Как ее ни выпытывали десятки врачей и психотерапевтов, консультантов и кураторов, я держала ее при себе. А им выдавала разные версии – путаные, дурацкие полуправды, которые позволяли мне получать препараты и справки или закрывать истории болезни. Но моя история – настоящая – принадлежала только мне, как коробка из-под сигар, бесценная собственность, только моя и мамина.

Вода из ванны ушла, я замерзла. Джей спрыгнул на пол, снял полотенце с вешалки и подал мне. Я завернулась, мы стояли лицо к лицу. Я обняла его за шею и поцеловала.

Он отстранился, осторожно убрал мою руку.

– Не надо, Алтея, ты должна рассказать мне все.

Вдруг стена ванной затряслась. Это ломился Роув.

– Эй! – вопил он. – Эй!

Я отступила назад, сердце стучало.

– Я знаю, вы слышите меня! Выпустите меня немедленно, иначе моя жена с ума сойдет. Предупреждаю, она вызовет полицию только так! Обожает 9-1-1. Ее там все диспетчеры знают. Я серьезно: она им звонит, даже когда ноготь сломает. Когда туалетная бумага кончилась. Вы слышите меня?!

Джей рванулся вперед и выбежал из ванной: до меня доносились приглушенные крики из разных углов соседней комнаты.

Я тяжело опустилась на сиденье унитаза. Таблетки остались в комнате и взывали ко мне из сумочки. Я закрыла глаза: всего две-три – и я почувствовала бы легкость. Четыре-пять-шесть – и я отключусь надолго. Просто нужно быть осторожной, я ведь знаю, как не перебрать. Один из многочисленных моих бесполезных талантов.

Либо можно пойти в ту комнату и рассказать Джею, что Роув сделал со мной тогда, много лет назад. И увидеть, как стекленеют его глаза помере того как он понимает, кто я на самом деле. Какая я грязная и отвратительная. Конечно, он предпочтет начать все заново с более подходящей кандидатурой. Не такой позорной.

Когда Джей утихомирил Роува, я натянула нелепую цветастую пижаму из универсама и прокралась в нашу комнату. Джей сидел на одном из стульев возле окна и что-то неразборчиво говорил по телефону. Я села на дальнюю кровать, положила подушку на колени и обхватила ее руками. Он нажал «отбой» и положил телефон на комод.

– Мой знакомый. Адвокат. Я оставил свое имя и номер телефона. Можешь не говорить с ним, если не хочешь.

Я кивнула.

– Ты в порядке?

– Я хотела рассказать тебе, что сделал Роув. Если тебе все еще интересно.

– Интересно. – Его лицо не дрогнуло.

Я медлила. Вдруг пришла безумная мысль, что я сама же порежусь словами, которые собралась выпустить наружу. Но это же глупость, правда? Произносить слова не больно: больно их держать в себе. Очень хотелось рассказать всю правду, без покрытого золотой пыльцой красного ворона, пикирующего мне на голову.

– Вначале он меня не трогал, – начала я. – Просто смотрел. Что само по себе было плохо. Иногда приходится себе напоминать об этом. – Я бросила взгляд на ковер с уродским рисунком, вдруг ощутив, как дрожит сердце. Не бьется, а дрожит. Я вдохнула: – Только смотрел, пока мне не исполнилось шестнадцать.

Глава 12

Октябрь 1937

Долина Сибил, Алабама

Хотя мама Джин была так плоха, на этот раз никто из приходских дам не нес запеканок к дому Элфордов. А отец Джин не проронил ни слезинки, что довел жену до такого состояния.

Хауэлл зашел поздним вечером в дом Вернона и убедился, что на плите стоит бульон, а в кладовке достаточно печенья и бекона. Он вернулся домой за полночь, Колли и Уолтер давным-давно были уложены в постель. Он усадил Джин и сказал, что не стоит винить старика Вернона: он стареет и становится забывчивым, такого оборота и следовало ожидать. Значит, придется действовать им самим.

Джин хотелось забрать маму, но Хауэлл не разрешил: это дело мужа – заниматься собственной женой. И добавил, что Вернону может не понравиться, что дочь за ним следит. Муж заверил Джин, что будет время от времени заглядывать по пути с работы к ее старикам и проверять, все ли в порядке. Что мама будет жива-здорова – насколько может быть жива-здорова умирающая женщина, а Джин пусть лучше беспокоится о детях.

А беспокоиться было о чем. После истории с теленком Уолтер больше ничего не натворил, по крайней мере, насколько знала Джин, однако на сердце у нее было неспокойно. Колли тоже начинала тревожить мать. В коробке из-под сигар, которую девочка хранила под кроватью, Джин обнаружила лучший мраморный шарик Уолтера и нераспечатанный пакетик с лакричными конфетами. Она заставила дочку вернуть сладости в магазин и извиниться перед его владельцем мистером Дарнеллом. А шарик подложила Уолтеру в верхний ящик комода, пока сын был в школе.

Неделю за неделей Джин наблюдала, как октябрьские листья вокруг ее домишки из зеленых делаются золотисто-бордовыми, а потом коричневеют. Кружась, они опадали на землю, а ветер сдувал их вниз с горы. Скоро в долине Сибил станет совсем пусто, как на душе у Джин.

Все живое вокруг – мать, дети, вино – словно тоже менялось, как листва клена и дуба. Уолтер и Колли вырастут, заведут свои семьи. А она останется сидеть, безумная или больная, как мать, и, кроме Хауэлла, никто не будет за ней приглядывать.

Даже думая о Томе, она видела себя одной из сосен на лугу, оплетенных жимолостью. Только ее душила собственная жизнь.

В последний раз дамы из Чаттануги приезжали на своей серебряной машине и, расположившись на ее крыльце, показывали контракт, который составил их адвокат, чтобы она вместе с ними могла начать бизнес. Они предложили ей разделить доходы пополам – и какие доходы! В Чаттануге и Ноксвилле ее вино из жимолости пришлось явно по вкусу. «Не вино, а морс», – поправляли дамочки. «Мы его называем Джин-морсом». Они снова и снова нахваливали ее, говорили, какая она умница, называли предпринимателем. Она и сама не знала, почему не набралась смелости в тот первый раз рассказать о них мужу, а теперь уже было поздно. Выходило, что она ведет собственное дело за его спиной, а деньги утаивает.

Это просто моя гордость, уговаривала себя Джин. Что тут такого? Просто не хочется, чтобы муж наложил лапу на любимое дело. А свернутые купюры, множившиеся в подвале, точно всходы на грядке, вообще ни при чем. Она ведь не сможет их потратить, Хауэлл обязательно прознает, так что выгоды ей никакой. Зачем ей деньги, которыми нельзя воспользоваться?

Однажды, когда тополя были на пике своего золотого великолепия, брат Дейли, завершая проповедь, сообщил своей пастве, что в последнее время чувствует, что от вверенного ему стада потянуло холодком. Что рвение их к Господу что-то угасло. Он молился, и Святой Дух сказал ему, что паства нуждается в пробуждении. «Ищите и обрящете», – сказал брат Дейли и обрел. К концу месяца всемирно известный Чарльз Джаррод раскинет свою палатку за церковью и принесет Слово Божье жителям долины Сибил.

Джин полагала, что Чарльз Джаррод приехал как раз вовремя. И для Хауэлла, и для отца. И для Уолтера, да и для нее тоже. Им всем нужна порция Слова Божия, чтобы очистить совесть и начать жить сызнова.

Но в то же время она была осторожна и прятала свои сбережения от посторонних глаз. «На самом деле они зеленые, – напоминала она себе, любуясь трепещущими золотыми листьями. – И останутся такими всегда».

* * *

Несмотря на призывы Хауэлла сосредоточиться на детях, Джин продолжала беспокоиться о маме.

Однажды утром она решила удостовериться, что все в порядке, и, оставив Колли под присмотром Эгги, пошла напрямик через рощу к дому Элфорда. Под свитером она несла бутылку своего вина из жимолости и еще одну сливу с заднего двора. На родительской кухне она вновь нарезала сливу и налила вино в бокал.

Сидя наверху возле кровати мамы и наблюдая, как она потягивает вино, Джин заметила, что мать заметно ожила, прикрывала глаза от удовольствия и облизывала губы.

– Жимолость, – проговорила она пару мгновений спустя. – И немножко яблочного бренди Хауэлла.

– Как ты поняла?

Мама откинулась на спинку кровати не открывая глаз.

– Из ума я, может, и выжила, но свою самогонку узнаю всегда.

– Я ее продаю. – Джин сама удивилась собственной слабости: выдать секрет вот так запросто, просто ради маминого одобрения. Она взрослая женщина или малолетняя дурочка?

– Да что ты?

– Некоторые дамочки продают ее в Чаттануге. Под названием «Джин-морс».

– Бутлегерши твои дамочки. Закон такой. А дальше-то что? – Мама осушила бутылку до дна и промокнула губы рукавом ночной рубашки, и без того в пятнах. – Смотри, Джин. Гляди в оба. – Она поставила бокал и вздохнула от наслаждения. Алкоголь уже наверняка действовал, решила Джин, ведь мама весила не более восьмидесяти фунтов. – И сколько ты получаешь за эти бутылки? – спросила мама.

Джин поежилась. Больше ничего говорить нельзя. Мама не вполне в себе. Проговорится папе, и тогда у них у всех будут большие неприятности.

– Надеюсь, ты хорошо все спрятала, – продолжила мама.

– Да, мам, хорошо.

– На чердаке? В коптильне?

Боже, иногда мама попадает пальцем в небо. А иногда прямо подначивает.

– В подвале, – ответила Джин и опустила глаза. Фартук она успела скрутить в змейку, скользящую по коленям. Она разгладила его, и аромат напитка из жимолости развеялся по комнате. На секунду ей представилось, что у напитка есть особая сила, что это волшебное зелье из сказки, капающее с кончиков ее пальцев. И если Джин дотронется до мамы пропитанными этой влагой пальцами, та преобразится: станет обычной бабушкой, которая шикает на внуков в церкви и целыми противнями печет овсяное печенье. Если дотронется до Хауэлла, он превратится в камень, станет изваянием, которое сможет только наблюдать, как она суетится по дому. А если коснется Тома… Если коснется его как следует…

– Смотри, девочка, – сказала мама. – Он упечет тебя в Причард, если не будешь осторожна. – Она сползла ниже под одеяло и повернула лицо к солнцу, светившему в окно.

– Хауэлл?

– Вместе с отцом. Они только и знают, что об этом говорят. Причард, Причард, Причард. Все мужики в наших горах спят и видят упечь своих баб в Причард, если мы не опомнимся. Точно мы дети малые.

По спине Джин ледяными пальцами прошелся холодок, но она не подала виду. Даже выдавила смешок:

– Иной раз даже хочется, чтобы меня куда-нибудь упекли. По крайней мере, подальше от этих мест.

Мама изменилась в лице.

– Это пока сама там не окажешься. Как окажешься, так образумишься. – Она фыркнула. – Я была в Причарде, ты знаешь. Когда-то. Меня отец туда отослал.

Всерьез и целиком об этом Джин никогда не слышала. Так, краем уха, от посторонних.

– За что он тебя туда отправил?

– Я ходила во сне. Несколько раз по утрам мама находила меня в свинарнике. Папа решил, что это у меня нервное, и отослал туда – «отдохнуть». Но ненадолго. Мы с твоим отцом тогда уже встречались. Я написала ему, рассказала, что там вытворяют. Я хочу, чтобы ты знала: он приехал за мной и забрал меня домой. И никогда больше не упоминал Причард.

– Там было страшно? – спросила Джин.

Мама взмахнула рукой, испещренной старческими пятнами и перевитой венами.

– Да ладно. Дело давнее.

– Что они с тобой там делали?

Мать вздохнула, долго и протяжно.

– Не знаю.

– Мам.

Больная повернулась на кровати и накрыла рукой руку дочери. Солнце освещало мамино лицо, разглаживая морщинки и выравнивая кожу, и Джин увидела, какая она красивая. Когда-то она была совсем как Джин – те же темные вьющиеся волосы и нежные черты. И те глаза, тот же взгляд из-под изогнутых бровей.

– Спрячь деньги в коптильне, Джин, – повторила мать. – Я помню, он вроде туда старается не ходить, так что там будет в сохранности. Спрячь в коптильне, поняла?

Джин пожала мамину руку и забрала тарелку. У мамы перемешались в голове воспоминания, она путала людей и события. У Хауэлла и Джин никогда не было собственной коптильни.

Она спустилась вниз по лестнице и, против обыкновения, посмотрела на стену над камином. Между камней торчали квадратные головки двух гвоздей. Ружья не было на месте. Джин замерла. Куда делось ружье? Мама его взяла?

По-хорошему нужно было вернуться, выспросить у мамы, куда она спрятала ружье, и повесить его на место, пока не пришел отец. Будь Джин хорошей дочерью, хватило бы ей ума, она бы так и поступила.

С другой стороны, нельзя никому рассказывать о пропавшем ружье. Лучше помалкивать, и пусть мама сама решает, что делать. Отношения родителей, думалось ей, рано или поздно все равно придут к такой развязке.

Сердце стучало размеренно, однако во рту пересохло, как пересыхает летом русло ручья. Джин забрала с кухни бутылку и открыла парадную дверь. Постояла минутку, наслаждаясь электрическими вспышками солнечного света посреди тени, и пошла к Эгги.

Глава 13

17 сентября 2012, понедельник

Бирмингем, Алабама

На следующее утро мы вернулись к дому, примостившемуся на обрыве. Джей и Роув молчали всю дорогу. Я вновь и вновь повторяла про себя мамину молитву, готовясь к любому повороту событий.

Парадную дверь Вутенов открыла рыхлая молодая чернокожая девица в халатике с медвежатами, с волосами, забранными резинкой в пучок на макушке. Из дома повеяло затхлостью. С потускневшей латунной люстры свисала паутина.

– Чем могу помочь? – Ее взгляд заметался между мной, Роувом и Джеем. Она мигала от яркого солнца и, казалось, нервничала. Лет ей было от силы девятнадцать-двадцать.

– Мы хотели бы повидаться с Уолтером и Вэлери Вутен, – ответила я. – Они дома?

– Уолтера нет. Он скончался много лет назад.

– А Вэлери?

– Она дома, но болеет.

– А что с ней? – Я понимала, это прозвучало не очень-то вежливо, но делать реверансы настроения не было.

– Возраст, вот что с ней. Ей уже восемьдесят девять. И у нее рак. Даже если она вас увидит, то все равно не узнает. Вы, кстати, кто?

– Племянница. Она моя тетка.

Девица оперлась о косяк и смерила меня взглядом с макушки до ботинок, разглядывая, как я одета.

– Не знала, что у нее есть племянница. По крайней мере, Терри мне ничего не говорила. Вы все из Бирмингема?

– Из Мобила.

– А, Мобил. У меня там родня.

Я кивнула:

– Не возражаете, если мы заглянем ненадолго?

Девица колебалась.

– Может, позвоните Терри, спросите у нее.

Я протянула ей телефон:

– Или я сама позвоню.

– Нет-нет, – поспешно ответила сиделка. В ее глазах вспыхнуло еле заметное беспокойство. Я отметила это про себя – на всякий случай. Никогда не знаешь, что может пригодиться. – Не беспокойтесь. Я потом провожу вас обратно.

Мы вошли гуськом. В доме пахло еще хуже, чем в дверях. Залежалой пищей, плесенью, распадающейся плотью. Все лампы были выключены. На лбу и на груди у меня выступил пот.

– Вы шоколада не принесли? – спросила девица. – Она жить не может без шоколада. И без диетической колы. А в наших краях ее не достать. Терри так редко приезжает, а Трейси еще реже, но они всегда привозят полдюжины бутылок и шоколад.

Она повела нас через холл, застеленный разномастными грязными половиками. Я обхватила себя рукой за плечи прикрыла ладонью нос и рот и посмотрела на Джея. Следом за ним шел Роув – опустив голову и засунув руки в карманы. Мы прошли столовую и парадную гостиную – огромную пещеру с гигантским, выложенным камнем камином. Из всех углов торчали головы животных – кабаны, олени, буйволы, даже, кажется, африканская газель. Над камином блеснуло ружье – винтовка с декоративной металлической пластиной, прикрученной к прикладу.

Девица, назвавшаяся Анджелой, провела нас через кухню, где подоконник заполонили растения, превратив помещение в джунгли, в раковине громоздилась грязная посуда, а бытовую технику будто не меняли с пятидесятых. Краем глаза я заметила ряды аптечных пузырьков, выстроившихся под покореженными металлическими шкафчиками с облупившейся краской.

Мы подошли к двери, притулившейся в тесном коридоре позади буфетной. Возможно, некогда это была спальня горничной. Анджела усмехнулась:

– Трейси заставляет меня держать ее тут, поскольку она не может уже подняться по лестнице. В этом доме вообще-то есть лифт, можете себе представить? Но он сломался, а платить за починку никто не собирается.

Мне, конечно, никакого дела не было ни до лифта, ни до Трейси. Мне бы оказаться по другую сторону этой двери и увидеть Вэлери Вутен. И узнать, кто она и что знает о моей матери.

– Я подожду здесь, – произнес Роув, когда Анджела повернула ручку.

– Нет уж, – сказал сквозь сжатые зубы Джей и схватил его под руку. Выражение его лица меня немного насторожило: похоже вряд ли он отошел от моего рассказа об этом типе.

Анджела наконец открыла дверь, и мы вошли в спальню. Свет проникал сквозь кружевные занавески, и на всех возможных и невозможных поверхностях, включая комоды, тумбочки, книжные полки, я увидела сотни распятий. Стены, от лепного бордюра до плинтусов, были увешаны крестами из самых разнообразных материалов – деревянные, серебряные, латунные, гипсовые.

– Вампиры не пройдут, – прокомментировал Роув.

– Она их собирает, – объяснила Анджела и подошла к кровати. – Проснитесь, мисс Вэл, у вас гости. Ваша племянница приехала повидаться.

Только тут я поняла, что придется врать умирающей. Я подошла ближе и повторила себе, что я должна это сделать: на кону мое будущее, возможно, моя жизнь.

Вэлери Вутен выглядела злой даже теперь – изглоданная раком, беспокойно ворочающаяся на грязной наволочке. Об этом свидетельствовали морщины на ее лице. Они навсегда запечатлели многолетние неодобрительные гримасы, злобные взгляды, кислые мины. Кожа была желтая, щеки ввалились, к подбородку присохли остатки пищи. Явно никто особо не утруждался тем, чтобы облегчить ей переход в Вечность.

Она открыла глаза. Карие, подернутые пленкой, они уставились на Анджелу, потом неуверенно оглядели комнату. Больная протянула руку, и сиделка вложила туда небольшой деревянный крестик, выудив его из складок синельного покрывала. Женщина с жадностью схватила распятие прозрачными пальцами с выступающими венами.

– Поздоровайтесь с племянницей, мисс Вэл, – сказала Анджела.

Она повернула ко мне голову, рассеянный взгляд остановился на мне.

– Твой муж знает, что ты здесь? – спросила она слабым голосом.

Пульс стучал молотком в ушах, я заставила себя подойти на шаг, дотронулась пальцами до покрывала.

– Здравствуйте, тетя Вэлери. Как вы себя чувствуете? – Я взглянула на Анджелу.

– Где твой муж? – Теперь она смотрела уже осознанно, немного прищурившись, пытаясь понять, что происходит.

– Ничего, если мы поговорим с ней без вас? – спросила я Анджелу.

– Не вопрос. – Она махнула рукой. – Там сейчас начнутся «Домохозяйки». Скоро таблетки перестанут действовать. Позовите меня, если она начнет говорить гадости.

Джей встал в середине комнаты, а Роув топтался возле двери. Я повернулась к хозяйке дома и села на край большой кровати.

Вэлери прижала крест к груди, накрыв его другой рукой.

– Она меняет местами кресты, пока я сплю. Она забрала тот, с гранатами.

– Мне жаль. Я скажу, чтобы вернула.

– Не поможет. Они за этим и пришли – крадут, прячут вещи.

Началось. Давняя, допотопная недоброжелательность. При всей своей предсказуемости – всякий раз как пощечина.

Она дала мне еще один шанс ответить на свой любимый вопрос:

– Твой муж знает, что ты не дома? Ему это не понравится. Ты не должна была приходить. – Я видела, как сошлись морщины между бровей, как поджались губы. – Уолтер тоже будет недоволен.

– Я хотела спросить вас кое о чем, тетя Вэл, если можно.

Она промолчала, так что я продолжила:

– Я хотела спросить вас, знаете ли вы Трикс.

– Но ты и есть Трикс, – ответила она. – Разве нет? Дочка Колли и племянница Уолтера.

Я не ответила, и головоломка начала складываться сама собой: значит, Уолтер Вутен приходился братом моей бабушке. Вэлери и Уолтер Вутен были мамиными дядей и тетей. Соответственно, Вэлери – моя двоюродная бабка. Назвавшись ее племянницей, я оказалась недалека от правды.

– Да, мэм. – Мурашки пошли по коже. – Правильно, я Трикс.

Она отвернулась.

– Муж знает, что ты здесь?

– Нет, тетя Вэл. Но не могли бы вы рассказать мне, что случилось той ночью, когда я попала к вам в дом?

У нее поменялся голос, стал высоким, как у ребенка.

– Уолтер не хочет, чтобы я об этом рассказывала. Это не должно отразиться на семье.

– Но я тоже член семьи. Мне вы можете рассказать.

– Нет, Уолтер сказал…

– Ну пожалуйста, прошу вас, тетя Вэл.

Она снова повернулась ко мне. В глазах был упрек.

– Как Элдер может победить на выборах, если ты мотаешься бог знает где и без конца пьешь эти таблетки? И связалась с подростком?

Она имела в виду моего отца и его борьбу за пост генерального прокурора штата. Дескать, моя мать поставила под угрозу все его амбициозные планы. Роув за моей спиной многозначительно откашлялся.

– Из-за этого вы оба в дерьме, – продолжала старуха. – А Уолтер говорит, что будет еще хуже. Так всегда и бывает – чем дальше, тем хуже. – Она посмотрела на дверь.

Сердце у меня забилось чаще.

– Что будет еще хуже?

– Уолтер запретил говорить об этом.

– Мне можно рассказать.

– Когда тебе исполнится тридцать. Им придется запереть тебя.

– Но почему? Зачем им меня запирать?

– Ты сойдешь с ума. У всех ваших девиц так, Уолтер говорит. Это гора так действует. И его мать Джин, и сестра Колли, ты знаешь. У всех этих девчонок с горы не все дома. Даже при том, что они жили не на горе – не совсем на горе. Они жили в долине, в долине Сибил. Он же, наверное, рассказывал тебе о той… Ну о той, что сняла с себя всю одежду и забралась на пожарную вышку? Хотя нет, она не была из ваших, из Вутенов, она была Лури.

Старуха начала путаться.

– При чем тут тридцатилетие?

– Проклятие. Грехи поколения. Оно поражает в тридцать. – Она помрачнела, и я увидела, как ее губы брезгливо скривились. – Ты знаешь. Когда тебе исполнилось тридцать, ты притащила в дом этого мальчишку. Прямо ко мне домой. Грозилась убить нас. Но Элдер пришел и со всем разобрался. И мы не вмешивались. Уолтер говорит, Элдеру виднее. – Ее голос снова стал жалобным и тихим.

– Что ему виднее?

– Как с тобой управляться.

– О чем вы?

Она посмотрела на меня как на идиотку.

– Это дело Элдера – решать, что ему делать со всем, во что ты влипла. С тем парнем и таблетками. Элдер сначала думал насчет психиатра, но потом придумал еще лучше. Люди в округе слишком много болтают. Вот он и решил тебя запереть. Уолтер говорил, что не стоит. Говорил…

– Что?

– Говорил, что лучше бы сразу со всем покончить.

– Что это значит?

Она повернула голову:

– Элдер – важный человек. Уолтер такие вещи понимает.

– Тетя Вэл, – сказала я. – Расскажите мне. Что значит «сразу со всем покончить»?

Она повернулась ко мне. Улыбнулась. Зубы были темными, нескольких не хватало.

– Не первый раз это в вашей семье. Все эти женщины Вутенов с придурью. И всегда были такими.

– Так что он сделал? – Мой голос сорвался на шепот. – Запер или… – Я сглотнула. – «Сразу покончил»?

– Ну отослал тебя, конечно. – Она выглядела испуганной. – В Причард. Ты же знаешь. Мы с Уолтером никакого отношения к этому не имели. Это все решил Элдер.

– А потом я умерла, так? – спросила я. – По дороге в госпиталь. От аневризмы, да?

Она тяжело задышала, нижняя губа заходила взад-вперед. Слезы покатились по иссохшей коже, из носа потекло. На подушке появились мокрые пятна. Наконец она зарыдала, заметалась. Она тыкала в меня крестом снова и снова, как будто я восстала из ада и пришла по ее душу.

Я схватила ее за руку, ту, что держала крест.

– У меня был тромб в мозгу. Я умерла той ночью от аневризмы.

Вэлери помотала головой:

– Нет, ты звонила мне.

– Из Причарда?

– Ты просила меня забрать тебя оттуда. Ты говорила, там привидения. Прикованные к кроватям, висящие над дверью. Я никому не сказала, – продолжила она. – Но поехала.

– Что произошло, когда вы приехали?

Она опять ткнула в меня крестом, прямо в лицо, держа его обеими руками, с неожиданной силой и проворством. Ее трясло.

– Ты не настоящая. Ты похожа на нее, но ты не настоящая. Это все из-за таблеток, которые они мне дают. – Она уставилась на меня дрожа.

– Вы правы. Но если вы расскажете мне, что произошло, я уйду.

Она наклонилась вперед, приподнявшись с подушки. Я за этим и пришла, напоминала я себе. Нужно дожимать.

– Я думаю, что это парень сделал, – зашептала она. – Когда Элдер отвез тебя в больницу. Думаю, что тот парень поехал туда и убил тебя.

Я бросила взгляд на Роува. Он съежился, словно хотел спрятаться в тень.

Старуха задрала подбородок и завыла – на особый тихий манер, как умирающее животное. Я отшатнулась. Вот бы земля расступилась и поглотила меня! Что угодно, Господи, только прекрати этот ужасный звук! Она замолчала и прижала крест ко впалой груди, настолько похожая на труп, что я вздрогнула. Я повернулась и выбежала из комнаты, прочь, мимо Роува и Джея. Кровь стучала в ушах.

Я упала на засаленный диван и уронила голову на руки. Из комнаты Вэлери послышался грохот и несколько ударов.

– Алтея! – завопил Джей.

Тотчас мимо меня в коридор пронесся Роув – потное тело в лиловом спортивном костюме. Он рывком открыл входную дверь и выскочил на улицу. Ринувшись за ним, я успела только увидеть, как он, проскакав через сад, пустился вдоль по улице, точно пузатый марафонец с олимпийским факелом.

– Сука, – выругался Джей и бросился за ним.

Я обернулась, чтобы забрать сумку, и увидела рядом другую, соломенную, с вышитыми подсолнухами. Сумку сиделки. Неясная мысль, скорее инстинкт, подтолкнул меня взять эту сумку. Повесив ее на плечо, я открыла дверь и вышла из дома. Засунула руку в сумку, пошарила. И обнаружила пузырек с таблетками. Джекпот!

– Простите, – раздался голос позади.

Я посмотрела через плечо. Анджела, этот полузащитник в сестринской форме с медвежатами и резинкой на голове, протянула мне сумочку:

– Вы забыли вот это.

Вместо ответа, я протянула руку с лекарством этикеткой вперед, чтобы надпись «гидроморфон» была как следует видна. Она открыла рот, да так и застыла. Я взяла у нее свою сумку и бросила туда пузырек. Закрыла сумку, перебросив ее через плечо, и вернула ей ее подсолнухи.

– Это не то, о чем вы подумали, – сказала она.

– Ну и славно. А то я уж решила, что вы таскаете обезболивающие у тетушки. На вашем месте я бы не стала этого делать. Лучше брать у проверенных людей.

Нравоучительная лекция была прервана леденящим кровь криком, который донесся с улицы. Затем последовали приглушенные ругательства. Анджела воспользовалась этой заминкой, чтобы, прижав к себе подсолнухи, поскорее шмыгнуть в дом. Я перешла на другую сторону улицы и прислонилась к машине Джея.

Спустя мгновение я увидела, как Джей толкает Роува впереди себя, ведя его за ворот рубашки поло. Поперек его лица пламенел алый след от встречи с асфальтом. Джей запихнул Роува на заднее сиденье, свирепо глянул на него и хлопнул дверью.

Я подняла бровь.

– Я же говорил тебе, – сказал он. – Драться я умею.

* * *

Мы вернулись в отель.

– Слушай внимательно, – сказала я Роуву, которого мы усадили на стул между двумя кроватями в гостиничном номере. Шторы были опущены, кондиционер выключен. Роува можно было выжимать.

– Ты расскажешь мне обо всем, что случилось той ночью с моей мамой. Всё – ты понял? Или я вытоплю из тебя твою поганую жизнь.

На месте ссадины на его щеке успел образоваться струп. Парень и так уже выглядел более чем паршиво. Джей велел ему снова позвонить жене и сказать, что он задержится в Бирмингеме еще на пару часов.

– Она не купится на это, – ответил Роув. – Она вызовет полицию, если я в ближайшее время не вернусь.

– Хватит нести пургу, – не выдержала я. – Думаешь, жена не знает о твоей волшебной сумке с таблетками? Не знает, чем ты промышляешь? Не будет она звонить в 911. Разве что ты и ее достал своей хренью и она решила с тобой покончить. – Я мельком глянула на Джея. – Или как тебе такой вариант: если ты и правда переживаешь, что она волнуется, то у меня, например, чешутся руки позвонить ей и сказать, что с тобой все в порядке, ты жив и здоров, просто улаживаешь некоторые моменты со своей бывшей несовершеннолетней клиенткой, только что вышедшей из наркоклиники.

Роув молча разглядывал пятна на потолке, веки его дрожали. Джей, прислонившись к изголовью кровати и глядя на него с ненавистью, заказал ужин в номер. Обложившись подушками, я сидела на второй кровати. О еде я не могла даже думать. Зато прекрасно могла думать о двух заветных пузырьках в моей сумке: лортабе миссис Черами и новоприобретенном гидроморфоне Вэлери. Я щипала себя за переносицу и пыталась думать о журчащих ручьях, закатах и прочей фигне.

– Можно чизбургер? – спросил Джея Роув.

– Вначале расскажешь, потом поешь, – отрезала я.

В его взгляде мелькнул страх: правильно, пусть боится. У меня на него был целый воз компромата, о чем он прекрасно знал.

– Для начала, как я понимаю, ты наврал, что оставил мою мать у Вэлери и Уолтера и уехал домой.

Он кивнул.

– Ты пошел вместе с ней.

Он опять кивнул.

– И все видел.

Он пожевал губами.

Внезапно пульт от телевизора пролетел мимо головы Роува: он вовремя пригнулся, стул зашатался. Отчаянно болтая ногами, он все-таки сумел обрести равновесие.

– Эй, полегче.

– Мы хотим услышать твои слова, говнюк, – объяснил Джей. – Из твоего рта.

– Я был с ней в ту ночь, – ответил Роув. – Я все видел.

Мы ждали продолжения.

– Я дал ей галдол. Мы обычно встречались на парковке возле школы.

Я прикрыла глаза.

– Мне нужно знать все, – сказала я. – Выкладывай.

Глава 14

17 сентября 2012, понедельник

Бирмингем, Алабама

– Моя мать входила в правление Причарда, – начал Роув. – Поэтому кое-что приносила домой. Галдол, секонал и дарвоцет, кажется. И прятала это все в балдахине над кроватью. Не знаю, может, планировала зрелищное самоубийство или еще чего. Думаю, она была очень несчастна.

– Начхать мне на душевные терзания твоей матери, – оборвала я. – Ближе к делу.

Мне предстояло узнать, кем была настоящая Трикс Белл, и я собиралась с духом. Пока что я знала ее только с одной стороны – обычную любящую маму, которая играла со мной и Уинном на той поляне. Показывала, как потянуть за тычинку жимолости и поймать языком капельку нектара. Тушила капусту и пекла кукурузный хлеб, напевая песни, которым научилась у своей мамы, выросшей на горе. Декламировала стихи на латыни, складывая белье или пропалывая грядки:

Veni, Creator Spiritus,

mentes tuorum visita,

imple superna gratia

quae tu creasti pectora.

– Началось с того, что я брал несколько пузырьков из разных ее заначек и передавал их твоей маме.

– Хочешь сказать – продавал.

Он неопределенно пожал плечами.

– Она ведь платила тебе? Наличными? – мне нужны были все подробности.

– Да вроде. Точно не помню.

– А ты подумай.

– Да, платила наличными.

– Лжешь. – Я повернулась к Джею: – Он лжет. Звони его жене.

– Не надо…

Я наклонилась вперед:

– Отец держал маму на коротком поводке. Давал ей денег ровно столько, чтобы хватило на продукты, химчистку и почтовые расходы. Ей приходилось сохранять и показывать чеки. Так что у нее не могло быть лишних денег на таблетки.

Роув сглотнул, кадык перекатывался вверх-вниз, как поплавок на конце лески.

– Хватит вешать мне лапшу на уши, Роув.

– Ладно, – сказал он. – Но никому ни слова. Это целая сеть, понимаешь? Много людей. – Он уронил голову, сквозь торчавшие слипшиеся потные волосы просвечивал затылок.

Я почувствовала, как у меня внутри что-то тихонько зажужжало. Как будто слабый электрический ток. Дело сдвинулось с мертвой точки. Наконец.

Роув говорил, обращаясь к ковру:

– Твой отец – Элдер – договорился обо всем с моей мамой. Думаю, у них что-то было.

Я похолодела.

– Я не знаю, платил ли он ей, или они как-то по-другому договорились. – Он откашлялся. – Я знаю, что оба не хотели непосредственно в этом участвовать. В смысле, что он был генеральным прокурором, а она – местной светской львицей. Поэтому грязную работу приходилось выполнять мне. Мама давала мне таблетки, я должен был после школы встретиться с Трикс на парковке и отдать, вот так.

– А что там Вэл Вутен говорила? – спросила я. – Что моя мама связалась с каким-то подростком? Это же ты был? Ты же не просто каждые две недели отдавал лекарство? Между вами было что-то еще.

Лицо у него вдруг стало глупым, как у мальчишки, а уголок рта непроизвольно приподнялся.

– Я ей нравился, что тут такого? Она всегда заговаривала со мной на парковке. Спрашивала, могу ли я прокатить ее по округе, мы и катались время от времени. Ей очень нравилось на природе.

Я закатила глаза, но меня переполняло отвращение. Как могла мама проводить время с этой тварью? Как могла быть такой глупой?

– Она рассказывала о разном, – продолжал он. – О своем детстве и своей маме.

Нервы мои были уже на пределе.

– О чем, например?

– Она рано осталась без матери. В пять или шесть лет, кажется. Ее маму отослали в Причард. Трикс тяжело это переживала.

– Почему ее отослали в Причард? – спросил Джей.

– Я не помню. Кажется, она была больна или что-то в этом роде. Может, шизофрения.

Вот, опять шизофрения, общий знаменатель…

– Она рассказывала тебе что-то об Элдере? – спросила я. – Об их отношениях?

– Только то, что ты и сама подозреваешь: что он контролировал ее. Что был жестким с ней, с тобой, а Уинна баловал. – Он заморгал, глядя на меня. – Она сказала, у них никогда не было секса.

– Ну конечно. – Мой голос был полон сарказма. А средний палец прямо чесался, так что пришлось накрыть его ладонью. Я не могла себе позволить лишиться сейчас единственного источника информации, но Роув прямо напрашивался.

– Да, – повторил он. – Так и было: у твоих родителей был брак без любви.

– И ты утверждаешь, что она делилась этим с тобой.

– Да, – ответил он вызывающе. – Утверждаю.

Одно-два мгновения я всерьез прикидывала, не схватить ли его за башку и не надавить большими пальцами на глаза. Давить и давить и не отпускать, пока кровь не заструится по моим рукам. Я сжала зубы, прокручивая эту навязчивую картину, потом сморгнула ее прочь.

– А разве Трикс никогда не объясняла, почему Элдер хотел, чтобы она принимала галдол? – спросил Джей. – Вы не говорили об этом?

– Как же, говорили. Она сказала, у ее матери было что-то такое и вполне могло передаться ей. Она знала, что Элдер беспокоится о своем имидже и боится, как это на нем отразится. Политика, обычная хрень. Но в каком-то смысле я понимаю, почему он хотел, чтобы она сидела на таблетках. Без обид, но твоя мать была не вполне в себе. Поговоришь с ней пару минут, и сразу понятно, что с ней что-то не так.

Внутри меня все бурлило. Козел.

– А что именно не так? – спросил Джей.

– Как будто у нее постояные панические атаки. Она какая-то дерганая была. Все время на взводе. Голос дрожал. И вдруг начинала бормотать что-то под нос во время…

Тут вклинилась я:

– Это молитва. Мама любила ее повторять. Нараспев. Многие молятся – это не значит, что они не в себе.

– Да, кстати. – Он поймал мой взгляд. – Теперь припоминаю. Это была католическая молитва. Что казалось очень странным, потому что вы вроде не ходили в церковь.

Для меня тоже было загадкой, почему маме нравилась именно эта молитва, но делиться своими мыслями с Роувом я не собиралась.

– Вернемся к таблеткам, – сказала я. – Отец хотел, чтобы она принимала их, потому что боялся, вдруг она сорвется и сломает ему карьеру?

– Выборы – дело серьезное. Важные шишки, большие суммы. Думаю, он всегда ее опасался. Потом что-то произошло – она получила то письмо – и ей стало еще хуже.

Внутри у меня что-то щелкнуло. Словно множество пил вонзились мне во внутренности. Письмо. Наконец хоть что-то. Зацепка посреди этой сплошной каши.

– Трикс говорила, это письмо напугало ее, у нее прямо крыша поехала. Элдер ничего не знал, она ему не показала.

– Ты видел письмо? – Во мне проснулась надежда.

Роув покачал головой:

– Она только рассказывала о нем.

– А что в нем было?

– Бред какой-то. Точно не помню.

– Напрягись, – приказал Джей.

Роув откинулся назад, упершись взглядом в потолок.

– Оно было от некой дамы, знавшей ее семью, – женщины из горной местности на севере Алабамы. Она хотела встретиться с Трикс в парке Бьенвиль-Сквер, поговорить с ней о ее тридцатилетии.

– Зачем? – спросила я еле дыша.

– Не знаю. Она хотела рассказать ей о каких-то вещах. Видимо, что-то семейное. Честное слово, я точно не знаю. То, что рассказывала Трикс, было в основном какой-то бредятиной: что ей исполнится тридцать, что это возраст силы – всю эту феминистическую пургу, что женщина в тридцать становится наконец собой, встает на ноги. – Он пожал плечами. – Короче, слушайте, я был семнадцатилетним придурком. До меня не дошло.

Сейчас он был уже мужиком средних лет, но, судя по всему, до него все равно не дошло.

– Трикс реально взбудоражилась из-за этого письма. Боже, даже не верится. Звучит глупо, но она даже думала, что та женщина типа ведьма. Провидица с гор, что-то в этом духе. Что она явилась передать какой-то волшебный дар, который принадлежал не то ее матери, не то бабке. Дескать, он поможет ей не слететь с катушек. Маразм, честное слово! – Он рассмеялся. – В смысле, грустно, конечно; она во все это верила. Но она совершенно не понимала, что случилось с ее мамой, поэтому ей нужна была какая-то зацепка. Мне ее правда было жаль. Но, если честно, тогда я подумал, что Элдер, возможно, прав, что пичкает ее таблетками.

– Она встретилась с той женщиной?

– Я тайком отвез ее в парк в ночь перед днем рождения. На ней было то золотое платье…

Его голос будто вдруг отдалился, облик растворился. Перед глазами у меня стояла только мама в своем золотом платье, которое блестело в лунном свете на поляне. Слезы подступили к глазам.

– Она велела мне остаться в машине, а сама пошла в парк. Кажется, шел дождь. – Роув пошевелился, пытаясь припомнить. – Когда она вернулась, минут через пятнадцать, она как-то поменялась. Стала другой.

– Какой именно?

Он заморгал.

– Она очень сильно дрожала, раз в десять больше обычного. Ее реально колбасило. Как будто у нее окончательно сорвало башню, если вы понимаете, о чем я. Она сказала, ей нужно срочно в Бирмингем, что-то забрать, и попросила ее отвезти.

– Забрать что?

Мне казалось, что я взлетела на самый верх американских горок и вагончик несет к последнему ужасающему тоннелю: там-то и ждут меня ответы на все вопросы. Но Роув тянул, он не был готов нырнуть туда со мной. Заерзав на стуле, он обратился к Джею:

– Слушай, чувак. Мне уже давно пора отлить, еле терплю.

– В таком случае советую рассказывать побыстрее.

Роув фыркнул и тряхнул головой.

– Давай говори, Роув, – приказала я, пытаясь не выдать дрожи в голосе. – Что произошло в доме у Вутенов?

– Она хотела прокрасться тайно, будто мы шпионы или в этом роде. Но… мы наткнулись на твоего дядю Уолтера. Он сидел в гостиной. С ружьем. Со старой винтовкой.

Я вспомнила о ружье, которое видела над каминной полкой в доме Вэл, том, с латунной накладкой на прикладе.

– Моя мама пришла за ним? За ружьем?

– Да, да, за ним. Но твой дядя как раз чистил его. Или…

Я подалась вперед:

– Или что?

– Трудно сказать. Честно, было похоже, что он приставил ствол к голове. Ко лбу, понимаешь? – Его брови поднялись, он переводил взгляд с меня на Джея, виски блестели от пота.

Я представила себе винтовку, зажатую между коленями немолодого уже мужчины, дуло приставлено ко лбу, рука тянется к спусковому крючку.

– Он пытался покончить с собой? – спросила я.

– Возможно, не знаю. Может, я что и путаю. Но сейчас мне кажется, что это было неспроста. То есть – зачем иначе ему было это делать?

Жужжание стало невыносимым. Внутри меня бушевала электромагнитная буря.

– Давай дальше.

– Короче, мы входим, а этот самый дядя Уолтер опускает ружье. Постой, нет, не так было. Трикс сама забрала у него ружье. Забрала и начала нести какой-то бред. Говорила про ружье, что заберет его себе.

– Для чего?

– Да без понятия я. Но я точно помню, ей до смерти нужно было забрать это ружье. А потом забросала его вопросами о том, что случилось с ее мамой, его сестрой.

– Колли.

– Да, Колли. Она спрашивала, как умерла Колли в Причарде, когда ей стукнуло тридцать, и что случилось с их матерью Джин, когда ей тоже стукнуло тридцать. Короче, несла околесицу. Потом вошла ее тетка, Вэл. И сказала, что Трикс и самой бы показаться врачу, что ей тоже наверняка нужно в Причард.

– И?..

– Тут ее совсем понесло. То есть крышу сорвало начисто. Она начала крутиться, тыкать ружьем во всех. Сказала, заберет ружье. Отвезет его куда-то, не помню. А потом выстрелит.

– Из ружья Уолтера? В кого?

– Не помню.

– Вспоминай. Это важно.

– Да не знаю я, Алтея. Может, во всех нас? Она ни в кого не попала. Но боже, она выстрелила прямо в доме. Уолтер как-то прополз под мебелью и сбил ее с ног. Сгреб ее – и она упала. Они боролись, возились на полу минуту или две.

– Он ударил ее?

Роув покосился на Джея:

– Он… То есть она совсем обезумела, так что он, может, и стукнул ее пару раз. Ладонью там. Просто чтобы угомонить.

– И ты позволил ему бить мою мать? – Руки у меня снова зачесались, кровь закипала в жилах.

– Она, блин, стреляла в него, Алтея.

Да, он был прав, я знала, но уже не могла удержаться: я переступила невидимую черту и теперь неотвязно думала о том, как мне хочется схватить его и давить до тех пор, пока из него дух вон не выйдет.

– Ты смотрел, как мужик бьет мою мать, – спокойно сказала я. – А потом спокойно позволил отправить ее в психушку.

Роув испуганно глянул на Джея:

– Она была не в себе.

Я поднялась на кровати, прицелилась и спрыгнула на него, как рысь. За секунду до того, как я приземлилась на добычу, смогла вцепиться когтями в его мясистые щеки и порвать на кусочки, меня сзади перехватил Джей, потянул за майку и оттащил.

Он откинул меня на кровать, куда я и плюхнулась. Я зарылась в покрывало и прижалась лицом к гостиничному одеялу; легкие наполнились острой смесью запахов отбеливателя, пота и отсыревших сигарет. Не буду плакать, не доставлю ему такого удовольствия.

– Извини, Алтея, – бормотал Роув, – извини. Я был мальчишкой и не знал, что делать. Она стреляла в нас, могла кого-нибудь убить.

Я не ответила.

После долгого молчания Джей спросил уже спокойно:

– Что было дальше? Когда Уолтер отнял ружье?

– Дальше приехал Элдер. – Голос Роува звучал виновато. – Он отвез Трикс домой. А я пошел оттуда. Не хотелось больше иметь с этим дело.

– Что сказала твоя мама?

– Я ей не рассказывал. Я никому не сказал. На следующий день я узнал, что они отвезли Трикс в больницу, но у нее случилась аневризма – и она умерла. Думаю, поэтому ее так трясло. И поэтому она вела себя так странно. Может, у нее и была шизофрения, но аневризма, кажется, тоже была. Может, как раз от таблеток.

Это была ложь. Нелепая ложь. Отец засунул мать в лечебницу, и она в отчаянии убила себя. Но этого отец обнародовать никак не мог. Аневризма в карете скорой помощи по пути в больницу – вот идеальная фабула. Такое развитие событий представляло его в роли безутешного вдовца с безупречным имиджем, что вызывало сочувствие и располагало людей отдать за него голос.

У меня же появилось колоссальное желание отыскать отца и обоими кулаками вмазать ему по лицу. Я сжалась пружиной под одеялом и стиснула кулаки.

Вновь заговорил Джей:

– Итак, Элдер внезапно появился у Уолтера и Вэл, чтобы забрать Трикс домой?

– Ну, – сказал Роув, – не совсем так.

Я села на постели, украдкой глянув на него.

– После парка Бьенвиль-Сквер, когда Трикс попросила отвезти ее в Бирмингем, мы остановились на заправке. – Лицо Роува обвисло, казалось, его крайне увлек рисунок на ковре под стулом. – Трикс заснула. Пока машина заправлялась, я нашел таксофон. Я позвонил Элдеру и сказал, где мы находимся. Я сказал, что надо приехать забрать ее. Это моя вина.

Мне было уже все равно, что подумает Роув Оливер, боится он меня или нет. Я отвернулась, упала лицом в отвратительное гостиничное одеяло и заплакала.

Глава 15

Октябрь 1937

Долина Сибил, Алабама

Шли дни, а Джин все думала о растерзанном теленке, выручке за вино и Голливуде. Она увидела объявление в газете, что одна из картин с Мирной Лой идет в Чаттануге: она играла в паре с Уильямом Пауэллом в комедии «Двойная свадьба». Этого актера Джин тоже не знала, но ей очень хотелось посмотреть фильм. Правда, она не была уверена, можно ли ходить в кинотеатр одной.

Она думала о фильме по пути из церкви домой, Уолтер и Колли шли следом. Открыв дверь их дома, она увидела Хауэлла. Он сидел за их маленьким обеденным столом, справа – стакан лимонада, слева – пачка купюр. Джин вытолкнула детей назад на крыльцо:

– Подите, ребятки, поиграйте.

Мозг работал стремительно: надо представить, как стояла бы сейчас и глядела на своего мужа Мирна Лой, окажись она в такой же ситуации. И Джин, пару раз глубоко вздохнув, пригладила непослушные пряди, выбившиеся из пучка, прошла в кухню и остановилась в дверях.

Хауэлл указал на пачку банкнот на столе и вопросительно посмотрел на нее. Его молчание переполняло душную комнату. Джин почувствовала, как капля пота скатилась вниз по локтю.

– Это мои деньги за вино, – наконец пролепетала она.

– Не, так не пойдет, это не деньги за вино. Вторая попытка.

– Да, деньги за вино.

– Хочешь сказать, что Сэйди, и Джейн Тифтон, и Эгги накупили у тебя вина из жимолости на шесть сотен? – Он произнес «вино из жимолости» брезгливо, как другие говорят «собачье дерьмо» или «гниды».

Я могу поехать в Голливуд, упрямо думала Джин, я могу сняться в пробах.

Можно обратиться к дамочкам из Чаттануги. Чтобы подбросили ее на своем серебристом драконе, показали, где отправляются автобусы до Калифорнии. Она думала об этом – и в то же время понимала, что никогда на такое не решится. Кто поручится, что мама будет в порядке, что за ней будет кому присмотреть? На папашу явно нельзя положиться. На Хауэлла – тем более. А дети…

– Джин?

– У меня бизнес, – ответила она хрипловато.

– Вот так просто?

Она кивнула.

– То есть пока я гну спину, копаю ямы и втыкаю сосновые саженцы, чтобы у этой семьи была еда на столе, моя женушка в укромном местечке в подвале прячет свои деньги за вино. – Он сглотнул и стукнул ладонью по столу. – Я не позволю своей жене прятать от меня деньги. Так не пойдет. Это недостойно.

Она тотчас кивнула снова.

Тут он рассказал, как напал на след. Поехал в Чаттанугу за деталью для трактора и зашел в магазин на Маркет-стрит. Хозяин магазина, увидев в нем мужчину основательного и небедного и предположив, что ему хочется выпить, отвел его в специальный погребок, – салуны в этой части города были запрещены. В погребке на полках ровными рядами стояли изящные синие бутылочки с вином из жимолости. Печатные этикетки с золотой лозой жимолости по краям гласили «Джин-морс: самый свежий вкус».

Он вернулся домой (предварительно купив бутылочку, попробовав – и таки да, убедившись, что это вино его жены), спустился в подвал и перебил все бутыли, включая бутыль с деньгами. Только в ней была уже не сотня долларов, а целых шесть сотен.

– Зачем ты прятала деньги? – Он вскочил. – Что собиралась с ними делать?

– Ничего.

– Собиралась сбежать?

– Нет.

– Завела кого-то? Признавайся, собиралась сбежать и оставить меня и детей?

Джин затрясло, подступили слезы, но она приказала своим ногам стоять на месте. Как будто она не слышала этого уже тысячу раз. И теперь сможет выдержать до конца. Просто надо выстоять.

Скромность не берет города.

– Это же все Стокер?

– Нет.

– Поганый Том Стокер.

– Нет, Хауэлл, нет.

– Проклятый «мой-папаша-долбил-золото-в-Джорджии-поэтому-я-могу-сидеть-на-жопе» Том Стокер. Знаешь, мадам, я бывал в Джорджии – и что-то никто там не рассказывал мне о папаше Тома Стокера. Мистер Золотая Жила, тоже мне. Мистер Модные Портки. Поскольку никто там не слышал о папаше Тома Стокера, стоит задуматься – а не делал ли он денежки другим путем.

Джин не двигалась, перестала даже моргать и дышать.

Он наклонил голову и смерил ее взглядом:

– Думаешь, почему этот голодранец не женился?

– Он женился – на Люси.

– Я имею в виду, после ее смерти. У него ведь мальчишка есть. Почему же он снова не женится?

– Он все еще любит Люси.

– Врешь, Джин, знаешь, что это брехня. Он в тебя влюблен.

– Нет.

Хауэлла, казалось, утомила эта череда аргументов, и какое-то мгновение его взгляд блуждал по кухне. Он потер подбородок. Потом снова, еще и еще, пока его светлая щетина не встала торчком, а кожа на щеках не запылала. Сердце Джин екнуло, в ней шевельнулась крошечная надежда. Может, буря миновала? Но нет: он снова повернулся к ней, и взгляд стал еще жестче.

– Я скажу твоему отцу. – Он понизил голос. – Вот что я сделаю.

Надежда растаяла.

Нет, только не это.

Он издевательски улыбнулся. Увидел, значит, по ее лицу, что угроза сработала. Выпрямился, расправил грудь, положил ладони на стол и стал разглядывать ногти – необычно чистые для фермера.

– Если расскажу папаше, он, будь покойна, знает, как все уладить.

– Хауэлл…

– А лучше всего тебя за волосы притащить к дому твоего отца, вот что надо сделать.

– Пожалуйста, не надо.

– Ему-то ты скажешь правду?

Джин стиснула руки под передником, чтобы не дрожали. Она не сбежит, нет.

– Пожалуйста, не говори ему, – шептала она, – не надо.

Хауэлл двинулся на нее, стиснув кулаки, она свернулась на полу. Прежде чем он схватил ее, в голове у Джин успела мелькнуть единственная мысль: хоть бы дети не послушались на этот раз и убежали далеко от дома.

Хауэлл сгреб ее с пола, сжал с такой силой, что ребра едва не треснули. Она с трудом могла вздохнуть. Когда ей показалось, что она теряет сознание, он развернул ее и швырнул через всю кухню. Она отлетела от угла стола и рухнула на пол. Он подошел и встал над женой, тяжело дыша. Она с трудом открыла глаза, его видавшие виды ботинки, все в засохшей грязи, были перед самым лицом. Но на них была еще и кровь – зайца или белки, а может, оленя, которого он незаконно добыл на горе.

Она заговорила через силу, насколько могла спокойно:

– Я копила деньги на колледж Уолтеру.

Ботинки потоптались, потом двинулись к раковине. Она услышала, как течет вода из крана, потом увидела мокрую тряпку перед лицом. Она взяла ее, прижала к затылку: слава богу, крови нет, зато здоровенная шишка.

– Надо было сказать, – буркнул он грубо.

– Я знаю, прости. Какое-то затмение…

Эта ложь про колледж и Уолтера вылетела из нее сама, легко, как шестифунтовый младенец. Какой стыд! Ведь мысль о том, что нужно откладывать деньги для сына, ей и в голову не приходила. Она вечно думала только о себе!

Джин решилась взглянуть на мужа: черты лица сгладились, взгляд затуманился, он мечтательно глядел сквозь нее. Представлял, наверное, как Уолтер поступил в колледж в Джорджии, как окончил его в магистерской шапочке и мантии. Занялся адвокатской практикой или пошел по медицинской части. Хауэлл тряхнул головой, отгоняя мечты.

– Мне не нравятся твои секреты. Жена не должна за спиной мужа деньги припрятывать. Это неправильно.

– Ты прав.

– Я из-за этого выгляжу дураком. – Он опустил глаза и посмотрел на нее, тяжело вздохнув. – Даже не знаю, что с тобой теперь делать, Джин.

Он переместился в другой угол кухни, как будто разговор был окончен, но внутренний голос подсказывал ей, что все не так просто. Не все так просто. Голос, очень похожий на мамин, говорил ей быть начеку, ходить осторожнее.

Хауэлл подал ей руку, и она встала. Чтобы показать ему, что инцидент исчерпан, она изобразила самую лучезарную улыбку, на какую была способна. Достойную Мирны Лой. Он помог ей подняться и погладил по заду, потом собрал разбросанные деньги, аккуратно сложил их и сунул в карман. Она вышла на цыпочках, чтобы позвать детей.

Той же ночью, часов в двенадцать, Джин обнаружила, что постель рядом с ней пуста, и услышала голоса на крыльце. Узнать их было нетрудно: это ее муж и ее отец. Не все слова удалось расслышать, однако она прекрасно поняла, о чем разговор. Они решали, что с ней делать.

Глава 16

18 сентября 2012, вторник

Бирмингем, Алабама

Проснулась я вся потная, во рту пересохло. Посмотрела на часы – чуть больше трех пополудни. Я была в одном белье и завернута в простыни – вероятно, одежду я стащила посреди ночи.

На соседней кровати с телефоном и айпадом сидел Джей в одних трусах. Видимо, он почувствовал, что я проснулась, обернулся, пробормотал что-то в телефон и положил трубку.

– Снова адвокат?

– Ага.

– Я не хочу с ним говорить.

– Сама смотри. Пить хочешь?

Он бросил мне бутылку воды, и я в мгновение ока ее осушила. Он улыбнулся, глядя на меня, что навело меня на мысль, как же мерзко я, наверное, выгляжу. Всклокоченные волосы, отпечатки простыни на лице, запашок изо рта. Я словно век не мылась и не ела. Выпутавшись из простыней, я свесила ноги с кровати.

И тут на меня навалился весь вчерашний рассказ Роува – галдол, парк Бьенвиль-Сквер, Уолтер и Вэл, ружье. Но главный вопрос так и остался неразрешенным: что же на самом деле произошло с мамой и как она умерла?

Той ночью мы были с ней вместе. Мне помнились отдельные картинки – мрачное слайд-шоу из прошлого. Я слышала ее голос, как она говорит мне дожидаться девушку с жимолостью. Но разрозненные кусочки воспоминаний никак не складываются в связную историю.

Я резко выпрямилась:

– Какое сегодня число?

– Восемнадцатое, – перестав печатать, ответил он.

Страх резанул меня изнутри.

– Я должна срочно узнать, что случилось с мамой и бабушкой, – и остановить этот долбаный роковой товарняк, прежде чем он переедет и меня.

Оказывается, он отпустил Роува, пока я спала. Проводил до лифта и сказал, чтобы поймал такси до дома. И теперь, видимо, ждал от меня взрыва. Но я была настолько вымотана, что не стала обращать на это внимания. На самом деле мы не могли его держать здесь целую вечность. Да и у меня было чем заняться.

А еще Джей сказал, что, вернувшись в кровать, он обнимал меня всю ночь. Это-то как раз я помнила – чувство, что кто-то находится рядом и держит, с этим чувством я проснулась. Вообще я привыкла спать одна. Рядом с кем-то еще мне было тесно, точно в замкнутом пространстве. Но что-то подсказывало мне, что он – единственный, кто удерживает меня от того, чтобы не чокнуться. Поэтому я как бешеная цеплялась за его руку всю ночь, как будто только эта рука отделяла меня от беспредельного отчаяния.

– Ну? – спросила я, когда он закончил свой рассказ.

– Что «ну»? – Теперь в моем распоряжении было все его внимание, обнаженная грудь, боксеры и все прочее. Это мешало сосредоточиться. Я старалась сконцентрироваться на своем гневе, однако он рассасывался. Отступал.

Я вскинула руки:

– Разве ты не слышал, что Роув сказал? Я должна предпринять что-то немедленно, пока это не случилось и со мной. Срочно нужно перехватить инициативу, пока Уинн не упек меня в какую-нибудь ужасную лечебницу.

– Чтобы этого добиться, тебе нужны силы. Отдых. Правильно?

Я вздохнула, потирая виски. Такой разговор ведет в тупик. А мне нужно было сосредоточиться на решении неотложной задачи. Ведь осталось всего двенадцать дней. Менее двух недель на то, чтобы понять, что это за болезнь и как с ней быть.

– Нашел что-то интересное? – спросила я, указывая на айпад.

Он взглянул на экран:

– Я отвечал на имейл родителям. Они во Франции, поехали в Тоскану на дегустационный тур. Квартира, которую они снимали, свободна до конца месяца. Я могу заказать экспресс-услугу и оформить тебе паспорт за сутки, к пятнице мы бы уже были в Париже, и на свой день рождения ты бы разгуливала по Лувру, уплетая круассаны и макаруны.

– Нет.

– Скажи почему?

– Потому что, Джей, нет у меня лучше перспективы, как рехнуться по ту сторону Атлантики и навсегда остаться в каком-нибудь французском дурдоме, «Фантин» или как там еще.

– Я думаю, они поместили ее в лечебницу, потому что она умирала от туберкулеза.

Я тряхнула головой:

– Ну ты и умник.

– Просто скажи, Алтея, куда отвезти тебя, где ты будешь чувствовать себя спокойно. Скажи! – В его голосе слышалась обида. Видимо, мой отказ от гениального плана бегства в Европу Джея задел.

Я закинула ноги на кровать.

– Дай айпад, и я скажу тебе.

Набрав кое-что, я вернула ему планшет.

– Вот, департамент здравоохранения округа Джефферсон, – сказала я. – Вот куда мне надо, у них там информация обо всех, кто умер после 1908 года.

– Что за информация? – спросил он, глядя на экран.

– Свидетельство о смерти. – Мои пальцы зависли над гаджетом. – Время, место и причина смерти. Только так мы узнаем, говорила ли Вэл правду, действительно ли мама была в Причарде. И от чего умерла – от аневризмы или от передоза. Или от чего-нибудь еще.

Остальные вопросы напрашивались сами собой: если маму и вправду упрятали в Причард, откуда она могла достать таблеток для передоза? И почему отец больше двадцати лет врал всем про мамину смерть? Был ли он как-то в этом замешан? Мне нужно обязательно с этим разобраться. У отца были недюжинные политические амбиции – и неуравновешенная жена. Проблема требовала решения. Он мог убить маму, запросто. За ее спиной не было бдительной семьи, которая потребовала бы ответа. Никто и глазом бы не моргнул, если бы он упрятал ее в государственное учреждение. Уолтер, который по той или иной причине находился на грани самоубийства, явно не стал бы выдавать семейные секреты. А Вэл, бедная истерзанная Вэл, не посмела бы противоречить ни мужу, ни Элдеру.

Одно было очевидно: если моя мама и вправду умерла при сомнительных обстоятельствах, Элдер Белл, генеральный прокурор штата, запросто мог скрыть истинные причины. Мог на всякий случай и свидетельство о смерти переписать. И все-таки мне нужно увидеть этот документ, что бы там ни было написано.

Я отложила планшет, завернулась в простыни и задумалась: даже если отец совершил невозможное, если убил мою мать, это не объясняет того, что случилось с моими бабкой и прабабкой, почему они тоже исчезли, едва им исполнилось тридцать.

Нечто внутри, то, что осталось от этих женщин, до сих пор таящееся в моей ДНК, подсказывало, что случившееся с ними никак не может быть случайным совпадением. Это большая тайна, расследовать которую необходимо с особой осторожностью. Один неверный шаг – и Уинн сдаст меня с потрохами. Я для него обуза. Пункт расходов в списке его активов. А также возможная помеха на пути к посту губернатора. Но почему ему обязательно нужно было заклеймить меня шизофреничкой и навсегда запереть в четырех стенах – этого я не могла понять. Мне казалось, это перебор.

Что он там говорил об отцовском завещании? Что мне будут выплачивать мою долю наследства, только пока я нахожусь под психиатрическим наблюдением. Может, все это завязано на деньгах? Может, мне их полагается больше, чем я предполагала? Что, если Уинн числится моим законным опекуном? Вдруг они оформили такие документы – слышала, что некоторые так делают. Нужно пообщаться со знающим человеком, с юристом.

Я уронила голову. Кто мне нужен – пожалуй, больше, чем юрист, – так это психотерапевт. Это не дело – таскать вот так таблетки в сумке. Нужно поговорить со специалистом, начать принимать профилактические препараты, если предрасположенность к шизофрении действительно есть. Но есть и немалый риск, что, доверившись врачу, я подставлюсь. Если Уинн каким-то образом выйдет на этого врача, то сможет так или иначе убедить его закрыть меня в психушку. А там уже я себе помочь не смогу.

Нужно выбираться отсюда. Причем времени в обрез.

И еще одно.

Джей не должен видеть меня в таком состоянии.

Я стиснула зубы в отчаянии: что за мысли лезут мне в голову? Какое мне дело до Джея? Веду себя как старшеклассница, будто между нами и вправду есть отношения, а это совершенно не так.

Боже. Что со мной? Нужно отбросить все лишнее. Почему бы мне не спровадить Джея?

Он снова взял телефон и застрочил как сумасшедший. Я смотрела, как он согнулся над трубкой – сухие мышцы, выступающие позвонки. Гладкая загорелая кожа. Совершенство.

– Тебе нужно ехать, – с трудом выговорила я. – Возвращайся в Мобил.

Он поднял глаза от светящегося экрана:

– Что?

– Ну не знаю. – Я мяла в руках край простыни. – Разве тебе не нужно искать работу, нет никаких дел?

– Я работаю в строительной компании отца. Бухгалтерский учет и налоговый консалтинг.

– Так почему ты… не занимаешься консалтингом?

– У меня гибкий график. – Он выпрямился. – Ты хочешь, чтобы я уехал?

– Не в этом дело. Просто есть наверняка куда более увлекательное и полезное занятие, чем преследовать моих дружков-наркоторговцев или устраивать мне ванну с пеной. Пытаясь одновременно заманить меня в Орандж-Бич или в Париж.

– Не знаю, – ухмыльнулся он. – Это тоже неплохое занятие.

– Я серьезно.

– Я тоже. – Он смотрел в упор. – Что бы ни произошло, это не изменит моего отношения к тебе, Алтея.

– А как ты ко мне относишься?

Он опустил глаза, лицо покраснело. Вид, мне показалось, нервозный. Даже, пожалуй, виноватый. А может, я сама все выдумываю. Ищу то, чего нет, – основания усомниться в нем и выпроводить вон.

– Я не хочу ничего усложнять, – сказала я. – Просто правда не понимаю, что это значит.

Он качнул головой:

– Не знаю, просто хочу быть здесь и помогать. – Он поскреб заросший подбородок, потом посмотрел на меня: – Ладно, слушай, мне тяжело это признать, но мне и вправду это нужно. Мне нужно на что-нибудь отвлечься, заняться чем-то кроме себя, переключиться на что-то действительно важное, чтобы не сидеть в родительском доме и не жалеть себя.

Его лицо горело, глаза сверкали. Либо он страшно смущался, либо врал. Причем я понятия не имела, что из этого правда.

Что он исполняет роль рыцаря в сверкающих латах, сомнений не вызывало. Принц с машиной наготове и безлимитной кредиткой. Другое дело, что обе эти вещи мне были необходимы. Поневоле. Так что, может, он мне понадобился не только как радость для глаз и возможность для секса. Одновременно я его использовала. Ведь я привыкла пользоваться людьми.

Впрочем, он не возражал. Возможно, он прибился ко мне из каких-то своих мотивов, но мне это было на руку.

– Я тебя не гоню, если и вправду хочешь остаться, то оставайся, – сказала я. – Потому что в департамент здравоохранения я бы съездила прямо сейчас, не откладывая. Потому что запросить свидетельство о смерти может только ближайший родственник.

* * *

Сидя на пластиковом оранжевом стуле при свете люминесцентных ламп, я заполняла форму запроса на получение свидетельства о смерти: полное имя мамы, имена ее мужа и ее родителей, дату – тридцатый день рождения, 5 октября 1987 года, место – округ Мобил.

Когда я уже собралась подать заявление в окошко, Джей остановил меня:

– Почему бы тебе не заполнить еще два, на бабушку и прабабушку?

Я попросила у сотрудницы еще два бланка и внесла туда те скудные сведения, которыми располагала. Я вернула все три заполненных бланка, оплатила квитанцию и села ждать. Девушка принесла три документа и чек: на одном документе значилось «информация отсутствует» – о Джин Вутен, – и два свидетельства о смерти, Колли Крейн и Трикс Белл. Вначале я просмотрела свидетельство Колли: дата смерти – 1962 год, место – Тускалуза, причина смерти – «умышленное телесное повреждение».

– Самоубийство? – спросил Джей.

– Наверное. Больше ничего не сказано. Только имя мужа – Дэвид.

– Округ Тускалуза – это же Причард? – уточнил он.

Скорее всего. Ни разу я не слышала, чтобы кто-то из предков по материнской линии жил в округе Тускалуза. Джей возмущенно покачал головой, я положила документ вниз стопки. Теперь наверху оказалось мамино свидетельство. Я положила его на колени, просмотрела основную часть, потом перешла к деталям:

Тело подвергнуто кремации

Место: Крематорий Оук-парк

Место захоронения праха: Токсидо, Миссисипи

Дата смерти: 5 октября 1987 года

Время смерти: 04:11

Место смерти и почтовый индекс: Мобил, 36607

Проводилась ли судебно-медицинская экспертиза: нет

– Токсидо, Миссисипи? – удивленно повторил Джей.

– Ее родственники со стороны отца, Крейны, были из Миссисипи. Я немного знала их. Об этой части жизни Колли никто не распространялся.

– В общем, прах твоей матери покоится за сотни миль отсюда, – констатировал Джей. – Как удобно.

Я перешла к последнему разделу – графе «Медицинское освидетельствование»:

Часть I. Непосредственная причина смерти: судорожный припадок.

Судорожный? И ни слова про аневризму. Как такое может быть? Я посмотрела в другие графы, где должны были значиться дополнительные подробности, но все они были пусты.

– Вскрытия не производилось, вид смерти – естественная. – Я посмотрела на Джея. – Уверена, здесь должно было быть больше слов. То есть было ли это хроническое заболевание? Травма? Передозировка? Никакой информации, совсем ничего.

Он нахмурился:

– Какое-то самопальное свидетельство. Чья подпись?

Я посмотрела вниз листка:

– Вудро Смарт.

– Кто он такой? Ее врач?

– Не знаю, не сказано, просто «Вудро Смарт».

Джей достал айпад и вбил имя. Потом прокрутил результаты поиска.

Я попыталась вспомнить все имена, всех друзей отца. Кто из них мог сделать для него подложные документы?

– Вот он, – сказал Джей, нажимая на ссылку. Прочел вслух: – 11 января 1988 года. Найден мертвым фельдшер из Мобила, упавший в реку в ночь на воскресенье с моста Бэйвэй-Бридж, сообщает пожарная часть Мобила. Во время падения двадцатичетырехлетний Вудро Смарт получил множественные травмы и утонул в реке. Тело обнаружено мистером Дональдом Маклином 58 лет из Дафни, который рыбачил под мостом.

«Я видел, как он ударился пару раз об опоры, пока падал, и понял, что ему конец, – сказал Маклин. – Смарт ехал на вызов, поступивший от застрявшего автомобилиста. Он оставил напарника в «скорой» и один пошел к автомобилю, который застрял в бетонном ограждении». Вероятно, молодой медик оступился и упал в реку, пытаясь открыть дверь и вытащить пассажира из машины.

Мы оба молчали. Потом я заговорила:

– Итак, спустя три месяца, как Вудро Смарт составил на коленке свидетельство о смерти моей матери, он падает в реку и погибает. Ловко сработано, тебе не кажется?

– Мне кажется, тебе нужен юрист.

Глава 17

19 сентября 2012, среда

Бирмингем, Алабама

На следующий день мы должны были встретиться за обедом с приятелем Джея по колледжу, адвокатом общей практики, которому якобы можно полностью доверять. Джей собирался подъехать пораньше, встретиться с другом и обрисовать в общих чертах ситуацию, а я решила с утра накопать побольше информации про Колли Крейн и Дэвида, ее мужа, а потом присоединиться к Джею и адвокату и послушать, что тот посоветует.

От всех этих планов подкатывала изжога – и почти неконтролируемое желание вскрыть один из пузырьков и разгрызть таблетку. Но я смогла удержаться. Пока.

Меня ждала работа.

Поиск по запросу «Коллирин Вутен Крейн» никаких результатов не дал. С Дэвидом повезло больше, хотя сведения удалось найти только точечные. Их я обнаружила на фамильном сайте Крейнов из штата Мэриленд. Родился в 1930 г. в Бирмингеме, окончил школу «Филлипс» в 1948 г., с 1963 г. – член клуба «Ротари». Женат на Коллирин Вутен Крейн, прихожанин католического собора Святого Павла с безупречной репутацией. Единственная дочь – Трикс.

Дальше поиски уперлись в тупик. Я отложила айпад и отправилась в душ.

* * *

Спустя сорок пять минут, огибая квартал района Файв-Пойнтс в Бирмингеме, я боролась с искушением направить машину Джея к 280-му шоссе, ведущему на восток, и выжать газ до полной. Вылететь стрелой из города и махнуть через границу штата в Джорджию или Теннесси. Или даже податься на запад, в Миссисипи, на поиски маминой могилы. Удрать из города, исчезнуть.

Не то чтобы Джей мне мешал. После посещения департамента здравоохранения мы отправились в южную часть города прикупить еще одежды и средств гигиены на ближайшую неделю – и наконец-то поели не в автокафе! Другими словами, он продолжал нести свою миссию доброго волшебника.

Но он здорово меня отвлекал. А когда над тобой висит реальная угроза смерти, безумия или пожизненного заточения, никак нельзя отклоняться от главной цели. Необходимо сосредоточиться на разгадке тайны, а не на его мускулистых плечах. Или лучистых морщинках, веером расходящихся от уголков глаз. Нужно оптимизировать процесс поиска – и поскорее. Но тут-то понимаешь, что это не получится без помощи Джея и его сияющей серебристой кредитки.

К тому же мешало полное отсутствие зацепок. О женщинах из моей семьи сведений не было – ни в интернете, ни где-либо еще, и я чувствовала, что меня буквально душит мрачное облако этой неизвестности. Как будто история намеренно решила стереть все следы моих предшественниц. В Бирмингеме не происходило ровным счетом ничего. Я билась головой о бронированную дверь с тройным замком.

Я присмотрела местечко в дальнем конце улицы и вклинила туда сияющий «БМВ». Поскольку я приехала загодя, то взяла сигарную коробку с заднего сиденья, вылезла из машины и пошла по тротуару. На противоположной стороне улицы кто-то оставил у фонтана недопитый одноразовый стаканчик с кофе и газету. Я свернула газету, сунула под мышку и села возле фонтана. Я надеялась, что со стороны выглядело, будто я сижу тут не просто так.

Я не готова была зайти в ресторан прямо сейчас. Ни выложить все адвокату, ни тем более сказать Джею то, что собиралась ему сказать. Сообщить, что дальше я намерена действовать сама, будет трудно, к тому же он примется меня отговаривать. Как бы там ни было, я в долгу перед ним: пойду туда, послушаю, что скажет его приятель, и перережу пуповину. Но прежде надо собраться с мыслями.

Из-за ряда припаркованных машин мне были видны окна заведения: стандартное французское бистро, корзиночки с хрустящим хлебом на столах и бесконечная карта вин. С тех пор как Джей предложил мне это место, я мечтала о капучино и крем-брюле, и даже сейчас у меня слюнки текли. Я видела его через стекло, он сидел за столом в одиночестве, потягивая пиво.

Подошла официантка, сказала что-то, улыбнулась, потом заговорила снова. Он улыбнулся в ответ, и я увидела, как она проводит пальцем по волосам, завязанным в хвостик, и дальше вниз, вызывающе, по шее, к застегнутой на пуговицы белой форме.

Меня захлестнула ревность, я поняла, что не могу продолжать в таком духе, держа этого человека на коротком поводке, таская его по всему штату Алабама и заваливая своими семейными тайнами. Я к такому не готова. Уронив голову на руки, я вслушивалась в собственное прерывистое дыхание. Нужно уходить. Нельзя так поступать с Джеем.

Когда я наконец подняла голову, приятеля Джея за столиком все еще не было. А кокетливая официантка тем временем придвинулась на несколько дюймов ближе: она все лихорадочнее накручивала свой хвост, подавшись вперед. Он тоже что-то сказал ей, очевидно дежурную шутку, поскольку она откинулась назад и залилась смехом. Он посмотрел на часы. Нечто, возможно смутная догадка или сомнение, заставило меня перевести взгляд. Краем глаза я уловила движение, темные волосы, и тело мгновенно напряглось от неожиданности.

По тротуару, направляясь к бистро, шел братец Уинн. Неспешным, прогулочным шагом, будто Вселенная принадлежала ему одному. В белой футболке поло с поднятым воротником, в темных очках с неопреновым шнурком. Казалось, он шел праздновать отличные новости. Или громить соперника.

Я вновь взглянула на Джея, он в этот момент выглянул из окна, наши взгляды встретились, и я почувствовала, что время остановилось. Джей выпрямился и едва заметно напрягся. Вдруг его лицо стало беспомощным, что ли, он побледнел. У меня по телу вновь побежали мурашки.

Сссволочь! Он позвонил Уинну.

Мозг включил пятую скорость. Я вскочила, и в ту же секунду Уинн остановился и повернул голову в мою сторону. Осторожно крутанулся на месте, точно отмеренным движением, как будто преследовал оленя. У меня перехватило дыхание, в следующую секунду он мчался в мою сторону, пересекая улицу, неуклонно сокращая расстояние между нами легкими изящными прыжками.

Я попятилась от фонтана, путаясь в собственных ногах, возясь с коробкой из-под сигар и отчаянно нашаривая ключи. Обогнув машину, я отперла дверь трясущимися руками и скользнула на сиденье. Нажала на кнопку центрального замка, и тут же костяшки пальцев застучали по стеклу у моего лица. У меня вырвался крик.

Уинн наклонился к окну, повернув голову набок, широко улыбнулся. Скорость, с которой он пересек улицу, перебежал через тротуар и оказался возле машины, была непостижима. Сердце билось набатом, кончики пальцев покалывало. Его глаза прятались за солнечными очками, но выражали, полагаю, наигранное участие. Сквозь которое просвечивает ненависть.

Я услышала его голос, заглушенный стеклом:

– Привет, малыш. Пойдем перекусим вместе.

Я протянула руку в поиске ключей – где же они? Потом вспомнила, что уронила их на консоль, и подняла. Уинн стучал в окно, барабанил в дверь:

– Алтея, зачем ты так. Я просто хочу с тобой поговорить.

Я сунула ключ в зажигание, но руки так дрожали, что сначала я попала мимо щели. Со второй попытки удалось вставить и повернуть, мотор ожил и взревел. Дверь автоматически открылась, и он схватил меня за рукав. Я попыталась оттолкнуть его свободной рукой, но стряхнуть его с себя так и не смогла. Тогда я двинула локтем, так что его кисть стукнулась о металлическую раму. Он взвыл. Я переключилась на задний ход.

– Алтея! – Он был в ярости.

Я нажала на газ, машина дернулась назад и встала, покачиваясь на месте. Дверь распахнулась, и он ворвался внутрь. Одним махом он оказался на мне, отталкивая от руля и с невероятной силой прижимая меня к спинке сиденья. Я не представляла, что он такой сильный. Я отпустила руль и в то же время изо всех сил надавила на газ. Машину бросило назад, и мы врезались в стоявшую позади тачку. Дверца резко захлопнулась, стукнув Уинна поперек спины. Он снова взвыл.

Со всей силы, на какую была способна, я оттолкнула его, выпихнула из машины, захлопнула дверь и заблокировала ее, покуда он катился по асфальту. Я включила двигатель и рванула вперед, резко дернув рулем, чтобы его объехать. В этом уже не было необходимости: Уинн уже поднялся и отступил в переулок, уворачиваясь от встречного такси.

Машина взвизгнула, я вывернула на улицу, едва разъехавшись с такси. Разъяренный водитель проорал что-то нечленораздельное. Только спустя полквартала я посмотрела в зеркало: Уинн согнулся пополам, с шеи свисали на неопреновом шнурке разбитые очки. Джей стоял рядом.

Я повернула вправо, направляясь в пригород, заклиная небо послать мне знак, указующий на шоссе. Я утратила способность разумно мыслить, представления не имела, где нахожусь. Руки на руле дрожали. Собственно, меня всю трясло.

Я думала про слова Вэл, про свидетельство о смерти Колли и пыталась понять, что же в них общего. Причард! Снова и снова всплывало это заведение. Может, маму туда отправили, может, и нет, но Колли побывала там точно. Пора, наверное, вникнуть в историю жизни моей бабушки – и в обстоятельства ее смерти. Нужно ехать в этот Причард.

Трясущимися пальцами я отключила GPS, хотя в этом наверняка не было смысла. Искушенный Джей вне сомнения мгновенно отыщет меня через свое дурацкое космическое приложение, но зачем облегчать ему жизнь? И есть небольшая надежда, что он оставит меня в покое. Я все еще надеялась, что он дорожит мной и даст шанс. Или, наоборот, потому что не дорожит. В любом случае, мне оставалось только надеяться.

Я приказала себе дышать. Дышать и попытаться вспомнить дорогу в Тускалузу.

* * *

На парковку захудалого мотеля на окраине студенческого городка я въехала с головной болью и без сил: адреналин весь вышел. Положив голову на руль, я шепотом повторяла:

«Я не моя мама.

Никаких жимолостниц не существует.

У меня на пальцах нет золотой пыли.

Красных воронов не бывает».

Эти истины успокаивали, но звучали несколько глупо. Ведь появились новые факты, от которых мантрами не отделаешься.

За мной охотится родной брат.

Джей предал меня.

Теперь я одна.

Одна.

Повторение заклинаний больше не поможет, нужно двигаться дальше. Выяснить, как искоренить семя душевной болезни, которое, возможно, прорастает и во мне. При этом опередив хотя бы на шаг Уинна. И Джея.

Я подняла голову и обозрела унылое пространство. Проехав мимо сверкающих «Двориков», «Сьютов» и «Экспрессов», я сделала свой выбор в пользу захудалой одноэтажной хибары с говорящим названием «Багровая терраса». Снизу белые кирпичные стены были на треть перепачканы красной глиной, она шла по всему периметру здания в форме буквы «Г». Ни кустика рядом, только неработающая парковка с пустым треснувшим бассейном посередине.

Мотель был зажат между ресторанчиками KFC и «Хардис» – самое одинокое и в то же время самое безопасное место в мире. Идеальное убежище. Можно затаиться и составить план действий.

Я сняла комнату – 19 долларов наличными за ночь – и пошла к машине посмотреть, что там осталось ценного. Джей забыл темные очки-авиаторы (неплохо), айпад (очень, очень хорошо) и пару запечатанных бутылок с водой (тоже не помешает). В багажнике нашлись также коврик для йоги, множество карт Алабамы и флакон с дезинфицирующим средством.

Все это я выгребла из машины – теперь это было моим, с учетом того, что Джей оказался вероломным мудаком, и нажала на «закрыть» на брелоке три раза, – так, для подстраховки и ровного счета. Если кому-то вдруг вздумается слить бензин, я успею выскочить и разорвать злоумышленника на кусочки. Я направилась в номер 11. Вывалив добычу на круглый стол из ДСП возле окна, я хлопнула дверью. Она распахнулась снова, и я увидела чумазого старикашку, который наблюдал за мной. Я снова закрыла дверь, заперла поплотнее и накинула ржавую цепочку.

Когда загорелась настольная лампа возле кровати и были задернуты шторы, отделанная деревянными панелями комната стала красноватой. В номере были одноместные кровати, комод и гигантский телик на металлической подставке с колесиками. Ванная, казалось, сошла со страниц романа-антиутопии – заросшая грязью и, вероятно, грибком. Обследовав апартаменты, я решилась разведать окрестности, возможно, прихватить что-нибудь поесть на обратном пути. Спустя пару часов, насытившись жирной курицей гриль и картофельным пюре, я протирала все возможные поверхности своей обители смесью «Комета» и отбеливателя, а телевизор в это время изрыгал местные новости.

Ближе к концу моей вдохновенной генеральной уборки нечто вернуло меня на грешную землю – имя Уинна, прозвучавшее с телеэкрана. Я застыла с губкой в руке и присела на край кровати.

Ведущий местных новостей говорил о моем брате, называя его не иначе как «престолонаследник» и «новый представитель политической династии Беллов в Алабаме».

Ну, с «династией» он немного переборщил, подумалось мне, ведь речь шла лишь об отце и Уинне, ну да ладно. Эти люди всегда сумеют перекроить факты под себя.

На экране Уинн стоял на берегу реки рядом с Джином Норткатом, бывшим спонсором отца. На щеке у брата красовался синяк, и, когда ветер взъерошил его волосы, он улыбнулся, для чего ему, видимо понадобился весь его запас воли. Интересно, болят ли у него ребра после удара дверью машины. Надеюсь, болят.

– В последние пару лет у моей сестры был непростой период в жизни, – откровенничал он с репортером уже за кадром. – У нее была наркотическая зависимость. Поставлен диагноз «шизофрения». В данный момент она получает необходимое лечение, жаль, что этот факт мой оппонент пытается вывернуть наизнанку, чтобы меня дискредитировать. На самом же деле мой потенциал на посту губернатора великого штата Алабама никак не зависит от состояния здоровья сестры.

Так, значит, я получаю лечение? Я потянулась, прибавила громкости.

Уинн продолжал:

– На самом деле ради сестры я активно поддерживаю восстановление старого здания лечебницы Причард. Я внесу его в национальный реестр исторически значимых мест, поскольку это одно из немногих оставшихся строений, которые напоминают нам о тех революционных реформах здравоохранения в нашем штате, которые впервые были проведены в XIX веке. Этот джентльмен, – Уинн указал на Нортката, – мистер Джин Норткат – давно уже является членом Исторического общества Алабамы и согласился начать с мемориала, который наконец-то заслуженно отметит особое значение Причарда как больницы, повернувшей жизнь штата к лучшему.

Я ушам своим не верила! Зачем моему брату вскрывать эту жестянку с червяками?! Учитывая связь, которая имелась у нашей семьи с этой больницей, ему, казалось бы, лучше бежать от нее как от чумы. К слову сказать, откуда про меня узнал соперник Уинна? Детский сад, честное слово. Я в негодовании вырубила телик.

Когда у меня уже не оставалось совершенно никаких сил, а в воздухе витал аромат свежести и бытовой химии, я сдернула грязные простыни с кровати и положила на голый матрас розово-лиловый спальный мешок, который предусмотрительно приобрела в магазине «Все за 1 доллар». Забравшись в спальник, я положила сигарную коробку перед собой и, вынув все предметы, разложила их аккуратным рядком. Закрыла глаза, и перед глазами встали строчки.

О, Сотворитель Дух, приди

И души верных посети,

Дай смертным неба благодать,

Чтоб сотворенное спасти.

Я открыла глаза, отчасти надеясь на чудо. На ответ. Но передо мной по-прежнему стояли шесть пузырьков, лежали написанная на бумажке молитва, винная этикетка и заколка для волос. Я всматривалась в эти предметы, пока они не стали расплываться, однако ничего нового в голову не приходило. Все было по-старому. Знаки не говорили мне ровным счетом ничего.

Глава 18

Октябрь 1937

Долина Сибил, Алабама

Джин никогда не видела дом Тома Стокера изнутри: даже в детстве, когда получила приглашение на день его рождения, обещавшее магазинное мороженое и выступление фокусника. Она не пошла – не было приличного платья.

Когда же наконец ей довелось побывать там, она удивилась скромности обстановки. Передняя была оклеена полосатыми зелено-золотыми обоями, но на потертом деревянном полу не было ковра, а железная люстра казалась слишком маленькой для просторного коридора. По полу к лестнице на второй этаж тянулась цепочка из комьев глины. Будто крот вышел из своего грязного подземелья, чтобы обследовать окрестности.

Джин прошла за Томом в темную комнату по левую сторону от коридора: окна были закрыты и занавешены, газовые бра по обе стороны от мраморного камина были холодными. Она остановилась в нерешительности за большим диваном с резной спинкой и ворсистой обивкой никогда раньше не доводилось ей видеть библиотеку в жилом доме.

Том отошел на почтительное расстояние и стоял возле внушительного книжного шкафа со стеклянными дверцами, ласково глядя на нее. Он не выказал удивления, когда в девятом часу утра она постучала в большую белую дверь; просто предложил войти и выпить с ним чаю.

Но теперь, благополучно добравшись до его дома, она почувствовала на лице этот неотступный взгляд. Вопросительный. Вспомнила про шишку на виске. С трудом удержалась, чтобы ее не потрогать.

Джин вынула из кармана небольшой кошелек и протянула Тому:

– Сможешь оставить это у себя?

Он не ответил.

Она тряхнула кошельком для большей убедительности:

– Для Колли.

– Что он сделал?

Ей очень хотелось, чтобы Том перестал так пристально смотреть на нее. Она широко улыбнулась:

– Я оставлю ей записку – спрячу в сигарной коробке. Отец когда-то курил «Красный ворон» и потом подарил мне жестянку, чтобы я складывала в нее свои сокровища. А я отдала коробку дочери.

Джин спохватилась, что тараторит без умолку. Хауэлл говорил, с ней это бывает время от времени. Она замолчала.

– Что в кошельке? Зачем тебе это прятать?

Джин откашлялась.

– Хауэлл обнаружил большую часть моих сбережений, а эти деньги я спрятала в банке с мукой. Хочу сохранить их для Колли.

– Что он сделал, Джинни?

Она открыла рот – но слова не шли: застряли где-то в горле, как горсть высохших полевых цветов.

Он побагровел, глаза сощурились.

– Джинни, клянусь, я убью его!

– Нет. – Она положила кошелек на стол возле дивана.

Том даже не взглянул на кошелек, ни на минуту не отрывая взгляда от нее.

– Нет, – повторила она твердо.

Она вертела пуговицу на рукаве платья. У каждого тут на горе свои дела, у каждого свой ответ перед Богом. Ее обязанность – быть хорошей женой, что бы Хауэлл ни сделал.

– Я молчал, потому что это было не мое дело. – Он пристально смотрел на нее – так напряженно, что она чувствовала, как жар распространяется по шее. – Это было не мое дело, но, Джинни, клянусь, это станет моим делом, только скажи. Мы можем уехать – ты, я, Вилли и Коллирин.

Она не сводила с него глаз и не могла как следует думать.

– Уедем со мной.

Она смогла произнести только «куда».

– Он не отыщет нас в Лондоне: готов побиться об заклад, что он даже на карте его не найдет. Там красиво. Цветы… – Он замолчал, взял кошелек, прошел через комнату, засунул его в продолговатую, покрытую черным лаком коробку на каминной полке. Потом повернулся к ней.

Время остановилось. Все замерло вокруг, только ее сердце бешено стучало.

– Калифорния, – наконец произнесла она.

Через секунду он был рядом, она чувствовала на лице жаркое и сладкое дыхание.

– Хорошо, Калифорния. Сан-Франциско, Сан-Диего. Куда хочешь.

– Я не могу… – Она собралась начать что-то про Бога, про Библию, про адское пламя, но не смогла, увидев, как он на нее смотрит. Расширившимися печальными глазами. В полумраке просторной комнаты он выглядел потерянным.

– Только скажи, – произнес он.

Но дело было не в одном лишь Боге: она не могла бросить маму в том доме, с отцом. Не могла оставить Уолтера на попечение Хауэлла и Вернона. Он ведь мальчик, всего лишь мальчик.

Но прежде чем она в очередной раз отказалась, он поцеловал ее. И это было не так, как она ожидала: конечно, между тем, как целует тринадцатилетний парень и тридцатилетний мужчина, целая пропасть, но дело не в этом. В нем было… отчаяние, что ли. И губы у Тома оказались не такие, как у Хауэлла. Нежнее. Жаднее. Кожа тоже другая – мягкая и в то же время шершавая. От соприкосновения губ, от колючих усов в голове поплыл блаженный туман. Джин представилось, что если прижаться лицом к его лицу и застыть так надолго, то они сольются, станут одним человеком.

Одну руку он положил ей на затылок, другой держал за спину, прижимая к себе. Все внутри нее кружилось и тянулось навстречу этому человеку. Она положила руки ему на грудь, схватилась за рубашку, но он разжал ее пальцы и слегка оттолкнул.

– Джин, тебе сейчас лучше пойти домой.

– Не прогоняй меня.

– Мы уедем в Калифорнию. В первую ночь Пробуждения, когда всем будет не до нас.

– Я не могу…

– Я буду вас ждать. Вы с Колли выскользнете незаметно, придете сюда, и мы поедем. А теперь иди, Джинни: нам нужно по-умному все это обставить.

Лицо его было мрачно. Боится, подумала она и почувствовала отчаяние: раньше Том ничего не боялся! И ненависть: к себе и к нему, пришибленным страхом.

– Решайся, уезжай со мной, – повторил он.

Она коснулась виска.

– Нет.

Даже если это было и не то, что Том хотел услышать, и не то, что она сама хотела бы сказать, это короткое «нет» приятно холодило язык: вкусное, прохладное, как глоток фирменного вина из жимолости. Если бы она сказала в таком же духе «нет» Хауэллу, он бы взбесился, швырнул ее об стену, потом снова. Узнай он, что она ходила к Тому, он не просто отослал бы ее в Причард: он бы убил ее.

– Нет, – проговорила она громче, слушая, как это слово неторопливо выплывает изо рта и наполняет комнату.

Том улыбнулся, как будто она сказала ему что-то особенно ласковое, потом взял ее за руку. Проводил до двери и велел возвращаться домой.

Глава 19

20 сентября 2012, четверг

Тускалуза, Алабама

Едва я упомянула по телефону, что хочу посетить могилу родственницы, которая умерла, находясь у них в Причарде, тон сотрудницы учреждения стал нарочито-сухим. Она сообщила, что мне придется записаться на прием к заведующему больницей и, более того, что никто не сможет провести меня по старому зданию больницы и на территорию кладбища до вторника. Отчаянно захотелось швырнуть трубку в другой конец комнаты.

Я сдержалась и кинула ее на кровать. Достала из коробки картинку. Положила крошечную акварельку на прикроватный столик под свисающим абажуром и стала внимательно ее изучать в сотый, наверное, раз. Единственный предмет из коробки, возможно, как-то связанный с бабушкой Колли, – но что он означал, я даже не представляла.

Рисунок был сделан старательно, хоть и любительской рукой: две женщины сидят друг напротив друга в увитой лозами беседке. Одной из них вполне могла быть Колли, – вероятно, та, что моложе, в розовом платье, с темно-каштановыми волосами. Она сидела нога на ногу, в руке сигарета. Чуть ссутулившись, она наклонилась к собеседнице: казалось, все ее существо, глаза, руки, ноги были поглощены общением с другой женщиной. Вторая дама казалась старше, но выглядела элегантнее. Белое пальто с широким воротом, рыжие волосы плавной волной ниспадали на спину. На бледном лице ярко алели губы. В нижнем правом углу картинки значились инициалы «ЛВ».

Колли сидит с посторонней женщиной, у них, видимо, встреча, видимо, обе поглощены беседой. Вспомнилось, как мама встречалась с некой дамой в парке Бьенвиль-Сквер. Роув назвал ее провидицей или как-то в этом духе.

Ее девушкой-жимолостницей.

Я сложила картинку и огляделась. Торчать еще четыре дня в «Багровой террасе» и дегустировать жареную курицу из KFC всех степеней переперченности? Еще три ночи прятаться от тараканов, скрючившись в коротком спальнике? Ну уж дудки!

Я не собиралась идти на такие жертвы. Не могла себе этого позволить.

Сунув картинку в сумочку, я вышла на улицу.

* * *

Направляясь на запад по 215-му шоссе, я старалась не думать о том, что мне только что пришлось использовать кредитку Джея, чтобы заправить его же машину. И что в тот же миг ему на телефон пришло извещение, где и как потрачены его 37 долларов.

Выхода у меня не было. Но, когда я вставила эту карточку в щель на заправке, внутри у меня взметнулся целый вихрь мотыльков. Если Уинн и доктор Дункан через пару дней нападут на мой след, будет ясно, что Джей – по ту же сторону баррикад. Если нет, придется признать, что я зря подозревала его в предательстве, что о встрече в Бирмингеме он договорился из благих намерений и хотел убедить Уинна прекратить меня преследовать.

Высокие столбы из красного кирпича при въезде на старую территорию Причарда я увидела издалека. Я свернула между двумя столбами, оплетенными мертвыми лозами. На обоих были одинаковые бронзовые таблички: «Лечебница Причард, основана в 1851 г.». Одна из створок старинных ворот, увитая такими же коричневыми безжизненными лозами, была приоткрыта и подперта камнем. Я ехала между величественными рядами вечнозеленых дубов, подпрыгивая на разбитом асфальте. Подъезжая к круговой дороге перед главным входом, я притормозила: перед зданием красовался огромный ржавый металлический фонтан. Я неспешно обогнула его, поражаясь этой детали, потом припарковалась и вышла из машины.

Здание было колоссальным. Готический замок красного кирпича с эркерами, украшенными каменными наличниками, венчала, пронзая горячее облачное небо, великолепная центральная башня с колокольней. Другие башни и шпили высились над флигелями по сторонам главного здания. У конца каждого из крыльев стояло на страже по огромной магнолии. Общий вид портил заросший бурьяном газон. В полуденной жаре звенели цикады, на горизонте клубились серые тучи: в воздухе можно было уловить привкус дождя.

Если Вэл говорила правду, моя мама была заточена в этих самых стенах. И бабушка Колли тоже. А потом обе умерли где-то здесь, спрятанные от мира в лабиринте башен и шпилей, окон и комнат. Когда-то эти стены вмещали уйму людей – сотни пациентов, врачей, медсестер, администраторов. Но, вглядываясь в темные окна, я сознавала, что мои мама и бабушка умерли здесь в одиночестве.

Печаль, их бесконечная печаль передалась мне, заполнив пространство между кожей, сосудами и внутренними органами, так что я уже не знала, смогу ли шевельнуться.

Но я все же заставила себя сдвинуться с места. Обогнув восточное крыло, я пошла по обширной территории по заросшей тропинке, которая выглядела вполне многообещающе. Кладбище располагалось на макушке голого, выжженного солнцем холма в четверти мили от госпиталя. Большая резная металлическая арка над входом была, судя по всему, новой: «Кладбище старой лечебницы Причард». Проходя под аркой и оглядывая ряды аккуратных металлических крестов, усеявших холм, я уже заливалась потом.

Ветерок просвистел под аркой и приподнял мои мокрые волосы. Я стояла как вкопанная и не верила собственным глазам: кладбище было огромным, оно раскинулось на множество акров. Там было не менее тысячи могил, может, и больше, они тянулись до видневшегося вдали ряда деревьев, их разделяли крестообразные, заросшие травой тропинки. На табличках – некоторые из них были украшены выцветшими на солнце шелковыми цветами – значились двух-, трех- и четырехзначные числа. Имен не было.

Мне ни в жизнь не найти здесь Колли.

* * *

– Официальные экскурсии по кладбищу только по вторникам. – Женщина за стойкой сосредоточенно облизывала зубы, не отрывая глаз от монитора.

Мне удалось найти функционирующую часть больницы в дальнем конце территории. Она располагалась ближе к федеральной автостраде, напротив небольших полей и разбросанных по ним фермерских домиков. Администрация размещалась в приземистом кирпичном строении цвета спелой тыквы. Сразу за администрацией виднелось трехэтажное приемное отделение – жуткого вида здание в форме подковы из того же кирпича тыквенного цвета. Окна были темными, задернутыми серыми стальными жалюзи. Над всем этим издалека возвышались готические башни старой лечебницы.

Изнутри здание оказалось чистым и хорошо освещенным, правда грязноватыми светильниками. Примерно как во всех нарко- и психдиспансерах, где я побывала. Запах тоже был знакомым – пахло безнадежностью.

– Про вторники я в курсе, – сказала я, – и мне неудобно просить об исключении, но во вторник меня уже не будет в городе. Я подумала, – тут я понизила голос, – вдруг это не так страшно, если я сама попробую найти могилу? Если вы посмотрите регистрационный номер моей бабушки, я туда сгоняю, сфоткаю и мигом испарюсь. Никто не узнает. Буду молчать как рыба.

Я одарила ее ослепительной улыбкой. Женщина продолжала смотреть на меня пустыми глазами.

Я повисла на стойке:

– В общем. Если бы вы только дали мне ее номер. Коллирин Вутен Крейн, умерла в 1962-м.

Она еще раз провела языком по зубам, на этот раз ей удалось извлечь оттуда беспокоивший ее предмет двумя заостренными ногтями кораллового цвета. Добычу она сняла с них салфеткой, лежавшей возле клавиатуры.

– Официальные экскурсии только по вторникам.

Она вернулась к работе, а я изо всех сил продолжала улыбаться. Хотя на самом деле мне, конечно, хотелось от души врезать ей по обеим толстым щекам.

Я услышала, как в коридоре открылась дверь: афроамериканка лет двадцати в целомудренно застегнутом халате и головной повязке, удерживавшей буйный сноп кудрей, подошла к окошку и встала рядом со мной. Глаза за стеклами очков в черной оправе были добрые.

– Ну, как вы сегодня? – осведомилась она.

– О, – сказала я, – спасибо, хорошо. – Хотя это было далеко от истины. Но ведь ласковый теленок двух маток сосет и так далее… Я округлила глаза для пущей невинности: – Я тут пытаюсь родственника найти.

– Наш пациент?

– Бывший. Умерла в 1962 году.

– А, ну что ж, Дениз вам с этим поможет. – Девушка, кашлянув, обратилась к коллеге за стойкой: – Дениз, я отбегу ненадолго.

– Угу. – Дениз возобновила свои стоматологические манипуляции, на этот раз сосредоточившись на коренных зубах. Меня слегка подташнивало.

– Не можешь заодно последить за моей линией? Я весь день жду звонка от Фоули, но не знаю, что у них там, может, они заняты. В любом случае я бы не хотела оставлять им голосовое сообщение.

– Угу.

Молодая женщина подождала секунду, вероятно рассчитывая получить от Дениз хоть взгляд или чуть больше внимания, однако, похоже, напрасно. Она даже открыла рот и издала звук, будто собиралась еще что-то добавить, но передумала и удалилась. Я посмотрела в сторону коридора и запомнила ее дверь, которая была чуть приоткрыта.

– Что ж, – сказала я Дениз, – увидимся во вторник.

На этот раз она не удостоила меня даже звуком. Я пошла вдоль по коридору и воровато оглянулась, прежде чем скользнуть в кабинет африканки, в ее сетчатое офисное кресло. Монитор еще не погас, в комнате пахло ментолом и чем-то еще. Чем-то по-настоящему вкусным, вроде брауни, которые только что вынули из духовки. У меня слюнки потекли, пока я разглядывала экран, и я вспомнила, что ничего не ела уже часов двенадцать. Напомнив себе, что нужно сосредоточиться, я начала рыться в открытой базе данных, пытаясь найти файл, название которого позволяло бы предположить, что он содержит регистрационные номера умерших пациентов.

Но вскоре я поняла, что каждый файл на рабочем столе ее компьютера запаролен. Стало быть, мне крупно не повезло, поскольку хакер из меня никакой.

Я оглядывала кабинет, нервы были на пределе. Пора выметаться отсюда, пока не застукали. Но я не двигалась с места. Еще не готова была сдаться, не могла. Я не нашла того, за чем приехала, но вернуться в «Багровую террасу» и сидеть там сложа руки до вторника – это исключено.

Я выглянула из окна, возле которого сидела. Наконец пошел дождь, и я увидела группу людей, вероятно пациентов, которые работали возле тропинки, ведущей к футбольному полю. Они разравнивали ее граблями, подстригали кусты и посыпали клумбы с бегонией сосновой корой. Среди них было и несколько подростков, игравших под моросящим дождем. Все они выглядели абсолютно здоровыми. Совершенно нормальными. Почему никто из них не убежит через поля в лес и не скроется там, пока никто не смотрит?

Вдруг над их головами появилась большая черная птица и закружила над детьми. Лениво спланировав вниз, она приземлилась на перекладине футбольных ворот. Я выпрямилась. Птица была огромной. Не ворона. Ворон. Я окаменела.

Не бывает…

В панике я вскочила из-за стола в ту самую секунду, когда открылась дверь, и женщина, в чей кабинет я так бесцеремонно вломилась, меня увидела. Я замерла.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросила она.

Глава 20

20 сентября 2012, четверг

Тускалуза, Алабама

– Извините… – Я схватила свою сумку и вскочила с ее места, будто меня за веревочки дернули.

– Вы пытаетесь отыскать родственника, – сказала женщина. Дверь она за собой прихлопнула. От этого звука стало жутковато.

Сердце колотилось. Что мне делать? Бежать? Закричать? Вдруг она вызовет охрану? Я совладала с собой и выговорила:

– Ваша сотрудница в регистратуре сказала мне приходить во вторник, но я не могу, у меня очень мало времени. Это сложно объяснить…

Она удивленно подняла брови.

– Я в отчаянии, – сказала я.

– Понятно.

– Брат не хочет, чтобы я копалась в прошлом. Он уверяет всех, что я сумасшедшая. Что у меня шизофрения. Он грозится упечь меня в сумасшедший дом. – Слова хлынули из меня потоком. Несмотря на бурлеж в животе и тревожную сирену в мозгу, я этот поток не останавливала.

– Но у вас нет шизофрении?

– Нет, – сказала я максимально убедительно и по возможности спокойно. – Я не больна.

– Значит, ваш брат лжец. И порядочная скотина.

Я кивнула:

– В общих чертах да.

Она презрительно фыркнула:

– Мой брат тоже хорош, раз уж на то пошло. Но пока он, по крайней мере, не пытался меня упечь. Это подло.

Я изобразила смешок.

– Я, конечно, не врач, – добавила она. – Но должна сказать, что я видела шизофреников, и вы на них не похожи.

– Я не сумасшедшая, клянусь. Пока, по крайней мере. Я только хочу знать правду.

Она пристально смотрела на меня с минуту: я видела, что лед тронулся.

– Как вас зовут?

Я колебалась.

– Достаточно имени. Я Бет. – Она протянула руку, и я пожала ее.

– Алтея. Алтея Белл.

По глазам было видно, что фамилия ей знакома.

– Так, Белл. Вы хотите сказать, Уинн Белл? Парень, который собирается стать губернатором?

– Он самый.

Она присвистнула:

– И Уинн Белл хочет вас в психушку определить?

– Знаю, звучит не очень правдоподобно. – Я покачала головой. – Но так оно и есть.

– Любопытно. – Она посмотрела на меня внимательно, прищурила глаза, проскользнула мимо и уселась за компьютер. – Скажите, пожалуйста, ее имя, вашей родственницы.

Я выпрямилась:

– Коллирин Крейн.

Она набирала на клавиатуре.

– Но я также ищу свою мать, Трикс Белл. Умерла в 1987-м.

– Хм, так, – проговорила она через какое-то время. – Коллирин Крейн, вот, я вижу. А Трикс Белл нет. – Она посмотрела на меня поверх черной оправы. – Мне жаль. Это ваша мама, так?

– Да.

– Вы уверены, что она была в Причарде?

– Не вполне. Все говорят… все говорят разное.

Она наклонила голову и сочувственно посмотрела на меня:

– Неудивительно.

– Что вы имеете в виду?

– Даже в недавнем прошлом, в восьмидесятых, психиатрическая больница считалась позором. Поэтому многие семьи старались сохранить это в секрете, уничтожали документы.

– И администрация позволяла родственникам вот так запросто удалять информацию?

Она поджала губы.

– Вы даже не представляете себе, что здесь творилось. Причард славится тем, что здесь на многое закрывали глаза. К примеру, на учет историй болезни. Итак, Коллирин Крейн. – Она снова вбила данные. – 1962 год. Вот она, похоронена… – Она резко замолчала.

– Что, что там?

– Ничего, просто… – Она наклонилась к монитору, поправила очки. – Тут сказано, что она похоронена в старой части, участок 4. Это кладбище для чернокожих.

У меня внутри все сжалось.

– Не понимаю, она была белой. Это в порядке вещей?

Мы посмотрели друг на друга, и я поняла, что это вовсе не в порядке вещей. Что, если белая женщина похоронена на участке, отведенном для чернокожих, это ненормально. Паника снова подкатила к горлу, и я сжала в руках сумку, на дне которой покоились спасительные лортаб и дилаудид.

– Хм, скажем так, это неожиданно, – проговорила она наконец.

– Может, ошибка?

– Но никакой другой записи, что она похоронена где-то еще, нет.

– Почему же ее похоронили там?

Девушка рассеянно барабанила пальцами по столу.

– Не знаю. Но вот что я вам скажу, мне самой очень хотелось бы это узнать.

– Вам? В смысле?

Она закусила губу.

– Клянусь, вы можете мне доверять.

– Ваш брат, – сказала она. – Он был тут, в Причарде, и не так давно.

– Он был здесь?

– Да, когда больницу посещала комиссия по охране памятников. Пока специалисты по историческому наследию ходили по палатам, ваш брат сидел в главном офисе. Как будто боялся подхватить тараканов от пациентов. – Бет скрестила руки на груди. – Я представилась. Поговорили с ним о старом здании недолго, минуты две. Он… не проявил интереса, мягко говоря. У меня сложилось впечатление, что ему не понравились мои вопросы.

Я затаила дыхание.

– Конечно, – продолжала она, – вопросы были неудобные. В частности, не собирается ли комитет признать существование пропавших пациентов.

– Пропавших?

– В большинстве старых государственных психиатрических заведений имелось немало пропавших пациентов, особенно в начале ХХ века, пока правительство не вмешалось и не установило новые правила. «Пропавшими» числились пациенты, которые умерли от жестокого обращения или халатности персонала. У многих из них не было семьи. Или им не повезло родиться чернокожими. Я проводила исследования, читала эти ужасные отчеты. В любом случае я принимаю это близко к сердцу, для меня это дело первостепенной важности.

Я вся похолодела.

– Вы думаете, моя бабушка – одна из пропавших?

– Не знаю, но, клянусь, мы выясним.

* * *

Бет и я поехали на одном из больничных автомобилей через поля, окруженные лесами. Мощеная дорога вела сначала полем, потом – мимо заброшенного сарая и других хозяйственных построек разной степени ветхости. Мы свернули налево, в едва различимую колею, ведущую к лесу. Машина продиралась сквозь ветки деревьев, и вдруг, совершенно без предупреждения, Бет нажала на тормоза.

– Это здесь.

Я выбралась из машины. Дождь стучал по плотному навесу листвы и на нас почти не попадал. Бет повела меня вниз по склону к расчищенной территории размером примерно в акр, окруженной импровизированной стеной из нагроможденных камней. Никакой таблички не было. Ничего не указывало на то, что это – место упокоения сотен людей.

Меня охватил муторный страх, но, подавив его, я последовала за Бет и перешагнула через низкую каменную стену, сразу за которой начиналось безбрежное море могил. Некоторые были отмечены металлическими крестами в форме трилистника, на них были выгравированы буквы «ПЛП», то есть «Психиатрическая лечебница Причард». На остальных торчали каменные блоки, вросшие в землю. Ни тропинок, ни травы, ни цветов – только ковер мокрых коричневых листьев.

– Сначала на могилы ставили деревянные кресты, – произнесла Бет у меня за спиной. – Потом начали ставить железные. Примерно с сороковых – вот такие блоки. – Она посмотрела в документы: – Если не ошибаюсь, номер вашей бабушки где-то в той части, – она показала направо.

Я будто приросла к земле.

Бет наклонила голову:

– Алтея?

Я хотела сказать, что боюсь, но не сказала. Не смогла при постороннем человеке. Но почувствовала, как соскальзываю в какую-то воронку. Джей больше не на моей стороне. Отец и брат против меня. Я одна могу выяснить, что же происходило с женщинами в моей семье. Этот круг замкнулся на мне.

– Вы поможете мне найти могилу?

Вместо ответа, она прошла мимо, вдоль ряда могил, опустив голову, читая свои записи. Я следовала за ней, обходя надгробия. В их простоте было что-то невыносимо безысходное. Я стояла в паре ярдов от нее на тропинке, когда она указала на что-то.

– Алтея, – позвала она.

– Нашли?

Я поспешила к Бет и вопросительно заглянула ей в глаза.

– Видите, вот здесь: идут 4627, 4628, потом сразу 4630. Она должна быть здесь, в этом месте, но… – Девушка огляделась вокруг.

– Где же она? Может, ее похоронили где-то поблизости?

– Может, – с сомнением ответила Бет. – Вероятно, в конце ряда.

Мы проверили все ряды во всех направлениях несколько раз – даже те, которые были далеко от нужного нам. Через полчаса с лишним таких поисков мне пришлось принять как данность, что пациента с номером 4629 нам не найти.

Я прижала к векам костяшки пальцев, так что перед глазами заиграли разноцветные пятна. Я не могу найти маму, а теперь и бабушку тоже. Возможно, могила Колли и не дала бы мне ответов на все мои вопросы, но я все же надеялась, что вид ее последнего пристанища придаст мне решимости. А может, подскажет, что делать дальше. Но этой могилы тут не было. И я даже не представляла, где ее искать. Что же теперь делать? Как узнать хоть что-то, ведь жизни всех этих женщин – сплошные пустые ячейки в таблице?

Кроме того, есть Уинн. Где он, я не знала. Может, как раз теперь он следил за мной. Ждал, что я сделаю один неверный шаг, и он получит карты в руки, чтобы законопатить меня в дурку.

К глазам подступили слезы, в горле жгло. Я услышала за спиной голос Бет.

– Есть документы, – начала она мягко, – я читала недостаточно внимательно, но…

Я почувствовала прикосновение картонной папки к плечу. Это была коричневая папка, перетянутая резинкой, – наверное, Бет незаметно положила ее в машину перед отъездом. Она протянула мне документы.

– Вам нужно заполнить форму согласия на раскрытие информации…

– Сделаю все что угодно, – перебила я.

– …и это согласие должно пройти по инстанциям.

Я провела пальцами по краю папки, как будто ее содержимое было радиоактивным.

– Это все, что удалось найти: информация о допуске посетителей, журнал посещений и некоторые записи врача. Не так много, но это максимум, что я смогла. Сама я бумаги не смотрела. Поэтому… – Она переступила с ноги на ногу и понизила голос: – Никому не рассказывайте.

– Большое вам спасибо!

– Не за что. Не знаю, почему ее занесли как похороненную с чернокожими пациентами. Возможно, ее действительно поместили с ними по какой-то причине. Я думаю…

– Что?

– Даже если это так, вероятно, это было какое-то… Может, наказание. Или предупреждение.

– Или таким образом они пытались спрятать ее окончательно. Чтобы никто никогда уже не узнал, что с ней случилось.

Я посмотрела поверх могил на лес. Мертвые лозы опутывали низкие корявые деревья, окаймлявшие поляну. Отчего это место казалось еще мрачнее. Рядом с этими забытыми людьми должны быть живые цветы, а не мертвые растения.

Я взглянула на Бет:

– Ей было бы хорошо здесь. Приятное место.

– Да, хорошо.

Мы обе посмотрели на тихую, мокрую от дождя поляну. Бет коротко кивнула:

– Я буду в машине.

Я стояла над тем местом, где должна была бы покоиться Колли, под моросящим дождем, держа в руках закрытую папку, пока не начало темнеть.

* * *

На обратном пути я затормозила возле угрюмого старого здания больницы. Стояла и сквозь мутное от дождя окно рассматривала массивную дверь. Я понимала, что нет никакого смысла проникать в здание, где некогда находились мои мама и бабушка, и ожидать, что сами эти стены прольют свет на их истории. Это были закольцованные мысли, похожие на музыку в стиле нью-эйдж. Но, может, именно тут я и разомкну это кольцо? Вероятно, стоило все же рискнуть.

Я схватила папку и поспешила сквозь пелену дождя к вестибюлю. Массивная дверь поддалась, я проскользнула внутрь и закрыла ее за собой. Она захлопнулась с таким окончательным звуком, что мурашки пробежали по спине. Я остановилась в середине холла: серый свет едва проникал через грязные стекла. Пол, некогда выложенный белыми мраморными плитами, весь был теперь затянут паутиной и усеян коричневыми пятнами, плиты растрескались, большие куски в разных местах отвалились. С гигантской латунной люстры также свисала паутина, новогодние гирлянды из бусин, пара лифчиков и грязные трусы. Ребята из колледжа, решила я, прибегают в сумасшедший дом с привидениями, чтобы похулиганить.

Я посмотрела по сторонам. Парящая мраморная лестница с выцветшей красной ковровой дорожкой поднималась из центра холла и дальше ветвилась, убегая в противоположные флигели. Со стен, разрисованных граффити, полосками свисали плесневелые обои. Я замерла и вслушивалась, но слышала только грохот собственного сердца.

Здесь никого не было. И тем не менее здание наполняли человеческие жизни, горести и смерти. Миллионы судеб.

Я села на мраморную ступеньку и открыла папку. Первая страница была ксерокопией листка посещений Колли, там значилось всего два имени – Дэвид Крейн и Линди Вейд. Муж Колли, Дэвид, мой дед, посетил ее лишь однажды, 12 июня 1962 года, пробыл час. Линди Вейд была у нее ровно через неделю, 19 июня 1962-го. Она приехала утром и осталась на весь день, покинув больницу в 9 вечера, как значилось в документе. Возле ее имени в графе «статус» было вписано «подруга».

Я открыла вторую страницу в папке. Это была история болезни Колли, официальная форма, заполненная медиком. Слова «шизофрения», «депрессия», «мания» сразу бросились мне в глаза. Я вчиталась: «У пациентки наблюдается нарушение поведения, одержимость смертью матери. Навязчивые мысли проявляются в повторении молитвы на латыни. Пациентка признает наличие слуховых и зрительных галлюцинаций. Бредовые идеи на религиозной и расовой почве, наблюдаются проявления паранойи и суицидальные наклонности».

Я подняла глаза от бумаги, дальше было читать просто страшно, сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот проломит ребра. Молитва на латыни. Галлюцинации и бредовые идеи.

Вроде красного ворона и золотой пыльцы на ручке расчески?

Как будто обо мне писали.

Я снова посмотрела в документ: галдол, торазин, хлозарил. И тут глаза остановились на строчке, от которой я похолодела. «Лоботомия»…

«Операция успешно проведена медперсоналом госпиталя 22 июня 1962 года. Пациентка стала спокойнее, послушнее, хотя эпизодические проявления паранойи все же повторяются».

Упоминания о смерти не было. И конечно, ни слова об «умышленном причинении вреда».

– Боже мой…

Лист выпал у меня из рук.

Накачав Колли наркозом, они провели лоботомию? Меня накрыл ужас, и слезы хлынули ручьем. С ними я все же, справилась, но спокойнее дышать не получалось: я слышала свое дыхание, оно было поверхностным, с перебоями отчаяния. Меня охватило не просто горе. Это был всеобъемлющий страх.

Что они хотят сделать со мной? Напичкают таблетками? Применят электрошок? Я слышала, его применяют до сих пор. А может, мне уготовано что-то более изощренное?

Я хватала воздух, глядя в потолок. Так недолго и задохнуться. Потеряю сознание в этом доме с привидениями.

Остановись, хватит.

Я собрала бумаги, сложила на коленях, заставляя себя дышать размеренно. Переложив историю болезни в низ стопки, я взглянула на следующую бумагу: регистрация Коллирин Крейн при поступлении в больницу.

3 июня 1962 г., в 8:35 утра доставлена братом, мистером Уолтером Вутеном. Ни врачебных предписаний, ни направления, никаких сопутствующих медицинских документов при себе не имела. Причина госпитализации – «деменция». Внизу, на полях, была приписка, сделанная красивым почерком: «По просьбе брата пациентки, мистера Уолтера Вутена, размещена в палате с чернокожими пациентами».

Я снова вернулась к странице с посещениями: мозг начал нащупывать связи, наконец-то кое-что вставало на свои места. Я подумала о картинке с двумя дамами и инициалами «ЛВ». Л. В. – Линди Вейд – имя посетительницы Колли.

Это она, Линди Вейд, нарисовала ту акварельку, на которой были бабушка и еще какая-то женщина.

«Линди Вейд – подруга».

Глава 21

Октябрь 1937

Долина Сибил, Алабама

До конца месяца Хауэллу Вутену предстояло еще трижды съездить в Хантсвилл. Рабочие из Гражданского корпуса охраны природы сажали сосны, прокладывали дорожки в парке Монте-Сано, строили горные хижины для туристов, и, хотя Хауэлл ворчал, что он фермер, а не какой-то там чиновник, Джин понимала, что им очень повезло, что он получил эту работу. Для того чтобы ее получить, ему пришлось сказать, что он не женат, но он рассудил, что вряд ли кто станет карабкаться на гору Бруд-Маунтин и проверять, не сидят ли за столом в его домике жена и дети.

Когда Хауэлл уехал в Хантсвилл, Джин отправилась к Тому, дождавшись, пока Уолтер уйдет в школу, а Колли – к Эгги. Она неспешно прошлась по старой дороге через кладбище, чтобы убедиться, что соседи не видят ее с веранды или с поля. Если все в порядке, то она отправится к нему домой. Большой кирпичный дом уже не вселял в нее трепет, и она уже не смущалась, ступая на широкое крыльцо. Возможно, потому, что лицо Тома при виде ее озарила счастливая мальчишеская ухмылка. От нее сердце у Джин готово было выпрыгнуть наружу.

Когда она пришла к нему впервые, Том отвел ее в укромный уголок под лестницей, чтобы из окон не было видно. Они стояли, прижавшись, целовались, гладили друг друга, чувствуя все изгибы тела, которые можно почувствовать через одежду. Он горячо нашептывал ей про Калифорнию, Голливуд и Тихий океан; хотя она и не сказала «да», но все равно поцеловала его в шею под воротником. Там солнечно круглый год, нашептывал Том, скользя губами по ее скуле к уху и ушибленному виску. Там даже камин не нужен. Там пальмы, и тысячи машин, и замки на скалах. Потом они целовались снова.

Они никогда не поднимались в спальню. Он не хотел. Ждал, пока она станет его женой, он так ей и сказал.

Она не соглашалась, но и не говорила «нет».

Когда Джин уже уходила, Том поймал ее руку:

– Вечерний экспресс «Сансет лимитед» едет из Нового Орлеана в Лос-Анджелес. Я могу купить два билета для вас с Колли и два для себя и Вилли.

Она снова вспомнила о Хауэлле и своих обязательствах перед Богом. Вспомнила об Уолтере и растянутом на горе теленке, казавшемся черным на фоне неба. Она улыбнулась Тому и покачала головой.

Той ночью душа ее матери наконец-то покинула измученное тело и отлетела к лучшей жизни, и Джин почувствовала невероятное облегчение. Через пару дней все жители долины собрались в церкви на отпевание и похороны. Хауэлл на церемонию не успел, но Джин подумала, что это и к лучшему: ему показалось бы странным, что она не плачет на похоронах собственной матери.

* * *

Во второй раз Джин поднялась по Старокладбищенской дороге, и Том провел ее на задний двор; пока она наслаждалась видом, он показывал поочередно всех коров, пасущихся на каменистом склоне:

– Это вот Салли, это Кит, Нат, Гал и Булочка.

– Булочка? – переспросила Джин.

– Точнее Булочка с Изюмом, так ее Вилли назвал.

Том не сказал, что будет с коровами, если они уедут в Калифорнию. Джин подумала, что деревенские, скорее всего, коров уведут. Но не Хауэлл, этот не таков: он будет стоять на этом самом месте, где они сейчас вдвоем стоят, и, прицелившись и сощурив глаз, будет спускать раз за разом курок – снова и снова, пока все коровы Тома Стокера не попадают.

– Если мы уедем в Калифорнию, чем ты там займешься? – спросила Джин, чтобы отвлечься от невеселых мыслей о коровах.

– Может, лесом или нефтью. Или куплю скаковую лошадь. Что думаешь? Тебе нравятся лошади?

Она кивнула. Ей хотелось рассказать ему и о своей заветной мечте, о Мирне Лой, Голливуде и фильмах, но пока еще она не могла заставить себя признаться. Когда она засобиралась домой, Том снова заговорил о билетах на поезд. Она и на этот раз отказалась, тогда он посмотрел на нее серьезным взглядом:

– Он убьет тебя, как-нибудь точно убьет, если мы не уедем.

Джин вспомнила о девушке из семьи Лури, спрыгнувшей с пожарной вышки, о маме, забытой и угасавшей на своем одре болезни. Это так: Хауэлл мог убить ее, правда мог. Но думалось об этом спокойно, как о чем-то в порядке вещей. Как если бы кто-то заявил, что жимолость цветет весной.

Ее судьба.

Джин охватила непонятная боль. А потом внутри проклюнулось сомнение и стало понемногу прорастать в закоулки ее сознания.

* * *

Когда Джин в последний раз пришла к Тому, он встретил ее и провел в библиотеку. Она присела на обитый тканью диван, он – на мягкий стул с кожаным сиденьем. Лицо его было землистого оттенка и жестким, как надгробие.

– У меня к тебе вопрос: ты со мной?

Тысячи мыслей одновременно пронзили ее мозг.

– Мне нужно знать, Джин, да или нет. – Он говорил приглушенно.

Ее рот приоткрылся, лицо просветлело, он подумал, она сейчас что-нибудь ответит. Когда ответа не последовало, он заговорил сам:

– Я не могу спать, Джинни, не могу есть. Мне нужно знать, что ты решишь. – Он сжал руки и подался вперед: – Хауэлла, Джинни, тебе не переделать. Такие люди прогрызают себе дорогу зубами, ищут слабого, того, кто не сможет постоять за себя. Они рвут на части любого встречного, не думая о пролитой крови. И я не вынесу, просто не вынесу, Джинни, если это произойдет с тобой.

Пока он говорил, сомнение в ней росло, набирало силу и пускало все новые побеги, отодвигая в сторону смятенное сознание. Джин почувствовала прилив надежды, будто кто-то открыл дверь в голове и вымел оттуда все следы сомнения и страха. Никакая это не судьба – терпеть побои Хауэлла, и ничего естественного тут нет. Ее мать не заслужила такого отношения, не заслужила своей участи и та несчастная девчонка Лури. Никто из них не был виновен в таком отношении к себе.

Джин стояла, кровь напряженно пульсировала в жилах, сердце отчаянно колотилось.

– Покупай билеты, – наконец сказала она. – В первую ночь пробуждения, во время призыва к покаянию, мы с Колли будем ждать тебя у школы.

Том в один прыжок пересек комнату и схватил ее в охапку. Она вцепилась в ткань его рубашки и запустила пальцы в его волосы – впервые прижав его к себе так крепко, как ей всегда хотелось.

Глава 22

21 сентября 2012, пятница

Тускалуза, Алабама

Рано утром на следующий день я засела в номере «Багровой террасы» с айпадом Джея. Рисунок я положила на подушку рядом с собой, действовать приходилось быстро: батарея садилась, а зарядника у меня не было.

Итак, Линди Вейд. В сети тотчас выскочила реклама социальных сетей, мне предлагали «найти одноклассника», но все ссылки вели к людям слишком молодым. Вдруг в глаза бросилась ссылка внизу страницы – на публикацию в «Бирмингем ньюс», датированную 1985 годом. Речь шла о нераскрытом исчезновении Данте Вейда, одного из пяти чернокожих жителей Бирмингема, которых так и не нашли, они пропали в самые напряженные годы борьбы за гражданские права. Его дом в квартале Фаунтэйн-Хайтс, известном в округе как «динамитный холм», подвергся нападению. Данте пропал той же ночью. У него остались мать, отец и сестра Линди.

Значит, Линди Вейд, дружившая с бабушкой в шестидесятых, была чернокожей.

Стоило мне наткнуться на имя Данте Вейда, как сведения хлынули из айпада, как жетоны из игрового автомата, когда сорвешь джекпот. За две минуты мне удалось найти столько совпадений между Линди Вейд, сестрой Данте, и доктором Линдой Вейд Брэдли – отмеченной наградами директором средней школы Хиллиард в южном пригороде Бирмингема, что стало очевидно: доктор Брэдли и есть Линди Вейд, автор рисунка, который я хранила в сигарной коробке. Стало быть, она была знакома с бабушкой Колли.

И тут я засомневалась. Разыскивая Роува и Вэл, я не испытывала ни малейших колебаний, но тут другое дело. Возможно, после происшедшего с братом ей прохода не давала пресса, но при этом у меня не возникало ощущения, что доктор Брэдли охотно шла навстречу репортерам: единственное, что мне удалось разыскать, – это ее весьма лаконичные и резкие просьбы оставить ее семью в покое. Что же касается более свежей информации, то в Сети она практически отсутствовала. Я не смогла найти ни телефонного номера, ни адреса, ни одного профиля в соцсетях – в общем, доктор Брэдли показала себя асом маскировки.

Короче, я чувствовала, что взять такую даму на понт вряд ли получится. Вполне вероятно, что никакие мои уговоры не смогут ее заставить говорить о прошлом. Тема была острой и горячей – Бирмингем шестидесятых и нераскрытое убийство ее брата на почве расовых конфликтов – и пусть даже Колли Крейн не имеет ко всему этому никакого отношения, но Линда Вейд Брэдли явно крепкий орешек.

Как бы то ни было, но попробовать надо. Вернуться в Бирмингем и найти ее: другой зацепки у меня нет. Линди – единственная, кто приезжал к Колли незадолго до смерти, и мне необходимо с ней переговорить.

Разумеется, я бы предпочла выколоть себе глаза, чем возвратиться в Бирмингем, где, я так и видела, на меня развернется полномасштабная охота под руководством Уинна и Джея, но выбора у меня не оставалось. И не только из-за Линди. Надо было еще раз увидеться с теткой Вэл и спросить, зачем Уолтеру понадобилось помещать родную сестру в одну палату с чернокожими пациентами в Причарде. И узнать, где все-таки похоронена Колли. Потому что история моей бабушки была своего рода ключом и к моему будущему.

Я выписалась из «Багровой террасы» и направилась по 20-му шоссе на восток, стараясь не обращать внимания на сосущее ощущение под ложечкой. Нервы. Неудивительно. Я собиралась перехватить Линди в школе, где она работала. Занятия заканчиваются в три, я как раз успею. Как раз будет время заскочить к Вэл Вутен.

Остановившись у придорожной барахолки на подъезде к городу, я прикупила глазурованный керамический крестик – в надежде, что на пороге вечности Вэл захочет очистить совесть и с большей охотой раскроет секреты прошлого.

Мои надежды рухнули, когда я увидела людской поток, устремленный к дому Вэл, но я все же подъехала, оставила машину и присоединилась к толпе.

Я была здесь всего четыре дня назад, но дом с тех пор изменился до неузнаваемости. Ставни открыли, занавески отдернули, по дому гулял свежий воздух. Паутина была выметена, все поверхности отдраены и натерты, ковры вычищены, а темные деревянные полы сияли. Женщина с пышным каре на голове, стоявшая посреди фойе, протянула мне стопку ярких стикеров.

– Цены везде указаны, – пояснила она. – Они окончательные. Можно расплатиться наличными или чеком. Если какая-то вещь вам понравилась, пишете имя на бумажке и клеите на предмет.

– Понятно. Можно пройти в заднюю часть дома?

– Пожалуйста. Но лучшие вещи в гостиной.

Я вернулась в коридор и прошла на кухню, где оставила стикеры на пустой полке. Кухня не сильно изменилась, разве что тут прибрались, сняли линолеум и положили кафель. Ряды пузырьков из-под лекарств исчезли, как и буйно разросшиеся растения под окном, пахло хлоркой. Никаких следов Вэл. Как и Анджелы – охочей до таблеток медсестры. Я пошла в спальню, которая была в конце коридора.

Распятия исчезли, на стенах ничего не было, кроме свежей краски. Кровать застелили новеньким, без единой складки, цветастым покрывалом, на подушках красовались наволочки из того же комплекта. Я стояла в дверях, пытаясь осознать происходящее.

Вэл умерла. Моя двоюродная бабушка – единственная, не считая отца, родня мамы и бабушки. Почему я не расспросила ее как следует о Колли, когда мы были здесь? Хотелось наподдать себе за недальновидность. Если бы я надавила на нее посильнее, она бы рассказала. Особенно после того, как много лет подряд Уолтер и Элдер не давали ей говорить.

Конечно, право голоса здесь, сука, только у Элдера.

Я достала из сумки керамический крестик: ничего особенного, синяя глазурь и маленький голубь в центре, но я надеялась, ей он понравится. Пройдя в комнату, я положила его в ногах кровати.

– Я тебя знаю, – услышала я сзади. – Я повернулась и увидела немолодую женщину пятидесяти с небольшим лет, курчавые седые волосы были собраны в косичку. На ней было балахонистое джинсовое платье до пола и сережки с перьями до плеч. Кожа была грубой и вся исчерчена морщинами. – Ты Алтея, так ведь?

В мозгу мгновенно вспыхнули тысячи электрических импульсов – «SOS!», «Опасность!». Они приказывали любой ценой увернуться от этой женщины и бежать из дома. Но ноги отказывались сдвинуться с места.

Она подняла руки – типа «не стреляй»:

– Я не хотела тебя напугать, я и вправду рада, что ты пришла.

– Извините, я вас не узнаю, – наконец выговорила я.

– Я Терри Вутен, дочь Вэл и Уолтера. Твоя двоюродная тетка.

Я понимала, что должна в этой ситуации погладить ее по руке, обнять или что-то в этом роде, но мне не хотелось.

– Мои соболезнования по поводу мамы, – сказала я, скрестив руки на груди.

Я чувствовала, как мозг будто куда-то проваливается, а запас адреналина на глазах улетучивается.

– Она говорила, что ты приходила к ней, – сказала Терри, указывая на кровать. – Правда, она сказала, что это Трикс приходила повидаться, но я поняла, что это была ты. Она многое уже путала под конец. Мы с Трейси всегда хотели знать, что с тобой приключилось.

Она подошла ближе, увидела крест на кровати и провела по нему пальцем.

– Я хотела поговорить с ней еще раз. Я не знала…

– Да уж. Рак ее прямо сожрал. – Она резко улыбнулась, будто и не говорила только что этих кощунственных слов. – Знаешь, я очень рада, что мы увиделись. Странно, наверное, но это так. И странно, что мы никогда не встречались. Но в семьях иногда бывают такие нелепости. Наверняка твой отец не хотел, чтобы вы с братом сталкивались с сумасшедшей частью семейки, с родственниками по материнской линии.

Она рассмеялась, и меня пронизал ужас. Она вообще соображает, что говорит? Она когда-нибудь слышала о Трикс, Колли или Джин? Сложно понять. Я решила действовать осторожно, прощупать, что можно из нее вытянуть.

– Вы ведь знали мою мать, правильно? – спросила я как бы между прочим.

Она кивнула.

– Когда мы были маленькими, то всегда играли с Трейси и Трикс, после того как ее мама, тетя Колли, умерла.

Я не ожидала от этой незнакомой женщины в эко-наряде, что она упомянет мою маму с такой теплотой. В глазах у меня встали слезы, она посмотрела с состраданием, протянула руку:

– Прости, солнышко. Тебе тоже, наверное, нелегко.

Я мотнула головой:

– Просто столько вопросов.

– О чем, например? – Она улыбнулась.

– Например, о… – Я запнулась.

Она смотрела выжидательно.

– Я не знаю точно, что случилось с моей мамой, с Трикс. Мой отец всем говорил, что она умерла от аневризмы – в скорой по пути в больницу. В свидетельстве о смерти написано, что с ней случился судорожный припадок. В последний раз отец, правда, сказал, что это была передозировка. Так что никакой ясности, так как у него Альцгеймер.

– Я не знала, мне жаль.

Я кивнула:

– Когда мы разговаривали с вашей мамой, она упомянула, что Трикс поместили в лечебницу Причард, где она и скончалась со временем.

При слове «Причард» взгляд Терри затуманился.

– А, ясно. Ну, я не знаю об этом ничего.

– Правда? Ваша мама никогда не рассказывала об этом?

– Нет.

– Кроме этого, я узнала… Кто-то сказал мне, что Трикс стреляла в ваших родителей из ружья вашего отца. Может, ее отправили в Причард после этого?

– Если я что-то и слышала про ружье, – ответила она, – Но разве что вскользь. – Она тряхнула головой. – Знаешь, мой отец, Уолтер, был человек непростой. Так сказать, продукт своего воспитания. Знаю, что некоторые его проблемы – от того, что он в таком раннем возрасте остался без матери, без Джин. Сам он никогда об этом не рассказывал. Такие мужчины не склонны откровенничать. Но тяжелое детство на нем явно сказывалось. У меня все эти годы были подозрения…

– Какие?

– Что он был замешан в чем-то нехорошем.

– В каком смысле?

– Ну, во-первых, мы с сестрой пришли к выводу, что он… – она разгладила платье и как-то нервно дернулась, – что он был членом ку-клукс-клана.

Я сглотнула:

– Правда?

– Он ездил по городу с ночным полицейским патрулем в шестидесятых – тогда у них так было заведено. В самом начале тех событий, когда страсти накалялись, в каждой патрульной машине сидело по куклуксклановцу – чтобы держать руку на пульсе. Следить, что к чему, кто воду мутит, кто попал в переделку – за всем, в общем. – Резко прервавшись, она сжала губы и прикрыла их кончиками пальцев. Глаза ее расширились и увлажнились. В лице сквозил стыд.

– Ничего, Терри, – сказала я ласково. – Мы – одна семья, мне можно рассказывать.

Она посмотрела на опустевшую кровать.

– Он выходил из дома сразу после ужина, брал ружье с камина и исчезал на всю ночь.

– А он когда-нибудь… – Я вспомнила ту статью про Данте Вейда, пропавшего брата Линди Вейд. – Не был ли он замешан в каком-то конкретном деле?

Она вздрогнула:

– Не знаю. Я задавала себе этот вопрос сотни раз. Тогда об этом никто вслух не говорил – просто не говорили, и все. Но я точно знаю, что людей убивали.

– Его сестру Колли убили.

Ее глаза сверкнули.

– Нет, тут ты ошибаешься. Тетя Колли была больна. У нее был нервный срыв, и им пришлось ее уложить в больницу.

– Ваш отец, Уолтер, уложил ее в больницу, – уточнила я. – Вы знали, что он распорядился положить ее в палату с чернокожими пациентами в Причарде?

У нее челюсть отвалилась.

– Что?!

– Я прочитала в больничных документах.

– Он не мог.

– Я ездила в Причард и видела эти бумаги.

Она покачала головой:

– Он никогда бы этого не сделал. Положить свою сестру с душевнобольными черными? Нет, нет, никогда, ни за что на свете.

– Тем не менее именно так и было. Он настоял, чтобы ее разместили с чернокожими пациентами. И даже при том, что она скончалась в больнице, предположительно покончил с собой, никто не смог показать мне ее могилу. И никто не знает, где Колли похоронена. Ее просто нет, Терри. Тело и могила вашей тети и моей бабушки исчезли.

Взгляд ее стал жестче, складки вокруг рта обозначились резче: она намерена защищать доброе имя отца до последней капли крови, это было ясно. Семейная солидарность превыше всего.

Я спросила напрямик:

– Так вы знаете, что именно за срыв был у Колли? Кто-нибудь рассказывал об этом?

– Моя мама говорила только то, что тетя Колли была такой же, как ее мать Джин и дочь Трикс. Что все девицы с гор одинаковые.

Я выпрямилась:

– И что под этим подразумевается?

– Что у них в крови эта гора. Другими словами – они были не такие, как мы.

– Какие же?

– Вульгарные. Шумные и некультурные. Не такие, как местные девушки. Мама говорила, все девицы с гор чокнутые.

– Чокнутые – в смысле шизофренички?

Она пожала плечами:

– Чокнутые во всех смыслах. Про женщин с севера Алабамы у нас всякое рассказывали. Они были как бы отдельным видом. Выросли в своих долинах, вдали от людей, как отшельники какие. Напичканы своей горной религией, на них сходит Дух, и они впадают в транс. Берут в руки змей[5] и говорят, что видят Иисуса на стене дома. Мама говорила, они все от дьявола. И считала, что тетя Колли, возможно, колдовала.

Она изобразила ухмылку, однако я видела, что ей не смешно. Она безоговорочно верила всему этому бреду – что Трикс и Колли были со странностями, а то и вовсе ненормальными. Я улыбнулась, хотя внутренности у меня скрутило узлом: во мне же тоже есть эта горная кровь. Я видела всякое, видела, как реальность мерцает и искажается на глазах. Любопытно, что бы сказала Терри, если бы я ей поведала обо всем об этом. Сделав глубокий вдох, я смотрела на ковер и повторяла:

Я не моя мама.

Никаких жимолостниц не существует.

У меня на пальцах нет золотой пыли.

Красных воронов не бывает.

Когда узел под ложечкой немного ослаб, я откашлялась.

– Ваши родители никогда не говорили, что перед тем, как у Колли случился срыв, она встречалась с некой женщиной? – Я не сказала «с жимолостницей». Почему-то мне казалось, что, сделай я такое уточнение, Терри тотчас дала бы дёру.

Она отрицательно помотала головой:

– Нет, ничего такого они не говорили. Если честно, я думаю, они вообще стыдились этой истории.

Итак, Трикс действительно сорвалась при Уолтере и за это была сослана в Причард. Колли также окончила свои дни в этом заведении благодаря Уолтеру. И более того, даже следа от ее земного существования не осталось. Возможно, все и правда объяснялось шизофренией, но такое объяснение выглядело слишком уж простым. Особенно в свете вновь открывшихся событий: встречи моей мамы с женщиной в парке Бьенвиль-Сквер; изображения женщины на картинке вместе с Колли; подозрительной гибели фельдшера, подписавшего мамино свидетельство о смерти.

Слишком много недостающих звеньев.

Терри помолчала некоторое время, потом взглянула на меня торжествующе:

– Пойдем выйдем ненадолго? Хочу тебе кое-что показать.

Я вышла вслед за ней из спальни в похожую на пещеру гостиную, обшитую деревом. Там была масса народу.

Терри остановилась возле выступающего камина, сложенного из дикого камня, и показала глазами наверх. Там на двух гвоздях над деревянной каминной полкой висело ржавое ружье.

– Прошу прощения, – зычно начала она. – Нельзя нам ненадолго остаться вдвоем?

Люди перешли в другой конец комнаты к стенам, уставленным книжными полками, и оттуда наблюдали за нами. Терри повернулась ко мне:

– Отцовское ружье. Старинное. Возможно, даже дорогое. Не знаю. Папе оно досталось от дедушки, еще в детстве.

Мы обе смотрели наверх. Терри вытащила из-за угла стул, поставила его в камин и, задрав платье, взобралась на него и сняла ружье. Потом слезла со стула и протянула его мне.

Деревянный приклад оказался тяжелее, чем я думала, медная накладка холодила руку. Я провела пальцами по гравировке, дубовым листьям и желудям и прикоснулась к затвору. Хотя винтовка была и небольшая (я могла удержать ее одной рукой), я прекрасно понимала: это серьезное оружие. И отец, и брат охотились с подобными ружьями. И приносили домой тушки белок, зайцев и енотов, которых свежевали в сарае на старом причале.

Я поежилась от его холодной тяжести. Откуда такое чувство, что на самом деле я держу в руках секреты многих поколений? Хотела бы я знать, были ли такие же ощущения у мамы.

– Как вы думаете, что мама собиралась сделать с этим ружьем тогда ночью?

– Не знаю, – ответила Терри. – Какое мне дело? Некоторые вещи и вспоминать не стоит.

Я уставилась на нее, вытаращив глаза, потом перевела взгляд на ружье, отчасти ожидая увидеть на стволе золотые отпечатки собственных пальцев. Но увидела только тусклый коричневатый металл.

– Можно я оставлю его себе? Не насовсем, на время, если вдруг еще что-то узнаю.

– Бери, оставь себе, если хочешь. Мне, уж конечно, его девать некуда.

Мародеры пялились на меня, когда я выходила из дома, прижав ружье к груди. Я чувствовала себя как солдат, отправляющийся на войну, готовый к действию, но не к подстрегающим опасностям. Каковы бы они ни были, какие еще ужасы ни откроются на моем пути, пусть все случится поскорее. Времени у меня мало – осталось чуть больше недели.

Глава 23

21 сентября 2012, пятница

Бирмингем, Алабама

Ровно в три пополудни конвейер блестящих внедорожников и седанов неторопливо двинулся вдоль покрытого плющом кирпичного здания средней школы Хиллиард. Дверцы раскрывались, заглатывали детей, и автомобили с ревом отъезжали. Я оставила машину в дальнем конце парковки под сенью пушистой альбиции и напомнила себе заранее составленный план:

– Найти Линди Вейд. Показать ей картинку. Попросить помочь.

План был убогий, я и сама это видела, но мозги у меня, похоже, в последнее время вообще работали не на полную катушку. Я чувствовала какую-то заторможенность, мне было муторно, примерно так же, как и в заброшенном здании старого Причарда. Я словно разваливалась.

Хотелось понять, что это – простое беспокойство в связи с приближающимся днем рождения или нечто большее. Болезнь, например, которая уже пустила корни. Разрослась проклятой паутиной. Или, может, я боялась очередного появления Уинна. Я подумала о таблетках, спрятанных в недрах моей сумочки. Всего парочка, две таблеточки, дали бы мне столь необходимое спокойствие.

Я отмела эту мысль и сосредоточилась на женщине, которую идентифицировала как Линди. По идее ей было лет семьдесят с небольшим, но на вид – никак не больше пятидесяти. Она выглядела великолепно: стройная, с темно-шоколадной кожей и короткими седыми волосами, скрученными в дреды.

Она стояла в самой гуще своих подопечных, в узких, полумесяцами, очках на кончике носа, руководя хаотическим потоком учеников. Там слово, тут взгляд – все с неизменной выдержкой заслуженного государственного деятеля. Что заставляло ее по-прежнему работать в школе в таком возрасте? Может, это как-то связано с ее братом Данте, с тем, что они пережили?

Когда последняя машина покинула двор, я захлопнула свою и направилась к главному входу в школу. Доктор Брэдли разговаривала с молодым длинноволосым бородатым педагогом. Он рассмеялся в ответ на какую-то ее реплику, а она посмотрела вокруг и перехватила мой взгляд. На секунду она замерла, слегка склонив голову набок.

Я подошла поближе, держа рисунок Колли наготове. Остановилась перед ней как раз вовремя: мужчина шел в школу.

– Извините, вы доктор Брэдли?

Она вопросительно подняла брови, сняла очки:

– Я могу вам помочь? – Директор внимательно разглядывала меня, а я готова была поклясться, что она нервно сглотнула.

– У меня ваша вещь.

Я протянула ей акварельку. Она посмотрела на рисунок, потом на меня и снова на рисунок. Потом попятилась и подняла руку ладонью вперед, будто пытаясь заслониться сразу от меня и от картинки.

– Вы, наверное, ошиблись.

Она отвернулась и устремилась к школе.

Я быстро пошла за ней, поймав закрывающуюся дверь. Она стремительно удалялась, уже была в конце коридора и поворачивала за угол.

– Постойте, – кричала я вслед. – Доктор Брэдли, подождите!

Мы прошли таким образом до главного офиса, я открыла дверь и оказалась в пустом помещении; там за длинной конторкой сидела платиновая блондинка с бейджиком, на котором значилось «Барб». Она подняла на меня свои глаза-блюдца.

– Здрасьте, Барб. Простите, что беспокою. Не могли бы вы напомнить, где находится кабинет доктора Брэдли?

Она указала на коридор за спиной, и я обогнула стол. Барб вытянула руки и замахала на меня, как будто я – самолет, заходящий не на ту полосу.

– Постойте, мисс! Она закрыла дверь. Это значит, она не хочет принимать…

Но я, не слушая, прошла по коридору к единственной закрытой двери и распахнула ее. Доктор Брэдли, сидевшая за столом на кожаном стуле, повернулась в мою сторону не столько удивленно, сколько обреченно, словно смирившись с неизбежностью.

– Доктор Брэдли.

– Кто вы такая?

– Меня зовут Алтея Белл.

– Я вас не знаю.

– Но этот рисунок вы узнали.

Она опустила глаза, поправила лежавшие на столе бумаги, вздохнула.

– Пять минут, больше у вас не отниму.

Она с минуту внимательно смотрела на меня поверх очков, потом недоверчиво кивнула на стул напротив стола. Я присела, стараясь не обращать внимания на дискомфорт в животе – остаточное явление, страх со школьных времен: в директорском кабинете по эту сторону стола я провела большую часть времени, отведенного на учебный процесс.

– Можно узнать, каким образом к вам попал этот рисунок? – спросила дама.

– Он принадлежал моей матери, Трикс Крейн. – Я снова протянула ей рисунок.

Она подняла очки и внимательно всмотрелась в изображение. Лицо ее смягчилось. Но миг спустя вгляд снова стал ледяным, и она вернула картинку.

– Как поживает Трикс?

– Ее нет в живых. Она умерла двадцать пять лет назад, мне было пять лет.

Доктор сняла очки и откинулась на спинку стула.

– Трикс умерла в тридцать, в том же возрасте умерла и ее мать, и ее бабушка по матери, – продолжала я.

Брэдли молчала.

Я подалась вперед, отодвинув картинку и опершись на столешницу:

– Мне будет тридцать через девять дней. Я представления не имею, что вообще происходит, но точно не хочу умереть, как они. Я надеялась, что вы поможете мне. Расскажете то, что поможет мне избежать такого конца.

Она отвернулась, уставилась в окно.

– Очень сочувствую вашей потере, – наконец проговорила директриса, – я ухаживала за Трикс, давно, она была еще девочкой. У нас с ней были особые отношения.

– Да, и Колли тоже была вам дорога.

Она не обратила ни малейшего внимания на мои слова:

– Мисс Белл, зачем вы приехали?

– Мне нужна ваша помощь. Я должна узнать то, что известно вам.

– Что изменится? Что, по вашему мнению, должно с вами произойти?

– Я… – У меня перехватило дыхание, пришлось откашляться. – Я сойду с ума, как это произошло с ними.

– Вам рассказали именно такую историю? – спросила она. – Вы думаете, что так все и было: Колли сошла с ума, а потом и Трикс?

– Да, мне рассказали такую версию – или, как вариант, что они обе были ведьмами с гор с безумием в крови. Я даже такое слышала, хотите, верьте хотите – нет. – Я задержала дыхание, попыталась собраться. – Если коротко, все сходятся на том, что у Трикс и Колли сходные симптомы – шизофрении или другого душевного расстройства. Чем бы они ни были больны, вели они себя как сумасшедшие, а родственникам приходилось определенным образом с этим справляться.

– Что такого делала Трикс, что с ней «приходилось справляться»?

– Принимала таблетки. Также ходили слухи о ее незаконной связи с подростком. Ах да, еще палила из ружья по собственному дяде. – Я перевела дух. – Мой отец баллотировался на пост генерального прокурора, она могла сорвать ему предвыборную кампанию. Я постепенно прихожу к выводу, что он был способен убить ее – подтолкнуть к передозу галдолом.

– Вы действительно так думаете?

– Я уже не знаю, что думать.

– Мисс Белл, я видела вашу маму пятилетней девочкой. После того как миссис Крейн отослали в Причард, мистер Крейн, Дэвид, уволил меня, и с тех пор я с Трикс больше не виделась. Хотела бы вам помочь, но не могу.

Она поднялась, вероятно намекая, что мне пора. Но я уходить не собиралась, я покуда не сдалась и осталась сидеть.

– На самом деле вы можете мне помочь. Вы можете рассказать про рисунок и про тот день, когда Колли увезли.

– Я не уверена. – Она рассеянно посмотрела куда-то поверх моей головы. – Что, если я вам про это расскажу, вам это поможет.

– Я убеждена, что если буду знать, что случилось с Колли, то смогу избежать ее участи.

– Речь не только о Колли. – Она сложила руки на груди. – Или о вас. Если я расскажу вам об этом, то могу подвергнуть вас такой опасности, о которой вы даже не подозреваете.

– Я знаю про вашего брата Данте, – поспешно ответила я. – Этой истории можем не касаться. Я только про бабушку хочу узнать.

– Говоря о вашей бабушке, нельзя не коснуться истории с моим братом. – Она помолчала. – И других людей.

– Остальные умерли, – парировала я. – Уолтер Вутен и его жена Вэл умерли.

Тут я тоже поднялась со стула, надеясь, что она поверит искренности в моих глазах. Я столько времени упражнялась в искусстве прятаться, лгать, изворачиваться и убеждать людей мне поверить, что теперь даже не представляла, что выражает мое лицо, когда я наконец-то говорила правду. Я закрыла глаза, повторяя про себя «Поверьте мне, умоляю». Когда открыла, она внимательно смотрела на меня, склонив набок голову.

– Я знаю, что Уолтер умер, – ответила Брэдли. – Я ежедневно просматриваю некрологи. Поэтому также знаю, что дети, а также некоторые друзья живы и здравствуют. В городе еще хватает этой публики, поэтому я храню молчание.

– Они не причинят вам вреда, не смогут.

Она улыбнулась:

– Если вам удобнее так считать, что ж, продолжайте.

– Уолтер и его дружки патрулировали город, но это было давным-давно.

– Можете мне поверить: люди умирают, а ненависть – нет. Думаю, есть вещи, забыть о которых невозможно. Вы должны четко осознавать: даже столько лет спустя человек сделает что угодно, лишь бы не оказаться за решеткой. Можете думать, как вам заблагорассудится, но я в безопасности себя не чувствую. И за свою семью мне тоже неспокойно.

– Я верю вам, правда. Но и вы мне должны поверить: что бы вы ни сказали, это останется между нами. Могу поклясться. – Я пододвинула картинку к ней. Женщина взяла ее как музейную ценность, будто опасаясь, что та рассыплется в руках, провела указательным пальцем вдоль листа, потом вытерла пальцы, как если бы краска еще не высохла.

Я шагнула вперед:

– Я не журналист и не собираюсь никого разоблачать. Мне всего лишь необходимо знать, что случилось с бабушкой. Чтобы этого не произошло со мной.

Она неотрывно смотрела на картинку, поджав губы.

– Мой рассказ не должен оказаться вне этих стен.

– Как скажете.

– Нам не следовало дружить, – начала наконец она. – Белым не полагалось якшаться с черными. В те времена, в 1962-м, это было табу. Наши роли были четко определены, правила просты, их требовалось соблюдать. Колли Крейн – моя хозяйка, я – ее прислуга.

Глава 24

21 сентября 2012, пятница

Бирмингем, Алабама

– Хозяйка из миссис Крейн была никакая. Ей не нужна была прислуга, ей нужен был друг.

Доктор Брэдли глядела в окно маленького кабинета. Учителя рассаживались по машинам и выезжали один за другим с парковки. Пока она глядела в окно, я решила осмотреться: комнатка была аккуратно и просто обставлена и пахла дезинфицирующим средством для рук. На бежевой стене за ее спиной дипломы в рамках окружали ее ореолом – Университет Алабамы в Бирмингеме, Говард, Эймори.

Правды ради надо сказать, что фотографий Опры или Обамы, как и снимков других фронтменов движения за гражданские права, там не было. Как сестру прославленного пропавшего без вести активиста ее наверняка приглашали на каждый торжественный ужин и вечер памяти в новейшей истории, однако ничто на ее стене на это не указывало.

– Миссис Крейн знала, что я люблю рисовать, – продолжала доктор Брэдли. – Она купила мне кисти, краски и все необходимое, и разрешала баловаться этим после работы. И разговаривала со мной, постоянно разговаривала. Рассказывала о детстве, проведенном в горах. Ее мама сошла с ума, когда она была еще девочкой, и сбежала со странным типом, – так ей объяснили. Наверняка она ничего не знала, однако всегда хотела узнать. И что-то сделать. Ей вообще хотелось действовать, не сидеть сложа руки. Она была умная. И добрая.

Приоткрывая завесу над своим прошлым, Линди заодно рассказала, что Колли интересовалась политикой. В начале шестидесятых как раз начала разгораться борьба за гражданские права. Она обсуждала с Линди все протестные акции в Бирмингеме. Линди старалась всячески избегать этих разговоров, однако Колли настояла, чтобы та рассказывала ей все без утайки.

– Каким-то образом Колли прознала, что мы с братом организуем тайные встречи молодежи, – пояснила рассказчица. – Планируем демонстрации и сидячие забастовки. Мы появлялись на службах в церкви, проводимых для белого населения, и к концу службы вставали на колени на ступеньках храма. Не знаю, каким образом Колли удавалось этого добиться, но на каждой такой акции у нее был хотя бы один человек, кто делал фотографии и отсылал их в газету. Иногда она передавала записки или находила место для очередной подпольной встречи.

– Надо же! Я понятия об этом не имела!

Доктор Брэдли понизила голос:

– Она подозревала, что ее старший брат Уолтер был куклуксклановцем, – и не рядовым, а одним из главарей, участвовал во всем этом – поджигании крестов, подрывах, стрельбе и прочем. Я знаю, что она искренне считала меня своим другом: но думаю, что на самом деле она дружила со мной еще и в пику ему.

То ли в результате ее подпольных действий, то ли в силу наследственности Колли охватила тревожность. Ее муж Дэвид настоял на том, чтобы она поговорила со священником: тот дал ей листок с молитвой Veni, Creator Spiritus, и она начала повторять ее без конца, дни напролет. Это был ее невидимый духовный щит от пращи и стрел незримого врага. Линди тоже не могла не заучить молитву, как, впрочем, и Трикс, которой в то время было всего лишь пять.

Несмотря на горячее желание Колли содействовать борьбе за гражданские права, из ее подпольных попыток ничего особенно не вышло. Как сестра Уолтера, Колли была помехой движению, так что Данте запретил Линди с ней делиться. И тогда Колли снова обратилась к загадке, преследовавшей ее все эти годы, – исчезновению матери.

Она показала Линди коробку из-под сигар и заколку для волос, которые мама подарила ей в детстве. Колли думала, что эти вещи принадлежат кому-то, кто хорошо знал маму, кто мог рассказать, что произошло на самом деле.

Жимолостнице?!

Доктор Брэдли рассказала, что вскоре к ним приехала некая женщина, и они с Колли беседовали на заднем дворе в беседке. Как обычно, когда выдавалась свободная минутка, Линди взяла бумагу и кисти и зарисовала их. Но она рисовала из дома, видела их только через стекло, поэтому не слышала ни слова.

– Так они только разговаривали? – спросила я.

– Да, разговаривали. А потом она ушла.

Я покрепче обхватила сигарную коробку.

– Кто была эта женщина?

– Я ее никогда прежде не видела. Она не была другом семьи Крейн, и не думаю, что она была родственницей Дэвида.

– Как она выглядела?

– Рыжие волосы, ярко-рыжие, она была хорошо одета. Я открыла ей дверь, она поздоровалась. Южного акцента у нее не было – вообще трудно было определить по выговору, откуда она родом. Колли сразу увела ее на задний двор, а я осталась в доме.

– А потом?

– Колли была в полном замешательстве. Она осталась на заднем дворе, металась туда-сюда час, может, больше. Ходила кругами и говорила сама с собой. Когда она наконец вернулась в дом, то вся тряслась и плакала. Даже перестала молитву повторять. Я просила ее прилечь, но она хотела немедленно увидеться с Уолтером – и не объясняла зачем.

– Как вам показалось со стороны… Это было похоже на психическое расстройство? На приступ паранойи или что она слышала голоса?

– Она была возбуждена, да, возможно, в поведении присутствовало что-то параноидальное. Она увела Трикс в свою комнату, и они там долго сидели вдвоем.

– Вы не слышали, о чем они разговаривали?

– Нет. Но когда она вышла, то сказала, что мы должны поехать домой к Уолтеру. И настаивала, чтобы мы ехали немедленно.

– И вы поехали?

Линди кивнула.

– Я отвезла ее, мы взяли с собой Трикс. Колли пошла в дом, мы ждали ее в машине. Я рассказывала Трикс сказки, мы пели песни. Через некоторое время вышла Вэл и велела мне отвезти Трикс домой. Она сказала, Колли плохо себя чувствует, и они пока оставят ее у себя, присмотрят. Когда я привезла Трикс к отцу, он меня тут же уволил. Без малейшей злобы – просто сказал, что вынужден со мной расстаться. Я обняла Трикс и уехала к себе. Вот и вся история.

– А что было с рисунком?

Она тронула листок:

– Я подарила его Трикс – вроде как на прощание. – Ее губы дрогнули в грустной улыбке. – Побоялась брать его домой, вдруг кто-нибудь узнает, что я занималась не пойми чем вместо работы. Я понимала, что у Колли могут быть из-за этого неприятности, но не смогла заставить себя его уничтожить. Решила, что это не так уж важно. Мне подумалось… что Трикс захочет сохранить его на память обо мне.

Я поймала себя на том, что нервно дергаю ногой, как гиперактивный ребенок, – и велела себе остановиться.

– Итак, Колли знала, что Уолтер состоял в ку-клукс-клане, – подытожила я. – Как вы думаете, та женщина рассказала ей еще о чем-то?

– О чем, например?

– Не показалось ли вам… что на заднем дворе происходило что-то, скажем, мистическое? Нечто духовного порядка?

Линди прищурилась:

– О чем вы вообще?

– Ну не знаю. – Я поерзала на стуле. – Говорили, что у Колли и ее матери горная кровь, что они были ведьмами или что-то в этом роде. Что, если эта женщина была ведьмой? Вдруг она наложила заклятие на Колли, отняла у нее разум и заставила выступить против Уолтеру.

Казалось, Линди сейчас зайдется от смеха:

– Вы сейчас изъясняетесь, как моя бабушка из Нового Орлеана, когда она несла свою благочестивую бредятину. Нет, на заднем дворе не было ни котла, ни заклятий, ни проклятий, ни колдовства или чего-то такого. Они просто беседовали. Потом Колли выступила против Уолтера, и закончилось все плохо. – Она взглянула на меня. – Он в тот же самый день отвез ее в Причард.

Я вспомнила о виденных документах:

– Он поместил ее в палату к цветным пациенткам.

Она вздохнула. Откинулась на спинку кресла.

– Не понимаю зачем?

– Чтобы проучить, чтобы напугать. Уолтер был злобный тип и расист. Раз сестра говорит, что хочет общаться с черными, что ж, он устроит, чтобы она оказалась среди негров.

Я не стала развивать тему.

– Вы приезжали к ней через неделю в больницу, правильно?

– Да. Она дрожала, была совершенно не в себе, другой человек, совсем не такая, какой я ее знала.

– Таблетки?

Линди развела руками:

– Кто знает, может, и так. Но скорее всего, потому, что она не ела и не пила. В больнице мне сказали, что она к тому же не спит. Она постоянно повторяла мне какую-то несуразицу про кости. Про кости и ружье Уолтера.

Роув тоже говорил, что мама была повернута на ружье Уолтера. Я вспомнила про это ружье, лежавшее сейчас в багажнике Джея. Если оно – зацепка, я не понимала, как ее истолковать. Слезы подступили к глазам, и я с ужасом почувствовала, как одна скатилась по щеке. Я поспешно вытерла ее. Я вроде бы и приблизилась, и в то же время была безмерно далека от разгадки. У меня была куча фактов – разрозненных кусков пазла, относящихся к маме и Колли, но они не складывались в общую картину. Один кусочек не подходил к другому.

– Я понимаю, почему вы не могли выступить в защиту Колли или рассказать кому-то об Уолтере. Но почему вы ничего не сказали Трикс? Почему не связались с ней позднее и не рассказали обо всем, что стало с ее мамой?

– Не могла, было слишком опасно.

Мне стало вдруг жарко.

– Моя мама, маленькая девочка, которую вы якобы так любили, понятия не имела, что произошло с ее матерью. Она не знала ничего о ку-клукс-клане. Ей сказали только, что мама свихнулась, и теперь должна быть изолирована от людей. Никто ничего не потрудился ей объяснить. – Я сильно сжала ручки стула. – И когда она открыла эту коробку – эту дурацкую коробку, – что же она там нашла? Заколку для волос, винную этикетку и молитву на латыни. Что, как вы, вероятно, понимаете, не слишком приблизило ее к разгадке тайны.

– Алтея…

Я вскинула руки:

– Нет, подождите, я скажу вам, какой выход нашла Трикс из этой ситуации. Перед тем как ей исполнилось тридцать, она нашла подростка, который поставлял ей вагонами таблетки. Таблетки разрушили ее сознание – и тело, и разум. Она была полностью уничтожена, когда мой отец точно так же упек ее в больницу. А теперь у меня в руках эта долбаная сигарная коробка и батарея пустых аптечных пузырьков, которые ни о чем мне не говорят. И я не приблизилась к пониманию того, что случилось с мамой.

Она наклонилась вперед, глаза блестели:

– Предметы в этой коробке – они вам о чем-то говорят?

– Думаю, да.

– Наверное, Колли и Трикс получили ответ. От той рыжеволосой женщины. Может, она и вам расскажет.

Рыжеволосая женщина. Жимолостница.

Я надавила пальцами на глаза: снова, снова меня затягивает это магическое мышление. Рыжая женщина – просто человек, знакомая Колли. Она не волшебница, не фея-крестная или супергерой, который вдруг прилетит и меня спасет. Нельзя снова скатываться на эту скользкую дорожку, наивно верить, что одна женщина даст ответ на все мои вопросы. С таблеток я слезла. Теперь у меня есть средства, реальные, а не фантастические, чтобы выбраться из беды. Жимолостниц не существует, она не более реальна, чем Санта-Клаус или зубная фея. Это просто персонаж, придуманный мамой, сказка на ночь, чтобы успокоить напуганную девочку.

А может, и нет…

Желудок так скрутило, что меня чуть не вырвало. Я зажала рукой рот.

Линди протянула руку:

– Алтея, с тобой все в порядке?

Я кивнула, хотя покривила душой. Голова кружилась, казалось, я теряю сознание.

– Они грозились и тебя в больницу упечь? – спросила она участливо.

Я не ответила.

– Наверное, не мне говорить об этом, но… – Она сжала губы. – Надеюсь, ты не бросишь бороться, продолжишь искать ту женщину. – Линди наклонилась ко мне: – Ты можешь найти ответ, возможно, даже и на мой вопрос.

В сознании проносились образы: Колли, Трикс, Данте, ружье.

Пожилая дама поймала мой взгляд, и в этот момент я поняла две вещи: во-первых, все мои вопросы снова и снова возвращали меня к этой загадочной рыжеволосой женщине, во-вторых, я на грани тяжелейшей болезни. Схватившись одной рукой за живот, другой за стул, я наклонилась вперед, и все содержимое моего желудка оказалось на любовно подобранном узорчатом ковре доктора Линди Вейд Брэдли.

Глава 25

22 сентября 2012, суббота

Бирмингем, Алабама

Я лежала пластом на гостиничной кровати, и солнечные лучи осколками впивались мне в голову. Сказать, что мне было плохо, – это не сказать ничего: по ощущению – нечто среднее между похмельем и гриппом. Я прокрутила в голове весь вчерашний день: как уехала из школы, вернулась в отель. Прерывистый беспокойный сон перемежался мучительной беготней в туалет.

Так плохо мне не было с самой лечебницы. Но на ломку непохоже. Скорее некое серьезное расстройство кишечника – то ли я съела что-то не то, то ли вирус подхватила в «Багровой террасе».

Дотянувшись до телефона, я, прищурившись, посмотрела на экран: сегодня суббота. У меня два пропущенных вызова и столько же голосовых сообщений. Первое от Терри, моей вновь обретенной двоюродной тетки, она приглашает меня на бранч в воскресенье в родительский особняк. Там же будет другая сестра, Трейси.

Надо ехать. Вполне возможно, Трейси знает что-то еще о моей маме или Колли. О том покрытом завесой тайны периоде между их заточением в Причард и смертью. Или у нее есть информация о той неуловимой женщине, которая встречалась с ними обеими. Но я совершенно не представляла, как смогу соскрести себя с кровати и вытащить из этой комнаты, а тем более сосредоточиться на том, что они будут рассказывать. Я ощущала лишь жутчайшее бесконечное кручение внутри.

Второе голосовое сообщение было от Джея.

– Алтея, – говорил он напряженно и нервно.

Я закрыла глаза, приготовилась к худшему.

– Знаю, ты злишься, но имей в виду, я беспокоюсь за тебя. Мы все беспокоимся за тебя.

Я нажала «удалить».

Да, он прав, я злюсь: я открыла ему все свои тайны, а потом узнаю, что он преспокойно общается с Уинном. Конечно же, ему нельзя доверять, не хочу больше ни слова от него слышать.

Да уж, ясное дело, они беспокоились обо мне. И правильно делали. Я была зла как дьявол, Джей даже не подозревал, насколько он меня взбесил. И менее всего я нуждалась в их с Уинном заботе. Хуже мне сейчас стало бы разве что от стопки водки или пригоршни таблеток.

При мысли об алкоголе желудок сжался и свернулся в комок, рот затопила слюна. Я соскочила с кровати, бросилась в ванную, упала на колени, и меня снова вырвало.

Глава 26

Октябрь 1937

Долина Сибил, Алабама

Звучно и чуть фальшивя баритон Чарльза Джаррода перекрывал голоса остальной паствы, расположившейся под навесом. Джин держала Колли за руку и почувствовала, как пальцы девочки сжались от волнения, когда они вслед за Хауэллом и Уолтером вошли в палатку.

Джин теснили со всех сторон, набилось, наверное, более сотни прихожан из самых разных мест, даже из Джорджии и Теннесси, от них пахло незнакомым хозяйственным мылом и поспешно выплюнутым за палаткой табаком. Еще бы – Чарльз Джаррод, сам Чарльз Джаррод, почтил своим присутствием долину Сибил. Прихожане пели вместе с проповедником:

Овей меня своим дыханьем,

Влей новой жизни начинанье,

Чтоб я любил, что любишь Ты,

И повторял Твои деянья.

Пока Хауэлл вел их к скамьям справа, которые мужчины сколотили на скорую руку в тот же день, Джин держала ладонь на голове Колли. Сначала села Колли, потом Джин и Уолтер, и последним – Хауэлл, положив руки на колени. Джин оглянулась по сторонам, но отца не увидела.

Джаррод выводил третью строфу гимна, размахивая в такт руками над паствой, словно дирижировал оркестром. Джин вытянула шею, пытаясь отыскать среди собравшихся Дав, жену Джаррода, о которой много чего говорили. Рассказывали, что он увидел ее впервые в Калифорнии, распростертой на полу во время пробуждения в Господе, и она была так прекрасна, что он немедленно в нее влюбился. Джин не терпелось увидеть Дав хоть одним глазком, но народу в палатку набилось столько, что вряд ли удалось бы узнать ее в толпе.

Об этой Дав ей рассказал Том: два дня назад, когда Хауэлл был еще в Хантсвилле, а мужчины собрались, чтобы поставить палатку за церковью, Джин и Том отошли в тень раскидистого дуба в саду.

– Поговаривают, она сводная сестра преступника Дэлла Дэвидсона, – поделился Том.

Другие мужчины тоже окружили дерево, пропустили пару стаканчиков лимонада и снова вернулись к работе. Том же задержался, поскольку потягивал сладкий напиток не торопясь. Джин стояла в паре футов, сложив руки на груди.

– Конечно же, ни жена, ни брат Джаррод не говорят об этом на людях, – продолжал Том. – Думаю, не хотят дразнить гусей. – Том улыбнулся Джин, но вскоре опять посерьезнел. Он теперь именно так смотрел на Джин, как будто отныне судьбы их обоих были в ее руках. Она сделала вид, что не заметила, но покраснела.

– Но это ведь его лучшие клиенты, – возразила она. – Им-то точно есть в чем каяться.

На этот раз он не улыбнулся, долго и пристально смотрел на нее, пока бедная Джин не покраснела вся до кончиков волос. Он дожевал остатки печенья и допил лимонад.

– Увидимся, Джинни. – Он вытер руки о джинсы и вернулся к наполовину возведенному навесу. Она проводила его взглядом, вспоминая, как он прижимался к ней губами, когда они стояли в укромном уголке под лестницей. Вот он взял молоток и размахнулся, чтобы вбить металлический колышек. На руках под засученными рукавами рубахи рельефно обозначились и заходили мышцы. Джин представила, как ведет по этой руке пальцами до самого плеча. Потом по впадинке над ключицей и останавливается на груди.

Но сейчас, в ночной наэлектризованной темноте, когда под навесом теснились толпы людей, а семья Вутен расселась на своей скамейке, Джин наконец-то увидела Дав. Жена проповедника сидела в первом ряду, прямая как тростинка, в тонком шелковом платье цвета слоновой кости с приколотой к воротничку розовой камелией. Совсем молоденькая, словно девочка, с волосами немыслимой рыжины, – таких Джин еще ни у кого не видела, – подстриженными, завитыми и скрепленными на затылке изящной заколкой, вроде из золота и слоновой кости. Внимание девушки было полностью приковано к мужу, руки она скромно сложила на коленях. Джин изо всех сил пыталась разглядеть ее получше, но видела только алые губы и профиль. Ну и, конечно, яркие волосы, вспыхивающие, как солнце на закате.

Джин заметила, что Хауэлл смотрит на нее, и с трудом оторвала взгляд от миссис Джаррод. Она уговаривала себя сосредоточиться на словах проповедника, открыть сердце Богу. Он заговорит с ней, даже если она сбилась с пути истинного: подаст знак, что с Уолтером все будет в порядке.

– Господь Всемогущий возложил штат Алабама на сердце моей жены, – громыхал Джаррод. – Многие месяцы по ночам ее посещали ужасные видения…

Все пришедшие затаили дыхание; Джин увидела, как расправилась и без того прямая спина Дав, проповедник бросил на нее взгляд и продолжил:

– Эти видения слишком страшны, не буду даже их описывать. Жена умоляла меня приехать сюда, проделать весь этот неблизкий путь из Калифорнии, чтобы принести вам слово Божье.

В Калифорнии все без исключения, по словам Джаррода, были исполнены Святого Духа. Прямо как в библейские времена, когда на апостолов сошел Святой Дух в день Пятидесятницы. Всякий день в этом штате они убеждались в том, что Бог – такая же реальность и научный факт, как электричество. Ты точно проводник, а Дух Святой – электрический ток идущий, сквозь тебя на каждого, на кого ты возлагаешь руки. Иногда Бог посылал исцеление, иногда видения и прозрения. Что бы Он ни посылал, главное было покорствовать Его воле, безоглядно ей следовать.

Джин представила себе Святой Дух, витающий над Калифорнией: как он парит над машинами, над пальмами и виллами, устремляясь к утесам. Она представила, как он скользит к ее дому – предположим, они жили бы в бунгало на пляже, – кружит над карнизом, от Его дыхания запотевают стекла в окнах, Он следит за ней и Томом. Внутри у нее будто что-то оборвалось.

В конце проповеди, когда Джаррод пригласил всех присоединиться к нему почти половина присутствующих поднялась на сцену, все они опустились на колени, рыдая и всхлипывая. Пианист снова заиграл, и Джин подвинулась к краю скамейки.

Джаррод пробирался сквозь толпу, возлагая руки на головы молящихся. Иногда он опускался на колени и с кем-нибудь говорил – пару слов шепотом, чтобы никто не слышал. Джин держала крепко Колли за руку и пыталась привлечь внимание Хауэлла. Она хотела сказать ему, что отведет Колли домой, что девочке что-то нехорошо. Но муж, казалось, ушел в себя. Он стоял на коленях, сгорбившись, сжав руки и уставившись в землю. Джин нервно покачивала ногой, она думала о Томе, который ждал ее на школьном дворе.

В опустевшем первом ряду со своего места поднялась Дав. Положив руку на спинку скамейки, она оглядывала толпу. И вдруг посмотрела прямо на Джин, так что у той перехватило дыхание. При виде Джин в больших и бесстрашных глазах будто что-то ожило.

Затем девушка глянула влево – на спавшую возле Джин Колли, на Уолтера, возившегося с перочинным ножиком, и, наконец, на Хауэлла, – подняв тонкую рыжую бровь.

В то же мгновение Джин услышала вскрик и увидела, как ее дюжий светловолосый муж, вскочив с места, пробирается через скамьи к сцене. Она резко выпрямилась, разбудив Колли, Уолтер тоже будто очнулся.

– Что с ним, что он делает? – прошептал сын.

Хауэлл бросился ничком на сено и замер, подняв протянутую вперед руку, точно нищий-калека у церковной ограды в ожидании, что сам Господь пройдет мимо.

– Куда папа пошел? – спросила Колли, встав на скамейке и протирая глаза.

Джин сдернула ее вниз.

– Он пошел помолиться и исцелиться, – ответила она.

– Папа болеет? – спросила девочка.

Впереди, перед сценой, рыдал Хауэлл. Джин снова украдкой взглянула на Дав, та, прищурившись, смотрела на ее мужа. Из корчащейся толпы вышел Чарльз Джаррод; он присел на корточки рядом с плачущим мужчиной и положил руку ему на плечо. Хауэлл затих, а Чарльз тем временем нагнулся и стал шептать что-то ему на ухо. Через некоторое время Хауэлл повернулся и прошептал что-то в ответ.

Чарльз поднял Хауэлла на ноги. К рубашке и брюкам прилипла солома и комья глины, галстук сбился на спину. Джаррод снова возложил руку ему на плечо, наклонился к уху и снова сказал что-то вполголоса. Хауэлл достал из кармана платок, вытер лицо, время от времени кивая в ответ. Затем проповедник обратился к толпе:

– Этот человек признал свой грех и преклонил колена перед Иисусом! – разнесся зычный голос по палатке. – Ответим ли мы, народ Господень, «Аминь»?

Лица людей как по команде повернулись к Джарроду и Хауэллу, сердце у Джин екнуло.

– Аминь, – эхом повторила толпа.

– Клянетесь ли вы, люди Божьи, поддерживать этого человека, когда он ощутит благодать вновь дарованного Богом прощения? Ведь он клянется отныне любить свою жену, как Христос любит церковь.

– Аминь, – повторила паства с явным удовольствием.

По спине Джин пробежал мороз. Видимо, Хауэлл рассказал миссионеру о том, что периодически бил ее, бросал на пол и швырял об стену. Но теперь он собирается исправиться и больше такого не допускать. Он дал обет перед Богом и всеми присутствующими.

– Бог, Господь Бог Всемогущий исправит этого мужчину! Слава Господу! – Джаррод похлопал Хауэлла по плечу.

Тот едва заметно вздрогнул, повернулся и поймал взгляд Джин.

Щеки мужа горели, на них отпечатались манжеты рубашки, по лицу были размазаны слезы вперемешку с грязью. Даже в полумраке палатки она увидела под пеленой растерянности, затуманившей его черты, такое, чего никогда прежде не видела в глазах своего мужа: в них горела решимость.

В ее душу вполз страх. Она сама не понимала почему. Чего ей бояться, наоборот, следует радоваться. Следует немедленно восславить Бога благодарным сердцем: разве не стала она только что свидетельницей мужниного раскаяния? Разве не видела, как он бросился вперед и упал на колени? Бог явил чудо этой ночью, под этим самым белым навесом. Он исправил ее мужа.

Но теперь она не сможет уехать с Томом. После того, что Бог сделал для нее. Не имеет морального права, ведь Он сотворил чудо и направил мужа на путь истинный. Если она теперь оставит мужа, после того как он раскаялся, она не просто станет вероотступницей, она будет проклята.

Глава 27

23 сентября 2012, воскресенье

Бирмингем, Алабама

Облачная завеса стремительно заволакивала небо, заслоняя полуденное солнце, поэтому казалось, что наступают сумерки. Я оставила машину на подъезде к дому Вутенов. Слева от меня был обрыв, справа – хозяйский дом. Вывеска «продается» скрипнула на ветру, и я заметила, что, в отличие от дня показа, состоявшегося пару дней назад, все занавески были задернуты.

Терри и Трейси ждали меня, мы собирались пообедать и поговорить. Но в доме было как-то непривычно темно. Почему-то подумалось – а не лучше ли вернуться, пока не поздно?

Наверное, давало себя знать давешнее расстройство желудка. Он категорически не желал ни малейшей встряски – кишки все еще недовольно урчали, хоть я и провалялась в отеле целые сутки. Я стиснула зубы, усилием воли заставила себя вылезти из машины и направилась к дому.

На полпути к дому из темной части сада вдруг вынырнул Роув Оливер и преградил мне дорогу. Из-под козырька натянутой на глаза бейсболки воинственно торчал подбородок. Теперь Роув ничуть не походил на рыхлое тесто, как тогда, в отеле. Он походил на быка. Разъяренного быка. Я бросилась было бежать.

Но не успела я дернуться в сторону, как он схватил меня за руку выше локтя и сильно сжал, разворачивая прочь от дома. Он вел меня, толкая вперед, прочь от родственниц, от безопасности.

– Роув, – начала я.

Он пихнул меня еще сильнее. Мозг лихорадочно перебирал варианты: заговорить с ним, задобрить его, пообещать ему что-то… да что угодно. Закричать, побежать, ударить в промежность. Но одно дело подумать, другое – сделать. Меня парализовал страх.

Он ткнул меня пальцем в поясницу, когда мы переходили улицу; я посмотрела в обе стороны – никого, ни единой души, все будто вымерли. Миновав машину Джея, мы оказались на полоске травы, окаймлявшей гребень утеса. Огни видневшегося внизу города замигали в вечерней дымке. Низко между холмами повис туман.

Я посмотрела на него умоляюще:

– Роув, я знаю, ты зол. И это неудивительно. Я знаю, что паршиво поступила с тобой. Но клянусь… – тут я чуть не сказала «жизнью», но вовремя осеклась, – могилой своей матери, я никогда никому ничего не скажу. Ты должен поверить мне. Я никому не расскажу, что ты сделал.

Он протянул ко мне руку, я постаралась уклониться, но было поздно: окружающие предметы как будто отодвинулись от меня, края их казались размытыми и потемнели. Казалось, я проваливаюсь назад – в прошлое, в сырой подвал дома Оливеров, в запах плесени, на скрипучий старый диван.

Я будто знаю, что должна встать и уйти, но все равно остаюсь. Я обхватила себя руками, потому что меня начало колотить.

– Veni, Creator Spiritus, – начала я еле слышно.

Роув глубоко вздохнул:

– Хорош, Алтея. – Он шагнул вперед.

Я отодвинулась.

– Mentes tuorum vista.

– Ну не надо. – Он поманил меня. – Прекрати.

Я отошла еще на шаг, произнесла громче:

– Imple superna gratia

quae tu creasti pectora!

Он бросился на меня и молниеносным ударом толкнул вниз с обрыва. Прокатившись по склону, я приземлилась на набережной. Катясь, я инстинктивно хваталась руками за землю, поэтому, проскользив несколько ярдов, уцепилась за ветку бересклета. Тело резко затормозило и развернулось, плечевая кость дернулась из сустава, в руке отдалась резкая боль. Я зависла на кусте ища ногами опору, чтобы не скользить дальше. Тяжело дыша, я вглядывалась вверх.

Роув, съехав по склону следом за мной, не сильно отстал. Схватил меня за рубашку, развернул и швырнул на землю. В голове взорвалась острая горячая боль, перед глазами дождем рассыпались белые точки.

Я закричала: я кричала так, как должна была кричать тогда, много лет назад, громко, протяжно, набрав полную грудь воздуха, сопротивляясь происходящему каждой клеточкой своего тела. Кричала долго, пока он не зажал мне ладонью рот, с силой вдавив голову в поросшую травой землю. В моем черепе взорвался фонтан огней.

Я попыталась высвободиться из-под ладони. Воздух, нужен воздух.

Я брыкалась, но Роуву удалось подмять меня под себя и вдавить большой палец мне в бедро. Я вскрикнула от боли, но крик вышел почти беззвучным.

– Хватит, – прошипел он, – прекрати.

Я посмотрела на него: он был бледен, но глаза горели, как два светящихся шара. Вспомнив о ружье Уолтера, я пожалела, что оно не при мне. Отчетливо представила, как наставляю ствол между двух этих глаз и нажимаю курок, разношу череп этого гада на тысячу кусочков.

– Дьявол, Алтея, можешь ты уже угомониться и не рыпаться? – Он привстал, отпустив наконец мое лицо.

Я судорожно вдохнула, потом еще раз.

– Не бей, – простонала я, – пожалуйста, больше не бей.

– Да заткнешься ты уже, наконец, боже мой! – Он перевел дух. – Мне нужно рассказать тебе кое-что, пока он не… Я кое-что вспомнил.

Я поперхнулась своей обличительной речью, онемев от неожиданности. Почувствовала, как что-то ползет по шее и пробирается под рубашку – муравьи, вероятно, – но я не шелохнулась. Он отодвинулся от меня на несколько футов и тяжело дышал.

Я села.

– Роув…

Он вытянул руку:

– Лучше помолчи пока. Я… – Он запрокинул голову и посмотрел на вершину холма. Потом снова перевел взгляд на меня: – Я вспомнил кое-что про ту ночь. Трикс рассказала мне о той женщине из парка Бьенвиль-Сквер.

Я выпрямилась:

– Что именно?

– Женщина, с которой Трикс тогда встречалась, была из Алабамы, с гор. Она знала твою прабабку, бабку Трикс.

– Джин, – выдохнула я.

– Трикс назвала мне ее имя. Какое-то птичье. Что-то типа, – он поднял глаза, – типа Рен или Робин[6], точно не помню.

Я уставилась на него во все глаза:

– Не можешь вспомнить?

– Я знаю, ты ненавидишь меня, – продолжал он. – И есть за что. Ты, наверное, до смерти ненавидишь меня, но я, блин, могу попытаться загладить это. – Он вдохнул. – Извини, слышишь? Я могу хотя бы попытаться исправить то, что натворил. – Он снова посмотрел на вершину холма, и я увидела, как он побелел.

Я проследила за его взглядом: на краю обрыва стоял, расставив ноги, мой братец: ветер раздувал фалды серого пиджака, а безупречно повязанный голубой галстук трепетал на ветру – щеголеватый титан на фоне клубящихся за спиной грозовых туч.

– Прости, Алтея, мне правда жаль. Мне пришлось пойти на это. Он сказал, что если я не приведу тебя…

– Алтея, – перебил его Уинн, – какого дьявола ты там делаешь? Он ударил тебя?

Я посмотрела на Роува: его лицо исказилось от страха.

Я перевернулась и с трудом встала на ноги. Толкая меня перед собой, Роув препроводил меня к брату. И вот на вершине холма мы встретились лицом к лицу. Он окинул меня взглядом, раздраженным и небрежным, потом посмотрел на Роува:

– Идиот. И о чем я только думал. Я велел тебе угомонить ее, ты, осел, а не сталкивать с обрыва. – Он снова глянул на меня: – Ты не ушиблась?

Я прищурившись посмотрела на Роува:

– Он тебя нанял? – И повернулась к Уинну: – Сначала Джея, теперь этого?

– Он сказал, ему надо поговорить с тобой, – оправдывался Роув. – Ты ведь только поговорить с ней хотел? – обратился он к брату.

– Да, Роув, мы только поговорим. – Он улыбнулся мне. – И кстати, Роув, – начал он делано спокойным голосом – именно так он говорил со мной, когда называл меня чокнутой и дразнил крокодилами, – обрати внимание. Может, пригодится, когда в следующий раз тебе кого-нибудь надо будет угомонить.

В следующее мгновение – я еще успела услышать, как ветер раскачивает ветки деревьев над моей головой, – от удара в челюсть голова у меня запрокинулась назад, колени подогнулись, и мир перевернулся.

* * *

Я очнулась в темной комнате, пропахшей кислым пивом и мочой. Я лежала, Уинн накрыл меня одеялом. Он сидел рядом и гладил меня по голове. Желудок мой бунтовал: мне хотелось сказать ему, чтобы он ушел, но не было сил разговаривать.

Я огляделась: комната была погружена во мрак, и только луч фонарика, закрепленного на сиденье, бил в потолок. Можно было разобрать отдельные граффити на стене: «Таня идиотка», «Я люблю Райана», «Сигмы сосут». Два больших окна от пола до потолка с выбитыми стеклами, Роува нигде не было видно.

Мы с Уинном остались наедине в одной из комнат старого Причарда.

Казалось, тут устроили тусовку спятившие бомжи. И еще ужасно воняло. Хотелось зажать нос, но я не была уверена, что смогу поднять руку. Затуманенный мозг пытался собрать факты воедино, но ничего не получалось. Зачем он притащил меня сюда?! Мне с большим трудом удалось поднять на него глаза.

– Тебе лучше? – прошептал он. – Я дал тебе обезболивающее – таблетки из твоей сумки. Узнаю нашу Алтею, всегда во всеоружии.

Мне удалось дотронуться до щеки – вступила резкая боль.

– Это Роув ударил тебя, – услужливо подсказал брат.

– Он… – Я не смогла возразить, так как сознание снова затуманилось. За его спиной на старом металлическом стуле лежала моя сумка. Я внимательно посмотрела ему в лицо: свет фонарика выхватывал из темноты черты его лица, но глаза оставались в тени, как две темные лужи. Провалы темноты. Я никак не могла определить их выражение. А может, его там и не было.

– Это мамина палата? – услышала я свой голос будто со стороны.

– Мама здесь никогда не была, – раздалось в ответ как с другой планеты.

– Чья-то еще палата? – Мой язык заплетался. Казалось, я нахожусь где-то не здесь, где-то высоко на книжной полке, откуда меня нельзя достать. – Колли?

– Ну, малыш, – вздохнул брат. – Кто ж знает.

– Они убили себя, – проговорила я невнятно. – Или кто-то убил их. Точно не знаю…

Из черноты снова донесся вздох.

– Но как это случилось, как?

– Ну, малыш. – Он надавил мне на подбородок, так что мои губы плотно сжались, и зубы стиснулись. – Послушай. Сейчас важно только то, что мы с тобой вместе. Мы – семья. И что бы ни произошло там с мамой или Колли, неважно. Сейчас речь только о нас.

Да, он прав. Мама умерла, отец тоже был при смерти. В конце концов останемся только мы с ним. Он послал Роува за мной, чтобы мы воссоединились. Где-то на задворках сознания мелькала мысль, что он все это устроил, чтобы засадить меня под замок. Но сейчас, когда боль пульсировала в челюсти, а в желудке перекатывались волны, мне было все равно.

Он снова начал гладить меня по голове, и я закрыла глаза: мама обычно гладила меня так, тогда и я чувствовала себя в безопасности. Я глубоко и спокойно вздохнула. Уинн – родной брат, он старше и умнее. Может, и правда стоит довериться ему, пусть позаботится обо мне. А я пока могу вздремнуть.

– Ты никогда не рассказывала мне, что произошло. – Звук его голоса удивил меня: я и забыла, что гладящие меня пальцы кому-то принадлежат. Тут вдруг они перестали гладить. – С мамой. В ту ночь, когда она умерла.

Я вспомнила маму в ее золотистом платье. Желтый луч луны освещает поляну.

– Я не могу…

– Попытайся. – Его голос был таким размеренным, таким спокойным. – Я имею право знать.

Мне пять лет, я лежу на кровати под белым балдахином. Уинну девять, он спит в другом конце коридора, а я никак не могу уснуть.

Потом вдруг вижу, что мама стоит рядом с кроватью. Она еще не переоделась с праздника, поэтому она наклоняется ко мне в своем золотом платье, и платье поблескивает в темноте. И я вдыхаю ее запах – пахнет жимолостью, кремом для рук и еще чем-то горьким и острым, и она шепчет:

– Тея, крошка, вставай.

Я встаю, надеваю голубой свитер, и мы вместе на цыпочках выходим из дома. Так необычно и волнующе, будто мы играем в ночные прятки. Интересно, где Глупыш. Обычно он никогда не упускает возможности пробежаться по лесу; мама, наверное, заперла его в прачечной.

Мы проходим по холодной пружинящей траве вдоль кромки леса, потом углубляемся в чащу дубов и сосен по тропинке, усыпанной соломой. Мы держимся за руки, и, пока идем по тропинке, мама делает наш тайный знак – три пожатия, «я тебя люблю».

Наконец мы пришли на полянку. Я никогда не бывала тут ночью, не видела в темноте этого окруженного деревьями травяного круга. Сейчас он казался волшебным. У меня тут секретный домик под раскидистыми ветками старой магнолии, о нем даже Уинн не знает, и я прикидываю, отыскала ли его мама. Может, она сердится и сейчас заставит меня разбирать его.

Она говорит мне встать на колени, потом опускается на них. Я закрываю глаза и складываю ладони, потому что видела, как это делают девочки в школе. Мы не ходим в церковь, хоть я и просила сто раз, но я знаю, как нужно молиться.

Она начинает петь псалом. Раньше я уже слышала, как она его поет, – обычно она молится, когда готовит или складывает постиранное белье, но в этот раз все как-то чуднее, чем обычно, как-то жутковато. Волосы у меня на голове шевелятся. Приоткрыв глаза, я смотрю на маму: она дрожит всем телом. Она тоже открывает глаза, перехватывает мой взгляд. Теперь от возбуждения у меня покалывает все тело, начиная с кончиков пальцев.

– Не знаю, что со мной, малыш, – говорит мама. – Может, из-за таблеток, может, из-за болезни. А может, и еще что-то. Точно не знаю. Все как-то поменялось.

Мама опускается на четвереньки, и я слышу, что она дышит со свистом; я так дышала, когда Уинн ударил меня в живот бейсбольной битой. Я тоже встаю на четвереньки – мне хочется ей подражать. Точно в странной ночной игре.

Мама вся вспотела, тяжело дышит, и мне кажется, ее вот-вот вырвет. Или она умрет. Она велит мне найти коробку, которую спрятала в моем домике под деревом. Это старая коробка с красной птицей на крышке, она накрепко замотана пожелтевшей упаковочной лентой. Я приношу ей коробку, и мама разрывает ленту и поднимает крышку.

Внутри только старая заколка для волос, несколько листков бумаги, несколько наконечников от стрел и оранжевый пузырек с таблетками. Из-за ворота платья мама достает еще один точно такой же пузырек, только пустой. Кладет его в коробку, а полный вынимает и трясет передо мной:

– Видишь, Тея?

Я киваю.

– Принимай это, когда подрастешь. Когда тебе исполнится тридцать. Это поможет.

Я снова киваю, хоть мне и ничего не понятно.

– Малыш, послушай. Хочу рассказать тебе кое-что.

Я расправляю плечи – я умею и люблю слушать.

– Есть некая женщина, она очень необычная. Моя мама называла ее «жимолостница».

При этих словах воздух вокруг как-то меняется, становится будто волшебным, появляется сладковатый запах. Звезды будто поворачиваются к нам лицом. Лес вокруг поляны затихает.

– Мама рассказывала мне о ней, когда я была маленькой, как ты. Говорила, что она мудрая, что понимает жизнь.

– Как это – «понимает жизнь»?

Мамин взгляд теплеет.

– Она знает все, что тебе нужно, чтобы вырасти сильной, чтобы уметь защитить себя.

Я жду продолжения. Как будто мне рассказывают сказку.

– Принимай лекарства и жди, пока она придет. Она найдет тебя. Надеюсь. Но если нет, найди ее сама. Ты слышишь меня? Обязательно найди ее, малыш.

Я хочу спросить почему, зачем мне искать эту женщину, хочу, чтобы мама объяснила все как следует, и я бы поняла. Но я привыкла делать что велят, не рассуждая, поэтому молчу. Вижу, как мама кладет таблетки обратно в коробку и закрывает ее. Как подталкивает ее ко мне.

– Спрячь это, не показывай отцу, – говорит она совершенно другим, абсолютно серьезным тоном.

Я сглотнула: мой отец – внушительных размеров мужчина с квадратным подбородком и набриолиненными волосами. Он адвокат и носит черные костюмы с пристегнутыми накрахмаленными воротничками и бордовыми галстуками. Плохих парней он сажает за решетку. Я никогда ничего от него не прятала.

Я сую сигарную коробку назад под дерево. Потом возвращаюсь к маме, и она спрашивает, не хочу ли я блинчиков. Я говорю, что хочу, и мы идем домой. Мама включает свет над плитой, достает желтый короб, высыпает половину его содержимого в миску и приступает к работе. Золотистое платье мерцает в свете лампочки.

Из темноты коридора в дверном проеме появляется папа, он тоже еще не переоделся после праздника – на нем парадный костюм. Я улыбаюсь отцу, и он улыбается в ответ. Я тотчас вспоминаю про сигарную коробку и ощущаю жар во всем теле. Мама становится у спинки стула, на котором я сижу, и кладет мне руки на плечи.

Стоя в проеме, отец называет маму по имени – Трикс, – и это звучит как угроза.

– Где ты была? – громыхает отец.

– Со своей дочерью, – с вызовом отвечает мать.

Глаза у отца темнеют, и я чувствую, что материнские руки сильно обхватывают мою голову. Как будто она пытается удержаться на месте и не упасть. Я вскрикиваю, она отшатывается назад, потянув за собой стул, и мы обе опрокидываемся на пол. Отец кидается к нам и рявкает на меня, чтобы я отправлялась к себе в комнату.

Я повинуюсь, стараясь не расплакаться, пока не дойду до кровати. Из окна спальни я вижу, как к дому подъезжает скорая – ни сирены, ни мигалки – и родители на ней уезжают. Я пробираюсь в комнату Уинна – он все еще спит, залезаю к нему в кровать, вытаскиваю у него грязное одеяло и прижимаю к себе.

Проснувшись утром, вижу, что Уинн по-прежнему спит. Спускаюсь вниз, чтобы позавтракать: за столом сидит папа, перед ним чашка кофе. Он не смотрит в мою сторону, не улыбается, как ночью: безразлично глядя в окно, он треплет Глупыша за ухом. Говорит, чтобы я пошла поиграть на улицу.

Я достаю из-под магнолии сигарную коробку с красной птицей на крышке, намеренно нарушая мамин запрет. Ничего, до моего тридцатилетия слишком далеко. Таблетки высыпаются из пузырька – вероятно, мама плохо завинтила крышку. Я кладу одну на язык и жду, пока она растает. На вкус она кислая, как испорченная конфета.

Я играю в кухню, пеку блинчики из листьев магнолии и поливаю их нектаром жимолости. Через некоторое время я чувствую, как мною завладевает сон. Выйдя на поляну, я ложусь на спину. Чувствую себя красивой, как ангел. Таинственной и доброй. Думаю о девушке-жимолостнице, о которой рассказывала мама. Я представляю себя такой, как она, – мудрой странницей. Закрываю глаза.

Дома отец официально объявляет нам с Уинном, что мама умерла. Что-то, дескать, с мозгом, возможно тромб. Произносит длинное слово, которого мне не выговорить.

Как только он заканчивает, я выбегаю из дома и направляюсь к поляне. Достаю таблетки из коробки и высыпаю их в карман, съев при этом еще одну. Буду принимать их по одной, чтобы снова почувствовать себя как та девушка-жимолостница. Положив коробку под дерево, я поворачиваю к дому.

Когда я в последний раз оборачиваюсь, чтобы взглянуть на поляну, освещенную косыми лучами солнца, то замечаю нечто: трава в том месте, где мы вчера с мамой стояли на коленях, поблескивает золотом.

Глава 28

23 сентября 2012, воскресенье

Тускалуза, Алабама

Когда я закончила рассказывать, мозги отключились. Они словно распухли внутри черепной коробки, густые и мутные. Я молчала, и меня уносило куда-то прочь.

Я больше не могла думать. Не хотела.

Не могла сфокусировать зрение.

Только спать. И больше ничего на свете. Я закрыла глаза.

Голос Уинна прозвучал как из-за стекла:

– Помнишь, ты сказала, что папа посмотрел на тебя? И улыбнулся при этом?

Я кивнула.

– Он не улыбался, малыш, он был озабочен. Думаю, когда он глядел на тебя в тот раз, он видел то, что я вижу сейчас.

Я будто ощутила укол – нет, не страх, для этого чувства мои были слишком притуплены.

– Развалину, – ласково произнес он. – Такую же, какой были мама и бабушка. Ходячую катастрофу. Знаешь, что отец сказал мне в тот день, когда мы отправили тебя в клинику? Он сказал, что ты точно как мама, ее копия. И дело не в зависимости, а в безумии. Отец говорил, что с самого начала знал, что ты сойдешь с ума, как она.

Его слова опустились на меня многотонной гирей, буквально придавив к кровати. Я была сумасшедшей, как мама. Да, Уинн прав. И должно быть, в глубине души я давно все это понимала. Вот почему в тот самый первый раз я съела таблетку, поэтому мне показалось, что я вижу золотое свечение на поляне, и с тех пор мне начала мерещиться золотая пыль на пальцах. Вот почему я позволяла Роуву пользоваться собой все эти годы: я знала, что обречена пойти по маминым стопам.

– Скажи мне вот что, Алтея, – проговорил мой брат. – Твои любительские поиски привели к чему-нибудь, тебе удалось найти ее, эту самую девушку-жимолостницу?

Я попыталась засмеяться, но вышел какой-то принужденный вздох.

– Нет.

– Кто она вообще такая?

– Я не знаю.

Ее зовут как-то по-птичьи. Рен, что ли, или Робин…

– Но ты ведь знаешь что-то про нее?

Я повернула голову, чтобы видеть его лицо.

– У нее есть дар.

– Что ты имеешь в виду? Она экстрасенс?

– Не знаю, может, она защищает.

– Что она сказала маме, когда они встретились?

– Я не знаю.

– А что она сказала Колли?

– Этого никто не знает.

– Врешь. – Он схватил меня за шею, пальцы сильно сжались. Я кашлянула и попыталась вдохнуть. Но не смогла. Он сдавливал мне горло. – Я знаю, ты знаешь, – и ты расскажешь мне. Немедленно.

Он сжал пальцы еще сильнее, белые точки снова побежали перед глазами, потом все затянуло красным. Казалось, я сейчас умру. Мой родной брат, плоть и кровь, лишит меня жизни. Я проворно пнула его и на чистом адреналине вывернулась из его рук. Скатилась с кровати на грязный, засыпанный щебенкой пол. Встав на четвереньки, оглядела комнату. Я находилась у дальнего от двери конца кровати и прикидывала оптимальную траекторию для побега, стараясь не обращать внимания на впившиеся в ладони острые куски отвалившейся штукатурки и осколки стекла.

Уинн положил руки на колени.

– Где сейчас эта женщина?

Можно юркнуть под кровать. Если быстро, может, и успею прежде, чем он меня перехватит. Или попробовать перепрыгнуть через кровать. Но я чувствовала себя неповоротливой и тяжелой как гиппопотам. Все равно что пытаться бежать, продираясь сквозь патоку.

Уинн пощелкал пальцами:

– Эй, Алтея, сосредоточься, ау. Откуда эта женщина? С гор? Из долины Сибил? – Он достал пузырек из кармана пальто и открутил крышку.

Я села и уставилась на него:

– Говорю же, я не знаю.

Он нахмурился, обратил взгляд внутрь, и весь как будто надулся, как если бы его накачали воздухом. Погрозил мне пальцем:

– Мне надоело, что ты мне постоянно врешь. Эта женщина знает подробности жизни нашей семьи, и ты скажешь мне, где ее найти!

Я вскочила на кровать, схватила пальцами железную перекладину и потянула на себя. Она отщелкнулась – причем легче, чем я думала, – и ударила Уинна. Он вскочил, споткнулся, я бросилась к двери.

Я почувствовала, что он схватил меня за волосы, – голова резко дернулась назад, было очень больно. Я попыталась нагнуться и вывернуться, но он держал крепко. Он притянул меня за волосы к себе, обхватил стальной рукой поперек туловища и зашептал на ухо:

– Мне нужно, чтобы ты принесла пользу семье. Маме и отцу. Они бы этого хотели.

Он развернул меня и толкнул на пол, у меня подогнулись ноги. Брат высыпал пригоршню таблеток на ладонь, они сложились ровной белой пирамидкой. Уинн присел на корточки:

– Открой рот. – Он снова схватил меня за волосы и дернул назад.

Я не пошевелилась, мы смотрели друг другу в глаза. Слезы опять подступили к горлу.

– Алтея, – опять зашептал он мне на ухо. – Ты не умрешь от этого количества, я обещаю, доверься мне.

Я не поддавалась.

Уиин поднял руку с таблетками, его взглыд прожигал меня насквозь. Я посмотрела на него, пытаясь понять выражение глаз, насколько их можно было разглядеть в темноте.

– Хватит сопротивляться, спокойно заснешь, и все.

Мне привиделась мама, как она сидит на коленях, трясется всем телом в сумерках, пытается объяснить то, чего сама толком не понимает. И пытается защитить меня, хотя бы дать мне шанс. Но – не сработало. То ли у нее не вышло, то ли я облажалась, не знаю. Ну а теперь все кончено. Поздно.

Меня накрыло чувство жгучей тоски, так страшно захотелось быть с мамой, укрыться в ее руках.

И в то же время как приятно вновь ощутить горечь разгрызаемой таблетки, наполняющую весь рот и обжигающую горло. Как хорошо опять почувствовать неземную легкость. Слишком долго все это тянется.

Губы раскрылись сами собой. Уинн сильнее меня. Прошлое сильнее меня. Я одна, и мой бой проигран.

Он всыпал мне в рот таблетки, я разжевала их и лизала языком сухой порошок. Когда Уинн подал мне бутылку воды, я ощутила прилив благодарности. Я проглотила, и брат всыпал мне еще таблеток, заставил закрыть рот, разжевать, снова влил воду прямо в горло.

Снова таблетки, я снова разжевала и проглотила, ожидая, когда спустится долгожданный покой, чтобы утонуть и раствориться. Он сгладит все углы, все решится само собой. Я почувствую себя жимолостницей. Умиротворенной, воспаряющей и мудрой.

Когда лекарство наконец подействовало, я закрыла глаза.

Глава 29

24 сентября 2012, понедельник

Тускалуза, Алабама

Я стою на широкой лестнице, уходящей в темноту. Лестница не новая, но настоящая, из дерева и мрамора, и еще на ней ковер.

У подножия – потрескавшийся мраморный пол, и за ним двери, ведущие наружу. Мне хочется выйти, выйти навстречу ветру и ночным таинственным звукам, покинуть это темное место навсегда. Но я не уверена, что смогу, что ноги меня удержат.

Прыгнуть, конечно, проще. Но тогда я превращусь в один из тех осколков внизу. Я разобьюсь вдребезги, и меня найдут в один прекрасный день, когда солнце наконец-то соизволит выглянуть. Или не найдут – и тогда я постепенно размякну, разложусь и растворюсь, просочусь между трещинами в мраморе.

Я плыву вниз по лестнице, и двери растворяются от прикосновения моих рук. Меня обдувает ночной ветерок, он треплет мне волосы. Сухая растрескавшаяся земля хрустит под ногами. Я поворачиваюсь и вижу свет, бегу к нему. Бегу, бегу, и даже не устаю.

И вот я посередине поля. Опускаюсь на колени, прикасаюсь к земле руками и выпускаю все, что накопилось внутри. Поднимаясь к глотке, оно жжет внутренности, но после освобождения я ощущаю дуновение освежающего ветра на лице. Ветер хороший и чистый, теплый и сладкий, от него на глазах выступают слезы.

Здесь я и умру. Но это хорошо. Я нашла ровную площадку, открытую звездам и луне. Тут и деревья есть, прямо как на той моей поляне. Они обступают меня, я ощущаю аромат жимолости.

Я смотрю на ладони: ни следа золота, да и красного ворона тоже не видно. Эти видения приходят, только когда я в своем уме, когда я Алтея. А сейчас я не в себе, я жимолостница.

Очнулась я на больничной койке. Те части тела, которые не утратили чувствительности, горели огнем. Все остальное – пальцы, ступни, руки и ноги – были как ватные.

Трубка капельницы тянулась от руки к стойке позади кровати, бутылка была почти пуста. Я сделала глубокий вдох – даже горло обожгло, – и меня мгновенно вырвало прямо на ночную рубашку.

Я откинулась назад, не в силах нажать на кнопку вызова медсестры. Вероятно, я отключилась на какое-то время, потому что, когда я в следующий раз открыла глаза, медсестра ворочала меня туда-сюда по кровати, вытаскивая из-под меня мокрые простыни и снимая ночную рубашку. Она молчала, но я заметила, как искривились в отвращении ее губы. Я обвела взглядом комнату: ни Уинна, ни Роува не видно, я тут одна. Сестра перевернула меня на спину и накинула сверху одеяло.

– Где я? – прохрипела я.

– Медицинский центр Друид-Сити, – ответила она. – Тускалуза. Психиатрия.

– Психиатрия?

– Двое суток минимум.

– Не понимаю.

– Так положено по приказу номер 51-50 при попытке самоубийства, – ответила медсестра, отвернулась, взмахнув «конским хвостом», как флагом, захлопнула за собою дверь.

Глава 30

26 сентября 2012, среда

Тускалуза, Алабама

Когда я в следующий раз выплыла из тумана, то обнаружила, что стала наконец официальным пациентом Причарда. Странно, не правда ли, как спокойно я восприняла эту новость, что меня заточили-таки в этих серых стенах. Это ощущалось как закономерность – что судьба, рок наконец одержали надо мной верх, накрыв меня знакомым одеялом. Некогда эти стены стали родными для мамы и бабушки, а теперь пришел и мой черед.

Мне сказали, что санитар обнаружил меня на футбольном поле рядом с новым зданием. Я бродила там и блевала на траву. Меня забрали в больницу, но промывания желудка не потребовалось – принятое количество таблеток было несмертельным.

В общем, Уинн провернул все профессионально.

После обязательного сорокавосьмичасового пребывания в медицинском центре меня запихнули в «скорую» и отвезли на другой конец города – в Причард.

Поскольку дело было обставлено так, будто я совершила попытку самоубийства, а я сама в туманном полубреду упомянула, что таблетки я выпила в одной из комнат старого Причарда, братец получил у судьи разрешение на принудительное содержание меня в больнице. Дежурная медсестра объявила, что я стала пациентом на неопределенное время, так что могу устраиваться поудобнее. Одежды у меня не было, поэтому одна из сестер отыскала пару растянутых треников и футболку с логотипом волейбольного клуба «Алабама Кримсон Тайд» из пожертвований.

Интересно, нашел ли Уинн коробку из-под сигар в отеле в Бирмингеме? Теперь мне уже не узнать. То, что он каким-то образом вышел на Терри Вутен, очевидно, – это от нее он, судя по всему, узнал тогда, что я собиралась к ним на обед. От одной мысли, что Уинн все это время преследовал меня, как раненую косулю, подкашивались ноги.

Мой брат – безжалостный ублюдок, это теперь несомненно. И я ненавидела его!

Сидя на узкой больничной койке, прижавшись подбородком к коленям и глядя на унылые серые цементные стены моей новой обители, я слушала бубнеж медсестры, которая зачитывала распорядок дня: с утра прием лекарств, потом завтрак, групповое занятие, разные виды терапии на выбор – рисование, музыка или общение с животными, потом обед и свободное время, вечерний прием лекарств и отбой в 21:30. Если я задержусь тут надолго, они разрешат мне работать на кухне, в прачечной или в саду. Вот веселуха!

Уинн таки выиграл. Отец в двухстах милях отсюда, он умирает, и до него мне не добраться. А если и доберусь, все равно вряд ли смогу ему объяснить, что происходит. И правды из него уже не вытрясу – болезнь, вероятно, зашла уже слишком далеко.

Если отец умрет, пока я сижу взаперти, Уинн будет назначен опекуном, или душеприказчиком, или как они там это называют, над моей частью имущества. Что, в свою очередь, даст ему власть распоряжаться всем, каждым моим центом, и, как следствие, моей судьбой. Я буду тут сколько он пожелает, любой срок мотать, а он будет разгуливать на свободе. Для него это приток дополнительных средств на предвыборную кампанию или на круиз по Карибскому морю – что они там со своей Молли Роб запланировали.

Я могу, конечно, сказать правду. Могу объяснить, что он заставил меня проглотить столько таблеток, но кто же теперь поверит мне, ведь всем известен мой диагноз. Мое слово против слова Самого Уинна, сына Элдера Белла, генерального прокурора, законодателя штата, которого все так ценят, он ведь метит на губернаторский пост. Достаточно примера Трикс и Колли. Они не могли рассчитывать на справедливость. Их закинули сюда как хлам – и оставили гнить и умирать.

Сестра уставилась на меня: наверное, дошла до конца своего списка.

– Хорошо, спасибо, – сказала я.

Она поджала губы:

– Я спросила, есть ли у вас какие-нибудь вопросы?

– Нет.

Сестра двинулась к двери.

– Хотя вообще-то есть. Моя машина осталась в Бирмингеме. Что с ней, как вы думаете?

– Скорее всего, ее эвакуировали. – И вышла.

Великолепно – машина Джея теперь где-то на штрафстоянке, а у Уинна – и моя сумка и, возможно, ружье. И одному Богу известно, что сталось с сигарной коробкой, оставшейся в отеле. Да уж, позаботится обо мне братик. Теперь мне никак не успеть до воскресенья, я в полнейшем пролете!

* * *

Новый Причард оказался всего лишь более уродливой и технически оснащенной версией Причарда старого. Три угрюмых этажа из кирпича и цемента – духоподъемнее не бывает.

Если что и может высосать из человека остатки надежды и окончательно деморализовать, так это попытка посмотреть утреннюю программу по телику, забранному в металлическую клетку и поднятому аж на девять футов в высоту, при дребезжащем ртутном мерцании ламп дневного света.

Все вокруг было серым: блочные цементные стены, залитый эпоксидкой пол, а также двери, окна, металлическая сетка на дверях и окнах. И больные тоже. Пациенты, на мое счастье, в основном были смирные. Одни коротали день за игрой в карты или в Скребал. Другие решали кроссворды, смотрели телик или весь день сидели уставившись в окно. Беспокойные экземпляры бороздили коридор, некоторые сидели без движения в инвалидных креслах, другие бессвязно бормотали, обращаясь к невидимым собеседникам. Как минимум двое регулярно ходили под себя по большой и малой нужде, с завидным постоянством переполняя надетые на них памперсы для взрослых. Едкий аромат разъедал кожу, и кому-то всякий раз приходилось отправляться за санитарами.

В первый же день у меня прошла встреча с психологом: им оказалась молодая девица с асимметричной стрижкой, взъерошенными волосами и розовым стеклянным кольцом в ноздре, – судя по виду, только-только с институтской скамьи. Наша встреча проходила на сером (!) диване в сером (!!) коридоре, по которому туда-сюда расхаживали пациенты и персонал, – чтобы я, видимо, не слишком пугалась. Одна из пациентов, тощая девочка-подросток, прислонившись к стене, злобно смотрела на нас.

– Расскажите мне, пожалуйста, что с вами случилось, Алтея, – начала доктор Хипстер.

– Мой брат заставил меня принять таблетки, чтобы это выглядело как самоубийство, – улыбнулась я в ответ.

Выражение лица докторши не изменилось.

– Ваш брат? – переспросила она.

Она, конечно, знала, кто такой Уинн. Это знали все.

Потупив взгляд, она внимательно рассматривала планшет в руках.

– Почему вы считаете, что он заставил вас принять таблетки?

– Я не считаю, я знаю. И я… – Тронув челюсть, я почувствовала боль. И вдруг ощутила себя полностью опустошенной, обессилевшей. – Я думаю, что он что-то от меня скрывает. Некоторые факты из семейной истории, нечто ужасное, что происходит с женщинами из нашей семьи повторяется из поколения в поколение.

Я замолчала. Она посмотрела на меня так, что сразу стало ясно: она заранее знала, что я скажу. Как будто уже все слышала от кого-то еще – Уинн наверняка поставил ее в известность. Предупредил, что сестрица будет возводить на него поклеп. Смысла продолжать не было.

– У вас довольно давно уже наблюдается зависимость, – заключила доктор Хипстер, глядя в планшет. – И не так давно вам поставил диагноз «шизофрения» предыдущий психиатр. Вы знаете об этом?

А, так они решили все это зарегистрировать. Теперь я официально признанная шизофреничка. Еще одна из рода сумасшедших девиц с горы – такая же двинутая, как они все.

Докторша перевернула страницу:

– Здесь написано, что у вас есть любимая молитва?

– А это преступление – молиться?

Она поджала губы:

– Знаете, Алтея, шизофрения – это совсем не смешно.

– А я и не смеюсь.

Она проигнорировала мои слова:

– Но болезнь эту можно контролировать, и вы будете жить полноценно, возможно, даже вне больницы в окружении заботливых родственников.

Я вздохнула.

– Хотите ли ты сделать так, чтобы вам стало лучше? Слушаться и запоминать? Готовы ли выполнять все предписания врачей?

Я покрылась гусиной кожей.

– Сделаю все, что нужно.

Перед обедом мы все разбрелись кто куда – у нас было свободное время. Девчонка, смотревшая на нас в коридоре, остановила меня у дверей палаты.

– Ты ведь чуть не умерла, так? – спросила она.

Я открыла дверь.

– Так говорят врачи.

– А кого ты видела, когда, ну… понимаешь… – Ее глаза были как два провала отчаяния. – Иисуса? Свет? Что-нибудь еще?

Я вспомнила грязную комнату, свет от лампы, разбитые окна. Вспомнила брата и горсть таблеток в его руке.

– Я ничего не видела, – ответила я, подумав. – Извини.

* * *

Ужинали мы в закопченной столовке на первом этаже. Очередь пациентов двигалась мимо кастрюль с поблескивающими жиром котлетами, серыми овощами и треугольниками, в которых угадывались куски пирога. Я встала в хвост, пристально наблюдая за санитаром, молодым худющим парнем с брекетами, который толкал перед собой по периметру столовой тележку с мусором. Я поставила поднос на стол и начала макать котлету не то в подливу, не то в соус, неотрывно следя за санитаром. Он брел по залу, сбрасывая в тележку подносы и подбирая с пола скомканные салфетки. Когда тележка переполнилась, парень направился в сторону кухни.

Я тотчас встала с места и, удостоверившись, что никто не следит, пошла за ним.

На кухне у раковины спиной ко мне стоял мойщик и поливал из шланга горы кастрюль. Я огляделась: множество холодильников, плит и полок, уставленных тазами с овощами. И никого, кроме мойщика. Было слышно, как в дальнем углу кухни санитар громыхает посудой. Я прокралась мимо раковины, мимо полок с огромными стальными котлами и кастрюлями и повернула за угол как раз в тот момент, когда он открыл дверь, отжав ногой железный шпингалет. Между нами была стена из мусорных ведер, наполненных доверху и ждущих выгрузки. Санитар появился снова, и я нырнула за огромный стальной холодильник.

– Эй, чувак, руку подай, – крикнул он в сторону кухни.

– Чё? – не расслышал парень у мойки.

– Пойди сюда и помоги!

Ответа не последовало: санитар тяжело вздохнул и продрался мимо ведер на кухню. Я выбралась из-за холодильника и опрометью выскочила за дверь. Перебежав асфальтированную дорожку, я направилась к зданию администрации.

* * *

Минут через пятнадцать, когда я уже покидала здание, два дюжих санитара мрачно встретили меня у дверей.

– Только без рук, – сказала я дородному детине, который было вцепился в меня. – Я просто заблудилась.

Он усмехнулся:

– Ага, говори-говори. Правила для всех одни. Пациентам нельзя сюда.

– Это Дениз вас вызвала? – Пытаясь незаметно проскользнуть по коридору к офису Бет мимо пустовавшего места за стойкой, я сделала вывод, что Дениз, вероятно, в туалете. Стоит у раковины и ковыряется в зубах. Мерзкая.

– Не, парни из столовки, – ответил верзила.

– Все сейчас раскрашивают чашки в общем зале, – заметил второй из ларца.

– Раскрашивают чашки, вот как, – максимально серьезно подхватила я. – Что же, хвала небесам, что вы пришли за мной как раз вовремя. Не дай бог пропустить такое событие.

Меня вновь препроводили в серое царство. Да, удрать мне не удалось. Несомненно, лекарства притупили мою реакцию. Но я была твердо уверена в одном: рано или поздно Бет понадобится компьютер, и она вытянет из под стола подставку с клавиатурой и обнаружит на ней мою, наспех нацарапанную и прилепленную скотчем записку.

Глава 31

27 сентября 2012, четверг

Тускалуза, Алабама

До моего тридцатилетия оставалось три дня, а от Бет не было ни слуху ни духу. Мало этого: я не могла теперь даже приблизиться к зданию администрации. Меня лишили возможности выходить за пределы больничного здания, а также прибавили пару таблеток к моему ежедневному медикаментозному коктейлю.

В любой момент сюда мог позвонить Уинн, чтобы меня отправили в другой конец страны. Или заявиться сюда и задушить меня во сне. Все это я отчетливо сознавала, и это знание по идее должно было меня деморализовать. Но страшно мне почему-то не было.

Скорее всего, он считал, что я кое-что знаю, и эта информация представлялась ему ценной. Я была для чего-то нужна. А может, я и переоценивала свое значение для будущего губернатора. Может, страх убирали таблетки. Даже зная, что лекарства окутывают мутной пленкой каждый дюйм моих нервов, я, к своему удивлению, с нетерпением ждала своей утренней и вечерней дозы. Что могло быть приятнее этого плавного скольжения от ужина до отбоя.

Другое дело – ночью. Когда приходили сновидения. Кошмары с участием Трикс и Колли, Уинна и Уолтера – жестокость и насилие, повсюду кровь. Обычно часа в три утра я резко просыпалась и лежала в кровати, обливаясь потом, пытаясь замедлить неугомонный пульс. Страх был повсюду, заполнял углы комнаты, забирался под простыни.

Может, поэтому я и не боялась Уинна: может, на самом деле даже надеялась, что однажды ночью он прокрадется в палату и избавит меня от страданий.

И вот однажды мне сообщают: пришла о посетительница. Она стояла в лучах солнца возле продавленного дивана в общем зале. Сердце у меня оборвалось.

– У тебя уставший вид, Алтея. – Молли Роб протянула руки. – Но ты выглядишь гораздо лучше, чем раньше.

Я не двинулась с места. Она была закутана в бежевый плащ, пояс туго стягивал ее осиную талию. Любопытно, не запрятано ли у нее там в складках ружье. Ткань, пропитанная хлороформом, затянутая пластиковым хомутом.

– Ты как-то даже округлилась, что ли, немного. – Она поднесла руки к щекам и погладила их, как четырехлетка-переросток. – Вот здесь.

– Это от лекарств, они полнят. Огромное тебе спасибо, что лишний раз мне об этом напомнила.

Я выскочила из комнаты и пошла по коридору. Было слышно, как она семенит за мной всего в паре ярдов. Развернувшись, я вошла в палату и захлопнула дверь. Но она открыла ее и вплыла внутрь. Я прижалась к стене.

– Выметайся. – Я знала, что дрожь в голосе меня выдает.

Она улыбнулась – неторопливый коварный изгиб четко оконтуренных губ.

– Я уже выписала тебя. Всего на пару часов, потом верну обратно. Везу тебя повидаться с отцом.

– Он хочет меня видеть?

– Скоро произойдет неизбежное, – продолжила она. – Уинн решил, что нужно позволить тебе увидеться с папой, пока он еще с нами.

Я окаменела.

– Он… Уже совсем скоро? Правда?

Роб надула губки:

– Мне жаль, детка.

Я будто приросла к полу.

– Знаю, с этим трудно смириться, но ты должна быть сильной, малыш. Речь о твоем родном отце. Ты же не хочешь, чтобы он отошел в мир иной, пока вы не уладили ваши разногласия. И вам нужно попрощаться.

Я сжала пальцами виски: не могу думать, мозг в беспросветном тумане.

– А почему приехал не Уинн? – спросила я.

– Он занят. Но мы же команда. Мы все трое команда, не так ли?

Она протянула руку, и я, о боже, подала руку в ответ. Я позволила вывести себя из палаты, провести по коридору к сестринскому посту. Далее в сопровождении санитара мы прошли сквозь череду металлических дверей с решетками вниз по лестнице в холл. Она тянула меня за запястье, толкая двойные больничные двери носком увенчанных бантиками балеток. Когда мы добрались до парковки, я наконец вырвалась из этой цепкой хватки и прищурилась от света.

Стоял необыкновенный сентябрьский день, небо пронзительно голубело, и на его фоне каждый лист был настолько отчетлив, что подступали слезы. Однако ослепительное солнце не помешало мне разглядеть заведенный и поджидающий нас на том конце парковки черный внедорожник. Это не машина Молли Роб. Нервы напряглись, во рту появился неприятный и странный металлический привкус. Вкус страха.

Я повернулась к Молли:

– Уину сообщили, что я пыталась бежать?

Она не ответила.

– Поэтому теперь Уинн понимает, что запихнуть меня в эту дыру и накачивать лекарствами, как долбаного циркового слона, – это мало.

Она выдавила улыбку:

– Тебе мерещится, Алтея. Никто тебя не тронет.

– Кто там в джипе, Молли Роб? – спросила я.

В ее взгляде сверкнула неприкрытая ненависть. Нескрываемое отвращение ко мне. Не одному Уинну я перешла дорогу, не только он желал меня с нее убрать. Я бросала тень на ее блистательную карьеру супруги политика, теперь ей тоже необходимо было меня устранить. Для своей невестки я не более чем проблема, с которой нужно радикально разобраться.

– Брат собирается убить меня? – напрямую спросила я. – Твоими руками?

Она схватила меня за локоть, но я вывернулась.

– Потому что я мешаю вашим планам?! – завопила я.

Она вцепилась мне в предплечье мертвой хваткой. Шепнула в самое ухо:

– Заткнись. – И толкнула меня что есть силы.

– Куда ты меня везешь?

Она не ответила, продолжая толкать меня к машине.

Я не представляла, куда эта зловещая тачка меня отвезет: в другую ли больницу, домой повидаться с отцом или в какое-нибудь безлюдное местечко в лесу за городом, где прихвостень Уинна преспокойно выстрелит мне в затылок и оставит на съедение воронам. Я знала только, что без боя не сдамся.

Я вырвалась, упала на колени и заорала так, будто и вправду окончательно тронулась умом. Она повернулась, вытаращила глаза и начала беспомощно размахивать руками. Я набрала полную грудь воздуха и снова завопила, еще громче. Заднее окно в джипе начало опускаться.

– Помогите! – кричала я в пространство, надеясь и моля небеса, чтобы эти проклятые санитары наконец-то очухались, когда они действительно нужны. Я упала плашмя на мостовую, размахивая руками, царапая асфальт. И тут я услышала шаги со стороны парковки.

– Что происходит? – Голос был женский – и даже знакомый.

– Она… Я получила разрешение забрать ее из больницы, но она… – сдавленно пробормотала Молли.

– Алтея?!

Я перестала кричать и посмотрела вверх: Бет нагнулась надо мной, ореол ее кудрей заслонил от меня солнце. Она уперла руки в бока.

– Сегодня вы ее никуда не повезете, – заявила она.

– У меня письменное разрешение от ее брата. Она едет на встречу с отцом, он при смерти.

– Не сегодня. Она записана к врачу.

Я поднялась на ноги.

Роб фыркнула:

– Она вернется вечером, перепишите ее.

Бет помахала рукой санитару, который только что вышел из здания, – он поспешно подбежал к нам. Бет повернулась и презрительно бросила:

– Мне очень жаль, но мы не можем перенести прием. Акушер-гинеколог бывает здесь только раз в месяц, а когда речь идет о беременной пациентке, правила штата в этом отношении однозначны.

Я чуть не рассмеялась, глядя на ошарашенную физиономию Молли Роб: она обернулась в сторону джипа, потом потерянно посмотрела на меня, на Бет, неосознанно двигая челюстью.

– Она… беременна? – переспросила незадачливая родственница.

– Да, а также у нее язва двенадцатиперстной кишки. Она сейчас не в том состоянии, чтобы куда-то ездить. По-хорошему, ей прописан постельный режим. – Бет положила руку мне на плечо. – Начальство с меня голову бы сняло, если бы узнало, что вы пытались ее увезти.

– Но ее брат… – Она замолчала.

Я посмотрела с огромной благодарностью на Бет, а потом увидела, как моя закутанная в плащ невестка топает к внедорожнику, и через секунду черный монстр рванул со стоянки, оставляя за собой клубы белой пыли.

Бет отослала санитара и проводила меня назад в прохладный вестибюль. Усадив меня на скрипучий клетчатый диван, взяла за руку, всмотрелась в лицо:

– Ты как?

– Спасибо, – ответила я, – ничего. Не знаю, что бы я делала, если бы вы не появились в этот момент.

– Куда она собиралась тебя везти?

– Не знаю, – взглянула я на нее. – Подальше отсюда.

Мимо нас прошли медсестры, и она отпустила мою руку. Когда они удалились, она снова придвинулась и заговорила тихо:

– Прости, что так долго не приходила к тебе, мне надо было подумать.

– Все отлично, вы появились как раз вовремя. И такую историю завернули нехилую. Про язву и беременность даже, по-моему, перебрали.

Бет сидела с серьезным лицом.

– Бет, что такое?

– Когда ты оставила записку, я подняла твою историю болезни. Так что про язву я сказала правду.

Меня тотчас затошнило – чисто рефлекторно.

– Продолжайте, – сказала я.

Она опустила голову:

– Тебе сделали анализ крови в первую ночь.

– И?

– Ты беременна.

Я обняла руками колени, взяв себя за локти, и уставилась на грязную пеструю синтетическую обивку дивана. Множество разных мыслей понеслось в моей голове, толкая и обгоняя друг друга.

Беременна.

От Джея.

Во мне зародилась новая жизнь – всего какую-то неделю назад. Теперь она – часть меня. И я уже успела поставить ее под угрозу, когда проглотила эти мерзкие таблетки. Ее может смести и растоптать неизвестное зло, с которым я даже не представляю, как бороться.

Бет ласково посмотрела на меня:

– Алтея, мне очень жаль, что пришлось вот так тебе обо всем рассказать. Прости, что я и ей сказала.

Меня словно ударили под дых:

– Да плевать. Просто… Боже, я пила столько лекарств.

– Все, что они дают тебе, безопасно. И беременность, и двенадцатиперстная, – все это есть в твоей карте, это учитывается.

– В карте? Вы хотите сказать, что, кроме меня, все в курсе? А почему они мне ничего не сказали?

Она покачала головой.

– Уинн, – догадалась я. – Конечно, он. Это он сказал всем ничего мне не говорить. Не хотел, чтобы я знала.

– Алтея, зачем ему это? – Она прикрыла глаза и выпрямилась.

Меня охватил страх: она мне не верит.

– Не знаю, я не знаю. Может, я бы тогда точно сбежала. – Я чувствовала, как ужас внутри закручивается в дикий, панический смерч. Хотелось броситься бежать что есть сил, куда глаза глядят, чтобы никто не нашел. Я вцепилась ногтями в диван, чтобы не упасть. Я не могу сдаться сейчас, не имею права на такую роскошь – и мне нужна помощь этой женщины. – Все было так, как сказано в записке: Уинн заставил меня проглотить таблетки, он хотел обставить это как попытку самоубийства, чтобы упечь меня сюда. Но я не пыталась наложить на себя руки. И у меня нет шизофрении, поверьте мне.

Вслед за нарастающим отчаянием во мне поднялась волна тошноты. Страшно хотелось сблевать прямо здесь и сейчас, извергнуть из себя на этот грязный ковер все: лекарства, страх, прошлое.

– Я верю, – ответила Бет, положив ладонь мне на руку. – Алтея, я верю тебе. Как только я увидела твое имя во входящих документах, мне показалось странным, что брат определил тебя сюда: Причард – государственное учреждение. Это крайний выход для тех, у кого нет страховки, и для тех, кто не может позволить себе частную клинику и индивидуальный уход. И для одиноких пациентов, о которых больше некому заботиться.

Я моргнула ей, чувствуя, как внутри что-то трескается, – видимо, затвердевшая медикаментозная слизь, которая покрывала каждый мой нерв. Наконец-то меня кто-то услышал. Я приказала себе сидеть спокойно. Никуда не бежать. Сглотнула, чувствуя, как теплеют щеки.

– А потом получила от тебя записку.

Я сжала ее руку.

– Алтея, если брат заставил тебя против воли принять таблетки, если он намеренно причинил тебе вред, мы обязаны вызвать полицию.

Меня прошиб пот, капелька стекла между грудей.

– Не надо полиции. Не могу так рисковать.

– Чем ты рискуешь? Где тут логика? Полиция остановит твоего брата. Его посадят за то, что он сделал.

– Все не так просто. У меня совсем не осталось времени. Только мой отец знает, что на самом деле произошло с мамой. Но он сейчас уже в таком состоянии, что ничего рассказать не сможет. Поэтому мне нужно найти кого-то еще, кто бы знал ее семью. Мне нужно вернуться в те места, где вся эта история началась, и на все про все у меня осталось всего три дня.

– Тогда позвони в полицию. Пусть брата посадят, а потом ты займешься своими делами.

Я скрежетнула зубами:

– Говорю же, это не сработает. Они его знают – и они на его стороне. Уинну все доверяют, как доверяли некогда моему отцу. А я – несчастная шизофреничка, наркозависимая сестра, пытающаяся запятнать честь семьи.

– Ты можешь нанять адвоката. Привлечь брата к суду.

Момент был не тот, чтобы говорить о моем тридцатилетии, красных воронах, золотой пыли или жимолостницах. Может, все это на самом деле правда, может, грозящая мне участь объясняется не только неуемными амбициями Уинна.

Что не отменяло того факта, что он с дьявольским упорством стремился запереть меня в психушке, а может, даже и прикончить, чтобы фамильные секреты не вышли наружу. Если я хочу освободиться, нужно докопаться до правды прежде, чем братец доберется до меня.

– Я не могу объяснить все прямо сейчас. – Я понизила голос. – Но, поверьте, в истории моей семьи есть нечто и вправду ужасное, что Уинн твердо решил скрыть ото всех. Он, вероятно, будет вне себя, когда узнает, что женушка сегодня провалила задание. В следующий раз – а этот раз обязательно будет – он приедет разобраться со мной лично. И я не смогу его остановить.

В вестибюле появилась мой лечащий врач и подошла к передней стойке. Она переговорила с администратором и облокотилась на конторку. Ее взгляд остановился на нас, и я подняла приветственно руку, а Бет выпрямилась рядом на диване, поправив блузку.

– Я рада, что ты поделилась со мной, – сказала она громко. – Я подумаю, чем можно помочь. – Она встала и вышла из больничного корпуса.

Глава 32

Октябрь 1937

Долина Сибил, Алабама

Возрожденный для новой жизни, Хауэлл прошагал весь путь до дома молча, положив руку на спину жены. Уолтер и Колли, тоже притихшие, шли за родителями.

Они брели вчетвером по гравийной дороге от церкви – мимо продуктового магазина, универмага и пожарной части. У поворота к школе Джин затаила дыхание. Кровь оглушительно стучала в висках. Но Джин шла не останавливаясь дальше через город, потом по заросшей папоротником тропинке к своему дому.

Дойдя до крыльца, Хауэлл повалился на кресло-качалку, уставившись в ночную тьму. Прядь светлых волос упала на глаза.

Джин шуганула Уолтера и Колли в дом:

– Спать, спать.

Дети повиновались. По крайней мере, ей так показалось, однако пару минут спустя Уолтер вновь нарисовался на крыльце, держа перед собой винтовку деда 22-го калибра, точно мрачный игрушечный солдатик.

Мальчик посмотрел на отца:

– Тоже нашелся праведник. Нечего разным тут шляться и учить нас жить. Мы не дадим ему нас позорить.

Хауэлл резко выпрямился.

– Давай домой, Уолтер, – быстро проговорила Джин, пока отец не растерзал мальчика. – И убери ружье в шкаф.

Уолтер и ухом не повел. Он в упор смотрел на отца. После томительного молчания Хауэлл наконец отреагировал.

– Иди-иди, парень, – тихо и устало проговорил он.

Уолтер вновь ушел в дом, а отец снова откинулся в кресле. Джин оперлась на дверной косяк.

– Откуда у него папино ружье? – наконец спросила она.

– Вернон сам ему дал. Решил, что уже пора, парень подрос.

Да, тут не поспоришь. Но как бы то ни было, Джин чувствовала, что время как бы ускорилось, точно река после таяния снегов. Все происходило стремительно. Как там Том и Вилли, до сих пор стоят на школьном дворе? Ждут и надеются, что она вот-вот придет. Может, у них с Томом еще есть шанс?

Нет, об этом теперь нельзя и думать: Бог сотворил чудо и исправил Хауэлла.

Она сняла свитер и положила его на другое кресло-качалку. Прижала руку к груди. Ночь была нежная, бархатная осенняя ночь в горах, пожалуй, самая теплая, какую она могла припомнить. Ветерок ласкал шею.

– Что ты сказал ему? – поинтересовалась Джин. – Брату Джарроду?

Хауэлл вздохнул:

– Сказал, что был слабым мужчиной. Плохим мужем. – Его голос был каким-то неровным, и от этого у Джин появилось странное чувство, что там, в темноте, затаилось нечто огромное и ужасное, что нападет и проглотит их обоих. – Что бил тебя.

– Ясно, – отозвалась Джин.

Он еще немного помолчал.

– На самом деле я не все ему рассказал – я не сказал о худшем. – Он внимательно вглядывался в темноту, как будто там было что разглядывать. – Я не сказал, что был с тобой слабаком, Джин, а настоящий муж ведет себя не так. Ты пошла вразнос, Джин, а я не остановил тебя.

Джин показалось, будто крыльцо закачалось под ногами; она вцепилась в косяк.

– А твой отец предупреждал меня. Он уже проходил это с твоей мамашей, так что он знает, о чем говорит. Но я не послушал его.

Джин оцепенела.

– Ты ведь намеревалась забрать эти денежки и сбежать с Томом Стокером, не так ли?

Она вспыхнула, потом похолодела:

– Кто это сказал?

– Неважно, Джин. Твоему отцу очень не по нраву, что подобные толки марают всю семью. – Он заговорил тише: – Короче, этого я не могу допустить. Я исполню свой долг мужчины и мужа.

Он поднялся с кресла, теперь они стояли лицом к лицу, но казалось, что он нависает над ней.

– Я объявил брату Джарроду и Богу, что исправлюсь и буду хорошим мужем, – и намерен выполнить обещание. Я сделаю то, что будет правильно для семьи, Джин. Так что утром ты отправишься в Причард.

* * *

Перед тем как лечь спать, Хауэлл вышел умыться, а Джин тихонько выбралась из дома. Она перебежала через двор, влетела в погреб, чтобы забрать последнюю бутылку вина из жимолости: не хотелось, чтобы ее разбил Хауэлл.

После службы уже прошло некоторое время – по крайней мере час. Но вполне возможно, что Том все еще ждет ее на школьном дворе. Она прижала бутылку к груди и побежала назад в город, слыша, как дыхание отдается в ушах. На школьном дворе никого не оказалось: Том и Вилли уже ушли.

Джин неподвижно стояла в темноте. Теперь придется бежать обратно через старое кладбище к дому Тома. Хауэлл уже наверняка стоит на тропе с собранными вещами и поджидает ее, чтобы отвезти в Причард.

А что остается делать?

Она завернула за школу – и чуть не упала в обморок: облокотившись о металлические перила, там стояла женщина и курила.

– Боже! – выдохнула Джин.

– Привет, – отозвалась женщина. – Что ты тут делаешь среди ночи?

Джин сделала шаг вперед, в полосу лунного света. Перед ней была Дав Джаррод, жена проповедника. Теперь, стоя с ней рядом, Джин увидела, что это совсем ребенок, подросток лет семнадцати, ну самое большее – восемнадцати.

– Я… так… Вышла прогуляться.

– А, ну я тоже. – Дав улыбнулась и глубоко затянулась. – Как твой муж, в порядке?

– А, муж. Все в порядке, думаю.

– Святой Дух сокрушает и изнуряет человека после того, как тот признает свой грех. – Она выпустила колечко дыма из ярко-красных губ. – Что у него за грандиозный секрет такой? Завел профурсетку в Чаттануге? Или он педик? Знаешь, в «Сплетнике» в Чикаго мужики танцуют друг с другом во французских шелковых пеньюарах.

Джин не знала, что ответить про «педика», «профурсетку» и «пеньюары», да и не вполне представляла себе, что это такое. Она торопилась. До дома Тома еще идти и идти, а Хауэлл к этому времени уже вполне мог добраться и туда в поисках жены.

– Что это у тебя там? – спросила Дав, кивая в сторону бутылки.

Джин посмотрела на бутылку – она уже и забыла про нее.

– Дай-ка посмотреть.

Джин подала ей вино.

– Из жимолости, – прочитала Дав на этикетке. – Хм. А ты – Джин, судя по всему?

– Да, Джин Вутен.

Дав приветливо улыбнулась:

– А я – Дав Джаррод, давай выпьем.

Она отвинтила крышку и опрокинула бутылку.

– Что ж, хорошо, миссис Вутен. Да у тебя талант. Ты действительно делаешь его из жимолости?

– Да. – Джин откашлялась. – Вообще-то мне нужно идти.

– А далеко ли собралась?

Джин поводила носком по земле.

– А, поняла – Дав улыбнулась. – Не хочешь говорить. Ну ты заинтриговала меня, очень даже. А муж знает, где ты?

Джин не ответила.

– Хм… Что ж, видимо, не знает.

Джин почувствовала, что руки дрожат, и спрятала их за спиной.

Дав улыбнулась:

– Между вами не все гладко, не так ли? – Она глотнула еще из бутылки и прищурилась, изучая собеседницу. – Тебе нечего стыдиться. Я и раньше это поняла, в церкви, – сразу увидела, едва посмотрев на вас обоих. С первого же взгляда, но сразу можно сказать – тебе уже вот тут сидят его делишки, и сегодня ты наконец-то решила сбежать от него. Не одна, с другим мужчиной? Ты потому и пришла сюда, встретиться с тем человеком?

Джин ошарашенно моргала:

– Откуда вы знаете?

Дав удивленно посмотрела на нее:

– Я уже давно этим занимаюсь.

– Чем?

– Свидетельствую от имени Святого Духа. – Дав стряхнула пепел с сигареты. – Не мое это дело, но на твоем месте я бы не стала связываться с этим человеком – по крайней мере, сегодня. – Она снова затянулась и выпустила струйку дыма. – Его здесь нет, что означает, что он либо передумал, либо что-то случилось. В любом случае ничего хорошего.

Джин почувствовала, как краснеет. Оказывается, Святой Дух выбалтывает чужие секреты. Интересно, а о Причарде он тоже этой девице поведал? От этой мысли ее лицо загорелось огнем.

– На твоем месте, – продолжила Дав, – но это чисто гипотетически, ведь со мной никогда ничего подобного не происходило, – я бы выждала, пока все уляжется, а уж потом попробовала бы снова.

– Я не могу вернуться домой, – ответила Джин.

– Но и бежать одной в ночи тоже не лучший выход. Стоя на школьном дворе с бутылкой вина, ты выглядишь заведомо виновной во всех смертных грехах.

От таких слов Джин передернуло.

Дав оттолкнулась от перил.

– Так получилось, что у меня самой тут есть дела. Если хочешь, пойдем вместе. Я совсем не против.

Джин посмотрела на дорогу, потом снова на Дав – она права. Том, конечно же, дождется ее, он ведь ее любит. Она разберется с Хауэллом, а потом они придумают новый план действий.

– Как тебе такая мысль? – спросила Дав. – Если кто-то заподозрит, что ты хотела сбежать, я за тебя вступлюсь. Скажу, что мы пошли вместе выполнять поручение Святого Духа.

– А куда?

– Хороший вопрос. – Дав прикрыла глаза и вздохнула. – Я думаю, туда… На гору. – Она показала за школу.

Джин заметила, что сердце немного успокоилось и дрожь унялась.

– А что за дела? – Она поймала себя на том, что теперь ей действительно стало любопытно.

Но Дав только пожала плечами:

– В этом и удовольствие: никогда заранее не знаешь, что за дело, пока не окажешься на месте.

Женщины миновали школьный двор и поднялись по тропинке, ведущей в гору, где уже начинался густой лес, прошли мимо того места, где Том показывал ей мертвого теленка. Наконец они вышли из леса на открытый склон. Его сплошь покрывали неровно спиленные пни: лесозаготовительные компании валили стволы как попало и по разъезженному откосу скатывали в реку.

– Кто живет вон в том доме? – Дав показала на соседний холм, где луна высвечивала деревянный домик, окруженный пнями.

– Типпеты, – ответила Джин.

– У них есть дочь? – Шелковое платье Дав сияло в темноте. На тревожном фоне деревьев она была похожа на призрак.

– Да, младшая, Вонни.

Дом Типпетов представлял собой жалкое зрелище: лачуга, кое-как сколоченная из обломков досок, сплошь гнилых, отчего дом казался мокрым. Дав взбежала на прогнувшиеся ступени и постучалась в дверь. Дверь распахнулась, и на крыльце показался мистер Типпет – костлявый, пожелтевший за годы употребления самогона, едва сводивший концы с концами на этой сырой горе.

– Добрый вечер, сэр, – раздался в ночи звонкий голос Дав. – Я хотела бы повидаться с вашей дочерью.

Стоявшая внизу Джин поежилась: все в округе знали, что Типпеты замечены в нехороших делах, что один из их бледных сыновей однажды даже угрожал леснику топором. Джин была уверена, что мистер Типпет придет в ярость, однако он продолжал бессмысленно и безразлично таращиться на молодую женщину.

– Я жена Чарльза Джаррода, – представилась она. – Вы не пришли сегодня на молитвенное собрание.

Сердце Джин ухнуло по ребрам. Знает ли мистер Типпет, что Хауэлл решил отослать ее в лечебницу? Что муж уже сейчас ее разыскивает?

– Ну… – Мистер Типпет немного подался вперед и смерил Дав взглядом, не упустив из внимания ни платья, ни помады, ни волос.

– Вы же знаете Чарльза Джаррода, проповедника?

– Что-то слыхал.

– Я знаю, вы бы тоже пришли на собрание, вместе со всеми, если бы не ваша дочь, верно? Туго вам с ней небось? И ленивая, и упрямая.

Джин показалось, что Дав перешла на местный говор. Может, так она улещивала людей, приноравливаясь к их манере говорить.

– А что, уже насвистел кто? – Типпет остановил свой взгляд на Джин. Она сжалась, мысленно молясь о том, чтобы стать невидимой.

– Да нет, – ответила Дав. – Мне весть была прямиком оттуда. – Она подняла палец, указывая направление, и хозяин дома проследил за ее движением, подняв глаза к мокрой провисшей крыше. – Если вы позволите мне войти, я передам ей Слово Божье и призову ее к порядку.

– Она вас и слушать не станет, – заверил Типпет. – Твердолобая.

Джин почувствовала, как страх змеей прополз внутри: вот бы удрать, убежать подальше отсюда, чтобы горы и ночная темень скрыли ее от чужих глаз. Но пока она обдумывала план побега, Дав дала ей знак следовать за ней.

Дав предложила мистеру Типпету подождать их на крыльце, и тот, как ни странно, повиновался, точно кроткая овечка. В задней комнате на узкой железной кровати свернулась калачом девчонка, на вид не старше четырнадцати лет. В руке она стиснула платок, насквозь промокший от пота. Она взглянула на Дав, как только обе женщины вошли в комнату, и знакомо сморщилась.

– Джин, это ты? – проговорила она, сквозь зубы.

– Здравствуй, Вонни.

– Я подруга Джин, – представилась Дав и присела на кровать рядом с девушкой, осторожно – чтобы не потревожить ее. – У тебя уже все закончилось?

– Нет. Откуда вы?..

– Сколько это уже продолжается?

– У меня кровь идет уже семь дней. – Девушка глянула на Джин, потом снова на Дав, она была в замешательстве. – Я сказала отцу, что это обычные женские дни. Он вызвал вас?

– Нет. Он ничего не знает о ребенке и, даю слово, ничего не узнает, – заверила Дав. – Можно я возложу на тебя руки? – спросила Дав, и девушка кивнула. – Джин, подойди сюда.

Джин встала на колени у изголовья кровати.

– Положи руку вот сюда.

Джин прикоснулась пальцами к тонкой руке Вонни.

– Нет, не сюда, – поправила Дав, – а на живот.

Джин переложила руку на плоский живот девушки, которая снова поморщилась.

Вонни смотрела на Дав:

– Я не хотела никакого ребенка. – Она тотчас глянула на Джин. – Но теперь я передумала. Теперь уже неважно, как он сюда попал, верно?

Джин покачала головой.

– Думаю, хорошо бы мне дочку родить.

– Ну, Бог даст, придет срок, и родишь себе дочку, – ответила Дав. – Я постараюсь. Да только в таких делах не я решаю.

Она положила ладонь возле руки Джин на живот девушки – дрожащий и горячий как печка. От того места на кровати, где сидела Дав, исходили словно бы волны тепла. Дав тихонько заговорила, слов нельзя было разобрать, но у Джин закружилась голова, будто стены дома растворяются и свет пронизывает ее кожу и кости. Она словно плыла в пространстве, умиротворенная музыкальным голосом Дав, этим теплом и светом.

Потом она почувствовала, как мощная жаркая волна пронизала ее насквозь, разошлась по рукам и ногам. Корни волос начало покалывать, и по рукам пошли мурашки. Джин открыла глаза: Вонни успокоилась, ее лицо приняло умиротворенное выражение, она распрямилась под одеялом. Платок, который она сжимала в руке, теперь лежал рядом. Джин узнала искусную вышивку, а также инициалы, сделанные тонкой золотой нитью: на платке значилось «ВЭ». Вернон Элфорд.

Джин сглотнула, потом повернулась к Дав: та глядела в пространство.

– Помогло? – прошептала Джин.

Дав поднялась с кровати и пригладила волосы.

– Вроде бы да.

Джин поднялась с колен.

– А что, если она…

– Мы сделали, что могли. – Женщина наклонилась к Вонни и прошептала ей что-то на ухо. Затем снова повернулась к Джин: – Нам пора.

– Что ты ей сказала?

– Я сказала ей ни за что никому не называть имени отца ребенка.

Уже второй раз за эту ночь Дав взяла Джин за руку, но теперь Джин стиснула ее как можно крепче, ведь никто, кроме маленькой Колли, не держал ее так долго за руку. Хотелось закричать от избытка чувств.

Мистер Типпет так и стоял на крыльце, на том же месте, где ему велела Дав, однако на этот раз она даже не сочла нужным попрощаться с ним. Взявшись за руки, женщины проскочили мимо него, спотыкаясь, сбежали со ступенек и бросились вниз по слякотному, усеянному пнями склону.

Глава 33

28 сентября 2012, пятница

Тускалуза, Алабама

На следующее утро здоровенный усатый санитар просунул голову в мою палату:

– К тебе посетитель, ждет в общей комнате.

Я остановилась в дверном проеме, увидев Джея: он стоял ко мне спиной – в брюках цвета хаки и наглаженной небесного цвета рубашке, волосы влажные, руки в карманах.

В другом конце комнаты несколько пациентов резались в идиотских «Голодных бегемотиков» и неистово стучали по рычагам, как дети малые. От этого непрерывного клацанья у меня разболелась голова. Джей внимательно следил за одной престарелой зассыхой по имени Мелва, которая расположилась в углу под телевизором: мадам делала свое дело, потом перегибалась через подлокотник инвалидной коляски и с интересом наблюдала, как под ней растекается желтое озерцо.

Я уставилась на затылок Джея, загипнотизированная медового цвета прядями со следами расчески. Это было скульптурное совершенство.

Будут ли и у ребенка такие же волосы?

Займемся ли мы когда-нибудь снова любовью?

Он до сих пор работает на Уинна?

– Время посещения заканчивается в восемь, – раздался позади меня голос медсестры, и Джей обернулся. В теплых и карих его глазах зажегся огонек, и я с трудом подавила желание броситься ему в объятия, прижаться лицом к его груди, вдохнуть его особенный запах, признаться, что люблю его и хочу остаться с ним навечно.

– Привет, – сказала я.

Лицо его было открытым, глаза излучали нежность – как обычно. Я видела, как жилка пульсирует на шее, так захотелось к ней прижаться губами. Или стукнуть его как следует.

– Привет, – ответил он.

– Привет.

Хватит любезничать. Давай сразу к делу.

– Машины больше нет, ее эвакуировали.

– Что за отношения у тебя с моей машиной? – Он ослепительно улыбнулся, но я не спешила ответить тем же. – Да не беспокойся об этом, я возьму мамину.

– Ладно. Но я все равно хотела еще раз извиниться.

Он нервно провел рукой по волосам.

– Не думал, что ты захочешь увидеться со мной, – признался он. – Но мне позвонила некая Бет и уверила, что захочешь.

– Что еще она сказала?

– Чтобы я приехал как можно быстрее.

Я сосредоточилась на том, чтобы дышать. Устоять на ногах. Дело еще не сделано.

– Давай лучше присядем, – предложил он.

– Я постою.

Он разглядывал лилово-желтый синяк, украшавший мое лицо и растянувшийся до подбородка.

– Что с тобой случилось?

– Вот сам и расскажи.

Джей нахмурился:

– Ума не приложу, о чем ты.

– Это дело рук Уинна.

Его глаза расширились.

– Как, он разве не доложил тебе? Разве он не отчитывается перед своими шестерками о каждом своем шаге?

Он покраснел:

– Просто объясни, что случилось.

– Я поехала увидеться с сестрами Терри и Трейси Вутен. Роув, соответственно, следил за мной, шел по пятам, а потом передал с рук на руки Уинну. Который отвез меня в старый Причард и в одной из палат заставил проглотить целый пузырек таблеток.

– Я убью его, – проговорил Джей сквозь сжатые зубы, – я убью их обоих.

– Благодарю за сочувствие, однако они никогда не нашли бы меня, если бы не ты. Так что иди ты сам знаешь куда.

Он поднял на меня бесконечно виноватые глаза. В точности как в тот раз у ресторана, когда я уезжала от него и Уинна.

– Я не говорил им, где ты, – ответил он. – Уинну точно ничего не говорил. Да и Роуву тоже. Я и сам-то не знал, где ты.

– Несмотря на удаленный доступ?

– Да.

– Но ты ведь нашел меня там, в Бирмингеме в ресторане.

– Да…

– Ты сказал Уинну, что мы встречаемся там.

– Уинн сказал, что хочет помочь тебе, – и я ему поверил. Я осёл, конечно. Я не представлял, что он задумал, и понял, что ошибся, когда увидел выражение твоего лица. Поэтому я оставил все как есть. Оставил тебя в покое. Уинн и Роув выследили тебя сами, без моей помощи.

Я чувствовала, как слова, предложения, абзацы стремительно множатся внутри; вдруг почудилось, что они вот-вот хлынут наружу и я не успею их остановить. Но я не имела на это права. Надо быть осторожнее. Умнее.

– Скажи-ка мне вот что, – попросила я.

– Что угодно.

Я откашлялась:

– Зачем ты в тот раз пошел искать меня на поляне в лесу? Когда у отца были гости?

Джей снова покраснел, и страх опять комом встал у меня в горле.

– Он сказал, что тебе нужен друг.

– Кто сказал?

– Уинн. – Лицо его из розового стало багровым. – Он просил меня побыть с тобой, отвлечь от смерти папы – и всего, что с тобой приключилось за последний год.

– В обмен на что?

Джей молчал.

– Что он тебе предложил, Джей?

– Работу. Потом, когда он изберется.

– Ну и козел же ты.

– Я отказался, Алтея. – Он потупился, глядя на скрещенные руки. – Я сказал, что мне не нужно ничего за то, чтобы быть с тобой, я сам этого хочу.

Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза.

Краска стыда сползла с его лица, и он смотрел на меня так пристально, что мне стало не по себе.

– Поверь мне, Алтея. Мне было хорошо с тобой, правда хорошо. И я был счастлив. И гнал всю эту фигню из головы. Эгоизм, конечно. Сейчас я это понял и прошу прощения.

– Ты знал, что он задумал. Ты знал, что он хочет в психушку меня упечь, когда мы должны были встретиться тогда в ресторане.

– Да, знал, Алтея, знал. Но он продолжал без конца мне названивать – все время, пока мы были вместе, божился, что хочет тебе помочь. Хочет заботиться о тебе и опекать. Я не купился на это – ну, не до конца, по крайней мере, – думал, смогу его отговорить. В ресторане я собирался предложить ему сделку. Вложиться в его избирательную кампанию и взамен попытаться убедить его, что будет лучше, если я увезу тебя куда-нибудь подальше. Я не представлял, с кем имею дело, не видел очевидного – что он хотел сделать тебе больно, намеренно навредить. Что ты в своем уме, а псих – он.

– А мне рассказать об этом плане ты, конечно, не мог.

– Если бы я рассказал тебе о своих планах и что это Уинн попросил меня побыть с тобой, а я собирался с ним по этому поводу торговаться, ты бы немедленно сбежала.

– Может, и нет.

В его взгляде я прочла: «Ты же знаешь, что это не так».

– Почему ты не мог просто сказать мне все как есть? – спросила я.

Он сглотнул:

– На той вечеринке в доме твоего отца он сказал мне, что я единственный, кто может до тебя достучаться. Что ты знаешь меня с детства и ты всегда мне доверяла. Мне не хотелось сделать еще хуже, я беспокоился за тебя. Он сказал, ты больна.

– Да, я на самом деле больна: наркотики, выпивка плюс то, что случилось с мамой. От этого недолго умом поехать. Много лет подряд у меня были видения, ты в курсе? Золотая пыль на руках, красные птицы… – Голос изменил мне.

Он наморщил лоб.

– И я не могу, не могу до конца от всего этого избавиться. Мне хотелось думать, что это от наркоты, но видения и теперь иногда бывают. Вижу всякую чушь.

– Стресс иногда проявляется самым неожиданным образом.

– Например, заставляет видеть всякую бредятину раз за разом на протяжении двадцати пяти лет?!

Он долго не отвечал.

– Я беременна, – я наконец нарушила эту тишину.

Джей уронил челюсть.

– У меня будет ребенок, – сказала я уже увереннее.

Впервые я произнесла это вслух. Я стану матерью, матерью его ребенка.

Я ждала, готовясь, что он даст задний ход. Держала лицо. Я нисколько бы не удивилась, если бы Джей после этой сброшенной на него бомбы встал и направился к выходу.

– Прости, я… – Он поднес руку к губам. – Ты…

– Что? – Я прикрыла обеими руками живот, как будто могла оградить ребенка от того, что Джей собирался сказать.

– Это неожиданно, конечно, – проговорил он. – Вот и все. Что ж, поздравляю тебя.

– Хм, спасибо, – протянула я. – И я тебя тоже поздравляю.

Он вытаращился, несколько раз неопределенно ткнул пальцем в нос, глубоко вздохнул, посмотрел в потолок.

– Джей!

Он не ответил.

– Джей, скажи хоть что-нибудь.

Его глаза, глядевшие в потолок, наконец посмотрели на меня. Перепуганный, в полной прострации. Мое сердце забилось быстрее.

– Ты уверена? – спросил он.

Я кивнула:

– Никаких сомнений. Это твой ребенок.

Он тоже кивнул, опять глубоко вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Ладно.

– И?

– Ага.

Я набрала воздуху и прикрыла глаза.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он.

– Даже не знаю, что и думать. Уинн накормил меня таблетками – от души накормил.

– Забудь об этом, – успокоил он. – Все будет хорошо.

Я вдруг подумала, каким прекрасным отцом он бы стал – спокойным, надежным. Если бы я впустила его в свою жизнь, простила за то, что он подыгрывал Уинну.

До моего дня рождения осталось всего два дня. Два дня! Хочу ли я отметить его в одиночестве, без этого человека? Я представила себе, как просыпаюсь в тумане шизофрении, совершенно не в себе, может, даже с суицидальными порывами. Или меня прямо тут, в Причарде, выследит та самая жимолостница, и я окажусь лицом к лицу с непереносимой действительностью, или жутким проклятием гор, или что там толкнуло и бабушку, и мать за грань безумия.

Я совершенно не знала, чего ожидать, даже на этой, казалось бы, завершающей стадии игры. А тут, ко всему прочему, еще и ребенок. Я не знала, справлюсь ли одна, однако не была уверена, что Джею можно доверять. Но одно знала твердо.

– Если со мной что-нибудь случится, позаботься о ней, – попросила я. – Обещай мне это, хорошо?

– О ней?

– Просто пообещай. Что позаботишься о ней, что бы ни произошло.

– Я обещаю, Алтея. С ней все будет в порядке. И с тобой тоже. Я позабочусь о вас обеих, если разрешишь, конечно.

Я тяжело вздохнула:

– Не знаю, Джей, пока точно не могу сказать.

– Хорошо. По крайней мере, честно.

Он взял мою руку и положил на свою, потом положил свою ладонь сверху. Я почувствовала тепло его кожи, нажим его пальцев и кое-что еще: сложенный в несколько раз листок бумаги, зажатый между нашими ладонями.

– Можешь мне не верить, – сказал он. – Можешь даже не любить меня.

Я сжала бумажку.

Он наклонился вперед и прошептал на ухо:

– Можешь просто воспользоваться тем, что у меня есть пропуск до конца дня.

Через сорок пять минут мы уже стояли у крыльца дома Вутенов, но, как я и боялась, «БМВ» исчез. А с ним, скорее всего, и фамильное ружье. Мы поехали в отель, где я переговорила с женщиной за стойкой: к счастью, они собрали мои вещи и оставили их в кладовой.

– Приходил какой-то парень, пытался уговорить нас отдать ему вещи, – призналась она, возвращая мне имущество. – Но мне он не понравился, и я сказала, что нужно получить ваше разрешение.

Я поблагодарила даму и отнесла ящик в машину. Вытащив сигарную коробку, я подняла крышку: слава богу, все на месте. Потрогала пальцем заколку – птичка из слоновой кости расправила крылья в полете. Птица… Роув говорил, что у женщины, с которой встречалась моя мама, было птичье имя.

Мы быстро прикупили самое необходимое – чистую одежду, новый мобильный, взамен того, что забрал Уинн. Потом я отыскала на карте долину Сибил, и мы отправились туда. Мы ехали на север Алабамы, к первой горной вершине в гряде Аппалачей. Гора Бруд высилась огромным зеленым куполом. Там даже летом температура на добрых десять градусов ниже, чем в других районах штата. Около полудня мы добрались до примостившегося на краю горы крытого дранкой отельчика из разряда «ночлег и завтрак»; Джей зарегистрировал нас, и я тут же провалилась в сон, упав на огромную постель, застеленную покрывалом и стеганым одеялом. Когда я проснулась, в номере никого не было. Маленький отважный огонек потрескивал в камине между фальшивыми поленьями.

Следующие тридцать минут меня рвало в ванной. Когда я наконец вышла оттуда, приняв душ и почистив зубы, Джей отложил журнал, который листал до этого.

– Тебе полегче?

Я кивнула и откинулась на кровати. Он показал на прикроватный столик:

– Принес тебе тут чаю с мятой. Здешняя хозяйка сказала, что при утреннем токсикозе хорошо помогает.

Я попила чаю, потом открыла коробку из-под сигар и вынула винную этикетку. Разгладив ее на покрывале, я прочитала:

– «Том Стокер, Старокладбищенская дорога». Понятия не имею, кто он. Да и жив ли он вообще.

– По крайней мере, он точно не жимолостница, – заметил Джей. – Хотя может про нее знать.

– Скорее всего, его уже давно нет в живых. Если это писала Джин, то это тридцатые годы.

– Хозяйка отеля сказала, в долине полно Стокеров.

Я села на кровати:

– Правда?

– Может, нам удастся найти кого-то, с кем он был знаком, а то и родственника.

Я не ответила.

– Ну как, сможешь сегодня? – спросил он.

– У меня всего два дня осталось, так что придется.

Он вздохнул:

– С тобой ничего такого не случится, Алтея.

Я снова промолчала, поскольку не была в этом так уж уверена.

– Если ты боишься, что нагрянет Уинн, можем уехать. Куда хочешь, как угодно далеко. Но никакая магия тебе не грозит, клянусь.

Я поставила кружку на стол.

– Спасибо тебе за все, что ты сказал. Я это очень ценю. Но сдаться сейчас я не имею права. Я обязана все выяснить. Если моя психика и правда нестабильна и в тридцать лет меня и накроет безумие, мне понадобится твоя помощь. Ради ребенка. Но если тут что-то другое – нечто действительно ужасное в истории нашей семьи, что Уинн пытается скрыть от меня… от огласки…

Джей уставился на меня не моргая.

– В этом случае мы будем нужны друг другу еще больше.

Он выпрямился на стуле:

– Боже, в какую жуть мы влезли?

– Даже близко не представляю. Но Уинн в любой момент обнаружит, что я сбежала из лечебницы, и, скорее всего, уже обнаружил, и отправится в погоню. Так что останавливаться поздно. Я должна выяснить, что произошло с Джин, причем как можно быстрее.

Джей показал на винную этикетку, которая лежала возле меня на одеяле:

– Тогда начнем с этого.

Глава 34

28 сентября 2012, пятница

Долина Сибил, Алабама

Старокладбищенская дорога всецело соответствовала своему названию – мощенная лишь местами, она петляла по склону горы вдоль старого замшелого погоста. Из окна машины я вроде бы разглядела на полуразрушенном надгробии фамилию «Вутен», и по спине побежали мурашки.

Хозяйка гостиницы сказала, что дом Стокеров примерно в трех четвертях пути к вершине горы, – старое, но безупречное двухэтажное палаццо в итальянском стиле, возвышающееся над двумястами акрами лучших земель в округе – полями и пастбищами. По ее словам, отец Тома Стокера был дальновидным бизнесменом и предпринимателем: добыв золото в Джорджии еще в конце XIX века, он осел на этих землях в Алабаме и обучил своих детей тонкостям фондового рынка. Очевидно, его потомки накопили немалые средства, включая Тома. Большая часть Стокеров, сколотив состояние, переехала в близлежащие города, Бирмингем и Чаттанугу, однако Том остался жить в горах, как, впрочем, и его сын, Уильям, которому сейчас было под восемьдесят.

Также хозяйка упомянула, что нет в долине Сибил человека, который не знал бы Уильяма Стокера: за последние десять лет его несколько раз избирали мэром, и он превратил город в туристическую Мекку. Туристы съезжались сюда если не на праздник сбора яблок, то уж непременно на книжную ярмарку или на дегустацию вина. Еще он построил кафе в стиле старинного салуна, концертную площадку и отель-шале. Но сейчас занимался в основном рыбалкой да собственным небольшим стадом в несколько голов скота.

Когда мы подъехали по гравийной дорожке к дому Стокеров, Уильям как раз ужинал на парадном крыльце. Он положил газету, снял очки и внимательно смотрел, как мы выходим из машины. Да, у этого старикана полно денег, но он парень с гор, а у них чужакам вроде бы доверяют еще меньше, чем в провинциальных городках. Подойдя к крыльцу, я подняла руку:

– Вы – мистер Стокер? – Чувствуя подступающую дрожь, я сложила руки вместе. – Меня зовут Алтея Белл, я из Мобила. А это мой друг, Джей Черами.

– Вечер добрый. – Он окинул нас холодным взглядом. – Чем могу служить?

– Я приехала, чтобы разузнать о моей прабабушке. Когда-то давно она жила здесь на горе неподалеку. Мне кажется, вы можете мне помочь.

– Может, и смогу. Как ее фамилия?

– Вутен.

– У нас здесь много Вутенов. А как ее звали?

– Ее звали Джин. Насчет девичьей фамилии точно не скажу.

Уильям окончательно отложил газету.

– Ее девичья фамилия – Элфорд, – ответил он. – Она вышла замуж за Хауэлла Вутена, а до этого была Джин Элфорд. – Он поднялся, обошел стол и спустился вниз по лестнице. Снова водрузив очки, мужчина пристально оглядел меня. – Говорите, она ваша прабабушка?

Я кивнула, сердце забилось сильнее.

– А вы ее знали?

– Я знал ее сына, Уолтера. – Старикан продолжал внимательно рассматривать меня. – В детстве. Он был на пару лет старше. Отец был близко знаком с Джин.

Джекпот!

– Я пытаюсь выяснить, что с ней случилось, – объяснила я.

– В смысле?

– Как она умерла.

Он и бровью не повел.

– Про это ничего не знаю.

– О ней будто бы говорили всякое. Может, ваш отец когда-то упоминал об этом?

– Не думаю. По крайней мере, со мной не делился.

– Может, от других людей вы что-нибудь слышали? Сплетни там всякие.

– Я знал семью Вутен, это были добрые христиане. Ходили в баптистскую церковь, и Хауэлл не говорил о жене ни единого худого слова.

– А должен был говорить? Из-за этого? – Я показала ему этикетку.

Старик расправил плечи.

– Да, Джин делала на продажу вино. Что было… скажем, не слишком распространено в то время.

– Вы хотите сказать – незаконно?

– Пятьдесят на пятьдесят. Штат как раз разрешил продажу алкоголя – на четыре года позже, чем все остальные штаты. Но под жестким контролем. Я абсолютно уверен, что у Джин не было государственного разрешения на продажу. Народ здесь всегда был своенравный, все норовил делать по-своему. Она могла подставить свою семью. – Уильям немного помедлил. – Было еще кое-что. Люди говорили, что они с мужем поссорились из-за того, что она торговала вином. И она ушла от него.

– К другому мужчине?

В глазах старика мелькнул огонек.

– Поговаривали. Я никогда в это не верил.

Я перевернула этикетку обратной стороной и подала ему, мужчина поправил очки и прочитал надпись.

– Ух, чтоб меня! – выдохнул он.

– Джин сбежала с вашим отцом, мистер Стокер?

Кажется, он покраснел, но тут же опустил голову и поскреб подбородок.

– Нет, он был вдовцом – моя мать умерла вскоре после моего рождения – и так потом и не женился. Мы уезжали из города на некоторое время, были в Джорджии, но… только мы двое, больше никого. После того, как Джин исчезла. Мы снова переехали сюда пару лет спустя, отец умер на нашей горе в 1991 году.

Я решила открыть Уильяму Стокеру все карты:

– Колли, дочка Джин, хранила эту этикетку с именем вашего отца многие годы. Я думаю, Джин хотела, чтобы Колли его отыскала. Мне рассказали, что с Джин произошел некий странный случай в день тридцатилетия – нервный срыв или даже внезапное психическое расстройство, – а потом она пропала. Я решила, может, ее куда-то отправили. Например, в Причард.

Мой собеседник не кивнул и не выразил ни малейшего удивления, лицо его будто окаменело.

Я продолжила:

– То же произошло и с Колли.

В его глазах что-то блеснуло.

– Я знал Колли.

– Так вот у нее тоже произошел какой-то срыв в тридцать лет, и она окончила свои дни в Причарде. То же самое произошло и с дочерью Колли, моей мамой. Как ни странно – в том же возрасте. Хотя у меня нет прямых доказательств, я практически уверена, что мой отец тоже упек ее в психушку. Она скончалась, как и ее бабушка и мама, при весьма странных обстоятельствах.

Он так долго смотрел на меня, что я уж решила, что он счел меня совершенно сумасшедшей и разрабатывает план, как бы ему половчее закончить разговор.

– То есть вы считаете, – наконец заговорил он, – что то же может произойти и с вами?

– Можно сказать, что боюсь, да.

– И вам, судя по всему, скоро будет тридцать.

– Да, через два дня.

Он кивнул, отвел взгляд и скрестил руки на груди с такой силой, будто хотел от чего-то защититься. Обвел взглядом луг, где пара коров мычала о чем-то своем, потом сказал:

– Я знаю кое-что о Джин Вутен и моем отце. – Морщины вокруг его рта стали глубже, глаза затуманились. – Хотя не уверен, что такими вещами стоит делиться с посторонними. Отец был очень скрытный человек.

– Расскажите, – попросила я. – У меня нет ни малейшего желания бросить тень на чье-либо имя. Просто мне нужно узнать правду о моей прабабушке.

Он поскреб щеку и вновь окинул взглядом свои владения.

– Все мы в последний раз видели Джин Вутен в ту ночь, когда странствующий проповедник проводил обряд пробуждения. Это стало притчей во языцех, на службе была вся округа. Кроме нас с отцом: в ту ночь он был, как бы это сказать… чем-то взволнован.

Рассказчик сжал губы. Я ждала продолжения.

– И больше ничего не помните?

– Поговаривали, она сбежала с проповедником.

– А вы как думаете?

Он колебался.

– Вы не можете рассказать мне… что было дальше?

Он грустно улыбнулся, потом тряхнул головой:

– Она не сбежала с проповедником.

Я снова протянула ему этикетку:

– Насколько мне известно, Колли никогда не общалась с вашим отцом. Не можете предположить, почему Джин хотела, чтобы она с ним связалась?

– Бог мой. – Он снял очки и потер глаза. – Как я мог забыть, надо же. – Он посмотрел на меня. – У меня для вас кое-что есть. Подождите, пожалуйста.

Он пошел в дом: большая, ослепительно белая дверь с резным медальоном захлопнулась за ним. Мы с Джеем молча переглянулись и стали ждать. Спустя пару минут он вернулся с голубым шелковым кошелечком для мелочи с застежкой из потемневшего серебра.

Уильям протянул мне кошелек. Я открыла его и вынула толстую пачку аккуратно свернутых старых купюр.

Уильям откашлялся:

– Перед смертью отец рассказал мне немного о Джин. Об их отношениях. Я абсолютно уверен, что о многом он не говорил ни одной живой душе. Он был тактичным человеком, мисс Белл, порядочным человеком. Джин попросила его сберечь эти пятьдесят долларов для Колли, но за деньгами так никто и не пришел.

Купюры затрепетали в моих руках от налетевшего ветерка. Пятьдесят долларов, отложенные для маленькой дочки. Было в этом что-то пронзительное.

– Теперь они ваши. – Он поправил очки. – По тем временам это были немалые деньги, и теперь они, наверное, чего-то стоят, это ведь уже антиквариат.

– Даже не знаю, что сказать, – улыбнулась я ему. – Спасибо вам большое.

Он опять кивнул.

– Джин Вутен не бросила семью, она не сбежала с проповедником. – Его голос дрогнул. – Я точно не могу сказать, что случилось с ней той ночью, но уверен на сто процентов, что она не сбежала бы из города. Она любила моего отца, а он любил ее.

– Мистер Стокер…

Но, очевидно, разговор был окончен: он кивнул нам на прощание, развернулся и поднялся вверх по ступеням, так и не закончив ужина.

Глава 35

28 сентября 2012, пятница

Долина Сибил, Алабама

Итак, Уильям Стокер рассказал, что Джин и ее муж Хауэлл посещали баптистскую церковь: не так уж много, да и что я там могу найти, но я решила для начала пойти туда.

В долине было всего три баптистские церкви, помимо двух методистских, одной библейской церкви Христа, а также полуразвалившейся придорожной лачуги с нарисованной от руки вывеской «Скиния святости Яхве». Мы выбрали самую старую на вид, неподалеку от города, – традиционное белое здание с зеленой крышей и шпилем.

Поднявшись по истертым ступеням, мы оказались в прохладном сумеречном помещении, где пахло плесенью и моющим средством с лимонной отдушкой. Два ряда блестящих деревянных скамей окаймляли центральный проход, застланный лилово-розовым ковром и упиравшийся в простое белое возвышение, на котором золотом был выведен крест.

Из дверей возле кафедры вышел бледный мужчина с признаками синдрома Дауна и неуклюже направился к нам. У него были густые сальные волосы и зеленая бейсбольная куртка, на которой было вышито «Брат Боб».

– Привет, – обратился к нему Джей. – Вы не против, если мы тут походим и посмотрим?

Боб остановился и внимательно посмотрел на нас, поскреб в затылке:

– Вы записаны тут, вы из этого прихода?

– Мы не члены церкви, просто проезжали через ваш город и решили заглянуть, – ответила я. – Хотели посмотреть, что тут и как.

Брат Боб кивнул:

– Брат Ларри будет позже.

– Хорошо, – сказала я. – Если можно, мы сейчас посмотрим церковь. – У Джея зазвонил телефон, и эхо отразилось от пустых стен.

– В церкви нельзя пользоваться телефоном, – сообщил брат Боб. – Нельзя слушать музыку и пить пиво.

Джей передал телефон мне, и я выскочила в притвор, закрыв за собой тяжелые двойные деревянные двери, которые звучно грохнули в тишине.

– Алло.

– Алтея, это Бет Барнс из Причарда.

У меня перехватило дыхание.

– У вас все в порядке, нет проблем из-за того, что я уехала?

– Нет, пока нет. Они не ждут тебя до отбоя. Просто… Кто-то приезжал в больницу и спрашивал о тебе, некая женщина, и я решила, что лучше тебя предупредить.

– Кто она?

– Она не назвалась. Сказала, что родственница.

Неужели снова Молли Роб? Блин. Хотя нет: Бет видела ее, когда она пыталась в прошлый раз меня увезти. Но кто тогда?

– Как она выглядела?

– Меня тут не было, когда она приезжала. С ней говорил один из интернов.

– Послушайте, Бет. Говорите, пожалуйста, всем, кто бы ни приехал и ни спросил обо мне, что вы не знаете, где я.

– Алтея, – прервала меня Бет. – Я ведь действительно не знаю, где ты.

– Да, конечно, – ответила я. – Послушайте, если кто-нибудь еще будет спрашивать обо мне, скажите, пожалуйста, что я… – Я глянула в щелку в двойных деревянных дверях и увидела, что Джей пристально рассматривает какие-то фотографии на стене. Брат Боб топтался у него за спиной. – Скажите, что, по-вашему, я отправилась в Париж. С бойфрендом.

– Алтея, ты должна вернуться, вызвать полицию и рассказать им, что сделал твой брат. Я буду с тобой и поддержу тебя.

– Знаю-знаю, и сделаю это. Но сперва, – я прикусила губу, – мне придется сделать другое.

– Что ж, удачи, – сказала Бет и нажала «отбой».

Я открыла тяжелые двери и вернулась в храм.

Все стены были увешаны рядами фотографий в рамках: дюжины снимков – цветных и черно-белых, в одинаковых дешевых рамках – спускались от хоров до стенных панелей. Зернистые снимки рассказывали о пикниках и благотворительных базарах, «пробуждениях» и песнопениях предыдущих десятилетий, вплоть до тридцатых годов прошлого века.

– Черт! – воскликнула я, мой голос гулко разнесся в тишине храма.

Брат Боб покосился на меня, и я с виноватым видом прижала палец к губам.

– Простите.

Я поманила Джея: фотографии в этом месте выцвели, поскольку многие годы на них падало солнце. И показала ему на три, висевшие рядом под самым скатом потолка. На первой мужчины в одних майках позировали перед большим белым навесом, на второй тот же тент был снят ночью, под ним собралось множество людей. Я кивнула ему на третий снимок – это был портрет, сделанный с близкого расстояния. Джей широко раскрыл глаза.

На фото было три человека – двое мужчин и одна женщина, они стояли под тем же самым тентом. Женщина – хрупкая, бледная, с нежными чертами и блестящими подстриженными волнистыми волосами, была красавицей. Голову она наклонила набок, и я увидела, что волосы скреплены заколкой необычной формы. Фотография была не очень четкой, однако на ней мне почудилась птица с распростертыми крыльями. Не та ли самая…

– Моя заколка? – неуверенно предположила я.

Джей перегнулся через мое плечо.

– Точно не скажу. Может, и она.

Я посмотрела на нижнюю часть фотографии, где крошечными буквами было подписано «Брат Дейли, брат Джаррод и миссис Чарльз Джаррод».

– Миссис Чарльз Джаррод, – прочитала я последнее имя вслух.

Джей уже вбивал его в поисковик на телефоне.

– Брат Джаррод проводил тут службу в 1937 году, – пояснил голос за спиной.

Мы с Джеем обернулись – брат Боб указывал на фото.

– Он приехал из Калифорнии. А это брат Дейли, который рядом с ним. И жена пастора, ее звали Дав, Дав Дэвидсон Джаррод.

Дав – птичье имя[7]… Сердце бешено заколотилось.

– Она была внебрачной сестрой Дэлла Дэвидсона. – Некоторые говорили, что она все выдумала, правды никто не знает. Они приезжали в долину Сибил в октябре 1937 года на обряд исцеления и пробуждения.

Мы с Джеем обменялись обескураженными взглядами.

– Вы знаете всех этих людей на фотографиях? – спросила я у брата Боба.

Он повел рукой вдоль стены.

– Я работаю здесь уже десять лет, я всех запомнил, – с гордостью объявил он.

– Вот послушайте. – Джей начал читать с телефона: – «Чарльз Джаррод скончался в 1956 году от рака у себя дома в Сан-Диего. После этого… – Тут он остановился, а потом прочитал, выделяя каждое слово: – Дав Джаррод вернулась в Алабаму, где и проживает в настоящее время».

– Ты шутишь! – не поверила я. – Тут действительно так сказано?

Джей нагнулся ко мне, и мы еще раз перечитали статью.

– Она правда здесь живет? – спросил Джей.

Я посмотрела на парня в зеленой куртке и повторила вопрос:

– Дав Джаррод живет сейчас в долине Сибил?

– Нет, но она как-то приезжала повидаться с Джоан. Я видел ее в городе то ли раз, то ли два. Ей уже много лет. Сейчас, наверное, уже умерла.

Сердце у меня оборвалось, потом снова встрепенулось.

– Вы сказали – «Джоан»? Что за Джоан?

– Джоан Типпет. Она живет у ручья.

– Наконец хоть что-то.

Я села на скамью и откинула голову назад – меня замутило. По крайней мере, мы нашли женщину, которой, возможно, принадлежала заколка, – Дав Джаррод. Может, она и была пресловутой жимолостницей? Как знать.

* * *

Домик Джоан Типпет с черепичной крышей стоял на глинистом склоне, спускавшемся к ручью, – в точности, как описал брат Боб. Когда мы вышли из машины, то услышали, как где-то позади шумит ручей. Мне захотелось обогнуть дом и уйти к воде, спрятаться в лесу: наверное, я просто боялась того, что мы могли узнать при встрече с хозяйкой.

Джей взял меня за руку – я заметила, что он стал делать это все чаще – и мы вместе направились по грунтовке к дому. Перед коттеджем пышно разрослись многолетники, чье буйство ограничивала низкая каменная ограда. Дверь и ставни были выкрашены в темно-баклажановый цвет, окна заставлены бесчисленными цветами. В общем, пряничный домик из сказки.

Я постучала. Ответа не последовало, даже малейшего шороха. Слышно было только гудение пчел над желтыми цветами тунбергии. Я постучала громче – вдруг Джоан плохо слышит. Тишина. Я повернулась к Джею.

– Она здесь. – Он кивнул на лужицу воды под окном слева от крыльца. – Только что поливала цветы.

Джей окинул взглядом сад. В конце участка стоял видавший виды «олдсмобиль».

– Какого хрена, – прорычала я с досадой. – Почему она не откликается?

Я посмотрела Джею в глаза и почувствовала, как ко мне подбирается страшная угроза, от которой я почти месяц держала оборону. Уверенность моя таяла на глазах. В свой день рождения я, как прежде Трикс, Колли и Джин, окажусь беззащитна. Уязвима. Я так и не придумала никакого плана действий. И продолжение поисков пугало меня не меньше, чем самое их начало.

Я достала из коробки латунную заколку со слоновой костью и положила на зеленый пластиковый коврик у двери. Последний отчаянный призыв. Мы пошли к машине, Джей сел и откинулся на подголовник. Я обернулась, немного помедлила и повернула назад к дому.

– Что ты, Алтея? – окликнул Джей.

Я не ответила ему, вскочила на крыльцо и начала барабанить в дверь ладонями, с такой силой, что казалось, она вот-вот слетит с петель. Я колотила и колотила, тогда Джей вылез из машины и побежал ко мне. Он тронул меня за плечо, но я стряхнула его руку.

– Открывайте, – кричала я. – Впустите нас, бес бы вас побрал, или я вам дверь разнесу!

– Алтея, ну хватит, – уговаривал он.

Я продолжала стучать.

– Хватит, – не выдержал он, – прекрати! – Он снова тронул мою руку, но я отдернулась.

– Она там, я знаю, – проговорила я задыхаясь. – С меня довольно! Она знала, что мы приедем. Город-то маленький. Уверена, Стокер предупредил ее. – Я вцепилась пальцами себе в волосы. – Не знаю, Джей. Просто не знаю, что я тут делаю. Все это бред сумасшедшего – вся эта фигня. Может, нужно просто выбросить все из головы.

– Хорошо, давай просто…

– Я не могу больше так. У меня… Теперь у меня другие заботы.

– Мы сделаем все, что нужно. Да, раньше я говорил по-другому, Алтея, но теперь все иначе. Теперь мне кажется, что тебе нужно продолжать, пока не закончишь это дело и выяснишь правду.

– Я не уверена, что смогу. Совсем не уверена.

– Я помогу…

Но я уже сошла с крыльца Джоан, спотыкаясь, спустилась по ступенькам и обогнула дом. Я углубилась в лес, начинавшийся сразу за участком Джоан, пробираясь сквозь деревья, не в силах подавить рвущиеся из горла рыдания. Неожиданно я вышла на луг – и меня окутал резкий сладкий запах, запах жимолости, мха и холодной воды. Я постояла минуту, дрожа всем телом, слезы капали и капали, я смахнула их. Потом пошла в другую сторону.

Я брела наобум и слышала будто со стороны, как часто и прерывисто дышу, как под ногами приминается трава. Наконец я вышла к ручью: широкий и мелкий, он поблескивал, перекатываясь через камни, и, танцуя, сбегал с горы. Зажмурившись и сжав кулаки, я повалилась на мягкий мшистый берег.

Пару минут спустя звуки раздвигаемых веток и кустов заставили меня очнуться.

Передо мной в высокой траве стоял Джей: солнце, светившее из-за его спины, окружало его мерцающим ореолом. Как же он был красив – волосы взъерошены, ноги широко расставлены.

Я повернулась к нему спиной.

– Не могу больше, – сказала я. – Просто не могу.

– Знаю, что ты сейчас именно так думаешь. – Он присел рядом. – Но я тебе не верю. Ты не такая, ты не сдаешься.

Я вздохнула:

– Нет, именно такая. – Я прищурилась, глядя на сверкающий в лучах ручей. – Я украла таблетки, Джей. Из шкафчика твоей мамы в ванной. И у сиделки Вэл. Я хранила их… на будущее. Мне так было спокойнее – знать, что на всякий случай они с собой.

Он не ответил.

– А теперь… у меня будет ребенок… я не могу больше этим заниматься. И спокойствия мне теперь неоткуда взять.

Он обхватил меня рукой. Я вспомнила, как он по-приятельски толкнул меня в плечо несколько недель назад на поляне за домом. Помню, как от этого его движения внутри меня будто все перевернулось. А было это ровно тринадцать дней назад. Тринадцать дней – а как век прошел. С тех пор я стала другой. Другим стало все.

Джей кивнул в сторону ручья и водопада:

– Красиво, правда? Прямо волшебство какое-то.

Я промолчала.

– Прямо волшебная история.

Я намотала травинку на палец, потом порвала ее.

– К черту истории. Никогда в жизни больше не хочу слышать никаких историй.

– Так ты на самом деле решила оставить поиски?

Я отбросила травинку.

– Ты не понимаешь. Все эти истории рвут меня на части, рвут на куски. Моя мать и моя бабушка были полностью зависимы от окружающих. Они не могли сами себе помочь, не могли ничего сделать, чтобы обезопасить себя. Не хочу, чтобы так было и со мной. Хочу, чтобы все было в порядке. Хочу быть сильной, суметь позаботиться о себе.

– Давно мы знакомы, Алтея?

Я пожала плечами:

– Не знаю.

– Нам было восемь. Нам было по восемь лет, ты пришла к нам домой и спросила, не хочу ли я порыбачить. Ты была такой дикой девчонкой, ноги грязные, одета непонятно во что. Ты ничего не боялась. Подсунула мне рыбу-луну и отвезла на лодке к самому заливу, как заправский пират.

Я тряхнула головой, не решаясь отвечать.

– Все будет в порядке с тобой, Алтея. В тебе столько сил, сколько у этих женщин и в помине не было.

– Почему? – взглянула я на него. – Что во мне такого, чем я отличаюсь от них?

– У тебя есть их истории, все эти вещи, которые они складывали в коробку. В тебе одной соединились и Трикс, и Колли, и Джин. Неправда, что у тебя плохие шансы. Я думаю, шансы у тебя очень даже хорошие, Алтея, очень.

Правду он говорил или нет, но мне ничего не оставалось, кроме как поверить ему. В одиночку встречи с собственным будущим мне не выдержать. Я чувствовала, что теряю хватку. Поэтому я опустилась на землю рядом с Джеем, он обнял меня, и мы устроились поудобнее.

Глава 36

29 сентября 2012, суббота

Долина Сибил, Алабама

На следующее утро за кофе и маффинами я объявила Джею, что хочу вернуться к дому Джоан Типпет. Он выпрямился в кресле.

– Пожалуйста, не начинай, – попросила я. – Не надо про беременность и гормональный фон, договорились? Я знаю, что у меня семь пятниц на неделе. Но что ты там сказал у ручья, помнишь? Ты был прав. Нам обязательно нужно поговорить с ней.

Когда мы подъехали к дому Джоан второй раз за двенадцать часов, внутри у меня все перевернулось: она ждала нас на крыльце. На вид лет семдесят, в ширину почти какая же, как в высоту, темно-карие глаза, загорелое лицо. Она без малейшего удивления глядела, как мы выходим из машины, просто стояла, сложив руки на груди, и смотрела совершенно спокойно. Не знаю уж, кто позвонил ей – брат Боб, Уильям Стокер или хозяйка нашего отельчика.

Слухи тут, в долине Сибил, видимо, распространяются со скоростью электрического тока.

– Я – Джоан, – представилась она, когда мы подошли к калитке. – А вы, видимо, Алтея и Джей.

– Да, мэм, – ответила я, сама поражаясь тому, что мой голос не дрогнул.

Она жестом пригласила нас войти.

Когда мы проходили через крошечную гостиную, Джей положил руку мне на спину, и от этого по всему телу у меня разошлось такое тепло… Я была рада, что он здесь. Рада, что вместе со мной услышит историю Джоан. На кухне нас ждал миниатюрный столик, застеленный клетчатой скатертью и уставленный кружками.

Джоан предложила нам сесть и начала разливать кофе.

– Рада, что вы вернулись, – начала она. – Я надеялась, что вернетесь. Уильям позвонил и устроил мне разнос, что я вам дверь не открыла.

Я кивнула, хотя и близко себе не представляла, как Стокер мог прознать, что мы вообще приезжали сюда и что Джоан не открыла дверь.

– Я извиняюсь. Я… – Она подвинула к нам сахарницу и сливки. – Я надеялась, что, если не открою, вся эта ситуация сама собой рассосется.

– Ситуация?

– Ну да, с Дав. И с Джин.

Я почувствовала как рука Джея коснулась меня, успокаивая.

– Мы и сами не особенно много знаем, – заговорил он.

Я была ему благодарна: моя гортань сузилась в игольное ушко.

– Нам удалось найти только обрывочные сведения о том, что происходило с женщинами из семьи Алтеи. И все они как-то связаны с Дав Джаррод.

Она кивнула и протяжно вздохнула:

– Да, вы правы. Дав во многом замешана.

Я подалась вперед:

– Так вы знаете, что с ними было, с Дав и Джин?

– Да, знаю.

– Вы расскажете?

Она выдержала мой взгляд:

– Да, расскажу. Но вначале верну вот это. – Женщина положила на стол заколку, ту самую заколку Дав, и подтолкнула ко мне. – Это подарок от президента Рузвельта, вы, наверное, знаете. Брат Чарльз и Дав были на приеме в Белом доме где-то в 35-м или 36-м, кажется. От взгляда президента ничто не ускользало, однако не думаю, что он знал, что Дав – не настоящее ее имя. – Джоан сложила руки на столе. – Очень мило с вашей стороны, что вы оставили эту вещицу мне. Но она ваша – и проделала долгий путь, поэтому оставьте ее себе.

Я не понимала, отчего так колотится сердце – от нетерпения или страха, но это уже было все равно. Слишком далеко я зашла, чтобы теперь разбираться.

– Прошу вас, – сказала я. – Расскажите. Расскажите всё.

Она отодвинула стул, встала и вышла из комнаты. Вернулась она с альбомом, положила его передо мной на стол, и я раскрыла его. Множество фотоснимков, тонированных сепией. С желтых страниц посыпались газетные вырезки.

– Это мне Дав отдала, – начала Джоан негромко. – Сказала, что не может больше на них смотреть. Даже дома держать не хочет.

Я перевернула страницу. На фотографии был запечатлен красивый мужчина с выпяченной грудью в белом костюме с бабочкой.

Джоан кивнула на фото:

– Чарльз Джаррод был в свое время весьма популярен. Он был одним из первых пятидесятников. Они ездили по стране, собирая на свои проповеди толпы грешников. По мне, так это массовая истерика, но раньше людям такое нравилось. Им было приятно, что с ними так носятся. Им делалось легче, после всего, что они натворили. Джарред считал, что люди тут «пропитаны виски и не чтут субботу». Обещал заблудшим овцам, что вернет их в лоно Господне.

Я переворачивала страницы: мужчина в белоснежном костюме представал на все новых площадках перед большими скоплениями народа. Далее следовали снимки, на которых люди стояли перед ним на коленях или распростерлись на земле, а он возлагал на них руки. Дети в инвалидных креслах, женщины на костылях, мужчины в спецовках или костюмах, лица мокры от слез.

– Целитель, – вслух подумала я.

– Их называли евангелистами, палаточными проподниками. Но да, целительство тоже входило в программу. Этим Дав и занималась.

Я ощутила, как струйка пота стекает по руке.

– Вы были с ней знакомы?

Лицо Джоан на миг осветила молодая улыбка.

– Она отыскала меня однажды, мне тогда было тридцать. Так же она приходила и к твоим маме и бабушке. Нашла меня и рассказала всю историю. Мою историю.

– Мне почти тридцать. Почему она не пришла ко мне?

Глаза Джоан снова потускнели.

– С твоими предшественницами все пошло не по плану. Думаю, Дав решила, что подвергнет тебя опасности, если встретится с тобой. – Она помолчала. – Что случилось с Джин, с Колли, потом с твоей мамой? А ведь это Дав всю кашу заварила. Она ничего плохого не собиралась делать – и, видит Бог, очень сожалела потом, – но началось все с нее.

Я сглотнула: горло будто покрылось наждачной бумагой.

– Когда Дав была моложе, – продолжила Джоан, – ей казалось, что она может повлиять на ход вещей. Но мы не всегда в силах справиться с прошлым. И она усвоила этот урок.

Я закрыла альбом и отодвинула его в сторону.

– В тридцатые годы жилось непросто, – проговорила Джоан. – Люди были растеряны после войны, разобщены сухим законом и деморализованы Великой депрессией. Они искали ответы на свои вопросы, выход из ситуации. А от кого еще ждать ответов, как не от Бога? Вот Чарльз Джаррод и дал им Бога. И они проглатывали наживку, с жадностью ловили каждое его слово. А на его проповедях было на что посмотреть – говорение на чужих языках, исцеления – в общем, чудеса на любой вкус. Люди, выросшие здесь в горах, привыкли к традиционным священникам, которые крестят водой. Чарльз Джаррод исповедовал крещение Святым Духом, – слышали, наверное? Крещение огнем. Были люди, которые свидетельствовали о чудесах, происходивших на службах Джаррода. Говорили, что видели, как сверху падают перья – предположительно, с ангельских крыл. Или что из пор кожи выступает елей. Некоторые уверяли, что видели на своих пальцах золотую пыльцу. Они называли это помазанием Господним.

У меня по спине пробежал холодок.

– На мой взгляд, – продолжила женщина, – одно настоящее чудо в долине Сибил все-таки произошло.

Глава 37

Октябрь 1937

Долина Сибил, Алабама

Выйдя из дома Типпетов, Джин отвела Дав на луг, где росла жимолость. Хауэлл уже наверняка побывал здесь, разыскивая ее. А может, даже и не особенно утруждался – сразу пошел прямо к дому Тома Стокера. Незнание теперь уже не так страшило ее, как раньше. Тут, на лугу, рядом с Дав, Джин ощутила, как сердце забилось с надеждой.

Лощина – дикая, заплетенная жимолостью, – серебрилась в лунном свете. Джин слышала, как шелестит листва тополей: точь-в-точь бормотание людей под навесом во время службы.

– Чует мое сердце, у тебя есть секреты, – сказала Дав.

– Да нет у меня секретов, – ответила Джин, но потом вспомнила про Тома и про теленка в лесу за школой. И еще про Причард. – Есть, но не то чтобы прямо очень важные. Все знают про это место: я здесь столько жимолости собираю, что говорят, будто этот запах въелся в мои руки. – Она протянула ладони, чтобы Дав понюхала.

– А что скажешь на это? – Дав хитро усмехнулась. – У меня тоже в запасе есть небольшой секретик. – Она пригладила волосы: – И зовется он «Клэрол рыжий тициан». А моя настоящий цвет – мышиных какашек.

Джин рассмеялась:

– И это твой секрет?

– Ну, это только для затравки. – Дав лукаво подняла бровь. – У меня секретов полный дирижабль. Но не буду о них особо распространяться: не пристало барышне выдавать свои тайны кому попало.

Джин восхищалась собеседницей: такая бесстрашная, ничего не боится – ни бродить в темноте, ни вламываться в чужие дома, ни откровенничать с первым встречным. Такая далеко пойдет – Мирна Лой, помноженная на сто.

– Давай поплаваем, – предложила Дав и бегом спустилась к кромке воды. Она скрылась в темноте, и на какое-то мгновение Джин потеряла из виду ее белое платье и бросилась в погоню. Выше по течению река низвергалась водопадом. При виде его Дав радостно вскрикнула, стянула платье и в одной сорочке уселась, подставляя плечи струям воды. Джин смотрела с берега.

– Присоединяйся, – крикнула Дав.

Прыгая по камням, Джин прибежала к Дав, которая поднялась из воды и схватила ее за руку. Она затащила ее в импровизированный алтарь, сложенный природой из камней посреди речного русла. Обе расположились там, Джин отжимала подол платья, Дав лениво откинулась на локтях.

– Вот бы мне подобное убежище. Чтобы никому меня отсюда не выкурить. – Она взглянула на мокрый подол Джин. – Гляньте, какие мы сумасшедшие девчонки! Хотела бы я знать, что на это скажет мой проповедник.

Джин пожала плечами.

Дав вскочила и спустила бретельки сорочки: соскользнув с бледных плеч, та лужицей растеклась у ее ног.

– Миссис Джаррод, – протянула она низким голосом. – Должен вас предупредить, не светите вашими панталонами.

За сорочкой последовал лифчик.

– Миссис Джаррод! Теперь еще и ваш бюстгальтер! Он упал с вашей груди!

Джин хихикала, а Дав, виляя бедрами, сбрасывала трусы.

– Женщина! Разве ты не знаешь, что Господь наш Иисус Христос смотрит и все видит?! Что бы Он подумал о тебе и твоем поведении?

Она кинула всю свою одежду на другой берег реки, подмигнула Джин:

– Что ж, даже не знаю, брат Джаррод… Может, подумал бы, что вот это ему отлично удалось. – И она покачала перламутровыми ягодицами. Джин в жизни не видела обнаженной женщины, тем более такой красивой, как Дав Джаррод. Что-то внутри ее восстало, она почувствовала себя сильнее. Ей захотелось завыть в темноту, отпустить тормоза и самой раздеться донага.

Сзади послышался всплеск, и Джин обернулась. Дав с криком поднялась из воды:

– Дьявольщина! Холоднее, чем в Баффало в январе!

Джин не могла точно сказать, что на нее нашло, но она тоже разделась, сняла платье, а потом и сорочку с бельем. Мягкий как бархат ночной ветерок гладил кожу, ласкал плечи, грудь и живот, прошелся по внешней и внутренней части бедер. Ей нравилось это место возле реки, особенно сейчас, в темноте. Нравилось возникшее от присутствия Дав чувство необыкновенной свободы.

Вдохнув как можно глубже, Джин прыгнула в воду, размахивая руками и вопя от дикого холода. Девушки плавали, а ночь сгущалась; казалось, звезды медленно сползали по небу и наконец повисли прямо над кронами деревьев. Джин вдруг осознала, что выложила Дав почти все свои секреты: и про дамочек из Чаттануги, и про вино, про Хауэлла и про деньги, про мать и про отца. Даже про Тома Стокера и злосчастного теленка. Не сказала только о Причарде. Когда в горле у нее окончательно пересохло, они выбрались на берег и повалились рядышком на плоском камне рядом с водопадом.

– Ты когда-нибудь была в Голливуде? – спросила Джин.

– Так, проездом.

– В кинопробах не участвовала?

Джин потянулась:

– Собиралась. Один важный продюсер звал меня к себе на пробы, но я так и не пошла. Он мне просто голову морочил.

– Как это?

– Никакое кино он снимать не собирался.

– Откуда ты знаешь?

– Ну как тебе сказать, – задумалась Дав. – Догадалась.

– Это все твой дар?

Дав расхохоталась:

– Смешная ты! Собираешься в Голливуд?

– Может быть, – ответила Джин.

– Со своим Томом?

Вдруг Джин как молнией поразило: она вдруг поняла, почему оказалась тут на лугу с Дав Джаррод. Это Святой Дух привел ее сюда. Это Он заставил Хауэлла покаяться, Он же надоумил мужа рассказать ей о своих планах отправить ее в лечебницу, из-за Него же Джин опоздала на встречу с Томом, и тот ушел домой, но все эти события произошли не случайно.

Все это привело к встрече с необыкновенным существом, с Дав. Дух проводил ее к ней, к юной женщине с удивительным даром, которая не боялась ничего на свете.

– Они собираются отослать меня в Причард, – вдруг выпалила Джин. – Это лечебница в Тускалузе. – Завтра.

Глаза Дав сузились, она приподнялась на локте.

– Почему они решили тебя отослать? – совершенно спокойно спросила она.

– Из-за вина. И из-за Тома тоже.

Дав напряженно смотрела вниз, сцепляя и расцепляя пальцы.

– Причард, – задумчиво повторила она, будто обращаясь к самой себе.

– Ты бывала там? – проговорила Джин.

– О боже мой, нет.

Но Джин почувствовала, что жена проповедника что-то недоговаривает, потому что Дав вдруг как-то съежилась, ее развеселый голос и яркие краски словно растаяли в темноте.

Джин взяла Дав за руку, сжала посильнее, и та мельком глянула на нее. Но было слишком темно, чтобы Джин могла разглядеть выражение ее глаз.

– Расскажи, пожалуйста, брату Чарльзу, что они задумали. Попроси его заступиться за меня перед Хауэллом.

Дав отдернула руку:

– Чарльз не захочет, чтобы я встала между мужем и женой. Не мое это дело. Уверена, с тобой все будет отлично. Там у них врачи. Много места, есть где побродить…

– Как ты можешь такое говорить? – перебила ее Джин. – Это же настоящая психушка. – Она отодвинулась от пасторши. – Уж кто-кто, а ты должна бы понимать.

– Я ничего не могу тут поделать.

– Нет, можешь! – Голос Джин сорвался на визг. – Ты сказала, что вступишься за меня.

– Джин, тише. – Дав обернулась. – Успокойся, пожалуйста.

– Я туда не поеду.

– Надо поехать, если они этого хотят. Ты не должна бояться – с тобой будет Бог. А с Ним ты превозможешь все.

Джин не поверила собственным ушам:

– Что?!

– С благословением Божиим, – продолжала она, – ты горы свернешь. Оно вездесуще. Исцеляет народы, открывает прошлое и будущее.

Будто строчки с афиш брата Джаррода! Разочарование убийственным туманом поднялось в груди Джин, сжимая горло и не давая сделать вдох.

– Ты с Вонни Типпет о том же говорила? – спросила Джин.

Дав сдвинулась на край камня и начала играть с водой, перебирая пальцами то поднося их под струю, то убирая их. И наблюдала, как сплошная завеса, точно штора, раздвигалась под ее рукой.

– Да, все дело в этом самом благословении. Забавная штука: помогает чувствовать людей. Я что-то вижу внутри себя. В голове. Или кого-то, кому нужна моя молитва. Вот и тебя увидела. Я нахожу их – и оп ля! – Она взглянула на Джин. – Это дар. Очень полезный. В любой ситуации пригодится.

– Мне не нужен дар, – ответила Джин. Сердце буквально выскакивало из груди. Она сглотнула, пытаясь немного утихомирить его. – Мне нужно, чтобы с мужем кто-нибудь поговорил.

Дав снова начала цедить воду пальцами.

Джин придвинулась к ней, заломив руки:

– Он послушает брата Чарльза, особенно после того, что сегодня на службе случилось. Ты могла бы его попросить сходить к Хауэллу. Поговори с ним. Брат Чарльз прислушивается к тебе – я уверена, сама видела.

Дав покачала головой.

– Дав, пожалуйста.

Дав повернулась к ней, выражение лица было не мягче камня, на котором они сидели.

– Прости меня, Джин, но я не могу. Правда не могу. Не мое дело – указывать твоему мужу, как вести себя со своей семьей. Тут уж ничего не поделаешь – никто не сможет его остановить, и он отправит тебя в Причард, раз уж задумал это сделать. Никто, кроме Господа.

Слезы брызнули и покатились по щекам Джин стекая в рот. Она глотала их, чувствуя соль. Больше ничего не поделаешь со слезами, подумала она, только глотать.

Вот так все и закончилось. Дав не поможет ей, и ее отошлют в Причард – подальше от всего, что ей так дорого.

Уронив голову, Джин зарыдала.

– Джин… – проговорила Дав.

Джин думала о Колли и Уолтере, о Хауэлле и своей маме. О своем домишке, о белой церкви. О горе и долине, которые так любила. Потом перед ней встал Том, широкоплечий Том с добрыми глазами. Он никогда не обнимал ее, по крайней мере, так, как она мечтала. Они никогда не лежали в одной постели. И уже не лягут… Ее отправят в Причард, и все знакомое и любимое будет потеряно для нее навсегда.

Она прижала ладони к лицу, но слезы все текли. Джин хотела их остановить, но не могла. Если Дав ей не поможет, она потеряет все.

Вдруг Дав придвинулась к ней, взяла за руки:

– Мне ужасно жаль, Джин. Ты даже себе не представляешь насколько. Тебе просто нужно стать очень сильной, вот и все. Сильнее, чем раньше.

Джин впилась пальцами в руку Дав, подтаскивая ту еще ближе.

– Дай его мне, – отчаянно прошептала она лицом к лицу с ней. – Умоляю тебя.

Дав отшатнулась:

– О чем ты?

– Свой дар, благословение.

– Нет, это я не могу…

Джин настаивала:

– Ты должна. Пожалуйста! – Она снова заговорила громче, голос не повиновался ей, готовый вот-вот сорваться снова на крик. – Отдай мне его, прошу!

Она кое-что заметила: от прикосновения к Дав кожу начинало покалывать, по ней словно расходились электрические разряды. Ну разве это не доказательство? Дар существует на самом деле, и она ощущает огонь, о котором говорил брат Чарльз.

– Я бы очень хотела помочь тебе, – оправдывалась Дав, – но не думаю, что…

– Сегодня мой день рождения, мне исполняется тридцать, – перебила Джин и постаралась улыбнуться. – Неужели не понимаешь? Ты можешь передать мне свой дар прямо сейчас – в подарок на день рождения. И тогда все сразу станет по-другому. Ты можешь все изменить.

Глаза Дав были полузакрыты и печальны. После долгих раздумий она вынула заколку из своих роскошных волос и застегнула ее на голове Джин.

– Вот, это тебе.

– Я правда никому не скажу. – Джин снова сжала руки Дав. И опять словно бы ощутила боль, покалывание кожи – верный знак, что нечто все же происходило. Джин заглянула ей в глаза. Дав посмотрела на их сцепленные пальцы.

– Прошу тебя.

Пасторша вздохнула. Потом наконец подняла одну руку, аккуратно прикоснулась к глазам Джин, задержала дыхание.

– Ты чувствуешь огонь, Джин Вутен? – глухо спросила она.

Джин вспомнила про Хауэлла и псалмы, про Вонни и ручей. Про теленка, растянутого между двух сосен в лесу, про пальцы Тома на затылке, когда он ее целовал. Только что она умоляла и заклинала передать ей дара, теперь не была до конца уверена, что он, этот божественный огонь, существует на самом деле. Но так хотелось, чтобы он существовал. Он был ей необходим.

– Джин? – переспросила Дав.

– Да, – ответила та. – Я чувствую, я получила его.

Джин показалось, что она почувствовала какой-то толчок, будто ее пронзила вспышка света. Только свет этот пришел не с неба, как она ожидала. Он будто поднялся изнутри, словно давно там таился, ожидая своего часа, чтобы взорваться и рассыпаться фейерверком.

И огонь ли это? Или толстые лозы жимолости, которые вдруг пошли в рост, чтобы сжать и задушить ее, свести с ума? Джин представила себе мать, как она лежала в постели. И ту несчастную по фамилии Лури, которая залезла на пожарную вышку, разделась донага на глазах всего города и грозилась спрыгнуть. Нет, решила она, это не сумасшествие. Что бы это ни было, оно встряхнуло ее тело и осветило изнутри. Дало ощущение неуязвимости.

– Джин, – окликнула ее Дав, все еще сидевшая рядом.

Джин потянулась к ней:

– Не уходи. – Слезы по-прежнему текли, и она внезапно почувствовала тяжесть, будто две огромные ручищи схватили ее за плечи и трясли так, что стучали зубы и содрогались кости. Но страха внутри больше не было. Она чувствовала себя готовой к любым поворотам судьбы.

Она подняла руки и дотронулась пальцами до рта: он раскрыт, губы ледяные, из них прерывисто рвется дыхание.

Потом вдруг она услышала крик, где-то выше по ручью, в лесу.

Хауэлл.

Она взглянула на Дав. Косметику смыла вода и теперь пасторша напоминала ангела. Она явно была не с горы, не местная. Пожалуй, даже не земная.

– Теперь они ничего мне не смогут сделать, правда? – спросила Джин.

Дав молчала, закусив губу.

Джин ждала. Она чувствовала, как в ней клокотал огонь, он ее успокаивал, как будто она выпила целую бутылку вина из жимолости. Вначале на поляну вышел Чарльз Джаррод. Без пиджака, без галстука, напомаженные волосы были растрепаны. Белоснежные носы ботинок светились в траве.

– Вы не видели мою жену? – прокричал он с другого берега.

Джин обернулась, но Дав будто провалилась сквозь землю. Вновь посмотрев на Джаррода, Джин хотела ответить, но голос изменил ей. Потом к ручью вышел Хауэлл. А следом Уолтер с ружьем наперевес.

– Джин, – позвал ее муж.

Погрузившись в воду, преодолевая течение, она пошла ему навстречу, выбралась на берег и встала перед ним.

– Мать твою, – выругался он.

– Я потеряла… – задыхаясь, проговорила она.

– Что? – Он шагнул к ней.

– Я потеряла платье.

Он распрямился, оглядывая ее с ног до головы.

– А кажется, будто ум потеряла.

Джин не могла смотреть ему в глаза. Не могла расправить плечи, даже если бы захотела.

– Да уж, Джин. Я же говорил тебе.

Потом Джин увидела, что из-за деревьев вышел еще один человек: при виде его дыхание ее участилось, сердце забилось сильнее, как будто при виде страшного призрака. По щеке покатилась слеза, из носа потекло. По внутренней стороне бедра побежала теплая струйка.

Вернон Элфорд был среднего роста, с узловатыми руками и ногами. Дряблый живот колыхался над рабочими штанами, густые седые волосы зачесанные назад, лежали на плечах. У него был звучный голос, люди говорили, ему следовало стать священником: много лет он наряжался Санта Клаусом и отправлялся на почту, где его окружали дети и рассказывали, что хотят получить на Рождество. Джин никогда не сидела у отца на коленях: она-то знала, какой он Санта.

Вернон подошел к дрожащей дочери, подтягивая штаны.

– Что это? – спросил он у Хауэлла.

Он смотрел на Джин, а она только и могла, что молча мотать головой. Он начал отстегивать подтяжки.

– Ты мне все объяснишь, ты у меня заговоришь. Хауэлл поднял меня с постели посреди ночи, и ты, богом клянусь, откроешь рот.

Глава 38

29 сентября 2012, суббота

Долина Сибил, Алабама

Джоан замолчала, устремив взгляд куда-то вдаль, поверх наших голов. Кофе давно остыл, в животе у меня урчало. Но я не замечала этого. Вообще думать не могла. Только прижала ладони к лицу, напоминая себе, что я в самом деле сижу сейчас в этой комнатке.

Тогда ночью на поляне мама говорила совершенно серьезно. Девушка-жимолостница была вполне реальным человеком, имя ее – Дав Джаррод. Джин ее знала, Колли встречалась с ней – и моя мама тоже. И хотела, чтобы я тоже ее разыскала. И узнала, что на самом деле произошло с Джин. И почему это все скрывали от нас.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Скажите, что было дальше?

– Я рассказала все, что знаю, – вздохнула Джоан. Усталая, погрустневшая, теперь она выглядела на свой возраст. – Думаю, что Вернон избил Джин. В те времена мужчинам сходило с рук куда больше, чем люди готовы теперь признать. Но что случилось потом, что они с ней сделали, этого я уже не знаю. Дав никогда мне не рассказывала.

Слезы огнем жгли мне глаза.

– После всего… Когда я наконец узнала, что так называемая жимолостница действительно существовала и, более того, была знакома с моей прабабушкой… И это все? История обрывается?!

Вместо ответа, женщина встала, собрала кружки и направилась к раковине.

– Вы ведь дочь Вонни Типпет, верно? – спросила я. – Той девушки, за которую тогда молились Дав и Джин?

Она ответила не оборачиваясь:

– Да, это я.

– Откуда Дав узнала, что ваша мама беременна? У нее и вправду был дар? Вы об этом чуде рассказывали?

Джоан повернулась ко мне:

– Я бы выглядела сумасшедшей, если бы сказала, что верю в это, не так ли? И в Причард упекли бы меня.

– Но вы сами-то верите?

Джоан пожала плечами и принялась мыть кружки под струей воды.

– С другой стороны, брат Джаррод работал вполне профессионально. У него была железобетонная репутация пророка и целителя. Не могу представить себе, чтобы такие вещи он пускал на самотек.

– Послушайте, Джоан, теперь уже неважно, говорил ли брат Джаррод правду или лгал, – вмешался Джей. – Важно, говорите ли правду вы.

Казалось, ее нисколько не задели его слова.

– Я рассказала вам все, что знаю.

– Это небольшая община, – заметила я. – Должны были ходить какие-то слухи об исчезновении Джин.

– А, ну да, слухи-то ходили всякие. – Он составила кружки в сушилку и посмотрела в окно. – Дайте-ка вспомнить: папаша и муж Джин застукали ее во время свидания с Томом Стокером. Или с Чарльзом Джарродом, или с Дав Джаррод – и выгнали из долины в Бирмингем. Или в Мобил. Поговаривали, что Хауэлл сдал ее в Причард. Кто-то сказал, Хауэлл и Вернон застали ее за таким занятием, что она от стыда и унижения взбежала на гору и спрыгнула с обрыва.

– Джоан, мне нужна правда.

Джоан повернулась:

– Тогда вам нужно поговорить с Дав, я не знаю, что было дальше.

– Как вы предлагаете мне поговорить с ней? – резко ответила я. – Она ведь умерла.

– Я этого не говорила.

– Как… – Я захлопала глазами. Сглотнула. Комната завертелась вокруг, солнечный свет перемешался с клетчатым ситцем и запахом выдохшегося кофе – все закрутилось в горячем липком тумане. Что это она только что сказала?

– Дав еще жива, – ответила Джоан и рассмеялась. – Ей, пожалуй, хорошо за девяносто, но она очень крепкая старушка.

– Вы шутите.

– Нет, я вполне серьезно. Дав Джаррод жива и здорова.

Я поднялась, стул подо мной чиркнул по деревянному полу.

– Если я до нее не доберусь, то жить ей осталось недолго. После всего, что мы узнали, ее станет искать еще и мой брат. Боюсь, если он отыщет ее первым, ей несдобровать. Вы должны сказать мне, где ее найти. Прошу вас, она в большой опасности.

– Она не захочет с вами встречаться. Для вас обеих это рискованно.

– Я знаю. Но разве вы не понимаете? Я же об этом и говорю. Может, раньше ее это и не касалось, но теперь все не так. Если мой брат выяснит, что старушка жива, а он выяснит, то он и до нее доберется.

Джоан вытерла руки кухонным полотенцем и аккуратно повесила его на ручку посудомойки. Она смотрела на меня несколько секунд, потом, видимо, решилась.

– Она живет в небольшом домике в Тускалузе.

Я глядела на нее округлившимися глазами.

– Напротив Причарда, по ту сторону шоссе, – договорила она. – Но она не станет с вами разговаривать.

Мы с Джеем переглянулись.

– Тогда вы поедете с нами, – решила я.

* * *

Когда по пути в Тускалузу мы вместе с Джоан промчались мимо ветхих ворот старого Причарда, я вжалась в мягкую кожу сиденья. Но потом не удержалась и оглянулась назад.

Высокие шпили темнели на фоне голубого неба, кирпичные стены были увиты лозами. Жимолость, подумала я, или, скорее, ядовитый плющ. Окна, не заколоченные фанерой, зияли, точно пустые глазницы, окруженные шрамами из плесени и паутины.

Я раздумывала над рассказом Джоан, обо всем, что Джин тогда рассказала Дав у ручья – о вине из жимолости, о деньгах и о Томе Стокере. О ее матери, брошенной умирать без ухода в спальне на втором этаже. О замученном теленке.

Может, конечно, все это чистейший вымысел, сочиненный Джоан, Дав или даже Джин. Дав, кстати, никому больше не рассказывала об этом, что совсем не добавляло этой истории достоверности.

Может, все это ложь.

Но если правда, то надо признать, что моя прабабушка столкнулась с каким-то беспредельным злом: мужчины, среди которых она жила, были настоящими монстрами – что муж, что сын, что отец. И все, что она могла этому противопоставить, – это жалкая пародия на духовную защиту, предложенная профессиональной аферисткой, якобы способной передавать другим людям божественную силу.

Джин, наверное, была в отчаянии: она попала под очарование пасторши, поверила, будто та наделила ее сверхъестественным даром. Трое мужчин у ручья – Вернон, Хауэлл и Уолтер – были свидетелями ее нервного срыва. Конечно же, они не захотели огласки.

– Это здесь? – спросил Джей у Джоан, прерывая мои мысли.

Я посмотрела, куда он показывал, и увидела в отдалении простой белый домик. Он стоял напротив футбольного поля Причарда. Дом плотным кольцом окружали кедры, но кроме ухоженного садика, огороженного со всех сторон серебристо-серым дощатым забором, ничего примечательного в этом жилище Дав не было. Джей заехал на пригорок на обочине дороги, и мы стали разглядывать дом.

– Это он и есть? – удивилась я. – Неужели Дав живет здесь?

– А чего вы ожидали? – спросила Джоан.

– Не знаю даже – может, что она живет в каком-нибудь укромном заколдованном дупле. – Я выдохнула. – Даже не верится: она все это время была так близко от этой больницы, прямо через дорогу. А я сидела от нее всего в сотне ярдов и знать не знала.

Я внимательно изучала место. Машины в гараже не было – оно и понятно. Дав ведь уже за девяносто, наверняка она за руль уже не садится. Интересно, кто за ней присматривает, привозит продукты и лекарства. Приходит ли кто-нибудь готовить и прибираться, играть в карты или смотреть с ней телевизор.

– Похоже, ей нравится уединение. Хотя погодите… – Я еще раз бегло окинула взглядом участок, и тут пульс у меня участился. – Калитка, кажется, открыта.

* * *

Мы позвонили – звук китайских колокольчиков эхом разнесся по дому, но ответа не последовало.

Едва переступив порог, я поняла, что-то не так. Всюду горел свет, на стереосистеме играл джаз. Окна по обе стороны от аккуратно выметенного камина были открыты, через них в комнату проникал осенний ветерок.

Все было на своих местах: фотографии в рамках стояли рядком на каминной полке – Дав с Чарльзом, Дав одна, черно-белые и цветные, снимки разных лет. С годами она становилась все прекраснее, огненная шевелюра сначала стала серебристой, потом белоснежной. Я увидела ту неосязаемую, воздушную красоту, которую описывала Джоан. Неудивительно, что Джин была так очарована пасторшей.

– Что-то странное, – заметила Джоан.

Я взяла с полки снимок, сделанный, судя по всему, недавно; Дав стояла в своем саду, мягкая соломенная шляпа висит за спиной, она хохочет, запрокинув голову. Губы накрашены алой помадой, прическа – волосок к волоску.

– Это я снимала, в ее день рождения. – Джоан беспокойно оглянулась по сторонам.

Джей окликнул нас с кухни: на столе на тарелке осталась недоеденная еда – заветрившийся салат, бурый рис и засохший кусок сыра. На линолеуме в луже воды валялся перевернутый и разбитый стакан. Я почувствовала, как к горлу подступает паника.

– Он добрался до нее. – Я переглянулась с Джеем: – Уинн.

– Куда они делись?

– Понятия не имею. Он мог увезти ее куда угодно. Как вариант – в одну из палат в старом Причарде, куда он засунул меня. Или отвел подальше – на территорию больницы, но ближе к лесу и к кладбищу. – Я вытерла ладонью пот с лица. – Мог отвезти ее обратно в Мобил.

– Зачем ему это? – спросила Джоан.

– Там безлюдно, есть река. Можно спокойно, не торопясь вытряхивать из нее наши семейные тайны. А когда она ему все расскажет… – Я схватила Джея за руку. – Если он поехал домой, мне нужно их догнать. А вы с Джоан прочешите пока больницу и окрестности.

Джоан слегка наклонилась, потом протянула руку к кухонному столу.

– Я еду с тобой, – заявил Джей.

– Нет, – отрезала я. – Ты должен остаться с Джоан. Если Уинн и ее увидит, она тоже окажется в опасности.

– Не хочу, чтобы ты одна туда ехала. В нынешнем твоем положении.

– Не выдумывай, со мной все будет в порядке.

Он сжал губы.

– Я осторожно, обещаю. Если увижу, что Уинн действительно схватил Дав, сразу вызову полицию. Смотри. – Я показала на полупустую тарелку: – Уинн или его подручные застали ее за обедом. Они не могли далеко уехать.

Джей продолжал стоять, качая головой и глядя на меня непреклонно.

Я повернулась к Джоан:

– Если я поеду сейчас, то буду в Мобиле к пяти, прямо по горячим следам. Если до половины шестого я вам не позвоню, вызывайте полицию. Или обратитесь к губернатору. К кому угодно, кто может помочь. Но если он и вправду ее туда увез, мне нужно срочно туда ехать.

– Я сам поеду, – перебил Джей. – А ты оставайся с Джоан.

– Нет. Да и в Причарде ноги моей больше не будет.

– Алтея, он может убить тебя.

– Я не дамся. – Я положила руку ему на плечо. – Джей, послушай, дай мне сделать это. Мы должны встретиться лицом к лицу. Ты же мне и сам говорил, помнишь? Ради всех их – Колли, Джин и Трикс.

– Доверьтесь ей, Джей, – сказала Джоан.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Джей глубоко вздохнул и выдохнул. Вынул из кармана ключ от машины и протянул мне.

– Пять тридцать, – напомнил он.

Я взяла ключи.

– Пять тридцать, – повторила я. – Позвони в участок, проследи, чтобы с Джоан все было в порядке, и приезжай за мной.

Глава 39

20 сентября 2012, суббота

Мобил, Алабама

Всю дорогу к Мобилу я пела Veni, Creator Spiritus. Вначале слезы катились градом, но потом кончились, и я ощутила, как по телу разлилось спокойствие. Какая-то сила, какой я раньше никогда не чувствовала. Я ощутила незримое присутствие мамы. Мамы, Колли и Джин.

Я свернула на дорогу, в конце которой высился дом, где я родилась и провела детство. Перед домом стоял такой знакомый черный внедорожник. Выскочив из машины, я побежала к крыльцу, но застыла в недоумении. В выходивших на двор окнах не наблюдалось никаких признаков жизни, никакого света, кроме отблесков косых вечерних лучей. Я чувствовала солоноватый воздух, видела, как искрилась река позади дома. Но не слышала ни звука. Жуткая тишина накрыла округу точно одеялом.

Я обогнула дом, посмотрела вверх по течению реки, потом вниз – ничего.

Яхты Уинна на месте не было. Значит, он мог увезти Дав куда-нибудь в бухту или в залив. Впрочем, яхту могли просто отбуксировать к Марине на ежегодное техобслуживание. Я изучала прибрежную траву в поисках хоть какой-то зацепки вроде отпечатка обуви или оброненного носового платка, – и вдруг мне захотелось засмеяться и заплакать одновременно. Можно подумать, я умею читать следы. Можно подумать, Дав знала, что я приеду, и оставила мне знак.

Я выпрямилась, закрыла глаза и стала вслушиваться в речные звуки: отдаленный стук лодочных моторов, ветер в верхушках сосен над головой, включенная воздуходувка у соседей. Вдруг в небе надо мной громко крикнула цапля, – хрипло гортанно, я сто лет ее не слышала. От неожиданности я открыла глаза. Может, пойти поискать в доме? Или лучше спрятаться и подкараулить Уинна?

Где-то далеко хлопнула дверь. Я посмотрела в сторону леса.

Звук донесся с другого конца нашего участка, откуда-то с разрушенного причала по ту сторону леса. Причал был заброшен и зарос ежевикой, как и ветхий сарай, где мама хранила ловушки для крабов.

Я бросилась в чащу. Выбежала на поляну и снова, спотыкаясь, ринулась в заросли. Под ногами хрустели сосновые иглы. Я выбежала на противоположную сторону леска и резко остановилась. Уинн стоял у пристани на берегу, поджидая меня. Руки в карманах летнего костюма в мелкую полоску, на шее розовый галстук-бабочка: ни дать ни взять эдвардианский франт на пикнике с мороженым.

Я прикрыла рукой глаза – заходящее солнце слепило.

– Что ты с ней сделал? Где Дав?

Он злобно глянул на меня:

– Ты в курсе, что нельзя вот так вот взять и уйти из больницы? Ты нарушаешь постановление суда.

– Я же через пару дней лишусь рассудка, – спокойно ответила я. – Так что я здесь потому, что ищу способ как-то предотвратить это.

Он вздохнул, махнул рукой:

– Где же твой кавалер?

– Я отправила его домой. Сказала, что это дела семейные.

Брат вскинул голову:

– Правда?

– Правда. Мы с тобой и сами справимся. Нет никакого смысла впутывать сюда кого-то еще – ни Джея, ни Дав.

– Ты сама знаешь, это не так. – Он выставил вперед подбородок, холодно смерил меня взглядом. – Без Дав нам не обойтись. Ей известны наши секреты.

– Что ты с ней сделал? – снова спросила я.

Он улыбнулся.

Я бросилась на него. Запустила пальцы в гладкие темные волосы и ухватилась как можно крепче. Потом дернула изо всех сил. Он заорал и попытался царапаться, но я не унималась. Дергала его за голову взад и вперед, намертво вцепившись в волосы.

– Прекрати! – завопил он.

Я отстала. Он попятился в грязь и заросли тростника, и я увидела что наделала. Его волосы, его идеальную прическу теперь покрывали борозды, будто крошечный фермер методично пропахал их плугом. Я вырвала с корнем несколько прядей, они лежали теперь у него на плечах. Кожа головы покрылась белыми и красными пятнами.

Уинн посмотрел на меня и сплюнул:

– Ну ты и тварь! – Он осторожно дотронулся до головы, с отвращением посмотрел на пальцы, потом вытер их об штаны. – Знаешь, мне порядком надоело с тобой возиться. А ведь терпение мое было практически безграничным. Мы все долго терпели тебя, Алтея, а ты только втаптывала доброе имя нашей семьи в грязь.

Мне ничего не оставалось, кроме как смотреть на него и эти кровоточащие борозды.

– Я устал искать оправдание твоим поступкам, – продолжал он. – Устал без конца исправлять все то, что ты ломаешь, потому что ты не в состоянии держать себя в руках. – Он весь дрожал, на перемазанном кровью лбу вздулась жила. – Вообще-то у меня дела есть, мое будущее, понимаешь? У меня важная работа. Я продолжаю дело отца. Для тебя это хоть что-то значит? – Уинн вытер лицо и обернулся на реку. – Всем нам – и мне, и отцу, и Молли Роб – было бы куда проще, если бы ты и дальше катилась по наклонной плоскости. Пойми меня правильно, это тяжело – смотреть, как дорогой тебе человек убивает себя. Но в твоем случае это неизбежно.

Он повернулся ко мне.

– Все просто: я – это я, ты – это ты, Молли Роб – это Молли Роб. Понимаешь? У каждого свое место в жизни, своя миссия. Нельзя ни с того ни с сего взяться за чужую роль. Роль героя-разоблачителя, – выплюнул он, – который считает себя вправе изгадить жизнь другим людям. Так что придется тебе, Алтея, снова заняться тем, что ты действительно умеешь. Убивать себя.

Дрожа, я смотрела, как он прохаживается по причалу. Внутри меня была гулкая пустота, будто оттуда все выскребли. Я не могла заплакать, не могла издать ни звука.

Уинн дошел до края причала и возился там с дверью старого сарая, а потом скрылся внутри. Прежде чем я бросилась за ним, дверь распахнулась, и он вышел, таща за собой женщину. Он проволок ее до конца причала и развернул лицом ко мне.

У меня перехватило дыхание, сердце бешено колотилось. Это была Дав.

Крошечная, как птичка, белоснежные волосы собраны в пучок, в точности как на фотографиях у нее дома, белая туника водопадом струилась с хрупких плеч. Никакой косметики, не считая красной помады. Озаренная закатным солнцем, она казалась персонажем из фильма. Ангелом. Если не причудливой игрой моего воображения.

Я сунула руку в карман и набрала дрожащими пальцами 9-1-1.

– Сбрось вызов, Алтея, – крикнул Уинн.

Я застыла на месте, опустила руку, слыша слабое жужжание звонка.

– Подойди сюда, – позвал он. – Подойди поговори с Дав.

Я пошла по причалу и остановилась в паре ярдов от них. Уинн вцепился в руку Дав мертвой хваткой, он тяжело дышал, по вискам размазалась кровь.

– Боже, – прошептала я. – Вы правда существуете.

Женщина улыбнулась, на обеих щеках обозначились ямочки, сеть сосудов просвечивала сквозь прозрачную кожу. Пока я рассматривала ее, она тоже внимательно вглядывалась в меня, мы подмечали и запоминали черты друг друга. Она протянула руку, будто собиралась дотронуться до моей щеки кончиками пальцев, но мы были слишком далеко друг от друга, и она опустила руку.

Я почувствовала, что в том месте, где она собиралась коснуться меня, кожу стало покалывать.

– Положи трубку, Алтея, – напомнил Уинн, кивнув в сторону телефона. Я вдруг поняла, что на том конце раздается голос, далекий и дребезжащий. – Сейчас же. И брось ее в воду. – Он вывернул Дав руку, и ее улыбка сменилась гримасой боли. Я отключила вызов.

– Если хочешь услышать ее рассказ, – рявкнул он, – если хочешь, чтобы она осталась в живых, ты сейчас же бросишь телефон в воду.

Я повиновалась.

– Что ты задумал, Уинн?

За нашими спинами солнце садилось в залив, куда впадала река. Уровень воды в ней необычайно поднялся: после недавних штормов по ней неслись щепки, какие-то обломки, закручиваясь вокруг склизких полусгнивших опор причала. Волны плескали в щели на месте провалившихся досок, превращая поверхность причала в скользкое, опасное место.

С каждой минутой становилось все темнее. Мы были скрыты от глаз излучиной заросшего берега. Скоро он погрузится во мрак, и никто не увидит, что тут произошло.

– Утопление – хороший способ, – сообщил Уинн. – Надежный. Причем достаточно часто оно случается само. С пожилыми дамами, например, принимающими лекарства, они иной раз тонут в собственной ванной. Или с наркоманками, склонными к суициду. – Он смерил меня ледяным взглядом: – Начнем, пожалуй, с тебя. Она-то не убежит.

– Уинн, – проговорила я, собрав остатки хладнокровия, – пошли в дом, Дав расскажет нам обо всем.

Брат расхохотался:

– Ну уж нет. Плевать мне теперь на ее историю. Теперь мне бы побыстрее покончить с вами обеими прямо тут, а потом выпить чего покрепче – стакан, а то и три.

Дав смотрела на реку без малейшего страха или даже волнения. Я осторожно шагнула вперед.

– Ты не можешь убить нас только потому, что не хочешь разглашать семейные тайны. – Еще один шаг. – Политикам запросто сходит с рук и грязные дела, и наркозависимость, и уклонение от уплаты налогов. Собери пресс-конференцию, все открыто расскажи, и через месяц все забудется.

– Не будь идиоткой, Алтея, – рявкнул Уинн. – Наш двоюродный дед был куклуксклановцем, мне вполне достаточно этого позорного пятна на репутации. Может, губернатором я и стану, а теперь прикинь мои шансы, попасть в Белый дом.

– Ты не исправишь этого, убив Дав.

Он презрительно посмотрел на меня:

– А ты разве ничего больше не раскопала, играя в Шерлока Холмса? Не только Уолтер в нашем роду вляпался в дерьмо. Хватает и других историй – вполне себе сомнительных, – и мне придется отчитываться по каждой, если я решу бороться за президентское кресло. Это неправильно, это несправедливо. Бог свидетель, сам я ни в чем не виноват. Но кого это волнует в наше время? СМИ так легко не отстанут. Одно упоминание в новостях, один поет в Сети – и все, тебя нет, репутация разрушена.

– Уинн, послушай…

– Поэтому я покончу с этим прямо сейчас. Раз и навсегда.

– Но все уже умерли, Уинн.

Он вздохнул:

– Кто теперь, спустя столько времени разберется, что там на самом деле было? Это не имеет значения, Алтея: это наша семья и касается только нас, никого больше. Уолтер это понимал. Да и отец тоже.

Он тряхнул головой и повернулся к Дав.

У меня все внутри сжалось: так, значит, отец тоже замешан в чем-то ужасном.

Я попыталась подойти ближе, но он вскинул руку, чтобы я не смела приблизиться. От резкого движения две прогнивших доски под его ногами треснули и проломились. Он судорожно дернулся и провалился в образовавшуюся щель, уйдя в воду выше пояса.

Я вскрикнула, а Уинн вцепился в настил причала: его пальцы впивались в доски, а глаза моргали, глядя на крутящуюся черную воду.

– Боже, – выдохнул он. – Нога. Кажется сломана.

Я опустилась на колени и нагнулась к брату, который теперь был зажат в узкой двухфутовой щели.

– Боже, как больно, – прошипел он, брызгая слюной. – По-моему, кость торчит.

Какое-то мгновение я смотрела на него. Он – мой брат. Я нужна ему.

– Давай руку, – сказала я.

Но руки он не дал, а запрокинул голову и посмотрел на небо, которое уже усеяли звезды. И захохотал в темноту пронзительным, клекочущим смехом. Присев на корточки, я все смотрела на него.

– Вот дерьмо, – сказал он, немного отдышавшись. – Полное дерьмо.

Я обернулась к Дав:

– Как вы, все в порядке?

Она кивнула, и я снова повернулась к нему. Мокрое, перемазанное кровью лицо в лунном свете казалось бледно-зеленым. Вид у него был, прямо скажем, неважный. Жалкий. Как там его нога?

– Давай обе руки, – снова предложила я. – Я вытяну тебя.

– Не сможешь, я слишком тяжелый, я выплыву.

Я критически оглядела его:

– А нога?

– Ничего, справлюсь. Поднырну под причал и доберусь до берега. – Он посмотрел на меня, но я не смогла разобрать в темноте выражения его лица. – Я виноват, Алтея. Я правда виноват перед тобой. За многое, за все.

Я не знала, что ответить.

– Алтея, я говорю, я виноват.

Потом его тело вдруг чуть приподнялось над настилом. Он в смятении глянул вниз в мутную воду. И еще раз – он будто подпрыгнул, затем снова опустился, будто поплавок.

– Что такое… – начал он, потом осекся.

Позади него, разрезая воду смертоносной стрелой, приближалась пестро-коричневая спина аллигатора. Я хотела крикнуть, предупредить его, но не могла издать ни единого звука.

А Уинн смог. Нависая над сломанными досками, он издал громкий, пронзительный крик, какого я никогда раньше не слышала. И начал двигаться, заметался туда-сюда, размахивая в воздухе руками, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Ему удалось зацепиться за доску, он схватился пальцами за трухлявое дерево настила.

Застонав, он попытался подтянуться на руках, но так ослаб, что не мог поднять себя из воды больше чем на пару дюймов. Он уронил голову на причал и яростно скреб его ногтями, совершенно обессилев, будто только что пробежал марафон.

Прежде чем я двинулась к нему, он снова закричал, брыкаясь и лягаясь в этой адской маслобойке. Я протянула руку, он вцепился в нее намертво. Свободной рукой я подхватила его под мышку и чуть подтянула. И тут в его глазах вспыхнул дикий металлический блеск, что-то первобытное, чего я раньше никогда не видела.

– Я держу тебя, – успокоила я.

Прижавшись лицом к моей щеке, он издал странный звук мне прямо в ухо. Какое-то тихое поскуливание. Я обхватила его поперек туловища, упираясь носками ботинок в щель между досками.

– Держись. – Я почувствовала, как его рука сильнее сжалась у меня за спиной. – Я тебя вытащу.

– Боже, Алтея, – задохнулся он. – Нога, он схватил меня за ногу.

– Знаю, все хорошо, я держу тебя. – Я взревела, стиснув зубы, и потянула что было мочи, пытаясь вытащить его мокрое тело из ловушки. Я тянула назад, откидываясь всем телом, пока мышцы спины не свело судорогой.

Вглядываясь в темноту за его спиной, я не видела ничего, кроме легкой ряби, когда вдруг среди нее нарисовались двойные гребни и понеслись в нашу сторону по чернильной воде. Спустя полсекунды Уинн завизжал. Это был ужасный, пронзительный, нечеловеческий крик, эхом отдавшийся у меня в ушах. Видимо, я тоже закричала, не помню. Он дернулся, страшно вздрогнув всем телом. Я старалась удержать его, но он качнулся в сторону, выворачиваясь из моих объятий. Я с ужасом наблюдала, как его лицо искажается от мучительной боли. Тело дернулось еще раз и полностью скрылось под водой. И тут я наконец заорала.

И попятилась от пролома в досках – вода все еще плескалась через край.

– Алтея, – позвала меня Дав.

Я обернулась.

– Иди, иди скорее в дом, нужно вызвать полицию.

Я кивнула, сбежала с пристани и опрометью бросилась через лес. Слезы слепили мне глаза, в ушах гудело от рыданий. Они превратились в низкий пронзительный стон, точно такой же, как последние звуки, которые издал при жизни мой брат.

Глава 40

30 сентября 2012, воскресенье

Мобил, Алабама

Ранним утром меня окликнула медсестра. Вымокшая в реке одежда практически высохла, я спала, свернувшись калачиком в виниловом больничном кресле возле постели отца. Ее голос вырвал меня из объятий беспокойного, наполненного кошмарами сна, в действительность – больничную палату, пропахшую антисептиком. Я открыла глаза – в них будто песка насыпали.

– Простите, что пришлось вас разбудить, – сказала медсестра. – Полиция приехала. Они хотят с вами поговорить. – Она изо всех сил старалась сохранять хладнокровие.

Я вывернула голову, чтобы посмотреть, что делается за ее спиной в полутемном коридоре. Увидела плечо Джея и услышала рокот его голоса. Он уже, видимо, перехватил полицейских и объяснял, что они могут пообщаться со мной позднее. Я взглянула на отца: он не изменился с прошлой ночи, белый, неестественно неподвижный. Дышит самостоятельно, но с большим трудом.

– Я буду через минуту. Заскочу в ванную.

– Конечно. Да, кстати, – с днем рождения! – Она кивнула в сторону Джея: – Он сказал, что вам сегодня исполняется тридцать.

– Да, – сказала я, – правда. Спасибо.

Медсестра одарила меня радостной улыбкой:

– Серьезная дата.

Когда дверь за ней закрылась, я выбралась из кресла. Мышцы и все суставы протестующе взвыли; язык казался огромным и будто мохнатым. Какие там тридцать, я чувствовала себя на все шестьдесят.

После того как я вернулась в дом, после приезда Джея и полиции у отца случился редкий момент просветления. Говоря прерывистыми предложениями, перескакивая с настоящего в прошлое и обратно, он поведал мне историю своей жизни.

Галдол уничтожил маму, подорвал ее силы и разум. Она только и знала, что день за днем, с утра до вечера распевать свою латинскую молитву. Отец боялся за маму и за нас с Уинном. А когда она встретилась с женщиной с ее родной горы, то как с цепи сорвалась.

Той ночью она грозилась выдать семейные тайны, которые якобы узнала. Она обещала не щадить ни карьеру мужа и дяди Уолтера, ни будущее сына, если мужчины не признаются в содеянном. Запаниковав, Элдер отвез ее с глаз долой в Причард. Он убедил молодого фельдшера Вудро Смарта подписать фальшивое свидетельство о смерти, и объявил всем, что наша мать умерла от разрыва аневризмы. Вскоре после этого Смарт погиб в результате несчастного случая – свалился с моста, – но мой отец не имел к этому отношения.

Отец и Уолтер несколько дней спорили о том, что делать дальше: отец хотел оставить мать в Причарде, ему казалось, что ей там безопаснее, но Уолтер не соглашался. Как-то ночью он решил взять дело в свои руки: отправился в Тускалузу, вошел к маме в палату и скормил своей племяннице целый пузырек галдола.

Вернувшись из ванной, я снова села к постели отца. Лицо его под флуоресцентной больничной лампой светилось жутковатой белизной. Я старалась не обращать внимание на то, как он сдал, сосредоточившись на знакомых чертах – линии носа, складках на лбу.

– Итак, этот день настал, – констатировала я. – Мне тридцать лет.

Я подняла ладонь, подержала ее какое-то время над его головой, а потом опустила и коснулась его лба. Я ощутила тепло, пальцы слегка покалывало, между нами будто пробегали электрические искорки. Я легонько провела пальцем по тонкой коже на виске, провела им по скуле. Наклонившись к нему, обхватила лицо обеими руками. Веки его задрожали и открылись. Он с трудом улыбнулся:

– Тея.

«Тея». Так меня никто не называл с самой маминой смерти, когда я была совсем маленькой.

– Я здесь.

– Как поживает моя девочка? – Он дотронулся до пряди волос.

– Все хорошо.

– Я хотел сказать, – он сглотнул, – Уолтер не сказал мне, что он собирался сделать с твоей матерью.

– Пап, все нормально. Ты не должен…

– Нет. – Он нащупал мои руки. – Нет, я знал. Знал, кто такой Уолтер. Знал – и не остановил его. – Закашлялся и застонал. – И не остановил его…

Я обняла отца, умоляла его замолчать, гладила по лицу. Через некоторое время он успокоился, и я отстранилась.

– Тея, – повторил он еще раз.

– Я здесь, я с тобой. Послушай, я тебе кое-что скажу. – Я положила руку на живот. – Ты станешь дедушкой.

Глава 41

Октябрь 2012

Мобил, Алабама

Отца я похоронила через шесть дней. Шесть дней я сидела у его кровати, наблюдая, как он все глубже погружается в себя. Возможно, мной двигало чувство долга – ведь больше у него никого не осталось, – хотя вообще-то я любила его и при всем желании не могла этого отрицать.

Возможно, в благодарность за то, что последние моменты просветления он потратил на то, чтобы рассказать мне правду. А возможно, то, что я считала любовью, было просто чувством облегчения оттого, что скоро все закончится. Думаю, отцу в его спутанном сознании казалось, что он защищает меня и Уинна. Думаю, он любил нас. Точно не знаю. Правда не знаю. Кто в здравом уме назовет это любовью?

После похорон Джей предложил, мне жить у него. Он беспокоился о моем душевном состоянии, пожалуй, и о ребенке – и я была благодарна за эту заботу, какие бы мотивы за ней ни стояли. Собрав свои пожитки, я спустилась к дороге: какое счастье оказаться подальше от этого дома, до краев полного горьких воспоминаний и бесконечной тоски.

Джей упомянул, что ему звонила Дав. Я решила погодить с расспросами. Пусть пройдет какое-то время, я была не в состоянии выслушать еще одну историю, пусть даже самую последнюю.

Тело Уинна рыбаки нашли ниже по течению: розовый галстук-бабочка уцелел, но обе ноги оказались откушены выше колена. Полиция заключила, что произошел несчастный случай, а Молли Роб возражать не стала. В конце концов, она-таки оказалась в центре общественного внимания, моя властолюбивая невестка, правда, не совсем в том качестве, в каком мечтала, но хоть в роли безутешной вдовы погибшего политика. Новый статус ее вполне устраивал. Получив страховку Уинна, она переехала обратно в Бирмингем к родителям. А вскоре, я слышала, начала встречаться с сенатором от штата.

* * *

Как-то свежим воскресным утром мы с Джеем отправились в Тускалузу навестить Дав. Увидев нас у дверей, она широко улыбнулась.

– Готова? – спросила она меня.

Я оглянулась на Причард – на поле, леса и шпили старого здания по другую сторону шоссе – и повернулась к ней:

– Да.

Дав угостила нас супом, но есть я не могла. Все, на что в этой ситуации я была способна, сидя в крошечной уютной гостиной, – это держать Джея за руку в ожидании окончания истории, услышать которую мечтала, кажется, целую вечность.

– С чего бы начать? – наконец-то спросила Дав.

– Отец Джин пришел к ручью, – подсказала я. – И увидел там свою дочь. Обнаженной.

– Понятно. – Дав разгладила на коленях салфетку. – Да, правильно.

С этого момента она и начала.

Глава 42

Октябрь 1937

Долина Сибил, Алабама

Вернон Элфорд разглядывал дочь, стоявшую на коленях на мокрой, озаренной лунным светом земле. Справа и слева от седого мужчины стояли Чарльз Джаррод, Хауэлл и юный Уолтер. Парень держал ружье и тоже рассматривал мать непроницаемым взглядом.

– Мы занимались делом Божьим.

Вернон хихикнул:

– Что, прямо сейчас?

– Она молилась за меня, – выдохнула Джин. – Жена проповедника.

– А, ну тогда ладно.

– Она молится за людей. За женщин.

– Что за молитва-то такая? – Вернон Элфорд скрестил руки на груди. Он повернулся к Чарльзу Джарроду и вопросительно приподнял бровь. – Прямо посреди ночи, у ручья? Да еще и в чем мать родила?

Джин промолчала.

– Эта женщина сняла с тебя платье?

– Нет, сэр, я сама его сняла. Мы хотели… Мы купались.

Вернон шагнул к дочери и уставился на нее:

– Да что с тобой такое? – Оглянулся на Хауэлла. Потом натянул в руках подтяжки.

Джин сжалась.

– Почему ты вся трясешься? – спросил он.

Она не отвечала. Он поднял руку и ударил ее подтяжками по плечам. Джин закусила губу, чтобы не вскрикнуть.

Он ткнул большим пальцем в Хауэлла:

– Возвращайся домой.

Упав на четвереньки, Джин слушала удаляющиеся шаги мужа: вот он пересекает поляну и пробирается сквозь деревья к их дому. Хауэлл заберет Уолтера и пойдет домой за Колли. Дети будут в безопасности, если отец отправит ее в Причард. Потому что, скорее всего, сейчас он именно это и сделает. Ведь теперь совершенно очевидно, что она тронулась.

Да, именно так, подумала она: тронулась. Тронулась умом. Господь тронул ее своим огнем. Забавно. Может, это одно и тоже.

Когда она подняла глаза, то увидела, что Хауэлл и Уолтер все еще стоят за спиной ее отца. Лиц она не видела, а тела, казалось, качались вместе с ветками на ветру, пахнущем жимолостным соком. Чарльз Джаррод испарился. Наверное, пошел разыскивать жену. Джин увидела, что ружье Уолтера теперь в руках у ее отца.

Он прокашлялся:

– Завтра же отправишься в Причард, поняла меня? Надо было и мамашу твою туда же отправить, да вот сробел я. А Хауэлл – молодчина, видать, из другого он теста. Настоящий мужик.

Сев, она протянула руки к отцу, но смогла коснуться только ствола винтовки. Она ухватилась за него обеими руками, пытаясь подняться. От ее рук ствол задрожал, эта вибрация перешла к прикладу, в конце концов задрожали и руки Вернона. Отец смотрел на нее, точно зачарованный ужасом. Дрожь перешла с рук на грудь, завибрировало туловище. Он дернулся назад, будто его укусила змея, потянул на себя ружье.

Джин снова рухнула вперед. В голове кружились и жужжали слова. Предложения, абзацы, четкие черные буквы на белом листе бумаги. Она могла их прочесть, как будто держала текст перед глазами, как телеграмму. Интересно, Дав это так же ощущает – как текст перед глазами? Или это собственный разум шутит с ней такие шутки? Теперь она отчетливо видела буквы «В» и «Э» – инициалы, вышитые на уголке носового платка.

Она подняла голову, волосы развевались.

– Этой ночью я видела дочку Типпетов. – Джин слышала свой голос будто со стороны. – Вонни Типпет.

Отец вдруг резко выдохнул, будто его ударили под дых. Ружье скользнуло вбок.

– А мне что за дело? – огрызнулся он.

– Кажется, у нее через три-четыре месяца ребенок будет.

– Что дальше?

– Она решила не избавляться от него. Решила оставить твоего ребенка. – Джин глядела вверх на отца, сидя на земле. Она ждала, но он не ответил. – А мама знала об этом?

Он прицелился в нее, и Джин почувствовала, как застыл воздух. Она смотрела на траву и мокрую землю между пальцами. К грязи прилип крошечный цветок, это был цветок жимолости, золотисто-желтый и помятый. Она накрыла его рукой и перекатывала туда-сюда, трясясь и содрогаясь всем телом. Ноздри щекотал запах жимолости, суля утешение.

– Понятия не имею, что ты за чушь там городишь.

Она закрыла глаза. Почувствовала свет, электрическое жужжание внутри, и вдруг поняла, что может вырваться из телесной оболочки – стоит только захотеть. Душой она могла плыть по небу. Подняться ввысь и стать частью чего угодно – рая, например, или Млечного Пути. Потому что теперь ее коснулся Господь.

Было только одно но.

Ей придется покинуть Тома. Милого, доброго Тома, с его ласковыми глазами и ясной улыбкой. Оборвать их так и не законченный разговор. Но теперь-то какая разница? Все равно ей больше его не видать. Раз ее отправляют в Причард.

– Джинни! – Голос Вернона Элфорда неожиданно сорвался на визг, непохожий на человеческий. Скорее так мог кричать раненый олень. Или теленок. Точно звериный вой. – Джинни, – повторил отец. – Заткни свою поганую пасть!

Джин совершенно не хотела ехать в Причард, хоть Дав и уверяла, что переданное благословение будет оберегать ее и там. Если она отправится туда, то никогда больше не сможет ни сделать вино, ни поехать с Томом в Калифорнию, ни увидеть, как растут ее дети. Она сама все испортила, когда рассказала, не подумав, что знает о Вонни. Надо было собраться с духом, ехать в Причард и ждать, пока за ней приедет Том или проявится ее дар.

А теперь уже поздно.

Вернон приблизился и тронул заколку – подарок Дав. Вещица легко соскользнула с мокрых волос прямо ему в руку. Он, прищурившись, рассмотрел ее, потом швырнул Уолтеру:

– Выброси это.

Он снова повернулся к дочери:

– Ну что, больше нечего сказать?

Она не ответила. Думала только о Колли и о Томе, о доме, который могли бы они построить, если бы она не струсила. Вспоминала, как они стояли у него под лестницей, как она целовала его губы, гладила его тело. Думала про свою гору. Про небо и звезды – и про все, что там, еще выше.

Но отец ждал, нужно было что-нибудь сказать. Он терпеть не мог непослушания.

– Скромность города не возьмет, – решила сказать она.

Сейчас весь смысл жизни собрался для нее в этих словах. Они наилучшим образом описывали ее судьбу.

Когда Джин услышала, как щелкнул затвор винтовки двадцать второго калибра, принадлежавшей ее сыну, и ощутила вкус пороха и крови во рту, то, по крайней мере, знала, что она наконец-то сказала то, что на самом деле думала.

Глава 43

Октябрь 2012

Тускалуза, Алабама

– Так они все знали – и Хауэлл, и Уолтер. И ваш муж. Они видели, как Вернон Элфорд застрелил собственную дочь.

Дав кивнула.

– И вы тоже видели.

– Да.

– Боже правый, Дав! – Я изо всех сил старалась говорить ровно. – Почему вы никому не рассказали?

Она смотрела на огонь: дрова догорели, превратились в угольки, которые рассыпались в камине, наполнив комнату легким серым дымком.

– Чарльз говорил, люди с горы не любят, когда посторонние лезут в их дела. Сказал, что и нас могут убить, если мы не поостережемся. Поэтому мы той же ночью собрали вещи и уехали из долины. И никогда больше не говорили с ним о Джин и о том, что произошло.

– Допустим. Но тогда непонятно: если вы хотели держаться подальше от этой истории, то почему вернулись в Алабаму? Почему поселились напротив Причарда? И каким образом со всем этим связаны Колли и Трикс?

Она сжимала и разжимала руки.

– Вряд ли ты сможешь меня понять, но что-то в этом месте есть такое… Оно не отпускало меня. – Дав смотрела на меня, потом перевела взгляд на окно, за которым виднелась больница. – Так просто не объяснить.

– О чем вы?

– С какого вопроса мне начать?

Я подвинулась на край дивана:

– Если верить Джоан, то вы были не робкого десятка: вы не боялись нарушать правила, шуровали за спиной мужа, пробирались в чужие дома, возлагали руки на незнакомых людей. А в полицию обратиться – испугались? Вы могли рассказать правду, Дав, добиться справедливости для Джин. А вы сбежали.

– Я хотела рассказать, – ответила Дав. Она опустила глаза и рассматривала свои руки. – Каждый день, все эти двадцать пять лет. И рассказала-таки – но не полиции, а Колли; я разыскала ее.

– Когда ей исполнилось тридцать, – уточнила я.

– Знаешь, когда Джин исчезла, Хауэлл перевез Уолтера и Колли в Бирмингем. Какое-то время она ходила в колледж, изучала искусство. Сама за себя платила. Девочка, кстати, не вернулась жить к отцу. Она всегда считала его причастным к исчезновению матери. – Дав прижала руку к груди. – Когда я рассказала ей правду о том, что мужчины сделали с ее мамой, она плакала и не могла остановиться.

– Но почему вы не рассказали ей раньше? Зачем было ждать до тридцати лет?

Дав покачала головой:

– Просто мне казалось, что тридцать лет – особый возраст для женщины. Она становится самостоятельной, обретает почву под ногами.

– Но у нее-то как раз не было почвы под ногами. Она и так уже была замечена в делах, которые ее семья не одобряла. Уолтер состоял в ку-клукс-клане и не намерен был позволить сестре бросить тень на фамилию Вутен. После встречи с вами она прямиком отправилась к нему и рассказала брату все – огромную страшную семейную тайну, как Вернон Элфорд застрелил свою дочь и спрятал тело. Не знаю, грозилась ли она предать дело огласке, грозилась ли убить его. Что бы там ни произошло, для Уолтера это стало последней каплей. Он решил заставить сестру замолчать. Он определил ее в лечебницу, а потом вернулся спустя какое-то время и просто убил ее. Взял и умертвил родную сестру.

– Знаю, – ответила Дав. – Кажется, я видела, как он закапывал ее.

Меня будто током ударило. Я вскочила с дивана:

– О чем вы? Как вы могли это видеть?

Дав поднялась, ее тоже трясло, она сжала руки и опустила их перед собой.

– Здесь многие похоронены. На той стороне, прямо в Причарде. Их обычно тайком закапывали, ночью… тех, о ком никто не должен был знать. Кого они убили.

– Боже, – не выдержал Джей.

– После того как мы встретились с Колли, я вернулась в Бирмингем, – продолжала Дав. – Чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Но она исчезла. Я услышала, что ее отослали в Причард, поэтому вернулась сюда и выжидала. Однажды, когда пациентов выпустили погулять, мне показалось, что я увидела среди них и ее. Она плохо выглядела – бледная, слабая, явно плохо себя чувствовала. Я беспокоилась за нее, что ей обо всем рассказала. Видимо, ей это оказалось не по силам.

Я вспомнила о страшных записях в истории болезни, о тех страшных вещах, которые творили с моей бабушкой.

– Как-то ночью я никак не могла заснуть. Я сделала себе чаю и вышла на крыльцо – просто посмотреть на звезды и подышать, так, по крайней мере, я себе внушила. А может, я и знала, что произойдет. – Глаза старушки блеснули. – Я увидела, как двое мужчин роют могилу, закапывают тело. Спустя пару дней я наведалась в Причард. Представилась чужим именем, сказала, что хочу навестить Колли Крейн. Мне ответили, что она умерла. Я попросила показать мне ее могилу, но они не нашли данных. Сказали, что не успели еще внести в реестр.

Я чувствовала, что теряю сознание. От ужаса и смятения кружилась голова.

– Кто были эти двое?

– Один – вроде бы полицейский. Мне кажется, я разглядела форму. А неподалеку – патрульную машину. Второй… – Она запнулась.

– Дав!

Мы встретились взглядами.

– С ним был Уолтер Вутен.

– Вы видели его?

Она молчала.

– Если вы его не разглядели, то почему решили, что это был он?

– Я знала. Как и другие вещи. Вот отсюда. – Она прижала руки к груди. – Было очень страшно, но я пряталась за деревьями на краю поля. Я подкралась ближе, когда они уже засыпали тело землей. Когда они закончили, один из них поднял винтовку с гравировкой на прикладе, эту винтовку я уже видела однажды.

Я тряхнула головой, не зная, верить или нет. Каким таинственным и волшебным образом она узнала в человеке, закапывавшем тело, Уолтера? А потом подобралась в полной темноте так близко, что разглядела гравировку?

И все же…

Когда Трикс приехала к Уолтеру домой, взяла это самое ружье и обещала рассказать, что он сделал, Уолтер убил ее. Значит, она правда что-то знала.

Я снова обратилась к Дав:

– Но если вы были уверены, что это Уолтер, то почему не сдали его полиции?

Женщина покачала головой:

– Я же говорю тебе, Алтея. С ним был полицейский. И я не впервые видела полицейских в Причарде. Они приезжали по ночам и помогали закапывать покойников.

– Полицейские?

– Да. – Дав посмотрела на меня с горечью: – Алтея, это Алабама. Мало ли во что людям хочется верить. В этом штате прошлое по-прежнему живо.

– Если так, то зачем вы снова в это полезли? – спросила я. – Да еще и Трикс втянули?

– Затем, что не могла забыть того, что видела. Не могла спать. Это давило на меня.

– То есть вы облегчили свою совесть, а мама в результате оказалась в том же аду, что и Колли?

– Да, – сказала она. – Да простит меня Бог. – Дав покачала головой. Старушка дрожала всем телом, слезы текли из глаз, но нисколько не жалела о сказанном. Эта женщина лишила меня семьи, отняла и бабушку, и мать. Я не испытывала к ней ни малейшего сочувствия.

– Я видела то, что было после, – тихо сказала она. – И это ужасно, правда ужасно.

Я только хлопала глазами. О чем она? И что значит – «видела»?

Она перевела взгляд с Джея на меня, будто прочла мои мысли.

– Я знаю, где твоя мама.

* * *

В сгущающихся сумерках мы перешли шоссе напротив дома Дав и оказались на футбольном поле Причарда. Точнее, на том месте, где когда-то было футбольное поле. Теперь оно превратилось в строительную площадку. Ворота убрали, землю раскопали и разметили колышками, розовыми пластмассовыми конусами и штакетником. За полем светилось приземистое административное здание, а за ним полумесяцем раскинулся интернат. В отдалении, точно суровый страж, высилось здание старого Причарда.

В дальнем конце поля урчала бетономешалка; она заливала огороженную территорию серой жидкой массой. За работой агрегата наблюдали трое мужчин – сотрудник больничной охраны, какой-то плотный мужик в красной флисовой куртке и Джин Норткат. У меня во рту пересохло.

Я повернулась к Джею:

– Это тот мемориал, о котором говорил Уинн. Они с Джином Норткатом хотели установить его прямо поверх захоронений, чтобы замести следы.

– Ты правда думаешь, что твоя мама тут? – недоверчиво спросил он. – Вместе с Колли и Джин?

– Не знаю. Что скажете, Дав?

Дав подняла руку и ткнула узловатым пальцем слева от мешалки.

– Там, – сказала она спокойно. Потом повернулась на девяносто градусов влево и указала на пустующий участок в дальнем конце взрытой площадки между темными соснами, тянувшими ветки к розоватому небу. – Там. – Затем кивнула себе под ноги: – И вот тут.

Не успев сообразить, что делаю, я упала на колени и начала разгребать землю, словно обезумевшая собака.

– Алтея! – Джей окликнул меня и поднял за плечи. – Они смотрят. – Он убрал мне волосы с лица, потом оглянулся на мужчин. Я тоже. Они стояли возле бетономешалки плечом к плечу, уставившись на нас.

– Мне плевать. Они не имеют права. – Я вырвалась из объятий Джея и, спотыкаясь и размахивая руками как сумасшедшая, побежала через поле. – Прекратите! – кричала я. – Слышите, прекратите!

Сидевший в кабине рабочий высунулся из окна и уставился на меня.

– Прекрати! – Я пыталась перекричать грохот мотора.

Мой взгляд упал на трость мистера Нортката с набалдашником из оленьего рога, остром, как ледоруб. Я посмотрела ему в лицо: его черты ожесточились.

– Не смейте заливать площадку, – снова крикнула я. – Остановите машину!

Мужчины посовещались, затем красная флиска подошел к водителю бетономешалки, после чего поток цемента иссяк и мотор затих. Мы тоже приблизились. Краем глаза я увидела, как рука охранника потянулась к кобуре.

Я впилась взглядом в Нортката: я видела, что он пытается понять, кто я такая, перебирает в уме варианты.

– Немедленно прекратите все работы, – повторила я.

– О, привет! – ответил Норткат. – Так я знаю тебя. – И повторил уже для флиски: – Я ее знаю.

– Правда? – Флиска со скучающим видом сложил руки на груди.

Норткат улыбнулся. Улыбка была противная. Сальная.

– Ты же сестра Уинна Белла, не правда ли?

– Верно. – Я спрятала за спину испачканные землей руки. – Я – Алтея.

– Ах да, Алтея, конечно. – А это мой племянник Беннет.

Я не отреагировала никак.

– Так что вы там говорите? – спросил Норткат.

– Тут нельзя ничего строить. Здесь, – я оглянулась на Дав, – на этом поле находится кладбище.

– Нет тут никакого кладбища, – рассмеялся красная флиска.

– Нет, есть.

– Ошибаетесь, – настаивал флиска. – Никакого кладбища тут нет.

– У меня есть доказательство, что тут покоится не одно тело, – сказала я.

Парень из охраны отстегнул рацию и отошел на пару ярдов. Я увидела, как за его спиной открылась дверь администрации и из нее выглянула Бет. Она окинула нас взглядом, потом поспешно подошла к охраннику.

– Доказательства? – Красная флиска повернулся к дядюшке: – Что за доказательства?! Вы что, издеваетесь?

– Мисс Белл, – начал Норткат.

Но племянник его перебил:

– Всем известно, где находятся кладбища Причарда. На задворках старой территории и в лесу.

Улыбка старого Нортката сделалась еще шире, обнажив ряд неожиданно белоснежных зубов.

– Беннет, погоди, будь добр. – Он обратился ко мне: – Мисс Белл, эту часть территории госпиталя обещали отдать Историческому обществу Алабамы. Для больничного мемориала. Ваш брат, – его ноздри раздулись, – упокой Господь его душу, – все это и устроил. Это стало одним из последних его дел на земле.

Красная флиска хлопнул в ладоши:

– Так что идите-ка все по домам.

Я не двинулась с места: за мной стояли Джей и Дав, их присутствие придавало мне сил.

– Вы вот что мне объясните, пожалуйста, – обратилась я к Норткату. – Почему вы бетонируете площадку на ночь глядя? Почему не дождаться утра, ведь при свете удобнее?

Красная флиска и Норткат уставились на меня. Ни тот ни другой не проронили ни слова.

– К чему такая спешка, вы торопитесь поскорее замести следы?

Молчание.

– Может, вы опасаетесь, что, если не залить это поле толстым слоем бетона, люди тут кое-что найдут? – Я задыхалась, мой голос стал пронзительным. Я указала на старика: – Я знаю, знаю, что на самом деле тут происходит.

Тут вмешался охранник:

– Я позвонил шерифу и начальнику больницы.

– Отлично, – сказала я, – просто замечательно! Вот и подождем их тут.

– Нет уж, ребята, убирайтесь отсюда подобру-поздорову.

– Мы с места не сойдем, пока они не перелопатят все это несчастное поле.

Мужчины покачали головой и усмехнулись.

Водитель бетономешалки спрыгнул с сиденья и заковылял к нам.

– Вы сказали, здесь кто-то похоронен? – обратился он ко мне.

Я взглянула на Дав. Она указала на место недалеко от водителя и подтвердила:

– Здесь зарыто несколько тел.

Над поляной повисло молчание. Я услышала, как где-то открылась дверь – наверное, в административном здании.

– Несколько? – Водитель приподнял шляпу и уставился на Дав.

– Я видела, как мужчины закапывали их, они делали это ночью. Я живу тут недалеко, поэтому мне все видно.

Флиска, охранник и водитель уставились на нее, и только Норткат украдкой поглядывал на кирпичное здание за спиной. На парковку.

– Что за мужчины? – спросил охранник. – Когда?

Дав пожала плечами:

– Разные. И в разное время.

– Они приезжали снова?

Лицо Дав приняло отсутствующее выражение, было видно, что она не здесь, что мыслями унеслась далеко от этого поля, от сиреневой ночи, от стройки и бетономешалки.

– В двадцатые годы здесь был запасной ход. – Она заговорила спокойнее. – От восточного крыла.

Я вздрогнула: вот оно, сбывается, – говорилось же о двери, которая должна будет открыться.

– Это был подземный тоннель, соединявший главное здание и ряд построек за ним. Они переводили туда буйных пациентов, некоторые медсестры и санитары пользовались этим коридором, чтобы переходить из одного помещения в другое. Хотя и не любили его, считали, что в тоннеле обитают привидения, пользовались им разве что во время грозы. Посередине тоннеля была труба с люком, открывавшимся наружу. Туда сгружали печной уголь для обоих зданий. Если знать место, можно было подняться по желобу и вылезти из люка.

Дав двинулась в сторону магнолии; листья дерева блестели в свете поднимающейся луны. Я посмотрела на Джея, флиска и Норткат также переглянулись. Мы пошли следом за ней. Старушка остановилась и подняла глаза к кроне.

– Люк заперли, но ведь это была всего лишь гнилая деревяшка. Пациентов тогда особо не кормили, так что я была худенькая. Я могла приподнять люк и выскользнуть в щель. Никто меня ни разу не засек.

Она повернулась ко мне. Ее лицо точно распахнулось, глаза полыхнули огнем. Она прижала руки к сердцу.

– Я родилась здесь, в Причарде. Меня звали Рут Лури. А мою мать – Анна. Говорили, она бросилась с пожарной вышки на горе Бруд, потому что забеременела от брата. Семья уложила ее в Причард, врачи привязывали ее к кровати. Потому что она пыталась сбежать.

Я почувствовала, как подступают слезы.

– Когда мне было шесть или семь, я тайком убегала по ночам. Спускалась в тоннель, выбиралась через угольный люк и вылезала на освещенную луной поляну. Тогда я впервые и увидела, как закапывают тела пациентов. Среди них были тяжелые инвалиды, которых насиловали и избивали. Были обезумевшие жертвы неудачных экспериментов. Были насмерть замерзшие, которых поливали из шланга и надолго оставляли на холоде.

Привозили сюда и другие трупы – и чернокожих, и белых. Я не раз видела, как полицейские сгружают тела, завернутые в покрывала или одеяла. У мамы был день рождения, ей исполнилось тридцать. В то утро я проснулась рано, было еще темно. Ночью, пока я спала, мама выбила стекло из фрамуги над дверью. И повесилась на оставленной санитарами веревке. Она похоронена на этом поле. – Голос изменил Дав. – Я оставила ее в палате и убежала по коридору, выбралась в люк. Бежала через поле, через лес, бежала всю ночь. Мне было двенадцать.

Двенадцать, совсем ребенок… Один-одинешенек в страшном и непонятном мире.

Я хотела попросить Дав, чтобы она замолчала, чтобы не рассказывала дальше свою историю здесь, перед этими людьми. Это ведь только ее жизнь, которая их совершенно не касается. Но горло горело, а язык не слушался.

Дав уставилась в темноту:

– Я бежала и бежала – до самой Калифорнии. Знала, что если меня поймают, то отправят назад. А я ни за что не хотела назад – не могла вернуться туда, где мама…

Она запнулась, и я почувствовала чье-то тепло – сзади подошел Джей.

– Спустя несколько лет, когда Чарльз решил отправиться в эти места, я испугалась. Я не хотела сюда возвращаться, однако чувствовала, что меня что-то ждет здесь, в Алабаме. – Дав улыбнулась и сжала мою руку: – Я о твоей прабабушке, Джин. Я увидела ее во время обряда. Она сказала, ее хотят отправить в Причард. Я ничем не могла ей помочь, не могла, и все… – Она замолчала.

– Вы видели, что сделал ее отец, – сказала я, – и знали, где ее будут хоронить, так ведь? Вы знали, где хоронят таких женщин.

Она глядела не моргая:

– Думаю, да, догадывалась.

– Она здесь, – выдохнула я. – Джин похоронена здесь.

Дав оглянулась на те места, которые указала прежде:

– Трикс тоже, почти на сто процентов уверена. – Когда она повернулась к нам, ее лицо было совсем старым и морщинистым. – Я сюда переехала, когда муж умер. Думала, Джин похоронили, скорее всего, здесь. Мне нужно было рассказать об этом Колли, я считала себя в ответе перед ней. Жить тут было страшно, но я чувствовала, что должна приглядывать за этим местом, смотреть, вдруг тут кто еще исчезнет.

Она сильнее сжала мою руку.

– Я думала, если расскажу им, – говорила Дав, – расскажу Колли и Трикс правду, они смогут что-то исправить, и я смогу наконец навсегда уехать из этих мест. Но случилось по-другому, и платить за мое малодушие пришлось им. Я не хотела, чтобы то же случилось и с тобой. Я не собиралась предавать тебя, как твою маму и бабушку.

Я кивнула, поскольку говорить была неспособна.

– Прости меня, Алтея, прошу, прости.

Я подошла к ней, обхватила руками. Мы обе плакали. Потом и Джей не выдержал, и мы стояли трое, сцепившись кольцом.

– Эй, вы, слышали охранника? – рявкнул Норткат. – Убирайтесь отсюда.

Мы с Джеем и Дав расцепили руки. Я повернулась к Норткату:

– Вы ведь знали Уолтера Вутена, моего двоюродного деда, не так ли?

Он не ответил.

– Скажите-ка, пожалуйста, мистер Норткат, вы когда-нибудь видели, как Уолтер Вутен перезаряжает свою двадцатидвухкалиберную винтовку, готовясь совершить преступление? – Я подошла ближе, он задрожал – вероятно, от страха или от гнева, может, от того и другого сразу. – Вы видели, как он готовился к убийству? А может, и помогали ему убивать? И закапывать тела ночью на этом самом месте?

Его взгляд застыл.

– Я ничего такого не делал. Это всё твои родственнички. Вся ваша родня – дрянь. Полная дрянь.

– Некоторые – да, – ответила я. – Но не все. Не все.

Он собрался было отвечать, глядя на меня с отвращением, когда издалека донесся пронзительный вой сирен. Тут старик замолчал и оглянулся, ища глазами племянника. Рука на набалдашнике трости дрожала. В эту минуту я поняла, что мы справились, мы одолели. Все кончено.

Джей взял меня за руку, наши пальцы сцепились. Другой рукой я обняла за талию Дав, и мы втроем пошли к мигающим сине-красным огням.

Эпилог

Я дочь своей матери.

Жимолостница существует.

Золотая пыль и красный ворон были напоминанием:

У нее есть дар и для меня.

Когда власти штата получили разрешение на раскопки, мы – я, Джей, Бет и Дав – прибыли на место и, сбившись в кучку, дрожали в ожидании на суровом ветру. Заканчивался ноябрь. Первый череп извлекли из земли на наших глазах.

– Господи, – воскликнул рабочий, и мы все опустились на колени на краю ямы. Вначале ее рыл экскаватор, потом команда продолжала вручную кирками, лопатами и щетками. Рабочий стоял с лопатой в руке на самом дне, на глубине не меньше шести футов. Он посмотрел на нас. – Здесь полно костей. – Он тряхнул головой. – Я будто кладбище раскапываю.

Так оно и было. Удалось идентифицировать десятки останков, в том числе Джин и Колли. В черепах обеих обнаружили пули 22-го калибра. Мамины останки тоже нашли, на другой стороне поля, ближе к дороге. Пули у нее в черепе не было, но я знала, что Уолтер убил и ее тоже.

Нашлись и другие люди из числа некогда пропавших в Бирмингеме, например Данте, брат Линди. Мужчины, женщины и дети, ставшие помехой семье или обществу. Причард, задуманный как убежище для страдальцев, стал для них могилой.

В отцовском доме я нашла ружье Уолтера, оно было спрятано в шкафу у стенки. Уинн, видимо, нашел-таки его в багажнике у Джея. Я удивилась, почему он не взял его тогда с собой на пристань: бросил бы в воду, и речной ил навсегда поглотил бы семейную тайну. Наверное, решил оставить себе на память это леденящее душу наследство. А мне совершенно не хотелось оставлять эту реликвию, вообще когда-либо видеть ее снова. Я съездила в Тускалузу и отдала винтовку офицеру полиции, который занимался делом Причарда.

После того как бывшее футбольное поле раскопали, Дав продала дом и решила вернуться в Калифорнию, где столько лет прожила с мужем. Мысль, что она уедет в такую даль одна, терзала меня, и я умоляла ее переехать к нам с Джеем. Но она отказалась.

Через месяц после ее отъезда мне позвонили сообщить, что она умерла. Спокойно, во сне.

Рут Трикс Черами родилась в середине июня. Она была само совершенство, красавица, с копной огненно-рыжих волос и самыми сладкими глазенками на свете.

По ночам я держала ее в объятиях, когда удавалось отнять малышку у Джея. Я пела ей и рассказывала про бабушку и про всех женщин в нашем роду. Говорила про золотую пыль, красного ворона и особый дар, который есть у некоторых женщин, – дар прикосновения, дар знания, дар исцеления. Рассказывала ей обо всем, как будто верила в это; кто знает, может, и верила.

Однажды она подрастет, и я покажу ей фокус, которому меня научили, когда я сама была маленькой, на волшебной поляне, вокруг которой росли магнолии. Покажу, как вырвать тычинку из цветка жимолости так, чтобы оттуда вытекла крошечная капля, сладкая на вкус.

Слова благодарности

Я должна поблагодарить очень многих людей.

Моего замечательного агента, Эми Клули – кладезь терпения, доброжелательности и редакторского мастерства, – которая защищала эту книгу с самого начала и до конца.

Моего невероятного редактора, Келли Мартин, и всю команду Lake Union, вас: Дэниэл Маршал, Шеннон О’Нил, Мередит Джейкобсон, Габриелла Дампит, Кристи Колдуэлл, Тайлер Ступс и остальные. Именно вы довели эту книгу до блеска!

Спасибо Крису Негрону, моему первому и самому преданному и неутомимому бета-ридеру. Снимаю шляпу! Этот человек продирался сквозь бесчисленные редакции этой книги и с неизменным тактом заставлял меня ее дорабатывать. Также благодарю Писательский клуб Атланты и замечательную Конференцию писателей Атланты и команду критиков Roswell (две последние возникли и работали благодаря заразительному остроумию Джорджа Вайнштейна). Также благодарю команду Erratica: Криса Негрона, Бекки Альберталли и Мэнду Пуллен. В патио, под чипсы с сальсой, в вашей компании любые хорошие новости становились еще прекраснее, а плохие – терпимыми.

Благодарю моих первых читателей, вас – Рик Карпентер, Кэти Шелтон, Кевин Уайтхед, Эшли Тейлор, Глория Шульц, Аманда Силва, Карен Харди, Шелби Джеймс, Лора Уотсон, Рэнди Уотсон и Шеннон Холден. За ваш вклад, за предложения и замечания.

Спасибо моей школьной учительнице английского, Сэнди Флауэрс: она первая сказала про мое сочинение, что это хорошо… а потом зачитала его всему классу. Вы помогли мне поверить, что я могу стать писателем.

Я признательна Энн и Генри Дрейк, которые заразили меня своей неистовой страстью к книгам и разным историям. Генри Дрейк, Кетлин Дрейк, Кэти Шелтон, Джон Шелтон, Дэннер Дрейк и Дженнифер Дрейк – вы мои вдохновители, моя опора, вы все – одаренные историки, гуманитарии, бизнесмены, писатели, мастера, каждый в своем роде. Спасибо Нэнси и Ричарду Карпентер, Карен и Джиму Брим, Ли, Эшли, Брэндону, Эми и Дэниелу Тейлор. Вы поддерживали и подбадривали меня все это время.

Отдельное спасибо Рику: вряд ли можно словами описать, как я благодарна тебе за каждый день. Ноа, Алекс и Эверет, самое большое удовольствие в жизни, не считая написания этой книги, – это быть вашей мамой.

Об авторе

Эмили Карпентер родилась и выросла в Бирмингеме, штат Алабама, «сердце американского юга». Окончив Обернский университет со степенью бакалавра искусств, переехала в Нью-Йорк. Была актрисой, продюсером, сценаристом и ассистентом на съемках телевизионных мыльных опер. Живет в штате Джорджия. «Девушка жимолости» – ее дебютный роман.

Сноски

1

Гражданский корпус охраны окружающей среды – программа, созданная правительством США для трудоустройства безработных в рамках «нового курса» Ф. Д. Рузвельта; действовала с 1933 по 1944 год. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Начало католической молитва «Приди, дух животворящий, души своих посети…» (лат.).

В современном русском переводе Д. фон Штернбек его первая строфа звучит так:

О Сотворитель Дух, приди

И души верных посети,

Дай смертным неба благодать,

Чтоб сотворенное спасти.

3

Вторая строфа этого латинского гимна в русском переводе звучит так:

Ты – Утешитель всей земли,

Ты – Бог и лучший Божий дар,

Миропомазанье сердец,

Живой родник, любви пожар.

4

Коблер – традиционный американский пирог, обычно фруктовый.

5

В обрядах некоторых американских церквей, относящихся к Движению святости, прихожане брали в руки ядовитых змей, подтверждая тем самым силу собственной веры.

6

Имя Рен (Wren) означает «вьюрок», Робин (Robin) – «малиновка» (англ.).

7

Dove (англ.) – голубь, голубка.

Content

Эмили Карпентер
Девушка жимолости

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Эпилог

Слова благодарности

Об авторе

Сноски