Троллоп Энтони

Малый дом в Оллингтоне. Том 1 [litres]

Энтони Троллоп

Малый дом в Оллингтоне. Т. 1

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

* * *

Глава I. Оллингтонский сквайр

Разумеется, в Оллингтоне был и Большой дом. Иначе каким образом мог существовать там Малый дом? Наш рассказ, как и следует из заглавия, прежде всего относится к лицам, которые жили в менее привилегированном из двух домов, но, впрочем, он будет иметь тесную связь и с жившими в более величавом здании, а потому необходимо сказать здесь, в самом начале, несколько слов о Большом доме и его владельце.

Оллингтонские сквайры были сквайрами Оллингтона с тех пор, как подобные титулы сделались впервые известными в Англии. В фамилии Дейл жезл сквайра переходил от отца к сыну, от дяди к племяннику и в одном случае от троюродного брата к троюродному брату, но акры земли оставались неприкосновенными, увеличиваясь в ценности и не уменьшаясь в числе, несмотря на то что они не охранялись принципом майоратного наследования[1] и не оберегались чьим-то особенным благоразумием и мудростью. Поместье Дейла оллингтонского соседствовало с оллингтонским приходом в течение нескольких столетий, и хотя, как я уже сказал, этот род сквайров вовсе не обладал особенным благоразумием и, быть может, на жизненных путях руководствовался не слишком четкими принципами, но все же он так крепко держался священного закона, что ни один акр имения не был выпущен из рук очередного сквайра. Напротив – иногда делались попытки, хотя и бесплодные, увеличить территорию, как это было при Ките Дейле, отце Кристофера Дейла, который среди действующих лиц нашей драмы является владетельным сквайром Оллингтона. Старик Кит Дейл, женившись на деньгах, скупал отдаленные фермы – клочок земли в одном месте, клочок в другом, – много говоря при этих случаях о политическом влиянии партии добрых старых тори. Но эти фермы и эти клочки земли снова перешли в другие руки, не дождавшись нашего времени. Ничем особенным они не были привязаны к тому или другому владельцу. Когда старик Кит оказался вынужденным уступить натиску славного 19-го драгунского полка, в котором его второй сын делал себе карьеру, сопряженную с большими расходами, то увидел, что гораздо легче продавать, чем покупать. Однако же, делая это, он был убежден, что продавал свою собственность, а отнюдь не наследственное достояние Дейлов. С его кончиной исчез и последний остаток тех покупок. Семейные дела требовали сбережений, а Кристофер Дейл требовал наличных денег. Скупленные фермы исчезли, как исчезали и прежде подобного рода новые покупки, старинное же наследственное достояние оставалось неприкосновенным.

Сохранение этого достояния стало у Дейлов чем-то сродни религии, и, видя, что служение непременно продолжалось, а огонь родного очага, вроде огня весталок[2], никогда не потухал, я не имею оснований говорить, будто Дейлы проживали свою земную жизнь, лишенные высоких принципов. Этих верований крепко держались все Дейлы, и новый наследник, вступив во владение, не нес на себе излишнего бремени – кроме того, которое уже тяготило его еще до принятия наследства. И все-таки о передаче имения в чужие руки не было и речи. Идея подобной передачи не согласовывалась с особенными воззрениями Дейлов на вещи. Один из постулатов религии Дейлов заключался в том, что хотя каждый сквайр имел полное право промотать акры Оллингтона, но следовало всячески воздерживаться от подобного мотовства. Я помню, как обедал в одном доме, слава и счастье которого, по преданию, зависели от целости одного заветного бокала. Все мы знали об этом предании. Если удача Эденхолла разобьется вдребезги, судьба целого семейства будет предрешена. Но, вопреки здравомыслию, меня, как и прочих гостей, все-таки заставляли пить из этого рокового кубка. Рыцарский дух хозяина дома не допускал, чтобы судьба рода была вверена не гостю, а сундуку с мягкой обивкой, запертому на ключ. То же самое было и с оллингтонскими Дейлами. В их понятиях, бережная передача имения по наследству являлась и мягким сундуком, и ключом, и замком, хотя старинные рыцарские понятия их дома претили им прибегать к защите подобного рода.

Я рассказал весьма поверхностно о славе и подвигах этой фамилии, впрочем, слава их не была блистательна, а подвиги не были замечательны. В Оллингтоне Дейл постоянно слыл за властелина. В Гествике, соседнем ярмарочном городке, он был великим человеком – человеком, которого видели по субботам на торговой площади устанавливающим цены на привозный хлеб и пригонный скот, несмотря на то что были люди, лучше его знающие цену и хлеба, и скота. В Хамершаме, тоже соседнем городке, куда регулярно собирались выездные суды, оллингтонский Дейл пользовался вообще некоторой репутацией, как постоянный член жюри присяжных в графстве и как человек, который заслуженно занимал свое место. Но даже в Хамершаме слава Дейлов блекла по временам, потому что их личности не всегда оказывались широко известными в пределах графства и потому еще, что своим знанием юриспруденции они не заслужили себе серьезной репутации в большом зале судебных собраний. За пределы Хамершама слава их не распространялась.

Это были люди, выделанные по одному и тому же образцу, каждый из них наследовал от отца те же добродетели и пороки, – люди, которые жили точно так же, как их отцы, и никто из них не был увлекаем невидимым магнетизмом с того жизненного пути, по которому влачились предшествовавшие Дейлы. Магнетизм этот не в силах был приподнять кого-нибудь из Дейлов до одного уровня с веком, в котором они жили, и только тянул их вперед туда же, куда плелись нога за ногу предки. Это были люди упрямые, слишком много веровавшие в себя, надеявшиеся на себя, и согласно своим представлениям о законности суровые к арендаторам, но не считавшиеся суровыми даже со стороны самих арендаторов, потому что правила, которым следовали оллингтонские сквайры, не изменялись с самого начала. Также эти люди являлись деспотами в отношении к своим женам и детям, но деспотами в известных границах, так что ни одна еще мистрис Дейл не бежала из-под крова своего властелина и ни разу между отцами и сыновьями не было громкого скандала. Наконец, это были люди, точные в понятиях о денежных делах, вполне убежденные, что они должны получать весьма много, а отдавать весьма мало, хотя в то же время и не считались скрягами, потому что были сострадательны к бедам ближнего – делали пожертвования в приходской церкви и пополняли фонды местных благотворительных учреждений. Они были ревностными поборниками церкви и благосклонно принимали в свой приход новых священников, которых время от времени присылал Кембриджский университет, поскольку это учреждение пользовалось правом делать назначение по своему усмотрению, но вопреки этому Дейлы питали какую-то невыразимую вражду к своему священнику, так что отношения между этими двумя семействами, светским и духовным, редко бывали приятными.

Таковы были оллингтонские Дейлы со времен незапамятных, таков был бы и Кристофер Дейл нашего времени, если бы в молодости не приключилось с ним двух несчастий. Он влюбился в одну леди, которая решительно отказала ему в руке, и вследствие этого он на всю жизнь остался холостым. Второе выпавшее на его долю несчастье относилось до предполагаемого богатства его родителя. При вступлении в наследственные права он вообразил себя богаче всех оллингтонских Дейлов и, держась этой идеи, питал надежду заседать в парламенте в качестве представителя своего грфства. С целью достичь такой почести, он позволил жителям Хамершама и Гествика осуждать политику своей старой фамилии и объявил себя либералом. Он никогда не записывался в избирательный список и никогда не претендовал на место в парламенте, зато всячески старался показать себя приверженцем либеральной партии, но и эта уловка ему не удалась: все окружавшие знали очень хорошо, что душой Кристофер Дейл такой же закоренелый консерватор, как и всякий из его предков. Это обстоятельство делало его кислым и молчаливым там, где дело касалось политики, и некоторым образом отчуждало его от собратьев, других сквайров.

В остальном Кристофер Дейл вообще стоял выше среднего уровня всех членов своей фамилии. Полюбив кого-нибудь однажды, он любил искренно и горячо. С врагами хотя и обращался дурно, но не выходил из законов приличия. Он был аккуратен и скуп в небольших денежных расчетах, а в некоторых семейных делах, как мы увидим впоследствии, в нем проявлялась необыкновенная щедрость. Он старался исполнять свой долг сообразно собственным взглядам на вещи и успел отучить себя от различных наклонностей и прихотей, с которыми свыкся в ранние дни своих больших, но несбывшихся ожиданий. В своей безответной любви он был вполне искренен и благороден. Кристофер Дейл полюбил женщину, и, когда узнал, что эта женщина не сочувствует его суровой, сухой, безотрадной любви, он не в состоянии был привязаться душой к другому существу. Это случилось как раз тогда, когда умер отец Кристофера Дейла, и сын старался забыть горе в вихре политических стремлений, конец которого мы уже видели. Постоянным, прямым и искренним человеком был наш Кристофер Дейл, мелочным и ограниченным в душевных качествах, совсем не способным оценить прекрасные качества достойного человека, вовсе не одаренным силой познания всего, что было выше его, но притом вполне достойным уважения за стезю исполнения долга, которой он старался следовать. Наконец, кроме всего сказанного, мистер Кристофер Дейл был джентльмен.

Таков был оллингтонский сквайр, единственный постоянный обитатель Большого дома. По наружности это был обыкновенный, худощавый мужчина, с коротко остриженными волосами и густыми седыми бровями. Бороды у него не было, он носил, впрочем, небольшие бакенбарды, узенькой полоской спускавшиеся от мочек ушей. Его глаза были остры и выразительны, нос – прямой и хорошо сформированный, таков же был и его подбородок. Но впечатление от благородных черт его лица частично обесценивалось обыкновенным ртом с тонкими губами, а его высокий и узкий лоб хоть и мог бы заставить вас принять мистера Дейла за дурака, но в то же время не лишал вас возможности составить о нем мнение как о человеке с большими дарованиями или разносторонними способностями. Ростом он был около пяти футов десяти дюймов, и в период нашего рассказа ему можно было дать и около шестидесяти, и около восьмидесяти лет. Впрочем, время обходилось с ним весьма благосклонно, в нем проявлялось весьма мало признаков старости. Таким был по наружности Кристофер Дейл, эсквайр – оллингтонский сквайр, – полный господин трех тысяч фунтов стерлингов годового дохода, получаемых исключительно с его поместья.

Теперь я поговорю о Большом оллингтонском доме. В действительности дом этот был не очень велик, вокруг него не было великолепного парка, который придает особенную грандиозность обиталищам наших зажиточнейших землевладельцев. Впрочем, надо сказать, что дом сам по себе имел некоторую прелесть. Он был построен в дни Стюартов, в том архитектурном стиле, которому мы даем название стиля Тюдоров. На главном его фасаде виднелись три остроконечные кровли, или три шпиля, в промежутках между кровлями тянулись тонкие высокие дымовые трубы, так что оконечности их значительно возвышались еще над тремя шпилями, о которых я упомянул. Мне кажется, что красота дома во многом зависела от этих двух труб, – от них и еще от готических окон, которыми испещрен был главный фасад. Парадный вход с выдающимся вперед подъездом, разумеется, ни под каким видом не мог находиться посредине фасада. При входе в главную дверь, направо от вас, красовалось одно окно, налево – три. Над ними тянулась линия пяти окон, из коих одно находилось прямо над подъездом. Нам всем знакомо прекрасное старинное окно Тюдоров с его каменной рамой, где горизонтальные и вертикальные части пересекаются ближе к его верху, чем к основанию. Из всех окон, придуманных архитектурой, едва ли найдется другое более приятное на вид. А здесь, в Оллингтоне, мне кажется, красота их увеличивалась еще и тем, что они не имели однообразной формы. Некоторые окна были сравнительно широки, другие узки. К числу первых принадлежали окна нижнего этажа по ту и по другую сторону парадных дверей. Прочие не отличались особенной правильностью – в одном месте широкое окно, в другом – узкое, – но общий вид от этого ничего не терял, напротив, едва ли можно было придумать что-нибудь лучше. Наконец, в трех шпилях находились три подобных отверстия. Они так же разделялись посредине каменными колонками, так что в архитектуре лицевого фасада дома было много общего.

Вокруг дома были три ухоженных сада, не очень больших, но достойных внимания за опрятность, широкие песчаные дорожки и, наконец, за одну аллею перед домом, такую широкую, что она могла бы называться бульваром. Впрочем, эта аллея хоть и тянулась перед главным фасадом, но начиналась от него в некотором расстоянии, чтобы дать место экипажам для подъезда к парадному входу. Оллингтонские Дейлы всегда были садовниками, и их сад считался во всем графстве более примечательным, чем что-либо другое из их достояния. Но за пределами садов ничто не придавало оллингтонскому дому величавый вид. Тем не менее прилегавшие к садам пастбища были прекрасными лугами, с обилием дикорастущих деревьев. В Оллингтоне недоставало оленьего парка, а оллингтонские леса хоть и пользовались известностью, но они не составляли единого целого с домом и садами, располагаясь в стороне, закрытые от глаз, за целую милю от заднего фасада дома, что, однако же, несло в себе пользу для сохранения численности лисиц.

И опять же, дом стоял слишком близко к дороге, чтобы выглядеть величаво, если только можно допустить, что кто-либо из оллингтонских сквайров имел цель придать своему жилищу величественный вид. Впрочем, мне кажется, что наши идеи о сельской красоте и с тем вместе грандиозности значительно изменились со времени постройки старинных загородных домов. Быть вблизи деревни для того, чтобы некоторым образом обеспечивать ей комфортное существование, защиту и покровительство, а может, и для того, чтобы доставлять подобным соседством удовольствие домашним и друзьям, служило главной целью джентльмена старого времени, когда он строил загородный дом. В нынешнее время уединение в центре обширного парка считается самым удобным и приятным местоположением. Теперь принято за правило, чтобы из окон господского дома не показывался ни один коттедж селянина, кроме разве утонувшего в зелени коттеджа садовника. В теперешние дни, если деревню нельзя уничтожить совсем, то, по крайней мере, она не должна бросаться в глаза. Унылый звук церковных колоколов производит неприятное впечатление, и дорога, по которой свободно может проехать всякий простолюдин, должна находиться в стороне. Не так думал об этом один из оллингтонских Дейлов, когда строил свой дом. Тут стояла и церковь, и деревня, ему нравилось подобное соседство – ему приятно было находиться на близком расстоянии и от Бога, и от ближних.

Проезжая по дороге от Гествика в деревню, вы видите в левой стороне, довольно близко от себя, церковь, а господский дом все еще не показывается. Но когда вы приблизитесь к церкви, когда поравняетесь с воротами церковной ограды, перед вами откроется во всей красоте Большой оллингтонский дом. Быть может, это самое лучшее место, с которого можно любоваться картиной оллингтонского Дома. Неширокая просека или аллея и по ней обыкновенная дорога ведет к воротам церковной ограды, воротам, которые вместе с тем служат и входом в поместье мистера Дейла. Тут нет сторожевого домика, ворота стоят открытыми – и так почти постоянно, за исключением случаев, когда их нужно закрыть из-за пасущихся в поместье стад. Впрочем, тут есть еще другие, внутренние ворота, отделяющие пастбища от сада, и за ними, пожалуй, третьи, ярдов на тридцать от вторых, через которые вы входите на скотный двор. Быть может, такое близкое соседство скотного двора составляет недостаток Большого дома, но надо сказать, что конюшни, хлева, сеновалы, немытые телеги и лениво передвигающаяся с места на место домашняя скотина закрыты от дома, как ширмой, каштановыми деревьями, посаженными в ряд, с красотой которых, когда они роскошно цветут в начале мая, не может сравниться ни один ряд деревьев во всей Англии. Если бы кто-нибудь сказал оллингтонскому Дейлу – нынешнему или прежнему, – что поместье его нуждается в лесе, он вместо ответа указал бы, со смешанным чувством гордости и неудовольствия, на эту ширму, на этот каштановый пояс.

О церкви я намерен сказать как можно меньше. Это была церковь, каких в Англии найдутся тысячи – высокая, неудобная, с трудом поддерживаемая в должном порядке, преждевременно пропитанная сыростью, а между тем построенная по всем базовым правилам архитектуры. Основное пространство делилось на центральный неф и боковые приделы, так что фундамент здания по форме напоминал крест, хотя приделы казались обрезанными и приставленными к туловищу руками. Алтарь церкви был отделен от центральной части, а в противоположном конце постройки возвышалась большая приземистая четырехугольная башня со шпилем в виде опрокинутого колокола. Этот шпиль был покрыт свинцом и имел крайне неправильные пропорции. Кому не знакомы низенькая паперть, высокое готическое окно, приделы с плоскими кровлями и почтенная, старая, седая башня таких церквей, как эта? Что касается внутреннего убранства, то храм имел запыленный вид, был загроможден неприглядными скамейками с высокими спинками. У западных дверей находились покосившиеся хоры, казалось, готовые вот-вот рухнуть, но там собирались ребятишки-певчие и два ветхих музыканта надували хриплые фаготы. Кафедра представляла собой неуклюжее бесполезное сооружение, почти упиравшееся в своды, а положение пюпитра на кафедре едва позволяло священнику уклониться от болтавшихся кистей навешенного над ним балдахина. Нисколько не удобнее устроено было в кафедре и место для клирика, расположенное ниже, где-то между небом и землёй, вообще все было сделано не так, как бы хотелось видеть. Несмотря на то, церковь выглядела как церковь, и я едва ли могу сказать больше в похвалу всех новейших зданий, воздвигнутых в мое время во славу Господа. Да, это был действительно храм, тем более что, проходя посреди него между скамейками, вы ступали на медные плиты, которые достойным образом обозначали места вечного упокоения Дейлов, отошедших в мир иной.

За церковью, между ней и деревней, стоял дом приходского священника. Небольшой сад, окружавший его, простирался от кладбища до самых задворков деревенских коттеджей. Это был прехорошенький домик на привлекательной местности, построенный заново тридцать лет тому назад, он вполне удовлетворял идеям о комфорте богатого духовного сословия, из которого всегда назначались священники в оллингтонский приход. Разумеется, в течение нашего пребывания в Оллингтоне нам придется время от времени заглядывать и в дом священника, а потому теперь я не вижу необходимости распространяться о его комфорте и удобствах.

По мере того как вы подвигаетесь вперед по аллее, ведущей к дому приходского священника, к церкви и к господскому дому, большая дорога быстро опускается вниз к мелкому ручью, который бежит мимо деревни. Направо, при спуске, вы увидите гостиницу под вывеской «Красный лев», другого, более замечательного, здания, которое бы обращало на себя внимание, вы не встретите. Внизу ската, подле самого ручья, стоит почтовая контора, которую содержит, конечно, самая сварливая старушонка в этой местности. Здесь дорога пересекается ручьем, и здесь же для удобства пешеходов устроен узенький деревянный мостик. Но до перехода через ручей вы увидите в левой стороне поперечную дорогу, идущую совершенно параллельно с аллеей господского дома. Там, где улица поднимается на пригорок, стоят самые лучшие дома деревни. Там живут булочник и почтенная женщина, мистрис Фромэдж, которая торгует лентами, игрушками, мылом, соломенными шляпами и множеством других вещей и вещиц, пересчитывать которые было бы и бесполезно, и слишком долго. Там же живет аптекарь, благоговение к которому, как здешнего, так и соседних приходов, возвысило его на степень врача. Наконец, здесь же, в миниатюрном, но премиленьком коттедже, проживает мистрис Харп, вдова прежнего священника, – проживает на заключенных со сквайром условиях, которые, к сожалению, не так дружественны или гуманны, как им следовало бы быть. За скромной резиденцией этой леди оллингтонская улица, ибо так названа здесь дорога, вдруг круто поворачивает к церкви, и на самом повороте вы упираетесь в невысокий железный забор с воротами и крытым проходом, ведущим к главным дверям дома. При заключении этой скучной главы я скажу только одно, что это-то и есть оллингтонский Малый дом. Оллингтонская улица, как я уже сказал, круто поворачивает в этом месте к церкви и там оканчивается у белых ворот, служащих входом на кладбище с другой стороны.

О Большом оллингтонском доме, о сквайре и деревне я сказал все необходимое. О Малом доме я поговорю отдельно в одной из следующих глав.

Глава II. Две оллингтонские жемчужины

– Но мистер Кросби всего лишь клерк.

Этот саркастический приговор произнесен был мисс Лилианой Дейл в разговоре с сестрой ее, Изабеллой, и относился к джентльмену, которого мы будем часто упоминать на этих страницах. Я не говорю, что мистер Кросби окажется нашим героем, ведь нынешняя драма станет подаваться фрагментами в общем повествовании. Все возвышенное и прекрасное в нашей истории будет разжижено и распределено в весьма умеренных дозах между двумя или более (по всей вероятности, между тремя или четырьмя) молодыми джентльменами, но ни одному из них не представится привилегии быть героем.

– Не знаю, Лили, что ты хочешь этим сказать: всего лишь как клерк. Мистер Фанфарон тоже всего лишь как адвокат, а мистер Бойс – всего лишь как священник.

Мистер Бойс был оллингтонский священник, а мистер Фанфарон – адвокат, который во время выездных судебных заседаний заезжал в Оллингтон.

– Ты, пожалуй, еще скажешь, что и лорд Де Гест всего лишь граф.

– И скажу: действительно, всего лишь граф. Конечно, этого никто бы не сказал, если бы он кроме откармливания быков занимался чем-нибудь другим. Ведь ты понимаешь, что я хотела сказать, назвав мистера Кросби клерком? Небольшая, кажется, важность – получить государственную должность, а между тем мистер Кросби ужасно как важничает.

– Однако ты не можешь сказать, что мистер Кросби то же самое, что и Джон Имс, – возразила Белл, которая, судя по тону ее голоса, вовсе не намерена была унижать достоинства мистера Кросби.

Джон Имс был молодой джентльмен из Гествика, получивший, года два тому назад, место в управлении сбора податей, с жалованьем по восьмидесяти фунтов стерлингов в год.

– Джон Имс тоже обыкновенный клерк, – сказала Лили. – А мистер Кросби… Ну, скажи мне, Белл, что же такое мистер Кросби, если не обыкновенный писец? Разумеется, он старше Джона Имса, и, как раньше него поступивший на службу, надо думать, что и жалованья получает больше восьмидесяти фунтов.

– Я не посвящена в тайны мистера Кросби. Знаю только, что он служит в Генеральном комитете[3], и полагаю, что там один только он и управляет делами. Я слышала, как Бернард говорил, что у него в подчинении до семи молодых служащих и что… Впрочем, я не знаю, чем он занимается в своем комитете.

– Хочешь, я скажу тебе, что такое мистер Кросби? Мистер Кросби надутый индюк.

И Лилиан Дейл сказала правду: мистер Кросби был надутый индюк.

Здесь, мне кажется, уместно объяснить, что такое был Бернард и кто был мистер Кросби. Капитан Бернард Дейл служил в Инженерном корпусе[4], был первый кузен двух разговаривавших сестер, племянник и предполагаемый наследник сквайра. Его отец, полковник Дейл, и его мать, леди Фанни Дейл, по-прежнему обретались в Торки; это была изнеженная, не способная к труду, апатичная чета, для всего мира за пределами торкийских карточных столов считающаяся все равно что мертвой. Это был тот самый Дейл, который составил себе карьеру в 19-м драгунском полку, и составил ее тем, что увез дочь совершенно обнищавшего графа, лорда Де Геста. После такого подвига обстоятельства как-то не складывались в его пользу, не доставляли ему случая показать себя, сделаться человеком заметным. И так он постепенно начал терять уважение общества, а надо сказать, что общество до его побега с леди Фанни уважало его, но теперь, в преклонном возрасте, он и леди Фанни только и были известны как завсегдатаи карточных столов на торкийских минеральных водах. Его старший брат все еще был здоровый мужчина, ходил, как говорится, в дорожных башмаках и крепко держался в седле, но полковник, не имея ничего для поддержания бодрости, ничего, кроме графского титула жены, преждевременно раскис и, что называется, заснул в домашних туфлях. От него и от леди Фанни Бернард Дейл был единственным сыном. У них были и дочери, одни умерли, другие вышли замуж, и при них осталась одна, также для того, чтобы скитаться между карточными столами. В последнее время Бернард виделся с родителями довольно редко, не чаще того, сколько требовал сыновний долг и надлежащее выполнение пятой заповеди[5]. Он тоже делал для себя карьеру: получил офицерское звание в Инженерном корпусе и был известен всем своим товарищам как племянник графа и наследник имения, дающего три тысячи фунтов годового дохода. Если к этому я прибавлю, что Бернард Дейл не склонен был отказываться от какого-либо из этих преимуществ, то скажу так совсем не в упрек. Преимущество быть наследником хорошего имения так очевидно, что никто не решится отклонить его и не пожелает кому-нибудь другому сделать то же самое. Деньги в кармане или ожидание получить их заставляют человека совсем иначе держать голову, придают какую-то уверенность его голосу, уверенность в самом себе, которые много помогают ему на жизненном пути – разумеется, в том только случае, если человек воспользуется ими, но не злоупотребит ими. Бернард Дейл не любил говорить часто о своем дяде-графе. Он знал, что дядя его – граф, и был уверен, что факт этот известен всем. Он знал, что в противном случае его не выбрали бы членом Бофорта или того самого аристократического небольшого клуба, который назывался клубом Себрайт. Когда дело касалось благородства крови, он не ссылался на собственное происхождение, но умел говорить как человек, о котором знал весь свет, и знал, какое место должен занимать он в обществе, благодаря своему происхождению. Значит, он благоразумно пользовался своим преимуществом и не использовал его во зло. По должности своей он был одинаково счастлив. С помощью трудолюбия, небольшого, но деятельного ума, а также покровительства некоторых особ он мало-помалу продвигался вперед, становился более и более заметным и сумел наконец прослыть за талантливого человека. Имя его сделалось известным между учеными-экспериментаторами – не как имя человека, который сам изобрел небывалую пушку или орудие, противодействующее пушке, но как человека, понимающего пушечное дело и вполне способного рассуждать о пушках, изобретенных другими, – человека, который честно будет производить опыты над изобретением и поставлять ему противодействующую силу. В этом роде состояли все занятия капитана Дейла около Лондона, его не посылали в Новую Шотландию строить казармы или в Пенджаб[6] – проводить дороги.

Капитан Бернард был мужчина невысокого роста, не выше своего дяди, но в чертах лица имел с ним большое сходство: те же глаза, тот же нос, подбородок и даже рот, но лоб его выглядел лучше – не так высок, менее выдавался вперед и как-то удачнее сформирован над бровями. Кроме того Бернард носил усы, прикрывавшие его тонкие губы. Вообще говоря, он был красивый мужчина и, как я уже заметил, имел вид самоуверенный, который уже сам по себе придавал молодому человеку особенную грацию.

Сейчас Бернард находился в доме своего дяди – в продолжение пленительных теплых дней, пока июль месяц еще не подошёл к концу – и там же гостил задушевный друг его, Адольф Кросби, а был ли он или не был обыкновенным клерком, об этом я предлагаю судить читателям. Со своей стороны я намерен сказать, что Адольф Кросби был более чем клерк или писец, и я не думаю, чтобы его назвал кто-нибудь писцом, даже Лили Дейл, если бы он сам не дал ей повода считать его «надутым индюком». Во-первых, человек, делаясь «надутым», не может в то же время оставаться обыкновенным писцом. Во-вторых, капитан Дейл не захотел бы быть Дамоном для какого-нибудь Пифиаса[7], о котором можно сказать, что он действительно обыкновенный писец. И опять, никакой писец не мог бы попасть в клуб Бофорт или Себрайт. Это может служить весомым опровержением первого утверждения со стороны мисс Лилианы Дейл и также весьма серьезным опровержением ее последующего утверждения. Правда, мистер Кросби действительно важничал, правда и то, что он был клерком в Генеральном комитете. Но надо заметить, что Генеральный комитет находился в Уайтхолле[8], между тем как бедный Джон Имс должен был ежедневно путешествовать из отдаленной части Лондона на Рассел-сквер[9], в грязную контору в Сомерсет-гаузе. Адольф Кросби еще в молодости был личным секретарем, где достиг некоторого авторитета и впоследствии получил место старшего клерка, приносившее ему кроме семисот фунтов стерлингов жалованья еще и высокое, заметное положение между помощниками министров и другими чиновниками, а это, даже с официальной точки зрения, что-нибудь да значило. У Адольфа Кросби были еще и другие отличия. Мало того что он был в дружеских отношениях с помощниками министров и имел в Уайтхолле особую комнату с креслом, он пользовался правом стоять на ковре в клубе Себрайт и ораторствовать, между тем как богатые люди слушали его, – не только богатые люди, но и люди, имевшие при фамилиях звучные приставки! Достижения Адольфа Кросби состояли не только в подготовке дельных докладов по бумагам Генерального комитета. Он расположился перед воротами города моды и взял их штурмом, или, точнее, подобрал ключи к замкам от этих ворот и прошел. Его жизненный путь оказался таков, что этот человек кое-что из себя представлял в Лондоне. Если житель Вест-Энда, самой фешенебельной части Лондона, не знал, кто такой Адольф Кросби, значит, он ровно ничего не знал. Я не говорю, что Адольф был близко знаком со многими важными персонами, но все же эти люди не гнушались знакомством с Адольфом Кросби, и его нередко можно было встретить в гостиных, а на парадных лестницах членов кабинета министров и подавно.

Лилиана Дейл, – милая Лили Дейл, – предупреждаю читателя, что она действительно премилое создание и что история моя покажется ему пустой, если он не полюбит Лили Дейл, – Лилиана Дейл обнаружила, что мистер Кросби – «надутый индюк». Но по долгу правдивого человека я обязан сказать, что он не принял бы этого факта за оскорбление, сделавшись «надутым», он не сделался еще совсем дурным человеком. И вот еще что: нельзя же в самом деле ожидать от человека, о котором так заботились в клубе Себрайт, чтобы он держал себя в оллингтонской гостиной, как Джон Имс, с которым никто не обращался ласково, кроме разве матери. Наконец, эта частица нашего героя имела еще другие достоинства, чтобы поддержать его, кроме тех, которыми давал ему модный костюм. Адольф Кросби был высокого роста, видный мужчина, с приятными и выразительными глазами, – мужчина, на которого бы вы обратили внимание, в какой бы гостиной ни встретились с ним, он умел поговорить, и в его разговоре было что-то привлекательное. Это не был денди или бабочка, которая сформировалась под влиянием солнечной теплоты и получила привлекательную пестроту в крылышках от солнечных лучей. Кросби имел собственный взгляд на вещи – на политику, на религию, на филантропические тенденции века, он о них читал, и это тем более помогало ему точно формулировать мнения. Быть может, он выиграл бы гораздо больше, не поступив так рано в Уайтхолл. В нем было что-то особенное, что могло бы дать ему лучший кусок хлеба при другой профессии.

Впрочем, в этом отношении судьба Адольфа Кросби была решена, и он примирился с ней, как с неизбежностью. На его долю выпало получить небольшое наследство, составлявшее около ста фунтов годового дохода, а вдобавок к этому он получал жалованье, и больше ничего. На эти деньги он жил в Лондоне холостяком, наслаждался всеми удовольствиями, какие Лондон мог предоставить ему как человеку с умеренными, но почти независимыми средствами и ожидающему в будущем неприхотливой роскоши: ему хотелось иметь жену, собственный дом или конюшню, полную лошадей. Те удовольствия и даже прелести жизни, которыми он наслаждался, делали бы его в глазах Имса, если бы он узнал о них, баснословным богачом. Квартира мистера Кросби в улице Маунт была элегантна во всех отношениях. В течение трех месяцев лондонского сезона Кросби считал себя полным господином очень изящного наемного экипажа. Он щегольски одевался, всегда прилично и со вкусом. В клубах умел держать себя наравне с людьми, получавшими вдесятеро больше дохода. Кросби не был женат. В глубине души он знал, что ему нельзя жениться на бедной невесте, как сознавал и то, что ему не хотелось бы жениться на деньгах, а поэтому вопрос о женитьбе, о счастье супружеской жизни был отодвинут у него на задний план. Но… но в нынешнюю минуту мы не станем вдаваться с излишним любопытством в частную жизнь и обстоятельства нашего нового друга Адольфа Кросби.

После приговора, произнесенного над ним Лилианой, две сестры некоторое время молчали. Белл, как кажется, немного рассердилась на Лили. Редко случалось, чтобы она позволяла себе расточать похвалы какому-нибудь джентльмену, а теперь, когда она сказала несколько слов в пользу мистера Кросби, сестра упрекнула ее за это невольное увлечение. Лили что-то рисовала и через минуту или две совсем забыла о мистере Кросби, но Белл продолжала считать себя обиженною и не замедлила вернуться к прерванному разговору:

– Мне не нравится этот сленг[10], Лили.

– Какой сленг?

– Тот, который ты употребила, когда говорила о друге Бернарда.

– Ах да! Я назвала его надутым индюком. Полагаю, мне приятно использовать сленг. Я думаю, это ужасно смешно – говорить так о забавных вещах. Только из боязни расстроить твои нервы я должна была назвать его неотразимым. Но согласись, что это займет много времени, если при каждом разговоре нам надо обращаться к словарю и отыскивать в нем приличные выражения.

– Все же, мне кажется, нехорошо отзываться так о джентльмене.

– В самом деле? Я и хотела бы выражаться лучше. Да что же делать, если не умею?

«Если не умею»! Для взрослой девицы подобного неуменья не должно существовать. Дело другое, если бы природа и мать не наделили ее этой способностью. Но я думаю, что в этом отношении природа и мать были довольно щедры в отношении Лилианы Дейл.

– Во всяком случае, мистер Кросби джентльмен и умеет показать себя приятным. Вот мое мнение, – произнесла Белл. – Мама говорила о нем гораздо больше, чем я.

Лили ответила:

– Мистер Кросби – Аполлон, а я всегда считала Аполлона, как ты знаешь, величайшим из когда-либо существовавших индю… Я не договариваю, потому что Аполлон был джентльмен.

В этот момент, когда имя бога красоты оставалось еще на устах Лили, в открытом окне гостиной промелькнула тень, и вслед за тем вошел Бернард, сопровождаемый мистером Кросби.

– Кто здесь говорит об Аполлоне? – спросил капитан Дейл.

Девицы как будто онемели. Что будет с ними, если мистер Кросби слышал последние слова бедной Лили? Белл всегда обвиняла свою сестру в опрометчивости – и вот результат! Но, по правде сказать, Бернард, кроме слова Аполлон, ничего не слышал, а мистер Кросби, шагая позади, не слышал и этого.

Пленительны и музыкальны,

Как звуки арфы Аполлона…

– Со струнами из его волос! – сказал мистер Кросби, не обращая большого внимания на цитату, но замечая, что сестры были чем-то встревожены и молчали.

– Какая должна быть неприятная музыка, – сказала Лили, – но, может, у Аполлона были волосы не такие, как у нас.

– Волосы его были подобны солнечным лучам, – заметил Бернард.

В это время Аполлон поздоровался, и леди приветствовали гостей надлежащим образом.

– Мама в саду, – сказала Белл с той притворной скромностью, которая так свойственна юным леди, когда молодые джентльмены застают их одних, как будто все заранее знают, что мама должна быть предметом их посещения.

– Собирает горох, – прибавила Лили.

– Так пойдемте же скорее помогать ей, – сказал мистер Кросби, и с этими словами все отправились в сад.

Сады Большого оллингтонского дома и Малого были открыты друг для друга. Их разделяли густая живая изгородь из лавровых деревьев, широкий ров и острые железные колышки, окаймлявшие ров. В одном месте через этот ров был перекинут пешеходный мостик, который закрывался воротами, никогда не знавшими замка, так что для всякого желающего получить удовольствие от прогулки здесь всегда имелся проход из одного сада в другой. Сад, принадлежащий Малому оллингтонскому дому, был очень мил, но сам домик стоял так близко к дороге, что между окнами столовой и железным забором оставалась весьма узкая полоска земли, по которой тянулась вымощенная булыжником дорожка фута два шириною, где никто никогда не ходил кроме садовника. Расстояние от дороги к дому, не более пяти-шести футов, было занято крытым проходом. Сад позади дома, перед окнами гостиной, казался таким уединенным, будто рядом не существовало ни оллингтонской деревни, ни дороги, ведущей к церкви, расположенной всего в ста ярдах от садовой лужайки. Правда, с этой лужайки, тут же перед окнами, можно было видеть церковный шпиль, выглядывающий из-за тисовых деревьев в углу кладбища, примыкавшего к стене сада мистрис Дейл, но никто из Дейлов не выражал неудовольствия при виде этого шпиля. Главная прелесть оллингтонского Малого дома заключалась в его лужайке, такой ровной, такой гладкой и мягкой, точно бархат. Лили Дейл, гордясь своей лужайкой, часто говорила, что в Большом доме не найти такого местечка, на котором бы можно было поиграть в крикет. Трава, говорила она, растет там какими-то кочками, которых Хопкинс, садовник, никак не может или не хочет выровнять. В Малом доме этого нет, а так как сквайр не имел особенного пристрастия к игре в крикет, то все принадлежности для крикета были переданы в Малый дом, и эта игра сделалась там совершенно особым занятием.

Говоря о саде, я должен упомянуть об оранжерее мистрис Дейл, относительно которой Белл сохраняла твердое убеждение, что в Большом доме нет ничего подобного. «Разумеется, я имею в виду только цветы», – говорила она, поправляясь, потому что возле Большого дома находился отличный виноградник. В этом случае сквайр проявлял меньшую снисходительность, чем в деле крикета, и обыкновенно замечал племяннице, что в цветах она ничего не смыслит.

«Может быть, дядя Кристофер, – возражала она. – Мне все равно, только наши герани лучше винограда».

Мисс Дейл отличалась некоторым упрямством. Впрочем, это качество было присуще всем Дейлам мужского и женского пола, молодым и старым.

Нельзя также не сказать здесь, что попечение о лужайке, оранжерее и вообще обо всем саде, принадлежавшем к Малому дому, лежало исключительно на Хопкинсе, старшем садовнике Большого дома, и по этой причине мистрис Дейл не считала нужным нанимать собственного садовника. Работящий парень, который чистил ножи и башмаки и копал гряды, был единственным слугой мужского пола при трех леди. Впрочем, Хопкинс, главный оллингтонский садовник, имевший в подчинении работников, почти с таким же усердием наблюдал за лужайкой и оранжереей Малого дома, как за виноградом, персиками и террасами Большого. В его глазах это было одно и то же место. Малый дом принадлежал его господину, как принадлежала ему даже мебель в доме, и дом этот находился в распоряжении, но не отдавался в аренду мистрис Дейл. Хопкинс, может, не слишком жаловал мистрис Дейл, видя, что он совсем не обременен какими-нибудь обязанностями по отношению к ней, как к урожденной леди Дейл. Ее дочерей он любил, но иногда говорил им грубости, и делал это совершенно безнаказанно. В отношении к мистрис Дейл он был холодно учтив, и когда она отдавала Хопкинсу какое-нибудь серьезное приказание относительно сада, он исполнял его не иначе, как с разрешения сквайра.

Все это будет служить объяснением того, в каких условиях проходила жизнь мистрис Дейл в Малом доме, – обстоятельство, настоятельно требующее объяснения раньше или позже. Ее муж был младший из трех братьев и во многих отношениях лучший. В молодости он отправился в Лондон и сделался землемером. Он так хорошо исполнял обязанности, что правительство приняло его на государственную службу. В течение трех или четырех лет он получал большие доходы, но его внезапно постигла смерть – в то самое время, когда только начинало осуществляться блестящее будущее, которое он видел перед собой. Это случилось лет за пятнадцать до начала нашего рассказа, так что оставшиеся сироты едва сохранили воспоминание о своем отце. В течение первых пяти лет вдовства мистрис Дейл, никогда не пользовавшаяся особенным расположением сквайра, жила с двумя маленькими дочерями так скромно, как только позволяли ее весьма ограниченные средства. В то время старуха мистрис Дейл, мать сквайра, занимала Малый дом. Но когда старуха умерла, сквайр предложил этот дом бесплатно своей невестке, поставив при этом на вид, что ее дочери, живя в Оллингтоне, получат значительные общественные выгоды. Вдова приняла предложение, и затем действительно последовали общественные выгоды. Мистрис Дейл была бедна, весь доход ее не превышал трехсот фунтов в год, и потому ее образ жизни был по необходимости весьма непритязательный, но она видела, что ее дочери становились популярными во всем графстве, были любимы окружавшими их семействами и пользовались почти всеми преимуществами, которые обе получили бы, будь они дочерями оллингтонского сквайра Дейла. При таких обстоятельствах ей было все равно, любил ее или не любил оллингтонский сквайр, уважал ее или нет садовник Хопкинс. Ее дочери любили и уважали ее, и в этом заключалось все, чего она требовала для себя от целого света.

Дядя Кристофер был очень добр и любезен к племянницам, добр и любезен по своим суровым понятиям о доброте и любезности. В конюшнях Большого дома находились две маленькие лошадки, пони, которые были отданы в полное распоряжение племянниц, так что кроме них никто не имел права кататься на лошадках, за исключением разве каких-нибудь особенных случаев. Я думаю, сквайр мог бы подарить этих пони племянницам, но он думал иначе. Он пополнял их гардероб, посылая время от времени необходимые, по его мнению, материи, далеко, впрочем, не модные и не нарядные. Денег он не давал и не делал по этой части никаких обещаний. Они были Дейлы, и сквайр любил их, а Кристофер Дейл, полюбивший однажды, любил навсегда. Белл была его любимицей, и к ней, как и к племяннику Бернарду, он относился наиболее тепло. На этих двух существах он основывал все свои надежды, предполагая, что Белл будет будущей госпожой Большого оллингтонского дома, впрочем, относительно этого плана мисс Белл оставалась в совершенном неведении.

Теперь мы, кажется, можем вернуться к нашим друзьям, которых оставили на лужайке. Они, как нам уже известно, отправились помогать мистрис Дейл собирать горох, но на пути к полезному занятию встало развлечение, и молодые люди, забыв, что хозяйка дома пребывает в трудах, позволили себе увлечься прелестями крикета. Железные обручи и палки стояли на местах, около них лежали моллеты[11] и мячи, и притом из молодых людей образовались такие прекрасные партии!

– Я не играл еще в крикет, – сказал мистер Кросби.

Нельзя сказать, чтобы он упустил много времени, которое мог бы потратить на игру, потому что мистер Кросби прибыл в Большой дом не далее как перед обедом вчерашнего дня. Через минуту моллеты были уже в руках четверки.

– Мы, конечно, разделимся на партии, – сказала Лили, – Бернард и я будем играть вместе.

Но этого не позволили, Лили считалась королевой крикета, а так как Бернард был искуснее своего друга, то Лили заставили взять себе в товарищи мистера Кросби.

– Аполлон не умеет попадать в обручи, – говорила впоследствии Лили сестре, – но как грациозно он промахивается!

Лили была побеждена, и потому ей можно извинить небольшую досаду на своего товарища. Впрочем, надо сказать, что мистер Кросби до отъезда из Оллингтона научился прекрасно попадать в обручи, и Лили хотя все еще считалась царицею поля, но должна была допустить в своих владениях и господство мужчины.

– Мы не так играли в… – сказал Кросби во время игры и вдруг остановился.

– Где же это вы играли? – спросил Бернард.

– В одном месте, которое я посетил прошлым летом, в Шропшейре.

– В том месте, мистер Кросби, где вы были прошлым летом, в Шропшейре, не умеют играть в крикет, – сказала Лили.

– Я знаю, ты хочешь сказать, что он был у леди Хартльтон, – сказал Бернард.

Здесь мы заметим, что маркиза Хартльтон была очень важная персона – законодательница мира моды.

– А! У леди Хартльтон! – возразила Лили. – В таком случае, конечно, мы должны отдать ей первенство.

Это маленькое ироничное замечание имело значение для мистера Кросби и, разумеется, осталась у него в памяти. Он старался избегать имени леди Хартльтон и не упоминать о ее лужайке для игры в крикет. Несмотря на это, он не сердился на Лили Дейл – напротив, она нравилась ему, но Белл нравилась еще больше, хотя и мало говорила. Белл, надо сказать, была в семействе красавицей.

Во время игры Бернард вспомнил, что они пришли просить обитательниц Малого дома к обеду в Большой дом. Они обедали там накануне, и дядя молоденьких леди отправил кавалеров просить их к обеду и на этот день.

– Я пойду спросить об этом маму, – сказала Белл, освободившись от игры.

По возвращении на лужайку она объявила, что она и сестра должны исполнить приказание дяди, но что мама предпочитает остаться дома.

– Она хочет покушать гороху, – заметила Лили.

– Так отправить его в Большой дом, – сказал Бернард.

– Нельзя, Хопкинс не позволит, – сказала Лили, – он называет это смешением вещей. Хопкинс не любит смешений.

Когда кончилась игра, молодые люди начали бродить по саду, перешли из малого в большой, добрались до его края, заросшего кустарником, и вышли на соседние поля, где еще лежали остатки сушившегося сена. Лили взяла грабли и минуты две гребла сено, мистер Кросби, попытавшись бросать сено на воз, должен был заплатить поселянам полкроны за это. Белл спокойно сидела под деревом, заботясь о том, чтобы лицо не слишком загорело, а между тем мистер Кросби, убедившись, что бросание сена очень утомительно, улегся под то же самое дерево, приняв позу настоящего Аполлона, как рассказывала Лили своей матери поздно вечером. Бернард не мог придумать лучшей шутки, как бросить на Лили охапку сена, Лили, отвечая тем же, едва не задушила мистера Кросби – разумеется, без всякого умысла.

– Ах, Лили, – заметила Белл.

– Прошу прощения, мистер Кросби. Это все Бернард виноват. С вами, Бернард, никогда другой раз не пойду на сенокос.

Таким образом, все были веселы, все как-то особенно настроены к дружескому развлечению, одна Белл спокойно сидела под деревом и только изредка прислушивалась к словам мистера Кросби. Время, проведенное в обществе, где для оживления беседы требуется совсем не много слов, имеет особенную прелесть. Белл была менее жизнерадостна, чем ее сестра Лили, и, когда, спустя час после этого, сестры одевались к обеду, она признавалась, что провела время самым приятным образом, хотя мистер Кросби и не был слишком разговорчив.

Глава III. Вдова Дейл

Так как мистрис Дейл Малого дома не принадлежала, по своему происхождению, к фамилии оллингтонских Дейлов, то нет необходимости доказывать, что в ее характере напрасно было бы искать особенности, свойственные характеру Дейлов. Эти особенности не были, возможно, очень заметны и в ее дочерях, которые в этом отношении более заимствовали от матери, чем от отца, но притом внимательный наблюдатель легко заметит в них оттенки характера Дейлов. Они были постоянны, тверды и иногда очень строги в суждениях, они полагали, что принадлежать к фамилии Дейлов – весьма много значит, но не имели привычки много говорить об этом и гордиться – они обладали своей, особенной гордостью, которая досталась по наследству от матери.

Конечно, мистрис Дейл была гордая женщина, но она гордилась вовсе не тем, что исключительно принадлежало ей самой. По происхождению она была гораздо ниже мужа, потому что ее дед был почти никто. Ее состояние было довольно значительно для ее скромного положения в жизни, и доходы с него служили главными источниками ее существования, но этого далеко не достаточно, чтобы гордиться им как богатством. Она считалась некогда красавицей, и даже теперь, на мой взгляд, все еще была очень хороша, но, разумеется, в эту пору жизни, после пятнадцати лет вдовства, с двумя взрослыми дочерями на руках, она не гордилась своей красотой. Не имела она также сознательной гордости в том, что была леди. А что она была леди, снаружи и внутри, с макушки до пят, в сердце и в уме, леди по воспитанию и по природе, и также по происхождению, несмотря на недостаток в этом отношении ее деда, я ручаюсь за этот факт – meo periculo[12]. Сквайр, не питая к ней особенного расположения, признавал, однако же, в ней это достоинство и во всех отношениях обходился с ней как с равной себе.

Ее положение требовало, чтобы она была или очень горда, или уж очень покорна. Она была бедна, а между тем ее дочери занимали положение, которое имеют только дочери богатых людей. Они пользовались этим положением как племянницы бездетного оллингтонского сквайра и как его племянницы, по мнению мистрис Дейл, имели полное право на его ласковое обращение и любовь, не в ущерб уважению к ней самой или к ним. Весьма дурно выполняла бы мистрис Дейл материнские обязанности в отношении к дочерям, если бы позволила собственной гордости встать между ними и теми материальными благами, которые дядя в состоянии был дать им. Через них и для них она бесплатно получила дом, в котором жила, и пользовалась многим, что принадлежало собственно сквайру, а ради себя не получила ничего. Брак ее с Филиппом Дейлом не нравился его брату сквайру, и сквайр, при жизни еще Филиппа, продолжал показывать, что повлиять на его мнение в этом отношении не было никакой возможности. И оно не изменилось. Прожив несколько лет в самом близком соседстве, принадлежа, можно сказать, к одному и тому же семейству, сквайр и мистрис Дейл не могли сделаться друзьями. Между ними никогда не было ссоры, об этом нечего и говорить. Они постоянно встречались. Сквайр бессознательно оказывал глубокое уважение вдове брата, со своей стороны вдова вполне ценила любовь, проявляемую дядей к ее дочерям, но все-таки они не могли сделаться друзьями. Мистрис Дейл никогда не говорила сквайру ни слова о своих денежных делах. Сквайр ни слова не говорил матери о своем намерении относительно ее дочерей. Таким образом они жили и живут в Оллингтоне.

Жизнь, которую вела мистрис Дейл, нельзя назвать легкой, не лишенной многих мучительных усилий. Принцип этой жизни можно выразить следующими словами – мистрис Дейл должна похоронить себя для того, чтобы ее дочери счастливо жили на свете. Для исполнения этого принципа в требовалось воздерживаться от всякой жалобы на свою участь, не подавать вида перед дочерями, что ее положение горько. Счастье их жизни на земле было бы отравлено, если бы они заметили, что их мать, в своей «подземной» жизни, испытывает ради них и переносит всякого рода лишения. Необходимо было, чтобы они думали, что сбор гороха в коленкоровой шляпке с опущенными полями, долгое чтение книг перед камином и время, проводимое в одиночестве и размышлениях, соответствовали ее склонностям. «Мама не любит показываться в обществе», «Я не думаю, чтобы мама была где-нибудь счастливее, кроме своей гостиной» – так обыкновенно говорили ее дочери. Я не могу сказать, что их научали произносить подобные слова, они сами приучились к мысли, которая заставила их выражаться таким образом, и уже в первое время своего появления в обществе привыкли отзываться так о матери. Но вскоре настал час – сначала для одной, а затем и для другой, – когда они узнали, что это было совсем не так, и кроме того узнали, что для них и за них их бедная мать много страдала.

И действительно, мистрис Дейл душой могла бы быть нисколько не старше своих дочерей. Могла бы тоже играть в крикет, грести сено, красоваться на маленькой лошадке и находить удовольствие в наездничестве, могла бы, наконец, выслушивать любезные фразы того или другого Аполлона, могла бы, если бы все это согласовывалось с ее положением. Женщины в сорок лет не всегда становятся старыми мизантропками или строгими моралистками, совершенно равнодушными к светским удовольствиям – нет! даже если бы они и были вдовами. Есть люди, которые полагают, что непременно таково должно быть настроение их умов. Признаюсь, я смотрю на это совсем иначе. Я бы хотел, чтобы женщины, а также и мужчины были молоды до тех пор, пока могут сохранить в своих сердцах силу молодости. Это не значит, что женщина должна говорить, будто ее возраст меньше того, сколько значится по записи ее отца в семейной Библии. Пусть та из них, которой сорок лет, и считает себя сорокалетней, но если в эти годы она молода душой, то пусть покажет это.

Я не оправдываю мистрис Дейл. Вместо того чтобы оставаться между гороховыми зарослями в коленкоровой шляпе с опущенными полями, ей бы следовало, таков по крайней мере мой совет, присоединиться к играющим в крикет. Тогда между молодыми людьми она не проронила бы ни одного сказанного слова. А эти гороховые заросли отделялись от лужайки только невысокой стеной и несколькими кустарниками. Мистрис Дейл прислушивалась к словам играющих, но не из-за подозрительности, но как заботливая любящая мать. Голоса ее дочерей были очень приятны ей, серебристый голосок Лили звучал в ее ушах так чудесно, как музыка богов. Она слышала, что было сказано о леди Хартльтон, и вздрогнула от смелой иронии своей Лили. Она слышала, как Лили сказала, что мама хочет дома покушать гороху, и при этом подумала, что теперь такова уж ее участь.

– Милое, дорогое дитя! Действительно, такова и должна быть моя участь!

Когда напряженный слух ее проводил молодых людей через мостик в соседний сад, мистрис Дейл с корзинкой на руке перешла через лужайку и, опустившись на приступок у окна гостиной, устремила взор на роскошные летние цветы и гладкую поверхность расстилавшейся перед ней подстриженной травы.

В том, что она находится здесь, не проявлялась ли особенная благость Провидения? Можно ли быть недовольным таким состоянием? Разве она не может считать себя счастливою, имея дочерей таких пленительных, любящих, доверчивых и в свою очередь заслуживающих полного доверия? Хотя Богу угодно было, чтобы муж, лучшая половина самой ее, был оторван от земной жизни и чтобы через это она лишена была всех земных радостей, но разве дурно, что за такое лишение для нее так много было сделано, чтобы смягчить ее судьбу и придать этой судьбе столько прелести и красоты? «Все это так», – говорила она про себя и все-таки считала себя несчастливою. Она решилась, как сама часто говорила, отказаться от всякого ребячества, и теперь сожалела о том, от чего сама же отказалась. В ушах ее все еще раздавался серебристый голос Лили, звучавший среди юной компании, которая пробиралась сквозь кустарники, – мистрис Дейл слышала эти звуки в то время, когда ничей слух, кроме материнского, не мог бы его различить. Если эти молодые люди были в Большом доме, то весьма естественно, и ее дочери должны быть там же. Сквайр не любил, чтобы гости сидели с ним, когда не было дам, которые бы украшали застолье. Но что касается мистрис Дейл, она была уверена, что никто и не подумает сожалеть о ее отсутствии. Правда, сейчас она снова должна была показаться в Большом доме, в противном случае ее отсутствие – не появление и уход, а постоянное отсутствие, – было бы неприятно. Другой причины, по которой она должна присоединяться к обществу молодых людей, не было – присоединившись к нему, она не доставит никому удовольствия и не получит радости сама. Так пусть же ее дочери едят со стола брата и пьют из его чаши. Им всегда и от всей души будет сделан радушный прием. Для нее не существовало подобного радушия ни в Большом, ни во всяком другом доме, ни за чьим бы то ни было столом!

«Мама хочет дома покушать гороху». – И мистрис Дейл, утвердив локти на коленях и подпирая руками подбородок, повторила слова, произнесенные ее дочерью во время прогулки.

– Извините, мама, на кухне спрашивают, нужно ли чистить горох.

Вопрос этот прервал думы мистрис Дейл. Она встала и отдала корзинку.

– Неужели на кухне не знают, что барышни обедают сегодня в Большом доме?

– Знают, мама.

– Для меня не нужно готовить обеда. Я буду рано пить чай. – Так мистрис Дейл не исполнила исключительно ей предназначенного долга и не пошла на обед.

Но зато она приступила к исполнению другой обязанности. Когда семья из трех человек вынужденно живет на триста фунтов в год и несмотря на это претендует на положение в обществе, она должна заботиться о некоторых мелочах, даже и в таком случае, если бы эта семья состояла только из лиц женского пола. Мистрис Дейл знала это очень хорошо, а так как ей нравилось, что наряды ее дочерей были милы и свежи, поэтому она много времени посвящала этим заботам. Сквайр присылал племянницам шали на зиму, дарил наряды для верховой езды, привозил из Лондона коричневую шелковую материю на платья, но всегда в таком ограниченном количестве, что сшить два платья из подаренной ткани оказывалось делом выше искусства женщины, и особенно платья из шелковой материи коричневого цвета, а между тем сквайр хорошо помнил о своих подарках и с нетерпением ждал того, чтобы видеть плоды своей щедрости. Все это, разумеется, считалось вспомоществованием, но если бы сквайр дарил деньги, которые тратил на покупку материй, благодеяние его ценилось бы гораздо выше. Итак, дочери мистрис Дейл всегда были мило, прилично и даже нарядно одеты, они сами заботились и трудились над этим, но главной швеей и портнихой являлась их мать. И теперь она вошла в их комнату, вынула кисейные платья и… впрочем, мне кажется, я не должен здесь пускаться в подробности. Она, однако же, никогда не стыдилась этой работы, требовала горячий утюг и своими руками разглаживала все складки, придавала надлежащую пышность воланам, пришивала где нужно новую ленточку – словом, приводила все платье в должный порядок. Мужчины вовсе не знают, какого труда стоит доставить удовольствие их взору, хотя бы это было даже на час времени.

– Ах, мама, как вы добры! – сказала Белл, вернувшись со своей сестрой с прогулки, чтобы надеть хорошенькие платья и потом отправиться на обед.

– Мама всегда добра, – сказала Лили, – я бы желала, мама, гораздо чаще делать для вас то же самое. – И с этими словами она поцеловала мать.

Сквайр был пунктуален насчет обеденного времени, и потому барышни оделись весьма торопливо и снова пошли по тому же саду, а мать провожала их до мостика.

– Ваш дядя не рассердился, что я не приду? – спросила мистрис Дейл.

– Мы его не видели, мама, – сказала Лили. – Мы были в поле и совсем забыли о времени.

– Судя по всему, дяди там не было, а то бы мы с ним встретились, – заметила Белл.

– А я, мама, право, сердита на вас. И ты Белл тоже, да? С вашей стороны очень дурно оставаться дома и не идти с нами вместе.

– Я думаю, для мамы приятнее сидеть в своей гостиной, чем в Большом доме, – сказала Белл с особенной нежностью, взяв мать за руку.

– Ну, прощайте, милые. Я буду ждать вас часам к десяти или одиннадцати. Впрочем, не торопитесь.

Сестры ушли, и вдова снова осталась одна. Дорожка от мостика шла прямо к заднему фасаду Большого дома, так что мистрис Дейл минуты две смотрела вслед своим дочерям, почти бежавшим по дорожке. Она увидела, как развевались их платья на крутом повороте перед ступеньками на террасу. Мистрис Дейл не хотела идти дальше укромного уголка в лавровых деревьях, которые окружали ее, боясь, чтобы кто-нибудь не подсмотрел, как она следила за своими дочерями. Но когда розовые кисейные платьица скрылись из виду, ей стало жаль, что она не пошла вместе со своими девочками. Она стояла, не сделав ни шагу вперед. Ей не хотелось, чтобы Хопкинс рассказывал потом, как она глядела вслед своим дочерям, когда они шли из ее дома в дом сквайра. Ведь Хопкинс не в состоянии понять, зачем она следила за ними.

– Вы, мои милые, как видно, не очень торопились. Я думаю, и ваша мать могла бы прийти с вами, – сказал дядя Кристофер.

Такова была манера высказываться у этого человека. Зная свои предпочтения, он должен был бы признаться самому себе, что ему приятнее, когда мистрис Дейл остается дома, без нее он чувствовал себя за своим столом вполне господином и гораздо спокойнее. А между тем часто выражал сожаление, что она не пришла, и как будто верил в это сожаление.

– Я думаю, мама устала, – сказала Белл.

– Гм! Кажется, недалеко пройти от одного дома к другому. Если бы я каждый раз, когда устаю, запирался дома… Но ничего. Пойдемте обедать. Мистер Кросби, не угодно ли вам сопроводить мою племянницу Лилиану?

И потом, предложив свою руку Белл, сквайр отправился в столовую.

– Если он дальше будет бранить мою маму, я уйду, – сказала Лили своему спутнику. Из этого можно заключить, что в течение проведенного вместе утра молодые люди успели уже сблизиться.

Мистрис Дейл, постояв с минуту на мостике, вернулась домой к чаю. Не будем вдаваться в подробности о том, заменил ли этот чай бараньи котлеты и отварную ветчину или жареную утку и зеленый горох, которые имелись в доме для семейного обеда. Мы можем, однако же, заметить, что она села за вечернюю трапезу без особенного аппетита. Перед тем как сесть за стол, она взяла какую-то книгу, вероятно, какой-нибудь роман, потому что мистрис Дейл была еще в том возрасте, когда романы читаются не без удовольствия, и, прихлебывая чай, прочитала две-три страницы. Но вот книга кладется в сторону, поднос, на котором уже давно простыл горячий чай, остается забытым, мистрис Дейл садится в фамильное кресло и погружается в думы о себе, о дочерях и, вероятно, о том, какова была бы ее участь, если бы жил еще человек, которого она так горячо любила в течение немногих лет своего замужества.

Надо заметить, что постоянство в любви и ненависти было в натуре всех Дейлов. Любовь к ней мужа была самая искренняя, неизменная, так что покойный нередко ссорился со своим братом, потому что последний не совсем по-братски выражался иногда насчет его жены. Много лет прошло с того времени, а между тем чувство это сохранилось в прежней своей силе. Приехав впервые в Оллингтон, мистрис Дейл старалась завоевать расположение сквайра, но вскоре узнала, что это невозможно, и у нее больше уже не было к тому желания. Мистрис Дейл не принадлежала к числу тех мягкосердечных женщин, которые благодарят Бога, что могут любить всякого. Тогда она могла бы еще полюбить сквайра, могла бы питать к нему тесную сестринскую дружбу, но теперь это сделать она не могла. Сквайр был холоден к ней и с каким-то настойчивым постоянством отклонял все ее попытки завоевать его расположение. Прошло вот уже семь лет, в течение которых мистрис Дейл была так же холодна к нему, как и он – к ней.

Все это весьма тяжело переносить. То, что ее дочери должны любить своего дядю, это было не только благоразумно, но и во всех отношениях желательно. К ним он не был холоден. Он был привязан к ним и великодушен. Не будь ее при них, он принял бы их в свой дом, как родных дочерей, и они, конечно, во всех отношениях стояли бы перед светом, как его приемные дети. Не лучше ли было бы, если бы ее при них не было?

Только в самом грустном настроении духа вопрос этот возникал в ее отвлеченных думах, но тогда она возвращалась к действительности и решительно, с негодованием отвечала на него протестом против своей собственной болезненной слабости. Без нее дочерям ее не было бы хорошо, хотя бы дядя их был вдвое лучшим дядей, хотя бы они, благодаря ее отсутствию, могли сделаться наследницами Оллингтона. Неужели для них не дороже всего, не выше всего на свете находиться постоянно рядом с матерью? И когда она задавала себе этот вопрос, – задавала лукаво, как она признавалась себе, – неужели она не знала, что они любили ее больше и сильнее всего в мире, что они предпочли бы ее ласки и заботу покровительству всякого дяди, как бы ни был велик его дом? Да, они любили ее больше, чем целый мир. К другой любви, если бы она пробудилась в их сердцах, она не стала бы ревновать. И если эта любовь появится, если они станут счастливыми, а она сама тогда, быть может, насладится светлым вечером жизни. Если они выйдут замуж, и если их мужья примут ее любовь, дружбу и преданность, она бы еще могла избавиться от этой мертвенной холодности Большого дома и быть счастливой в каком-нибудь уютном коттедже, из которого временами выходила бы и навещала тех людей, которые действительно ей по душе. Недалеко от Оллингтона, в Гествике, жил доктор, о нем она часто думала как о человеке, который мог бы занять место зятя. Этот человек, по-видимому, нравился ее спокойной, прекрасной Белл, а он более чем старался со своей стороны понравиться ей. Но надежда эта, или, вернее, эта идея, несколько недель тому назад исчезла как сон. Мистрис Дейл никогда об этом не спрашивала дочь, она была не такая женщина, чтобы задавать подобного рода вопросы. В течение двух последних месяцев она с сожалением увидела, что Белл почти с холодностью смотрела на человека, к которому ее мать благоволила.

В этих размышлениях прошел весь вечер, около одиннадцати часов она услышала приближающиеся к дому шаги. Молодые люди, разумеется, провожали барышень, и когда мистрис Дейл вышла из все еще открытых дверей гостиной, она увидела их всех посреди расстилавшейся перед домом лужайки.

– Вот и мама! – вскричала Лили. – Мама, мистер Кросби хочет поиграть в крикет при лунном свете.

– Мне кажется, теперь довольно темно, – сказала мистрис Дейл.

– Для него достаточно и этого освещения, – возразила Лили. – Ведь он играет без обручей, не правда ли, мистер Кросби?

– Мне кажется, для крикета довольно светло, – отвечал мистер Кросби, взглянув на луну. – И притом было бы нелепо ложиться спать теперь.

– Да, ваша правда, – сказала Лили. – Но ведь, вы знаете, в деревне все люди нелепые. Бильярд, на котором можно играть целую ночь при газовом освещении, гораздо лучше, не правда ли?

– Ваши стрелы, мисс Дейл, далеко не попадают в цель, потому что я в жизни не брал кия в руки. Вам бы лучше поговорить о бильярде с вашим кузеном.

– А разве Бернард большой охотник до этой игры? – спросила Белл.

– Да, иногда играю, изредка, не чаще, чем Кросби играет в крикет. Ну, Кросби, пойдем домой и выкурим по сигаре.

– И прекрасно, – сказала Лили. – А мы, деревенские жители, отправимся спать. Мама, я бы желала, чтобы у нас была небольшая курительная комнатка. Я не хочу, чтобы нас считали нелепыми.

С этими словами партия разделилась – дамы вошли в дом, а кавалеры отправились обратно через лужайку.

– Лили, душа моя, – сказала мистрис Дейл, когда все они собрались в спальне. – Мне кажется, что ты очень строго обходишься с мистером Кросби.

– Она так обходилась с ним весь вечер, – заметила Белл.

– На том основании, что считала себя в кругу очень хороших друзей.

– Да, очень-очень хороших! – подхватила Белл.

– Послушай, Белл, ты ревнуешь, это точно. – И потом, заметив, что сестра ее слегка обиделась, Лили подошла и поцеловала ее: – Нет, кажется, она не ревнует, не правда ли, мама?

– Не думаю, что она заслужила, чтобы о ней так говорили, – сказала мистрис Дейл.

– Но ты же не думаешь, что я действительно имела в виду что-то подобное, – сказала Лили. – Всякий лютик занимает меня больше, чем мистер Кросби.

– И меня тоже, Лили.

– Ну уж нет. Впрочем, мама, он у меня не выходит из головы. Он так похож на Аполлона. Я всегда буду называть его Аполлоном: Phoebus Apollo![13] И когда я буду рисовать его портрет, то вместо лука дам ему в руки моллет. Признаюсь, я очень обязана Бернарду, что он привез его сюда, и, право, не хотела бы, чтобы он уехал отсюда послезавтра.

– Послезавтра! – сказала мистрис Дейл. – На два дня не стоило и приезжать…

– Действительно не стоило. Приехать сюда, чтобы нарушить наши мирные, спокойные занятия, не дать даже времени сосчитать лучи его сияния.

– Впрочем, он говорит, что еще раз приедет сюда, – заметила Белл.

– Да, нам еще остается надежда на его возвращение, – сказала Лили. – Дядя Кристофер просил его приехать, когда получит более продолжительный отпуск. А ведь теперь он здесь за короткое время. Ему легче достаются отпуска, чем бедному Джонни Имсу. Джонни может отлучиться только на месяц, а мистер Кросби на два, и притом – когда вздумается, и вообще он, кажется, располагает своим временем круглый год.

– Дядя Кристофер приглашал его в сентябре – на охоту, – сказала Белл.

– Да, и хотя он не сказал, что приедет, но мне кажется, у него было это на уме, – возразила Лили. – Вот, мама, есть еще надежда для нас.

– Тогда тебе придется нарисовать Аполлона с ружьем вместо моллета.

– А это весьма нехорошо, мама. Мы мало будем видеть и его, и Бернарда. Они ведь не возьмут нас в лес вместо загонщиков.

– Ты будешь много кричать и поэтому будешь бесполезна.

– В самом деле? Я думала, что загонщики должны кричать и вспугивать птиц. Я бы очень устала, если бы пришлось все кричать, а потому, думаю, лучше оставаться дома и заниматься шитьем.

– Я надеюсь, что он приедет, дядя Кристофер, как видно, очень его любит, – сказала Белл.

– Желала бы я знать, понравится ли его приезд одному джентльмену в Гествике, – заметила Лили и тотчас же взглянула на сестру: она увидела, что слова ее были неприятны.

– Лили, ты слишком невоздержанна на язык, – сказала мистрис Дейл.

– Ведь я пошутила, Белл, извини, пожалуйста.

– Ничего, – сказала Белл. – Только все же Лили часто говорит, не подумав.

Разговор прекратился, и ничего больше не было сказано, кроме нескольких слов о туалете и обыкновенных желаний, выражаемых при прощании. Лили и Белл занимали одну комнату, и, когда дверь этой комнаты затворилась за ними, Белл с некоторым воодушевлением намекнула на предшествовавший разговор:

– Лили, ты обещала мне не говорить ни слова о докторе Крофтсе.

– Знаю, душа моя, и знаю также, что я очень виновата. Прости меня, Белл, впредь этого не повторится, разумеется, если можно будет удержаться.

– Если можно будет удержаться, Лили?

– Не знаю, право, почему я не должна говорить о нем, конечно, не в насмешку. Из всех мужчин, которых я видела в жизни, он нравится мне больше всех. Если бы я не любила тебя больше, чем люблю себя, я бы тебе позавидовала.

– Лили, что ты обещала мне сейчас?

– Хорошо, начну исполнять обещание с утра. Не знаю, почему ты так холодно обращаешься с ним.

– Я никогда не обращалась с ним холодно.

– Разве это не видно? А он между тем готов отдать левую руку, если ты только улыбнешься ему, и также правую руку – о, как бы мне хотелось увидеть это на самом деле! Ты слышишь, Белл?

– Слышу, что ты говоришь пустяки.

– Как бы я желала увидеть это! Мама тоже желает. Я уверена, хоть и не слышала от нее об этом ни слова. В моих глазах это – красавец мужчина, каких я не видела. Как можно сравнить его с мистером Аполлоном Кросби! Но судя по всему, тебе неприятно, и теперь я не скажу о нем ни слова.

Когда Белл пожелала сестре доброй ночи, быть может, с большею, против обыкновенного, любовью, заметно было, что слова и язвительный тон Лили понравились ей, несмотря на обещание, которого она требовала от сестры: Лили все это видела и знала.

Глава IV. Квартиры и квартиранты мистрис Ропер

Я говорил, что с Джонни Имсом, кроме матери, никто не обращался ласково, но этим я ни под каким видом не думал сказать, что у Джонни Имса не было друзей. Есть класс молодых людей, которых никто не балует, но тем не менее они могут пользоваться уважением и, может, даже любовью. Они не являются в свет подобно Аполлонам и вовсе не блистают, сберегая блеск, который могли бы показать, для целей внутреннего самосовершенствования. Такие молодые люди часто бывают стеснены, неловки в обращении, не имеют уверенной осанки и походки, они стараются, но совладать с собой не могут, за пределами круга близких знакомых или товарищей чрезвычайно застенчивы, а нужные слова, как нарочно, нескоро приходят им на ум. Общественные собрания – для них период тяжелого испытания, всякое появление в обществе расстраивает их нервы. Они любят быть одни и краснеют, когда с ними заговорит женщина. Они еще не мужчины, хотя лета их и дают право на это звание, но и не мальчики: свет обыкновенно называет их юношами.

Наблюдения, которые я имел возможность сделать по этому поводу, привела меня к убеждению, что юноша, во всяком случае, представляет собой прекраснейший вид человеческой расы. Сравнивая неразвитого юношу двадцати одного или двадцати двух лет с каким-нибудь законченным Аполлоном того же возраста, я смотрю на первого как на плод недоспелый, а на последнего как на плод почти переспелый. Отсюда возникает вопрос об этих двух плодах. Какой из них лучше: тот ли, который поспевает рано, созреванию которого, быть может, способствовали какие-нибудь вспомогательные средства, предположим даже, хоть теплота стены, обращенной на полуденную сторону, или плод, который поспевает медленнее, над которым трудится сама природа без всякой посторонней помощи, на который солнце действует в свое время, а может, и совсем не действует, если его заслоняет непрозрачный предмет, бросая на плод холодную тень? Общество, без всякого сомнения, расположено в пользу вспомогательных средств. Плод действительно созревает, и притом в известное время. Он чистенький, гладенький, без пятнышка, без крапинки и известного качества. Обладатель этих качеств может воспользоваться ими, когда вздумается. Несмотря на это, по моему мнению, наибольшую благодать солнечных лучей получают другие плоды, – получают в наиболее подходящее время, если только не будет неблаготворной тени. Мне нравится вкус естественно созревшего плода – нравится, быть может, потому, что он получен без постороннего вмешательства.

Впрочем, робкий юноша, хоть и краснеет, когда с ним говорят женщины, и бывает неловок рядом с ними, и пусть на балу он чувствует, что руки и ноги ему не вполне подчиняются, и этот юноша не может произнести правильных слов, но он в своем естественном поведении – наиболее красноречивое создание, в особенности рядом с хорошенькими женщинами. Он наслаждается всеми радостями Дон Жуана, но без той бессердечности, которой отличался настоящий Дон Жуан. При его остроумии и мягком голосе, ему предоставляется возможность выходить победителем из всякого положения. Но красноречие робкого юноши звучит только в его собственных ушах, и эти победы существуют только в его воображении.

Истинно робкий юноша предпочитает одиночество, он не стремится стать частью общества, даже состоящего из подобных ему скромных молодых людей. На эту особенную черту в его характере едва ли кто обращал должное внимание. Он, по всей вероятности, стал таким, а не Аполлоном потому, что обстоятельства не давали ему случая столкнуться с обществом, и он остается в одиночестве, предпринимает продолжительные прогулки, в которых мечтает о подвигах и победах, которые ему не по силам. В поле, с тросточкой в руке, он становится весьма красноречивым, когда сбивает тросточкой верхушки летних трав и энергично упражняется в ораторском искусстве. Таким образом он дает пищу своим мечтам, которым его близкие и знакомые не придают особого значения, и бессознательно готовит себя к окончательному периоду зрелости, если только этому не помешает неблагородно действующая тень.

С подобными юношами почти никто не обращается ласково, кроме разве матери, таким юношей был и Джонни Имс, когда его отправили из Гествика, чтобы он начал общественную жизнь в обширном помещении одного присутственного места в Лондоне. Мы можем сказать, что около него не было ни одного молодого Аполлона. Но все же он был не без друзей – друзей, желавших ему всего хорошего и заботившихся о его благополучии. У него была сестра, которая от души его любила и вовсе не подозревала в нем незрелого юношу – вероятно, потому, что сама была того же возраста и находилась в тех же отношениях к обществу. Мистрис Имс, их мать, была вдова, которая проживала в небольшом домике в Гествике, а ее муж в течение своих земных дней считался задушевным приятелем нашего сквайра. Это был человек, испытавший много несчастий, он начал земное свое поприще в изобилии, а кончил в нищете. Все свои дни он прожил в Гествике и, арендуя большой участок земли, убил много денег на опыты по части сельского хозяйства, а впоследствии занимал небольшой дом на самом краю города и умер там года за два до начала нашей истории. Ни с кем другим не находился мистер Дейл в таких дружеских отношениях, как с Имсом. Когда мистер Имс скончался, мистер Дейл добровольно принял на себя обязанности его душеприказчика и опекуна его детей. Он устроил Джонни Имса на место государственного служащего, которое молодой человек и занимал в нынешнее время.

Мистрис Имс тоже всегда очень тепло относилась с мистрис Дейл. Сквайр не питал особенного расположения к мистрис Имс, которая вышла замуж не за юнца, а за человека, которому было уже за сорок лет, и потому рано осталась вдовой. Своей привязанностью к этой бедной одинокой женщине мистрис Дейл старалась компенсировать ту холодность и то равнодушие, которые встречала в Большом доме. Мистрис Имс действительно была бедная, одинокая женщина, забытая даже при жизни мужа и убитая горем теперь, в своем вдовстве. В некоторых более или менее серьезных случаях сквайр проявлял участие к ней: устраивал ее нехитрые денежные дела, давал советы насчет дома и дохода и, наконец, хлопотал об устройстве ее сына, но вообще при встрече с ней был весьма холоден и даже груб, так что бедная мистрис Имс всегда смотрела на него со страхом. Мистрис Дейл, напротив, не боялась сквайра и иногда давала гествикской вдове советы, далеко не согласовавшиеся с понятиями сквайра. При таких отношениях той и другой стороны возникла дружба между Белл, Лили и молодым Имсом, та и другая сестрица постепенно склонялась к тому, чтобы объявить Джонни Имса своим любимым другом. Но все же они говорили о нем редко и даже с некоторой насмешкой, что очень обыкновенно в хорошеньких девушках, у которых в числе друзей есть неловкие юноши и которые привыкли уже к ослепительному сиянию Аполлона.

Здесь я должен сказать, что Джонни Имс, приехав в Лондон, был серьезно и навсегда влюблен в Лили Дейл. Он сотни раз и в самых трогательных выражениях объяснялся в своей страсти, но только самому себе. Он написал множество стихотворений и поэтических посланий к Лили и хранил их под двойным замком. Давая полную волю воображению, он надеялся, что своими стихами мог бы одержать победу не только над Лили, но и над целым светом, и в то же время был бы готов скорее погибнуть, чем представить их человеческому глазу. В течение последних десяти недель своей жизни в Гествике, во время приготовления к лондонской карьере, Джонни часто заглядывал в Оллингтон, ходил туда пешком, возвращался тем же способом назад, и все напрасно. Во время этих прогулок он отдыхал в гостиной мистрис Дейл, говорил очень мало и в разговоре обращался всегда к одной матери, а между тем каждый раз, отправляясь в дальнюю прогулку под знойными лучами солнца, он давал себе обещание непременно сказать несколько слов, по которым Лили могла бы догадаться, что он ее любит. При отъезде в Лондон слова эти остались невысказанными.

Джон Имс не помышлял еще просить руки Лили. Он только начинал делать робкие шаги в самостоятельной жизни с восьмьюдесятью фунтами стерлингов в год жалованья и добавочными двадцатью фунтами из кошелька своей матери. Он очень хорошо понимал, что женатому человеку с такими средствами невозможно жить в Лондоне, и, кроме того, в глубине души сознавал, что человек, которому выпадет счастье жениться на Лили, должен готовиться обеспечивать ей самые роскошные условия из всех возможных. Он знал, что ему нельзя ожидать уверения в любви со стороны Лили, но, несмотря на то, считал возможным передать ей свое уверение. Конечно, такое уверение было бы напрасно. Луч истинной надежды только тогда и озарял его, когда он находился в поэтическом настроении духа. Он признавался самому себе, хотя и не совсем решительно, что перестал быть юношей, – неразвязным, молчаливым, незанимательным, с наружностью, как говорится, еще недошедшею или недоспелою. Джонни все это знал, как знал также, что в мире есть Аполлоны, которые того и гляди, что увезут Лили в своих блестящих колесницах. Тем не менее, однако же, он решил для себя, что, полюбив Лили однажды, должен был, как подобает истинному джентльмену, любить ее по гроб.

На прощание он сказал ей несколько слов, но в этих словах скорее выражалась дружба, а не любовь. Оставив Белл одну в гостиной, он вышел за Лили на лужайку. Может, Лили понимала чувства юноши и на прощание хотела поговорить с ним ласково, даже более чем ласково. Любовь бывает иногда молчалива, но женщины умеют распознавать ее и умеют так же безмолвно и вместе с тем очаровательно благодарить за то уважение, которым она сопровождается.

– Я пришел проститься, Лили, – сказал Джон Имс, настигнув Лили на одной из садовых дорожек.

– Прощайте, Джон, – сказала Лили, оглянувшись. – Вы знаете, как нам грустно расставаться с вами. Но что делать: вам необходимо ехать в Лондон, для вас это великое дело.

– Правда… да… я полагаю, но я бы охотно согласился оставаться здесь.

– Как можно! Оставаться здесь и ничего не делать!? Нет, вы бы не остались.

– Разумеется, я хочу заняться чем-нибудь. Я хочу сказать…

– Вы хотите сказать, что грустно расставаться со старыми друзьями? Уверяю вас, при разлуке с вами мы все это чувствуем сами. Но у вас будет иногда и свободное время, и тогда у нас появится возможность увидеться с вами.

– Конечно, и тогда мы увидимся. Я думаю, Лили, мне приятнее было бы, чем с кем-нибудь, увидеться с вами.

– Ах нет, Джон. А наша мать, наша сестра?

– Да, правда, мать и сестра. Но я приду сюда в самый первый день моего приезда, – разумеется, если это вам будет приятно.

– Нам всегда приятно вас видеть. Вы это знаете. Итак, милый Джон, желаю, чтобы вы были счастливы.

Слова эти произнесены были таким тоном, который совсем опрокинул бедного Джонни, или, вернее сказать, поставил его на ноги и заставил его говорить, но впоследствии сила этого тона ослабела и утратила могущество.

– Вы мне этого желаете? – говорил он, держа ее руку в своей руке в течение нескольких счастливых секунд. – Позвольте же и мне пожелать вам быть вечно счастливыми. Прощайте, Лили.

Джонни Имс оставил ее и вернулся в гостиную. Лили продолжала прогулку между деревьями и кустарниками и показалась в доме спустя полчаса. Скажите, много ли найдется девушек, имеющих такого обожателя, – который не в состоянии высказать им более того, что высказал Джонни Имс, и который никогда не высказывает более? А между тем, когда, спустя много лет они вздумают припомнить имена всех, кто их любил, имя этого неловкого юноши будет едва ли не первым.

Это прощание состоялось почти два года тому назад, Лили Дейл была тогда семнадцати лет. После этого Джон Имс только раз приезжал домой в течение четырехнедельного отпуска и часто посещал Оллингтон. Но он никогда не старался воспользоваться тем случаем, о котором я рассказал. Ему казалось, что Лили была холоднее к нему, чем в былые дни, да и сам он сделался перед ней застенчивее прежнего. Он заметил как-то, что осенью опять приедет в Гествик, но, говоря по совести, Лили Дейл вовсе не обратила на это внимания, как будто ей было все равно, приедет он или не приедет. Девицы в девятнадцать лет мало обращают внимания на обожателей – юношей двадцати одного года, если только юноша этот не представляет собой плода, особенно спелого благодаря действию поливочной системы или особому положению близ южной стены.

Любовь Джона Имса по-прежнему была искренна и горяча, она оживлялась и поддерживалась поэзией и откровенностью перед товарищем, таким же чиновником, как он сам, впрочем, не думайте, что в течение этих двух лет он оставался сентиментальным, мечтательным любовником. Может, было бы лучше, если бы он взял на себя подобную роль. Совсем не то было на самом деле. Джон Имс бросил уже флейту, на которой до отъезда из Гествика научился выдувать три плачевные ноты, а на пятое или шестое воскресенье окончательно бросил одинокие прогулки по берегу канала, проходящего по Риджентс-парку[14]. Мечтать об отсутствующем предмете любви, бесспорно, очень приятно, но если пройти мили две по пустому берегу, мечтание это становится монотонным – мысли уносятся в сторону Тетушки Салли[15], Креморнских садов[16] и финансовых вопросов. Не думаю, чтобы в это время какая-нибудь девушка осталась довольна настроением своего обожателя, если бы она видела все, что происходило в его душе.

– А что, Кодль, трудно попасть в клуб?

Вопрос был задан в одну из воскресных прогулок Джоном Имсом близкому приятелю, собрату чиновнику, настоящее имя которого было Кредль, и который друзьями был прозван Кодлем.

– Попасть в клуб? Фишер в нашем отделении состоит членом какого-то клуба.

– Он член шахматного клуба. Но я говорю о настоящем клубе.

– О клубе аристократов или записных франтов, как, например, Вест-Энд! – сказал Кредль, почти теряясь в изумлении от такого желания своего приятеля.

– Зачем Вест-Энд? Я не знаю, что может выиграть человек, слывя за записного франта. Но согласись, в доме мистрис Ропер ужасно скучно.

Мистрис Ропер, надо сказать, была респектабельная леди, содержавшая в Буртон-Кресцент отдельные квартиры, она была отрекомендована мистрис Имс с отличной стороны в то время, когда последняя старалась приискать для сына спокойный и безопасный приют в семейном доме. Первый год своего пребывания в Лондоне Джон Имс жил совершенно одиноким в отдельной квартире, а результатами этой жизни было неудобство, одиночество – и увы! – значительный долг, падавший тяжелым бременем на бедную вдову. На второй год более спокойный и безопасный образ жизни оказывался необходимым. Мистрис Имс узнала, что мистрис Кредль, вдова адвоката, определив своего сына в управление по сбору податей, отдала его за попечение мистрис Ропер, и мистрис Имс, с множеством материнских просьб и увещаний, поручила своего сынка тому же самому попечению и надзору.

– А насчет посещения церкви? – спрашивала мистрис Имс.

– Ну уж, не знаю, мама, усмотрю ли за этим, – добросовестно отвечала мистрис Ропер. – Вы сами знаете, что молодые люди в этом случае не любят принуждения.

– Все же, мне кажется, они должны помнить про церковь, – возразила мать, озабоченная новым образом жизни, в которой сыну ее предоставлялась полная свобода действовать по собственному усмотрению.

– Разумеется, мама. Те, которые приучены к этому в молодости, будут сами исполнять этот долг без всякого принуждения.

– Ах, он приучен к этому, мистрис Ропер, уверяю вас. И пожалуйста, не давайте ему запасного ключа от дверей на улицу.

– Как же я сделаю, если все они требуют его?

– Он не будет требовать, если вы скажете, что я этого не желала.

Мистрис Ропер согласилась, и Джонни Имс оставлен был на ее попечение. Он спросил запасный ключ, но мистрис Ропер отвечала, что ей не приказано выдавать. Но под влиянием философии Кредля он снова потребовал ключ и на этот раз получил. Мистрис Ропер всегда гордилась тем, что ее слова не расходились с делами, не понимая, что кто угодно мог бы справедливо потребовать от нее более этого. Она отдала Джонни Имсу ключ, что, без сомнения, намерена была сделать гораздо раньше, мистрис Ропер хорошо знала свет и понимала, что молодые люди без запасного ключа не будут у нее жить.

– А я думал, что тебе веселее с той поры, как приехала сюда Эмилия, – сказал Кредль.

– Эмилия! Что мне за дело до Эмилии? Кажется, Кодль, я тебе доверил все мои тайны, и после этого ты еще можешь говорить мне об Эмилии Ропер?

– Ну, что ж такое, Джонни… – Кредль всегда называл его Джонни, и это название перешло с ним в место его служения. Даже Эмилия Ропер не раз называла его этим именем. Однажды вечером ты так был любезен с ней, как будто Лили Дейл не было и на свете.

Джонни Имс отвернулся и покачал головой. Несмотря на это слова приятеля как-то приятно прозвучали в его ушах. Характер Дон Жуана имел свою прелесть в его воображении, ему приятно было, что можно доставить удовольствие Эмилии Ропер пустыми, но звучными фразами, тогда как сердце оставалось верным Лилиане Дейл. И то еще надо заметить, что пустые фразы чаще говорила Эмилия, чем он.

Мистрис Ропер была совершенно так же благородна, как ее слово, когда говорила мистрис Имс, что ее семейство состояло из нее, сына, служившего в конторе какого-то поверенного[17], из старушки кузины, по имени мисс Спрюс, квартировавшей у нее, и мистера Кредля. Прекрасная Эмилия не жила еще с ней, и характер ее беседы с мистрис Имс никоим образом не налагал на нее обязанности сообщать мистрис Имс, что эта молоденькая барышня, по всей вероятности, прибудет к ней в дом с наступающей зимой. Впоследствии она приняла к себе в качестве квартирантов мистера и мистрис Люпекс, так что дом мистрис Ропер сделался совершенно полным.

Надо также сказать, что Джонни Имс в минуту откровенности доверял Кредлю тайну второй, более слабой, своей страсти к Эмилии.

– Славная девушка, чертовски славная девушка! – говорил Джонни Имс, используя выражения, которым он выучился уже после того, как оставил Оллингтон и Гествик.

В свою очередь и мистер Кредль был почитателем прекрасного пола, и увы, как беспристрастный рассказчик я должен объявить, что в нынешнюю минуту предметом его почитания являлась мистрис Люпекс. Разумеется, при этом у него вовсе не было цели оскорбить мистера Люпекса – человека, который занимался расписыванием декораций и хорошо знал свет. Мистер Кредль восхищался мистрис Люпекс не как обыкновенный смертный, но как любитель и знаток всего прекрасного.

– Клянусь небом, Джонни, как хороша эта женщина! – говорил он, когда в одно прекрасное утро оба молодых человека отправлялись на службу.

– Да, женщина видная.

– Я думаю! Сколько я понимаю в формах, – продолжал Кредль, – так эта женщина почти верх совершенства. Какой торс у нее!

Из этого выражения, а также из факта, что формы и вид мистрис Люпекс зависели весьма много от корсета и кринолина, можно, кажется, догадаться, что мистер Кредль очень мало понимал в формах.

– Мне кажется, что у нее не совсем прямой нос, – заметил Джонни Имс.

И действительно, нос мистрис Люпекс был кривоват. Это был длинный тонкий нос, который по мере того, как выдавался вперед, заметно уклонялся в левую сторону.

– Я не столько обращаю внимание на лицо, сколько на всю фигуру, – сказал Кредль. – И опять, у мистрис Люпекс прекрасные глаза, очаровательные глаза.

– К тому же она отлично знает, как использовать их в деле.

– Почему же и нет. Наконец, у нее такие чудесные волосы.

– Только по утрам она никогда их не причесывает.

– А ты знаешь, мне очень нравится этот род неопрятности, – сказал Кредль. – Излишняя забота о внешности часто служит во вред.

– Все же, по моему мнению, женщина должна быть опрятна.

– Ну, можно ли подобные слова применять к такому созданию, как мистрис Люпекс! Я называю ее роскошной женщиной. Как очаровательна она была вчера вечером! Знаешь ли, мне кажется, что Люпекс обходится с ней чрезвычайно скверно. Вчера она сказала мне слова два, что… – И Кредль не договорил. Бывают секреты, которых мужчина не доверяет даже задушевному другу.

– А я думаю совсем иначе.

– Как иначе?

– А так, что Люпексу самому весьма часто достается от мистрис Люпекс. Звук ее голоса иногда производит во мне дрожь.

– Мне нравится женщина с энергией, – сказал Кредль.

– Мне тоже нравится. Но энергия хороша в своем месте. Эмилия сказывала мне… ты только, пожалуйста, никому не говори.

– Разумеется.

– Она сказывала, что Люпекс иногда бывает вынужден убегать от нее. Он бежит в театр и остается там по два, по три дня кряду. Тогда она отправляется за ним, и ссорам в доме не бывает конца.

– Дело в том, что он пьет, – сказал Кредль. – Ей-богу, мне всегда жаль женщину, у которой муж пьяница, особенно такую женщину, как мистрис Люпекс!

– Берегись, мой друг! Смотри, чтоб не попасть в западню.

– Не беспокойся, я знаю что делаю, из-за хорошенькой женщины я не намерен потерять головы.

– А сердце?

– Сердце! У меня нет такой вещи. Я смотрю на женщину, как на картину или бюст. Разумеется, когда-нибудь женюсь и я, потому что мужчины женятся, но все же у меня нет намерения пропадать за женщину!

– А я бы десять раз пропал за…

– За Лили Дейл, – досказал Кредль.

– Да. Я все-таки знаю, что мне не видать ее, как своих ушей. Я веселый малый, люблю посмеяться, но скажу тебе, Кодль, что выйди она замуж, и тогда все со мной кончится, решительно все.

– Уж не думаешь ли ты перерезать себе горло?

– Нет, этого я не сделаю. Ничего подобного не сделаю, а все-таки я не жилец тогда на этом свете.

– Ты поедешь туда в октябре, почему бы не сделать ей предложения?

– С девяноста фунтами в год?! (Признательное отечество ежегодно увеличивало жалованье Джонни на пять фунтов стерлингов.) С девяноста фунтами жалованья и двадцатью, которые получаю от матери!

– Она, я думаю, подождет. Я бы, право, сделал предложение. Любить девушку и оставаться в таком положении невыносимо тяжело.

– Еще бы! – сказал Джонни Имс.

В это время они подошли к дверям управления сбора податей, и каждый отправился к своей конторке.

Из этого небольшого разговора можно себе представить, что хотя мистрис Ропер была человеком слова, но не той, кого мистрис Имс желала бы избрать ангелом-хранителем для своего сына. Впрочем, сказать по правде, для вдовьих сынков не так-то легко найти в Лондоне ангелов-хранителей за сорок фунтов стерлингов в год, выплачиваемых по частям, раз в квартал. Мистрис Ропер была нисколько не хуже других женщин ее сорта. Она предпочитала респектабельных квартирантов нереспектабельным, если бы только могла найти таких в то время, когда они требовались. Мистер и мистрис Люпекс едва ли подходили под этот разряд, и когда мистрис Ропер отдавала им просторную спальню с окнами на улицу за сто фунтов в год, она знала, что сделала нехорошо. Она беспокоилась также о своей дочери Эмилии, которой перевалило уже за тридцать лет. Эмилия была очень умная молодая женщина, занимавшая до этой поры должность первой молоденькой леди в одном модном магазине в Манчестере. Мистрис Ропер знала, что мистрис Имс и мистрис Кредль не захотели бы, чтобы сыновья их сблизились с ее дочерью. Но что же станете делать? Не могла же она отказать в приюте родной дочери, а между тем сердце ее чуяло что-то недоброе, когда она увидела, что ее Эмилия кокетничает с молодом Имсом.

– Я хочу, Эмилия, чтобы ты поменьше говорила с тем молодым человеком.

– Что с вами, мама?

– Да, я этого требую. Если ты будешь так себя вести, то лишишь меня обоих жильцов.

– Так себя вести? Да если джентльмен заговорит со мной, то неужели я должна молчать? Сделайте одолжение, я знаю как вести себя.

И она вздернула подбородок.

А мать замолчала, она боялась своей дочери.

Глава V. О Лилиане Дейл

Аполлон Кросби выехал из Лондона в Оллингтон 31 августа, намереваясь провести там четыре недели, с тем чтобы подкрепить силы двухмесячным отдыхом от служебных забот, остальное время из тех двух месяцев еще не было распланировано. Приглашения как знаки гостеприимства приходили мистеру Кросби дюжинами. Двери леди Хартльтон в Шропшейре были открыты для него во всякое время, графиня Де Курси[18] приглашала его присоединиться к ее свите в замке Курси. Его особенно близкий друг, Монгомери Доббс, имел поместье в Шотландии, где собралась партия любителей кататься на яхтах и где Кросби оказался бы очень желанным гостем. Но мистер Кросби никому не дал твердого обещания приехать и, оставляя Лондон, он не имел ни одного обязательства кроме как посетить Оллингтон. Первого октября мы также окажемся находиться в Оллингтоне вместе с Джонни Имсом, и Аполлон Кросби будет там – разумеется, ни в коем случае не к удовольствию нашего приятеля из управления сбора податей.

Джонни Имса нельзя назвать невезучим в отношении его каникул, ему позволено было уехать из Лондона в октябре месяце, в течение которого не многим хотелось бы признаться, что остаются в городе. Со своей стороны, я предпочитаю май, как лучшее время для вакаций, но ни один лондонец не захочет выехать из Лондона в мае месяце. Молодой Имс хотя и жил в Буртор-Кресценте и не имел еще никакой связи с Вест-Эндом, но, как говорится, выучил уже свой урок по этой части.

– Эти господа в большом зале хотят, чтобы я взял май, – говорил он своему другу Кредлю. – Пора бы, кажется, им перестать думать, что я новичок.

– Это скверно, – заметил Кредль. – Можно ли просить человека, чтобы он взял отпуск в мае? Я бы никогда этого не сделал… и, более того, никогда не сделаю. Я обратился бы прежде в совет.

Имс избавился от этой необходимости и успел получить отпуск на октябрь, который из всех месяцев ценился чрезвычайно дорого для каникулярных целей.

– Завтра вечером я отправляюсь с почтовым поездом, – говорил Джонни Эмилии Ропер накануне отъезда.

В эту минуту он сидел один с Эмилией в дальней гостиной мистрис Ропер. В главной гостиной Кредль беседовал с мистрис Люпекс, вместе с ними сидела мисс Спрюс, и потому, надо полагать, мистеру Люпексу не представлялось ни малейшего повода к ревности.

– Да, – сказала Эмилия. – Я понимаю, с каким нетерпением вы ожидаете минуты, когда отправитесь в это очаровательное местечко. Нельзя и ожидать, чтобы вы, торопясь туда, промедлили хоть один часочек в Буртон-Кресценте.

Эмилия Ропер была высокая, хорошо сложенная молодая женщина, с черными волосами и черными глазами, не красавица, потому что имела толстый нос и тяжелую нижнюю челюсть, но несмотря на это не лишенная некоторой женской привлекательности. Глаза ее сияли, но вместе с тем в них светилось и лукавство. Она умела довольно приятно говорить и весьма неприятно браниться, умела иногда притворяться кроткой голубкой с гладенькими перьями, но иногда перья эти взъерошивались, и голубка принимала грозный вид ястреба. Я совсем было приготовился сказать, что Джонни Имс старался держать себя как можно дальше от Эмилии Ропер, но известно, что молодые люди делают иногда такие вещи, которые бы не следовало!

– Пробыв двенадцать месяцев в Лондоне, я думаю, всякому приятно повидаться с близкими сердцу, – сказал Джонни.

– С близкими сердцу, мистер Имс! Кто же эти близкие? Вы думаете, я не знаю?

– Да нет. Думаю, что не знаете.

– Л.Д.! – сказала Эмилия, показывая, что о Лили говорено было между молодыми людьми, которым Лили никогда бы не позволила услышать свое имя. Но, может, в Буртон-Кресценте только и были известны эти две заглавные буквы. Самый тон голоса, которым они были произнесены, ясно показывал, что Эмилия сомневалась даже в действительности их существования.

– Л.с.д. Люблю свои деньги, – сказал Джонни, разыгрывая роль остроумного, веселого молодого повесы. – В этой аббревиатуре заключается вся моя любовь: фунты, шиллинги и пенсы. И как недоступна избранница моего сердца![19]

– Перестаньте, сэр. Пожалуйста, не говорите мне такого вздора. Как будто я не знаю, кому принадлежит ваше сердце. И какое право имели вы говорить мне, что любили какую-нибудь Л.Д. там, в провинции.

В защиту бедного Джонни Имса надо сказать, что он никогда не имел с Эмилией таких разговоров, которые бы давали повод употреблять подобного рода выражения. Но дело в том, что он написал ей роковую записку, о которой мы будем говорить в скором времени, а это хуже всяких разговоров.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Джонни. Но этот смех был принужденный, вызванный не без усилия.

– Смейтесь, смейтесь! Для вас это смешно. Мужчине легко смеяться при подобных обстоятельствах – это доказывает, что у него вовсе нет сердца или вместо сердца лежит в груди камень. Я знаю, что некоторые мужчины сделаны целиком из камня – их не тревожат никакие чувства.

– Чего же вы хотите от меня? Вы делаете вид, как будто все знаете, и с моей стороны было бы неучтиво не сделать вам возражения.

– Чего я хочу? Вы знаете очень хорошо, чего я хочу, или, лучше сказать, я ничего не хочу. И что мне такое Л.Д.? Ровно ничего. Вы можете ехать в Оллингтон и делать, что вам угодно. Только мне противны поступки подобного рода.

– Какие поступки, Эмилия?

– Какие поступки! Послушайте, Джонни, я не позволю никакому мужчине делать из меня дурочку. Когда я приехала сюда три месяца тому назад… и, право, лучше бы мне не приезжать… – Эмилия сделала паузу в ожидании от Джонни какой-нибудь нежности, но так как нежность эта не проявилась, то пришлось продолжать: – Когда я приехала домой, то не надеялась встретить во всем Лондоне мужчину, который бы мог заставить меня думать о нем, – решительно не надеялась. Теперь вы уезжаете отсюда и не хотите сказать мне ласкового слова.

При этом Эмилия вынула из кармана носовой платок.

– Что могу я сказать вам, если вы все это время браните меня?

– Браню вас! Я браню вас! Нет, Джонни, я и не думала бранить вас. Если между нами все должно кончиться, скажите слово, и я оставлю этот дом до вашего возвращения. У меня нет от вас секретов. Я могу вернуться к моему ремеслу в Манчестер, хотя оно далеко не соответствует моему происхождению, не соответствует моему воспитанию. Если Л.Д. для вас дороже, чем я, я не буду преграждать вам путь. Скажите только одно слово.

Если Л.Д. дороже ему, чем Эмилия Ропер? Вдесятеро дороже! Л.Д. была для него все, а Эмилия Ропер меньше, чем ничто. Все это он чувствовал в эту минуту, всеми силами старался заручиться достаточным количеством мужества, чтобы выйти из неприятного положения.

– Скажите слово, – повторила она, вставая с места. – И все между вами и мной будет кончено. Я получила ваше обещание, но не захочу этим воспользоваться. Если Эмилия Ропер не заняла вашего сердца, она не захочет принять вашей руки. Я только жду вашего ответа.

Казалось, что ему предлагали самый легкий способ отделаться, но такая леди, как Эмилия, вероятно, знала, что предлагаемый ею способ не мог быть легким для такого мужчины, как Джонни Имс.

– Эмилия, – сказал он, оставаясь на месте.

– Что прикажете, сэр?

– Вы знаете, я вас люблю.

– А что вы скажете насчет Л.Д.?

– Если вам угодно верить всякому вздору, который наскажет Кредль, то я помочь ничем не могу. Если вам угодно ревновать меня к двум буквам, то вина не моя.

– Так вы меня любите? – спросила она.

– Без сомнения, люблю.

Выслушав эти слова, Эмилия бросилась в объятия Джонни.

По всей вероятности, мисс Спрюс видела эту сцену, потому что двери в соседнюю комнату были не совсем закрыты и она сидела как раз напротив них. Но мисс Спрюс была молчаливая старая леди, в ней трудно стало вызвать чувство удивления или восхищения, а так как она прожила с мистрис Ропер более двенадцати лет, то, весьма вероятно, хорошо ознакомилась с манерой поведения ее дочери.

– И вы будете верны мне? – спросила Эмилия в минуту объятия. – Верны мне навсегда?

– О, да, тут не может быть и сомнения, – отвечал Джонни Имс.

Эмилия освободила его из объятия и вместе с ним вышла в гостиную.

– Как я рада, мистер Имс, что вы пришли сюда, – сказала мистрис Люпекс. – Здесь мистер Кредль говорит такие странные вещи.

– Странные вещи?! – возразил Кредль. – Мисс Спрюс, обращаюсь к вам, говорил ли я что-нибудь странное?

– Если и говорили, сэр, то я не заметила, – отвечала мисс Спрюс.

– А я заметила, – сказала мистрис Люпекс. – Холостому человеку, как мистер Кредль, нет никакой надобности знать, носит ли одна замужняя леди чепчик или ходит с непокрытой головой. Как вы думаете мистер Имс?

– Право, не знаю, – отвечал Джонни.

– Да и нельзя вам знать, – продолжала замужняя леди. – Нам всем известно, на чем сосредоточено ваше внимание. Если вам придется надеть чепчик, то кто-нибудь очень скоро заметит разницу, – не правда ли, мисс Спрюс?

– Совершенная правда, – отвечала мисс Спрюс.

– Если б я могла казаться в чепчике такой же хорошенькой, как вы, мистрис Люпекс, я бы завтра же его надела, – сказала Эмилия, не хотевшая в нынешнюю минуту ссориться с замужней леди. Бывали, однако же, случаи, при которых мистрис Люпекс и мисс Ропер были далеко не так любезны друг к другу.

– А вашему мужу нравятся чепчики? – спросил Кредль.

– Ему все равно, если бы я носила на голове вместо чепчика шлем с куриными перьями, даже если бы я совсем не носила головы. Вот что значит быть замужем. Советую вам, мисс Ропер, остаться в нынешнем своем положении, хотя бы от этого и сокрушалось чье-нибудь сердце. Не правда ли, мисс Спрюс?

– О, что касается меня, то я уже старая женщина, вы знаете, – сказала мисс Спрюс, и это была совершенная правда.

– И я, право, не вижу, что выигрывает женщина через замужество, – продолжала мистрис Люпекс. – Мужчина – дело другое, он выигрывает все. Он один знает, как ему жить, пока не приищет женщину, которая бы ему помогала.

– А разве любовь у нас не ценится? – спросил Кредль.

– Любовь! Я не верю в нее. Мне казалось, что я когда-то любила, но что же из этого вышло? И теперь вот мистер Имс – мы все знаем, что он влюблен.

– Во мне чувство это весьма естественно, мистрис Люпекс. Я родился, чтобы любить, – сказал Джонни.

– И вот также мисс Ропер, хотя так свободно и не следовало бы говорить о барышне, но почему же не допустить, что и она влюблена.

– Говорите, пожалуйста, о себе, мистрис Люпекс, – сказала Эмилия.

– Мне кажется, я ничего худого не сказала. Напротив, если вы не влюблены, то у вас весьма черствое сердце, если бы явился человек с искренней любовью к вам, я уверена, вы бы его не оттолкнули от себя. Ах Боже мой, кажется, это шаги Люпекса? Что может принести его домой в такую пору? Если он пьян, то, наверно, явится сердитый, как зверь.

Мистрис Люпекс вышла в другую комнату, и приятная беседа прервалась.

Нельзя не сказать, что ни мистрис Кредль, ни мистрис Имс не поместили бы своих сыновей в Буртон-Кресценте, если бы знали, каким опасностям подвергались молодые люди. Тот и другой были ветрены, и при этом каждый из них ясно видел ветреность другого. Не далее как за неделю Кредль весьма серьезно предостерегал своего молодого друга против хитростей мисс Ропер.

– Ей-богу, Джонни, ты запутаешься с этой девчонкой.

– Надо же когда-нибудь испытать и это удовольствие, – сказал Джонни.

– Да, но, пожалуй, можно дойти до того, что потом и не выпутаешься. Я не понимаю, где ты был и в своем ли уме, давая письменное обещание жениться на ней?

Бедный Джонни не отвечал на это тотчас, хотя Эмилия действительно владела таким документом.

– Где я был? – спросил Джон. – Конечно, в числе нарушающих обещание.

– Или в числе жертв брачного союза. Мне кажется, что если ты дал такое обещание, то должен его выполнить.

– Может, и выполню, – сказал Джонни. – Впрочем, не знаю. Надо еще подумать, что человеку следует делать в подобном случае.

– Однако между вами ничего такого не было?

– О нет!

– Окажись я на твоем месте, Джонни, я бы ее бросил. Оно, конечно, интрига – вещь приятная, но вместе с тем и опасная. Ну, что стало бы теперь с тобой, если бы такая особа была твоей женой?

Таковы были предостережения Кредля, которые он давал своему другу. В свою очередь, Имс, отправляясь в Оллингтон, отвечал приятелю тем же участием. Они вместе отправились на станцию железной дороги, и там, прохаживаясь взад и вперед по платформе, Джонни предлагал свой совет:

– Послушай, Кредль, дружище, ведь ты наживешь себе хлопот с этой мистрис Люпекс, если не остережешься.

– Я буду осторожен. Поверь, что нет ничего безопаснее, как маленькая интрига с замужней женщиной. Разумеется, ты не думай, между ней и мной нет ничего такого.

– Я вовсе об этом не думаю. Но она постоянно говорит, что муж ее ревнив, а если он расходится, то может выйти скверная история.

Кредль, однако же, думал, что тут не было ни малейшей опасности. Его любовь к мистрис Люпекс была чисто платоническая и беспорочная. Что касается того, чтобы зайти далеко в этой интриге, его правила, как он уверял своего приятеля, были слишком благородны. Мистрис Люпекс была женщина с талантом, ее, казалось, никто не понимал, и потому он находил некоторое удовольствие в изучении ее характера. Да, это было одно лишь изучение характера, и больше ничего. Друзья разлучились, и вечерний поезд увез Имса в Гествик.

Незачем подробно рассказывать, как мать встретила его в четыре часа утра, как радовалось материнское сердце при виде его улучшившейся походки, при виде мужественности, которую придавали ему бакенбарды. Многие черты, присущие незрелым юношам уже исчезли у него, и даже сама Лили Дейл признала бы, по всей вероятности, что он уже не мальчик. Все, конечно, было бы хорошо, если бы только он, отбросив от себя все ребяческое, усвоил что-нибудь другое, лучше ребяческого…

В самый первый день своего приезда Джонни отправился в Оллингтон. На этот раз он шел туда не пешком, как это случалось в былые счастливые дни. Ему пришла мысль, что неприлично было бы явиться в гостиную мистрис Дейл с дорожной пылью на сапогах и следами солнечного зноя на лице. Поэтому он нанял лошадь и поехал верхом, немало гордясь шпорами, купленными на Пикадилли[20], и лайковыми перчатками, только что с иголочки. Но увы! Я боюсь, что два года, проведенные в Лондоне, не сделали особенных улучшений в Джонни Имсе, а между тем мне нужно сознаться, что Джонни Имс один из героев моего рассказа.

При входе в гостиную мистрис Дейл Джонни застал хозяйку дома и ее старшую дочь. Лили в эту минуту не было, и Джонни, поздоровавшись, разумеется, спросил о ней.

– Она в саду, – сказала Белл. – Она придет сию минуту.

– Лили пошла с мистером Кросби в Большой дом, – заметила мистрис Дейл. – Но она там не останется. Она обрадуется вашему приезду, Джонни. Мы все ждали вас сегодня.

– В самом деле? – спросил Джонни, сердце которого при имени мистера Кросби будто обдали ледяной водой.

С той минуты, когда приятели расстались на платформе железной дороги, Джонни мечтал об одной Лилиане Дейл, и уверяю всех леди, которым вздумается прочитать мою повесть, что искренность его любви к Лили не сбросила с себя ни одного перышка в течение этой не совсем непорочной связи между ним и мисс Ропер. Я боюсь, что мне не поверят, но это было так. Сердце Джонни постоянно принадлежало Лили, хотя он и позволил такому созданию, как Эмилия Ропер, вытянуть из себя признание в любви. Всю ночь и все утро он мечтал о встрече с Лили – и вот теперь слышит, что она одна провожает малознакомого джентльмена. Он слышал, что мистер Кросби был весьма важный человек и притом отличающийся светским лоском, но больше этого он ничего о нем не знал. Почему же мистеру Кросби позволялось совершать прогулки с мисс Лили Дейл? И почему мистрис Дейл говорит об этом как о деле весьма обыкновенном? Тут была какая-то тайна, которая, однако ж, разъяснилась очень скоро.

– Я уверена, что Лили не рассердится, если я скажу такому близкому другу, как вы, что она помолвлена, – сказала мистрис Дейл. – Она выходит замуж за мистера Кросби.

Приток ледяной воды, которым обдало сердце Джонни, теперь затопил его голову и отнял дар речи. Лили Дейл объявлена невестой, она выходит замуж за мистера Кросби! Джонни знал, что ему следовало бы сказать что-нибудь при таком известии, знал, что несколько секунд молчания выдавали его тайну сидевшим перед ним двум женщинам – тайну, которую теперь надлежало бы скрыть от целого мира. А между тем он не мог говорить.

– Мы все весьма довольны этой партией, – сказала мистрис Дейл, желая пощадить молодого человека.

– Ничего не может быть прекраснее союза с мистером Кросби, – прибавила Белл. – Мы часто говорили о вас, и он будет рад познакомиться с вами.

– Ему теперь не до меня, – сказал Джонни, и даже теперь при этих ничего не выражающих словах – словах, которые он произнес потому, что нужно же было что-нибудь сказать, – его голос звучал не как обычно, странно. Он отдал бы весь мир, чтобы в этот момент иметь самообладание, но чувствовал себя совершенно подавленным.

– А вон и Лили идет по лужайке, – сказала мистрис Дейл.

– Так я лучше уеду, – сказал Имс. – Не говорите ничего обо мне, прошу вас.

И Джонни, не ожидая ответа, ушел из гостиной.

Глава VI. Прелестные дни

Я знаю, что до сих пор не обрисовал еще наружность Белл и Лилианы Дейл, как знаю и то, что, чем дольше буду откладывать это описание, тем более встретится трудностей. Я бы желал, чтобы читатели без всякого описания поняли, что это были две хорошенькие блондинки, из коих Белл выше ростом и красивее, а Лили – чуть менее красива, чем сестра, но зато, возможно, более привлекательна.

Это были блондинки, похожие одна на другую, их портрет у меня перед глазами, но я боюсь, что не в состоянии передать читателям верную копию. Рост каждой – несколько менее обыкновенного, стройный стан, тонкая талия. Лили – пониже, но разница так ничтожна, что если смотреть на них отдельно, то она незаметна. Упомянув, что Белл была красивее, я, может, выразился бы вернее, если бы просто сказал, что ее черты правильнее, чем у сестры. Обе девочки были до того светленькие, что самый легкий румянец, разбавлявший белизну их лица, оставался едва заметен. Но этот румянец все-таки говорил об их здоровьи, тогда как совершенное его отсутствие свидетельствовало бы о нынешней или будущей болезни. Волосы сестер и по цвету, и по локонам выглядели так похоже, что никто, даже мать, не могла бы сказать, что в них есть какая-нибудь разница. Это были волосы не совсем льняного цвета, но все-таки очень светлые. Не подходили они и под определение «светло-каштановый», а между тем в них заметен был золотистый оттенок, придававший им особенный блеск. Впрочем, у Белл они были гуще, чем у Лили, и потому Лили постоянно жаловалась на свои локоны и постоянно восхищалась локонами сестры. Несмотря на это головка Лили казалась так же мила, как у сестры. Совершенство ее формы и простота прически, которую они носили, не требовали никаких дополнений. Глаза их были светло-голубые, но глаза Белл – продолговаты, кротки и нежны, так что она редко решалась поднять взгляд на чье-нибудь лицо, между тем как глаза Лили – круглее и светлее, и в них редко недоставало смелости смотреть, на что вздумается. Лицо Лили не имело такой идеальной овальной формы, как у сестры. Форма лба, мне кажется, – совершенно одинакова, а вот подбородок у Белл отличался большей правильностью и нежностью, зато он ничем другим не был отмечен, тогда как на подбородке сестры виднелась ямочка, которая вполне восполняла в красоте всякий другой его недостаток. Зубы Белл были ровнее, и потому, вероятно, она чаще их показывала. Губы ее были тоньше и, надо сказать, менее выразительны. Нос по своей красоте – более правильный, а нос Лили – несколько шире, чем следовало бы. Из всего этого можно заключить, что Белл считалась в семействе красавицей.

Впрочем, в общем впечатлении, производимом этими девушками, и во всей их наружности было что-то более одной красоты их лиц или грации их фигур. В обращении они проявляли достоинство, чуждое всякой натянутости или гордости, и – девственную скромность без малейшего кокетства. Эти две девушки никогда не боялись мужчин – вернее, никогда не показывали вида, что боятся. Впрочем, я должен сказать, что не было и повода для подобного страха. Может, на долю которой-либо из них и выпадет дурное обращение мужчины, но отнюдь не оскорбление. Лили, как уже читатели, вероятно, заметили, была очень бойка и шаловлива, но в своих шалостях она держала себя так, что едва ли кто позволил бы себе забыть о дани уважения, ей полагающейся.

Теперь же, когда Лили Дейл объявлена невестой, дни ее шалостей должны кончиться. Приговор этот отзывается грустью, но он справедлив. А когда я думаю, что он справедлив, и вижу, что резвость, смех и игры девического возраста должны прекратиться, и что девушка должна навсегда распроститься со всеми невинными удовольствиями этого возраста, мне невольно становится жаль, что прекрасный пол всегда так торопится с замужеством. К облегчению такого недуга, если только можно назвать его недугом, нет никакого средства. Впрочем, в этом недуге поспешность проявляется не собственно к супружеству, но к любви. А лишь только пробудится любовь, супружество становится почти неизбежным, и затем начало недуга.

Итак, Лили предстояло выйти замуж за Адольфа Кросби – за Аполлона Кросби, как она в шутку называла своего жениха, позволяя себе, впрочем, так шутить только наедине с собой. Для нее он был действительно Аполлоном, каким должен быть любимый мужчина в глазах любящей его девушки. Он был красив, изящен, умен, уверен в себе и всегда весел, когда вызывали его на веселость. Бывали и у него серьезные минуты, и он умел говорить со своей невестой о предметах серьезных. Он читал для нее и объяснял вещи, которые до этой поры были слишком трудны для ее молодого понимания. Его голос был тоже очень приятен, и Кросби умел им управлять, голос этот был патетичен там, где требовался пафос, а иногда звучал таким смехом, как смех самой Лили. Неужели же подобный человек не способен быть Аполлоном для такой девушки, которая призналась самой себе, что полюбила его всей душой?

Она призналась в этом не только себе, но и ему – как, возможно, заметит читатель – нисколько не медля. Со своей стороны мы заметим, что в деле этом не требовалось особенной медленности. Этим делом восхищался весь свет. Когда Кросби в качестве друга Бернарда явился в Оллингтон, то в первые же дни, как это всем казалось, обратил на Белл особенное внимание. Белл, в свою очередь, скромно приняла его восхищение, не сказав, однако ж, никому ни слова и думая сама об этом очень мало. Сердце Лили было свободно в то время. Первая тень крыльев любви еще не пронеслась над ее непорочным сердцем. Совсем не то было с Белл – совсем не то было, в строгом смысле этого выражения. История Белл тоже должна быть рассказана, но не на этой странице. Прежде чем Кросби сделался близким знакомым, Белл для себя решила, что любовь, которую она питала, надо победить, уничтожить. Мы можем сказать, что она была побеждена и уничтожена и что Белл нисколько бы не согрешила, выслушав признание и клятвы от этого нового Аполлона. Грустно подумать, что такой человек мог полюбить и ту и другую девушку, а между тем я должен признаться, это было действительно так. Аполлон, при полноте своего могущества, скоро изменил намерение, и прежде чем кончился его первый визит, перевел свою слабую преданность, в которой признавался, со старшей сестры на младшую. В качестве гостя сквайра он еще раз приехал в Оллингтон на более продолжительное время и к концу первого месяца своего пребывания был принят в Малом оллингтонском доме как будущий супруг Лили.

Надо было видеть и любоваться переменой обращения Белл к Кросби и к своей сестре, лишь только она заметила, как повернулось дело. И требовалось немного времени, чтобы заметить это, стоило только уловить первые проблески перемены в тот вечер, когда Лили и Белл обедали в Большом доме, оставив дома свою мать разбираться с горохом. В течение шести– или семинедельного отсутствия Кросби Белл откровеннее своей сестры говорила о нем. Она присутствовала при прощании с Кросби и слышала, с какой горячностью объявил он Лили, что снова возвратится в Оллингтон в скором времени. Лили выслушала слова мистера Кросби очень спокойно, как будто они ее вовсе не касались, но Белл видела в них правду и, веря в Кросби как в истинно благородного человека, всегда отзывалась о нем с особенным чувством, стараясь поддержать склонность к любви, которая могла родиться в сердце Лили.

– Но ведь ты знаешь, он такой Аполлон, – говорила Лили.

– Я знаю, что он джентльмен.

– Разумеется, неджентльмен не может быть Аполлоном.

– И к тому же он очень умен.

– Я полагаю.

О том, что он ни более ни менее как клерк, не было и помину. В этом отношении Лили совершенно изменила свой образ мыслей. Джонни Имс тоже был клерк, между тем как Кросби если его и надо называть клерком, то он был клерк особенного рода. Между одним служащим и другим может быть огромная разница! Клерк Генерального комитета и клерк какого-нибудь прихода – две весьма разные особы. Лили крепко держалась этой мысли, всеми силами стараясь придать Кросби более высокое значение в правительственной службе.

– Я бы желала, чтобы он не приезжал, – говорила мистрис Дейл старшей дочери.

– Мне кажется, мама, вы ошибаетесь.

– Но если она полюбит его, а потом…

– Лили никогда не полюбит человека, если он не даст к тому должного повода. А если она нравится ему, то почему бы им ни сблизиться?

– Она еще так молода, Белл.

– Ей девятнадцать лет, если они будут обручены, то год-другой могут подождать. Впрочем, мама, нехорошо говорить в этом духе. Если вы запретите Лили подавать ему надежды, она не будет с ним говорить.

– Я в это дело не собираюсь вмешиваться.

– И прекрасно, мама. Пускай оно идет своим чередом. Что до меня, то мне очень нравится мистер Кросби.

– Мне тоже, душа моя.

– И дяде он нравится. А я бы не хотела, чтобы Лили выбрала себе мужа не по нраву дяди.

– Ей так поступать не следует.

– Согласитесь, ведь очень важно, что ее выбор будет ему нравиться.

В таком роде бывали беседы между матерью и старшей дочерью. Но вот приехал мистер Кросби, и, не прошло и месяца, как он признался в любви к Лили, и это подтвердило предположения сестры. Сквайр сразу же объявил себя довольным этой партией, дав понять мистрис Дейл с обычною холодностью, что мистер Кросби – джентльмен, располагавший доходом весьма достаточным, чтобы жить семьянином.

– Его дохода едва ли будет достаточно для семейной жизни в Лондоне, – сказала мистрис Дейл.

– Он имеет больше, чем имел при женитьбе мой брат, – заметил сквайр.

– О, если бы только он мог доставить ей столько же счастья, сколько доставил мне ваш брат… хоть это счастье было так скоротечно! – проговорила мистрис Дейл, отвернувшись, чтобы скрыть слезы.

После этого между сквайром и его невесткой ничего больше не было сказано о будущем молодых людей. Сквайр не говорил ни слова о денежном вспомоществовании, даже не намекнул о своей готовности благословить молодых людей на новую жизнь, как следовало бы родному дяде сделать в подобном случае. Разумеется, и мистрис Дейл ничего не сказала по этому предмету. Сквайр ни под каким видом не хотел открывать мистрис Дейл своих намерений. Положение было неприятное, это понимала та и другая сторона.

Бернард Дейл все еще находился в Оллингтоне и оставался там во все время отсутствия Кросби. Все, что мистрис Дейл хотела бы высказать, вероятно, было бы ему высказано, если бы Бернард не оставался таким же замкнутым, как и дядя. Кросби по возвращении большую часть времени проводил с Бернардом, и, весьма естественно, между ними происходили откровенные разговоры о двух девушках, причем Кросби старался показать своему приятелю, что его расположение к Лили становится сильнее.

– Я полагаю, тебе известно желание моего дяди, чтобы я женился на старшей кузине, – говорил Бернард.

– Я уж давно догадался.

– И мне кажется, что брак наш состоится. Она милая девушка и хороша без изъянов – прямо как золото.

– Да, правда.

– Без притворства скажу: я влюблен в нее. Притворяться не в моем характере. На днях, может, сделаю ей предложение и надеюсь, что оно будет принято. Сквайр твердо обещал мне восемьсот фунтов из доходов своего поместья и сверх того содержать нас в течение трех месяцев ежегодно, если мы этого пожелаем. Я твердо ему сказал, что меньше взять не могу, и он согласился.

– Ты, кажется, с ним в хороших отношениях.

– Еще бы! Между нами никогда не было пустых разговоров о родственной любви, долге и т. п. Мы понимаем друг друга, и этого достаточно. Он находит удовольствие быть в хороших отношениях со своим наследником, а я нахожу удовольствие быть в таких же отношениях с ним.

Думаю, следует признать, что в словах Бернарда Дейла было много здравого смысла.

– Что же он сделает для младшей сестры? – спросил Кросби. – При этом вопросе внимательный наблюдатель заметил бы в его голосе легкое волнение.

– Гм! Ничего не могу сказать тебе по этой части. На твоем месте я бы спросил его. Дядя мой – прямой человек и любит делать все напрямик.

– Нельзя, кажется, нельзя. Я уверен, однако же, что он ни под каким видом не отпустит ее с пустыми руками.

– И я так думаю. Однако помни, Кросби, я ничего не могу сказать тебе, на что ты должен рассчитывать. Лили тоже хороша, как золото, и если ты любишь ее, я на твоем месте спросил бы дядю, – так, знаешь, в нескольких словах, – что намерен он сделать для нее. Хотя это и послужит в ущерб моим интересам, потому что каждый шиллинг, который он подарит Лили, пойдет из моего кармана, но, ты знаешь, я не такой человек, чтобы думать об этом.

Не станем разбирать, какой был взгляд у Кросби на вещи подобного рода, но можем сказать, что для него решительно было все равно, из чьего бы кармана ни выходили деньги, лишь бы только попадали в его собственный. Когда Кросби вполне уверился в любви Лили, то есть когда получил от нее позволение объясниться с дядей и обещание Лили переговорить со своею матерью, он объявил сквайру свое намерение. Кросби сделал это откровенно и благородно, сделал как человек, который, требуя многого, предлагал со своей стороны тоже немалое.

– Ничего не могу сказать против этого, – отвечал сквайр.

– Я должен же, однако, получить ваше позволение жениться на ней.

– Зачем же, если на это согласны она и ее мать: я думаю, вам известно, что я не имею над ней никакой власти.

– Она не выйдет замуж без вашего благословения.

– Лили очень добра, если оказывает такое уважение дяде, – сказал сквайр, и слова его прозвучали в ушах Кросби леденящим холодом.

Кросби ничего еще не говорил о деньгах, боясь начать подобный разговор, как он сознавался в этом самому себе. «И какая была бы польза?» – думал он, желая извинить себя в том, что считал слабой стороной своего характера. Если сквайр и откажется дать ей какой-нибудь шиллинг, то, во всяком случае, я не могу теперь отступиться от своего намерения. Потом у него мелькнула мысль о несправедливости положения мужчин в деле женитьбы. Без предварительного осведомления о состоянии невесты мужчина не должен бы делать предложения, но если он его сделал, то подобного рода осведомления бесполезны. Это размышление некоторым образом отравляло его счастье. Лили Дейл действительно очень мила, очень хороша, столько свежести в ее невинности, чистоте и живом уме. Никакое удовольствие не может быть восхитительнее любви к Лили Дейл. Ее ласковое обращение к нему, без всякой лести и натянутости, уносили Кросби на седьмое небо. «Вы можете быть уверены в этом, – говорила она. – Я вас люблю всем моим сердцем, всеми силами моей души». Как восхитительно! Но чем же они будут жить? Неужели ему, Адольфу Кросби, придется поселиться где-нибудь к северу от Новой Дороги[21] как женатому человеку с восемьюстами фунтами годового дохода? Если сквайр будет так же добр к Лили, каким он обещал быть к Белл, то, может быть, дела устроятся сами собой.

Для полноты счастья Лили ничего подобного не требовалось. Ее мысли о деньгах были очень туманны, но с тем вместе и очень основательны. Зная, что у нее их не было, она относила к обязанности мужа найти, что окажется необходимым. Она знала, что у нее не было денег, и потому знала также, что ей не следует ожидать особенной роскоши в небольшом жилище, которое должно быть для нее приготовлено. Она надеялась, собственно, для своего мужа, что дядя сделает какое-нибудь вспомоществование, но в то же время вполне приготовилась доказать, что может быть доброй женой и бедного человека. Раньше, беседуя со своей сестрой об этом предмете, она всегда заявляла, что для поддержания любви необходимо небольшое состояние. Восемьсот фунтов стерлингов годового дохода считалось более чем достаточным для выполнения этого условия. Белл имела более сентиментальные понятия и отдавала преимущество безусловной прелести нищеты. Она говорила, что в деле любви деньги не должны иметь никакого значения. Полюбив человека, она вышла бы замуж за него даже в том случае, если бы он вовсе не имел денег. Таковы были их мысли относительно денег. Лили была совершенно довольна своим взглядом на этот предмет.

В эти прелестные дни ничто не омрачало ее счастья. Мать и сестра Лили единодушно говорили, что она поступила прекрасно, что она счастлива в своем выборе и безукоризненно верна в своей любви. В тот день, когда Лили рассказала своей матери о своей любви, она блаженствовала от радости, с которой было принято ее признание.

– Ах, мама, я должна вам кое-что сообщить, – сказала она, войдя в спальню матери после продолжительной прогулки с мистером Кросби по оллингтонским полям.

– Верно, что-нибудь о мистере Кросби.

– Да, мама.

И потом все остальное было рассказано не столько словами, сколько нежными объятиями и счастливыми слезами.

В то время, когда Лили, приникнув личиком к плечу матери, изливала душу, в комнату вошла Белл и опустилась на колени подле Лили.

– Милая Лили, – говорила она, – если бы ты знала, как я рада!

Лили, вспомнив, что она похитила жениха у Белл, обвила руками ее шею и крепко поцеловала любимую сестру.

– Я знала ход всего этого дела с самого его начала, – сказала Белл. – Не правда ли мама?

– Я ничего не знала, – возразила Лили. – Мне думать об этом и в голову не приходило.

– А мы все знали… мама и я знали.

– Неужели? – спросила Лили.

– Белл говорила мне, что это непременно сбудется, – сказала мистрис Дейл. – Сначала, признаюсь, я не могла привыкнуть к мысли, что он достоин моей милой девочки.

– Ах, мама! Зачем вы это говорите? Он вполне достоин всего на свете.

– Я буду считать его хорошим человеком.

– Да и кто бы мог быть лучше него! Особенно если вы представите себе все, от чего он должен отказаться для меня! Что же я могу сделать для него взамен? Что могу ему подарить?

Ни мистрис Дейл, ни Белл никак не могли согласиться с этим, думая, что Лили приносила ему в дар совершенно столько же, сколько от него получала. Впрочем, они обе уверяли, что Кросби во всех отношениях был прекраснейший человек, они знали, что подобными уверениями увеличивали счастье Лили, и Лили с ними была совершенно счастлива. Ее любви было оказано всякого рода поощрение, а сочувствие и одобрение матери и сестры служило пищей для ее нежной страсти.

Как некстати этот визит со стороны Джонни Имса! В то время, когда бедный молодой человек выбежал из гостиной, не дав даже времени сказать «прощайте», мистрис Дейл и Белл обменялись грустными взглядами, они ничего не могли придумать в оправдание такой поспешности, потому что Лили, перебежав через лужайку, стояла уже перед открытым окном.

– Мы подошли к окраине кустарников, – сказала она, – и услышали, что рядом находятся дядя Кристофер и Бернард; я сказала Адольфу, чтобы шел к ним один.

– А как ты думаешь, кто был здесь? – спросила Белл.

Мистрис Дейл не сказала ни слова. Если бы было еще время немного подумать, то, может быть, в эту минуту не было бы и помину о визите Джонни.

– Неужели без меня кто-нибудь был? – спросила Лили. – Кто же это такой торопливый гость?

– Бедный Джонни Имс, – сказала Белл.

На лице Лили выступил яркий румянец, в один момент она вспомнила, что старый друг ее юных дней любил ее и что он, в свою очередь, имел надежды на ее любовь, и что теперь услышал вести, которые должны были разрушить эти надежды. Она все сообразила в один момент, как сообразила и то, что ей необходимо скрыть происходившее в ее душе.

– Милый Джонни! – сказала она. – Зачем же он не подождал меня?

– Мы сказали, что ты вышла, – отвечала мистрис Дейл. – Без сомнения, он скоро опять будет здесь.

– И он знает?

– Да, я объявила, думая, что ты не рассердишься на это.

– Нет, мама. Конечно, нет. И он уехал назад, в Гествик?

На этот вопрос не было ответа, да и вообще, после него о Джонни Имсе ничего больше не было сказано. Каждая из этих женщин вполне понимала, в чем дело, и каждая знала, что понятия других были совершенно одинаковы. Молодой человек был всеми ими любим, хоть и не той любовью, которая была теперь сосредоточена на мистере Кросби. Джонни Имс не мог быть принят в доме как молодой человек, ищущий руки любимого в семействе создания. Мистрис Дейл и дочь ее Белл очень хорошо это знали. Они любили его за его любовь и за то спокойное, скромное уважение, которое удерживало его от выражения этого чувства. Бедный Джонни! Впрочем, он еще молод, он только что вышел из поры юношества и, следовательно, легко мог перенести этот удар. Так думают женщины о мужчине, который страдает от любви в молодые годы, и страдает напрасно.

Между тем Джонни Имс, возвращаясь в Гествик, забыл о шпорах и лайковых перчатках, засунутых в карман, он думал о своем положении совсем иначе. Он никогда не обещал себе успеха в любви своей к Лили и действительно всегда сознавался, что не мог иметь на это никакой надежды, но теперь, когда Лили обещана была другому, была невестой другого, он тем не менее сокрушался, что его прежние надежды не распространялись так далеко. Он никогда не решался говорить Лили о своей любви, в полной уверенности, что она знала это, и потому теперь не смел показаться перед ней как обличенный в напрасной любви. Потом он вспомнил о другой своей любви, вспомнил не без тех приятных размышлений, которым с таким удовольствием предавались донжуаны при созерцании своих успехов. «Положим, я женюсь на ней, и тогда конец со мной», – сказал он про себя, вспомнив короткую записочку, написанную им однажды в припадке сумасбродства. В доме мистрис Ропер был небольшой ужин, мистрис Люпекс и Эмилия готовили пунш. После ужина он по какому-то случаю остался в столовой наедине с Эмилией, и тогда, разгоряченный щедрым богом[22], признался в своей страсти, Эмилия печально покачала головой и побежала в верхние комнаты, решительно отвергнув его распростертые объятия. Но в тот же вечер, прежде чем голова Джонни склонилась на полушку, к нему пришла записочка, написанная тоном полусожаления, полулюбви и полуупрека. «Если вы поклянетесь мне, что ваша любовь честная и благородная, тогда, быть может, я еще… загляну в щелку дверей, чтоб показать, что я вас простила». Коварный карандаш лежал под рукой, и Джонни написал требуемые слова: «У меня единственная цель в жизни – называть вас моею навсегда». Эмилия сомневалась в ценности подобного обещания, потому что оно было написано не чернилами и в случае чего не могло служить доказательством. Сомнения были тяжкими, но несмотря на это она была верна своему слову и взглянула на Джонни в полуоткрытую дверь, простила его за пылкость, быть может, с большим милосердием, чем того требовало обыкновенное извинение. «Боже! как хороша она с распущенными волосами!» – сказал Джонни про себя, склонившись наконец на подушку и все еще разгоряченный дарами Бахуса. Но теперь, когда он, возвращаясь из Оллингтона в Гествик, вспомнил об этой ночи, распущенные волнистые локоны Эмилии потеряли для него всю свою прелесть. Он припомнил и Лили Дейл, когда она прощалась с ним накануне его первого отъезда в Лондон. «Одну вас я только и желал бы видеть!» – сказал он и впоследствии часто вспоминал эти слова, старался разгадать, не приняла ли она их за большее, чем уверение в обыкновенной дружбе. Он припоминал даже платье, в которое она была одета в тот день. Это было старое коричневое мериносовое[23] платье, которое знакомо было ему и прежде и которое, по правде оказать, ничего не имело в себе особенного, чтобы произвести впечатление. «Ужасное старье!» – вот приговор, который произносила над этим платьем сама Лили, даже раньше дня разлуки. Но в глазах Джонни оно было священно, он был бы счастливейшим человеком, получив лоскуток от него, чтобы носить на сердце как талисман. Как удивительна бывает страсть, о которой говорят мужчины, сознаваясь себе, что они влюблены. При одних условиях это самая грязная, при других – самая чистейшая вещь из всех вещей в мире. При этих различных условиях человек показывает себя или зверем или богом! Пусть же бедный Джонни Имс едет по своей дороге в Гествик, душевно страдая от сознания, что любовь его низка, и в то же время страдая не менее от того, что любовь его благородна.

В это время как Лили весело пробиралась между кустарниками, опираясь на руку своего жениха и беспрестанно заглядывая ему в лицо, она завидела еще издали дядю своего и Бернарда.

– Стойте, – сказала она, нежно вынимая руку из-под руки Кросби, – я дальше не пойду. Дядя всегда надоедает мне своими обветшалыми остротами, притом же я сегодня много гуляла. Не забудьте же, что завтра, перед отправлением на охоту, вы придете к маме.

И Лили вернулась домой.

Здесь будет кстати познакомить читателя с разговором, который происходил между дядей и племянником, во время их прогулки по широкой песчаной дорожке позади Большого дома.

– Бернард, – говорил старик, – я бы желал, чтобы дело между тобой и Белл было улажено.

– Разве требуется поспешность?

– Да, требуется, или, вернее сказать, я враг всякой поспешности, но есть основание поторопиться. Помни, однако же, что я тебя не принуждаю. Если тебе не нравится кузина, скажи.

– Она мне нравится, только я такого мнения, что дела подобного рода делаются постепенно. Я вполне разделяю вашу нелюбовь к поспешности.

– Теперь, однако же, прошло порядочно времени. Дело вот в чем, Бернард, я намерен пожертвовать для тебя большей долей моего годового дохода.

– Как нельзя более признателен вам.

– У меня нет детей, и поэтому я всегда считал тебя моим сыном. С другой стороны, я не вижу ни малейшей причины, почему бы дочери моего брата Филиппа не быть так же близкой моему сердцу, как и сыну моего брата Орландо.

– Тут не может быть никого сомнения, даже обе дочери могут быть близкими к вашему сердцу.

– Бернард, предоставь мне судить об этом. Младшая сестра выходит замуж за твоего друга, который имеет достаточные средства для содержания своей жены, и потому, я думаю, невестка моя должна быть очень довольна этой партией. Ей не придется отделять какой-либо части от своего дохода, что она должна была бы сделать, если бы Лили выходила замуж за бедняка.

– Я полагаю, едва ли она в состоянии дать многое.

– Люди должны жить по средствам. Я не намерен выступить для них обеих вместо отца. Нет никакой причины к этому, и я не хочу поощрять ложные надежды. Я был бы совершенно доволен результатом своих действий, если бы знал, что дело твое с Белл улажено.

Из всего этого Бернарду следовало сделать вывод, что ожидания бедного Кросби относительно приданого от дяди не осуществятся. Он заметил также – или подумал, что заметил, – некоторую угрозу в словах дяди. Эти слова, по-видимому, выражали предостережение: «Я обещал тебе, когда женишься, восемьсот фунтов в год. Но если ты не примешь их немедленно или не дашь мне понять, что они будут приняты, то, может, намерение мое изменится, особенно теперь, когда выходит замуж другая невестка. Если я отделю тебе с Белл такую большую часть моего дохода, то для Лили ничего нельзя будет сделать. Но если ты не хочешь жениться на Белл, тогда…» И так далее. Так по крайней мере объяснял себе Бернард слова своего дяди, прогуливаясь с ним по широкой песчаной дорожке.

– Я не хочу откладывать это дальше и немедленно сделаю предложение Белл, если вы желаете, – сказал Бернард.

– Если ты решился, то я не вижу для тебя причины медлить.

Разговор на этом кончился, дядя и племянник встретили своего будущего родственника с веселыми улыбками и ласковыми словами.

Глава VII. Начало забот и затруднений

Лили, как мы уже знаем, прощаясь в саду с женихом, настояла, чтобы он на другое утро, перед тем, как пойдет охотиться, навестил ее. Исполняя это повеление, мистер Кросби после чая появился на лужайке мистрис Дейл, сопровождаемый Бернардом и двумя собаками. Мужчины уже взяли с собой ружья и все охотничьи принадлежности, но случилось так, что раньше завтрака они не могли добраться до жнивья, находившегося в некотором расстоянии от дороги. Выходит, что для влюбленного человека крикет имеет едва ли не больше прелести, чем охота с ружьем.

Нам, пожалуй, заметят, что Бернард Дейл не был влюблен, но тот, кто выдвигает такое обвинение, ошибается. Бернард был влюблен в Белл согласно своему понятию о любви. Не в его натуре было любить Белл так, как Джонни Имс любил Лили, и поэтому он не был поставлен в такое затруднительное положение, в какое чарующие прелести Эмилии Ропер поставили нашего бедного клерка из управления сбора податей. Джонни, как говорится, был восприимчив, между тем как чувства капитана Дейла поддавались некоторому контролю. Его нельзя было присоединить к числу мужчин, которые сходили с ума от любимой девушки или умирали с разбитым сердцем, но, несмотря на это, он, по всей вероятности, женившись, полюбил бы жену и был бы заботливым отцом своих детей.

Сейчас крепкие узы дружбы связывали этих четверых. Бернард и Адольф (иногда становившийся Аполлоном), Белл, Лили – все это так нравилось Кросби! Для него наступил новый период жизни, полный удовольствия, несмотря на то что иногда приходили минуты грустных раздумий. В это самое время Кросби делал то, чего в зрелом возрасте обещал себе никогда не делать. По составленному им заблаговременно плану жизни он всячески должен был избегать женитьбы и позволял себе считать ее событием, возможным только в таком случае, если оно будет сопровождаться обретением богатства и почестей, а невеста окажется красива. Но поскольку он не надеялся овладеть таким роскошным призом, то считал себя человеком, который до конца своей жизни должен господствовать в клубе Бофорт или иметь большое влияние в клубе Себрайт. Но теперь…

Дело в том, что он упал со своего пьедестала, был побежден серебристым голосом, милым остроумием и парой умеренно сияющих глаз. Он страстно полюбил Лили Дейл, обладая, по всей вероятности, более сильной способностью влюбляться, чем его друг, капитан Дейл, но стоило ли это того, чтобы принести себя в жертву? Этот-то вопрос и задавал себе Кросби в минуты грустных раздумий – задавал его вечером, когда ложился в постель, утром, когда просыпался и брился, и иногда после обеда, когда сквайр бывал более обыкновенного прозаичен. В такие послеобеденные минуты он слушал мистера Дейла и в то же время мысленно упрекал себя. К чему он должен переносить это, он, Кросби, который служит в Генеральном комитете, Кросби, который никому не позволит принудить себя жить между Черинг-Кросс и отдаленным концом Бэйсватера? К чему он должен выслушивать нескончаемые история такого человека, как сквайр Дейл? Если сквайр намерен наградить свою племянницу, тогда другое дело. Но сквайр не делал даже намека на подобные намерения, и Кросби сердился на себя, что не имел настолько присутствия духа, чтобы спросить о них.

Таким образом, течение любви у нашего Аполлона было не совсем гладко. Она доставляла ему удовольствие, когда он играл в крикет на лужайке или сидел в гостиной мистрис Дейл со всеми привилегиями нареченного жениха. Она также доставляла ему удовольствие, когда он сидел за бокалом красного вина, зная, что скоро подаст ему чашку кофе очаровательная девушка, которая почти бегом перебежала два сада, чтобы исполнить для него эту обязанность. Ничего не может быть приятнее этого, хотя бы человек, с которым так обходятся, и сознавал, что он похож на тельца, положенного на жертвенник, готового к закланию, с голубыми лентами на рогах и на шее. Кросби чувствовал, что он действительно похож на такого тельца, тем более что у него не доставало смелости спросить о состоянии будущей своей жены. «Сегодня же вечером я выпытаю это от старого», – говорил он самому себе, застегивая поутру свои щегольские охотничьи штиблеты.

– Как хорош он в этих штиблетах, – говорила впоследствии Лили своей сестре, ничего не зная о мыслях, которые тревожили ее жениха в то время, когда он носил красивую обувь.

– Я полагаю, мы будем возвращаться этой же дорогой, – сказал Кросби, готовясь по окончании завтрака двинуться в путь к своим занятиям.

– Ну, не совсем! – отвечал Бернард. – Мы обойдем вокруг фермы Дарвеля и вернемся через ферму Груддока. А разве кузины не обедают сегодня в Большом доме?

Кузины отвечали отрицательно, прибавив, что они не намерены даже и вечером быть в Большом доме.

– В таком случае, если вы не хотите одеваться, то могли бы встретить нас у ворот Груддока, позади фермы. Мы будем там аккуратно в половине шестого.

– То есть мы должны быть там в половине шестого и прождать вас три четверти часа, – сказала Лили.

Предложение было принято несмотря на это, и кузины Бернарда охотно согласились его выполнить. Так устраиваются встречи между неприхотливыми жителями провинции. «Ворота на задворках фермера Груддока» – это как-то дурно звучит. В романе о таких местах не следовало бы говорить, но для молодых людей, стремившихся к предположенной цели, эти задворки имели такую же прелесть, как тенистый столетний дуб в прогалине леса. Лили Дейл стремилась к своей цели, точно так же и Адольф Кросби, только его цель начинала помрачаться, как это случается со многими предметами в сей печальной юдоли. Для Лили все представлялось в розовом свете. Бернард Дейл тоже горячо стремился к своей цели. В это утро он особенно близко стоял подле Белл на лужайке и думал, что, вероятно, она не отвергнет его любви, когда он признается в ней. И зачем ей отвергнуть? Счастлива должна, быть девушка, к платью которой пришпилят восемьсот фунтов годового дохода!

– Послушай, Дейл, – сказал Кросби. В это время оба охотника, выходя с мест, где надеялись найти дичь, подошли к полю Груддока и прислонились к воротам. Кросби, пока они преодолевали последние две мили, не говорил ни слова, готовясь к следующему разговору. – Послушай, Дейл, твой дядя до сих пор не сказал мне ни слова о приданом Лили. Неужели он думает, что я намерен взять ее без ничего? Твой дядя – человек опытный, он знает…

– Я не буду говорить, опытен ли мой дядя или нет, но ты, Кросби, сам опытен. Лили, как тебе всегда было известно, ничего своего не имеет.

– Я не говорю о том, что есть у Лили. Я говорю о ее дяде. Я всегда был откровенен с ним и, влюбившись в твою кузину, тотчас объявил свои намерения.

– Тебе бы следовало спросить его, если ты считал подобный вопрос необходимым.

– Если считал подобный вопрос необходимым! Клянусь честью, ты, Бернард, удивительно невозмутимый человек.

– Послушай, Кросби, ты можешь говорить, что хочешь о моем дяде, но не должен говорить слова против Лили.

– Кто же намерен говорить что-нибудь против нее? Ты еще мало понимаешь меня, если не знаешь, что я больше твоего должен заботиться о защите ее имени от всяких нареканий, я считаю ее моей Лили.

– Я хотел только оказать, что всякое неудовольствие, которое ты можешь испытывать относительно ее приданого, ты должен обращать на моего дядю, а отнюдь не на семейство в Малом доме.

– Я очень хорошо это знаю.

– И хотя ты можешь говорить что угодно о моем дяде, но я не вижу причины, по которой бы его можно было обвинять.

– Он должен был сказать мне, на что Лили может рассчитывать!

– А если ей ни на что нельзя рассчитывать? Дядя мой, кажется, не обязан рассказывать всякому, что он не намерен дать своей племяннице какое-нибудь приданое. Да и в самом деле, почему ты полагаешь, что у него есть подобное намерение?

– А разве ты знаешь, что у него нет его? Ведь ты же сам почти уверил меня, что он даст денег своей племяннице.

– Кросби, нам необходимо понять друг друга в этом отношении…

– Разве ты не уверял меня?

– Выслушай меня. Я не говорил тебе ни слова о намерениях дяди до тех пор, пока ты не сделал предложения Лили, с ведома всех нас. После этого, когда я уверился, что мое мнение по этому вопросу не может повлиять на твои действия, я сказал, что, может, дядя что-нибудь для нее сделает. Я сказал это потому, что так думал, и как твой друг я должен был высказать свое мнение во всяком деле, которое касается твоих интересов.

– А теперь ты изменил свое мнение?

– Да, изменил, но, весьма вероятно, без достаточного основания.

– Как это жестоко!

– Конечно, очень неприятно быть обманутым в своих ожиданиях, но ты не можешь сказать, что с тобой поступили неблагородно.

– И ты думаешь, что он ничего ей не даст?

– Ничего такого, что было бы для тебя очень важно.

– Неужели же я не могу сказать, что это жестоко? Я думаю, это чертовски жестоко. Придется отложить на время женитьбу.

– Почему ты сам не поговоришь с моим дядей?

– Поговорю, непременно. Сказать тебе правду, я ожидал от него лучшего, но, конечно, это были одни ожидания. Я откровенно ему выскажу все, и если он рассердится, тогда придется мне оставить его дом, тем дело и кончится.

– Послушай, Кросби, не начинай разговора с намерением рассердить его. Мой дядя – человек незлой, но только очень упрям.

– Но ведь и я могу быть таким же упрямым, как он.

Разговор прекратился, и друзья пошли по полю, засеянному репой, сетуя на счастье, не пославшее им случая набить дичи. Бывают иногда такие минуты настроения души, в которые человек не в состоянии ни ездить верхом, ни охотиться, ни делать верные удары на бильярде, ни помнить карты в висте, – в точно таком настроении находились Кросби и Дейл после разговора у ворот.

Несмотря на свою пунктуальность они опоздали на место свидания минут на пятнадцать, девицы явились раньше их. Разумеется, первые осведомления были сделаны о дичи, и, тоже разумеется, джентльмены отвечали, что птицы теперь меньше, чем бывало прежде, что собаки сделались какими-то дикими и что счастье охотников было невыносимо дурно. На все эти доводы, конечно, не было обращено ни малейшего внимания. Лили и Белл пришли не за тем, чтобы узнать о числе убитых куропаток, и, право, простили бы охотникам, если бы те не убили даже ни одной птицы, но они не могли простить недостатка веселости, который был очевиден.

– Не знаю, что с вами сделалось, – сказала Лили своему жениху.

– Выходили больше пятнадцати миль и…

– Я никогда не знала людей изнеженнее вас, лондонских джентльменов. Пятнадцать миль! Для дяди Кристофера это ничто!

– Дядя Кристофер выткан из более суровой материи, чем мы, – отвечал Кросби. – Такие люди появлялись на свет лет шестьдесят или семьдесят тому назад.

И молодые люди пошли через поле Груддока, через пастбища оллингтонской усадьбы к Большому дому, где сквайр стоял на площадке переднего подъезда.

Прогулка совсем не принесла тех удовольствий, которые обещала, когда только намечалась. Кросби старался возвратить свое счастливое настроение духа, но старания его оставались безуспешны. Лили, замечая, что ее нареченный ведет себя совсем не так, как ему следовало бы, сделалась необыкновенно унылой и молчаливой. Бернард и Белл не разделяли этого уныния, впрочем, Бернард и Белл, по обыкновению, всегда предавались молчанию более, чем другая пара.

– Дядя, – сказала Лили, – эти господа ничего не застрелили, и вследствие этого вы не можете себе представить, какими они кажутся несчастными. Всему виной эти негодные куропатки.

– Куропаток у нас много, только надо уметь их выследить, – сказал сквайр.

– Виноваты собаки, которые ужасно горячатся, – сказал Кросби.

– При мне они не горячатся, – заметил сквайр. – Не горячатся они и при Дингльсе. – Дингльс был главный егермейстер и смотритель дичи. – Дело в том, молодые люди, вы, верно, хотите, чтобы собаки исполняли за вас всю работу. Для вас, я вижу, большого труда стоит походить да поискать хорошенько дичи. Однако, мои милые, вы опоздаете к обеду, если не поторопитесь.

– Сегодня вечером мы не будем у вас, – сказала Белл.

– Почему же?

– Потому что мы намерены остаться с мамой.

– А почему бы вашей матери не прийти вместе с вами? Пусть меня высекут, если я понимаю причину ее отсутствия. Другой бы подумал, что при нынешних обстоятельствах она будет рада видеть вас всех вместе как можно чаще.

– Мы, кажется, видимся довольно часто, – сказала Лили, – что же касается мамы, то я полагаю, она считает…

И Лили остановилась, встретив умоляющий взгляд своей сестры Белл. Она приготовилась с негодованием принести какое-то извинение, которое должно было пробудить гнев в ее дяде. Лили имела обыкновение говорить сквайру резкие слова, и потому он не питал к ней такого расположения, как к ее молчаливой и более рассудительной сестре. Теперь сквайр быстро повернулся и пошел в дом, а за ним последовали и молодые джентльмены, выразив на скорую руку обыкновенные прощальные приветствия. Две сестрицы пошли по дорожке, ведущей через маленький мостик, вполне сознавая, что прогулка не доставила того удовольствия, которого они ожидали.

– Тебе, Лили, не следовало бы раздражать его, – сказала Белл.

– А ему не следовало бы отзываться таким образом о нашей мама. Мне кажется, Белл, ты вовсе не обращаешь внимания на его слова.

– Ах, Лили!

– Это верно. Они меня всегда так сердят, чти я не могу удержаться от дерзостей. Неужели же мама должна идти туда, собственно, для того, чтобы угождать его капризам?

– Поверь, Лили, что мама знает не хуже нашего, что ей нужно делать. Характером она нисколько не слабее дяди Кристофера и, право, никому не позволит себя обидеть. Но, Лили, неужели ты полагаешь, что я нисколько не думаю о нашей маме? Я знаю, ты не хотела упрекнуть меня в этом?

– Разумеется, я и не думала.

В это время сестры присоединились к своей матери в маленьком владении, но мы обратимся к мужчинам, возвратившимся в Большой дом после охоты.

На Кросби, во время его переодевания к обеду, опять напала меланхолия, о которой я уже говорил. Неужели ему в самом деле предстояло разрушить то, что он создал в течение прошедших лет своей жизни, сопровождаемой успехами до сей поры? Или, задавая себе вопрос более строгий, он спрашивал себя: не разрушил ли он уже этим делом все свои успехи? Его женитьба на Лили, к счастью или несчастью, была делом решенным, не допускавшим ни малейшего сомнения. Отдавая дань справедливости этому человеку, я должен сказать, что в подобные минуты душевной пытки он всеми силами старался считать Лили неоценимым сокровищем, посланным ему судьбой, сокровищем, которое должно вознаградить его в предстоящем бедствии. А бедствие становилось все более и более очевидным. Ему предстояло отказаться от клубов, от моды, от всего, что он приобрел, что обратилось для него в привычку, и довольствоваться скучной, обыденной жизнью семьянина, с восемьюстами фунтами годового дохода, в небольшом доме, полном ребятишек. Это не тот земной рай и блаженство, которые он обещал себе в будущем. Лили хороша, даже очень хороша. По его словам: «Это была девушка такая милая, какой он в жизни не видел». Что бы там ни случилось, думал он, ее счастье должно служить для него предметом первейшей заботы и попечений. Что касается него самого, он начинал бояться, что вознаграждения этого едва ли будет достаточно. «Что ж такое, ведь это же я сам сделал, – говорил он про себя, намереваясь быть более благородным в своем монологе. – Я сам себя приучил ко всему этому, и очень глупо. Разумеется, я должен страдать, и страдать страшным образом. Она, конечно, никогда об этом не узнает. Милое, очаровательное, невинное создание!» И потом он начал думать о сквайре как о человеке, к которому считал себя вправе питать полное негодование вследствие своего бескорыстного и благородного поведения в отношении к его племяннице. «Но все же я дам ему знать, как я понимаю эти вещи, – говорил Кросби. – Дейлу хорошо говорить, что со мной поступили благородно. Хорошее же благородство – пристроить племянницу с помощью обмана. Я был уверен, что он наградит ее».

Наконец, самым твердым образом решив для себя не покидать Лили после обещания жениться на ней, Кросби старался найти утешение в мысли, что может, во всяком случае, позволить себе еще годика два пожить в Лондоне и окончательно насладиться жизнью холостяка. Девушки, выходящие замуж без состояния, сами знают, что им надо ждать. Лили сама уже сказала, что связанная помолвкой, она не торопится. Поэтому не было особенной надобности в немедленном исключении своего имени из списка членов клуба Себрайта. Так старался утешить себя Кросби, решившись, однако, в тот же вечер серьезно переговорить со сквайром о приданом Лили.

Но что думала Лили в это же самое время, в свою очередь, решившись немного приодеться перед скромным обедом в Малом доме?

– Я не умею ценить его привязанности, – говорила она себе, – решительно не умею. Я забываю, что для меня, собственно для меня, он должен отказаться от многого, а я, когда что-нибудь огорчает его, вместо утешения только раздражаю его.

Затем Лили обвиняла себя в том, что не любила его и вполовину, что она еще не показала ему, как искренно и как вполне его любила. На это она смотрела со своей точки зрения, считая, что как девица не должна позволять мужчине брать верх над собой до тех пор, пока обстоятельства не предоставят ему этого права, и точно так же она не должна скрывать своей любви, но давать ей полную свободу всей силой изливаться на мужчину, когда обстоятельства станут соответствующими. А между тем, когда наступило время для применения этой теории на практике, Лили сознавала, что не соблюдает своих же правил. Она без всякого умысла копила чувства впрок и даже притворялась немного равнодушной наперекор действительным своим чувствам. Так точно поступила она с ним и сегодня, при прощании не подала ему даже руки для пожатия, не бросила на него взгляда, в котором выражалась бы ее любовь, и вследствие этого Лили была крайне недовольна собой, даже сердилась на себя.

– Кажется, я заставлю его ненавидеть меня, – проговорила она вслух в присутствии Белл.

– Это было бы очень грустно, – сказала Белл. – Но я не вижу, чтобы это было так.

– Сделавшись невестой, Белл, ты стала бы обходиться со своим женихом гораздо лучше. Ты не позволила бы себе говорить ему многое, но если бы сказала что-нибудь, то, верно, в твоих словах отозвалась бы любовь. Я всегда говорила ему такие страшные вещи, за которые, право, следовало бы отрезать язык.

– Я уверена, что все сказанное тобой было для него приятно.

– В самом деле? Нет, Белл, в этом я не уверена. Разумеется, он не станет бранить меня, это верно, но я вижу по его глазам, когда он доволен и когда недоволен.

Разговор этим кончился, Лили и Белл отправились к обеду.

Между тем в Большом доме три джентльмена встретились в столовой в отличном, по-видимому, расположении духа. Бернард Дейл был человек ровного темперамента, человек, который редко позволял какому-нибудь чувству, даже досаде, вмешиваться в его обычное обращение, который мог во всякое время являться за стол с улыбкой и встречаться с другом или недругом одинаково вежливо. Нельзя сказать, чтобы он был фальшивый человек. В спокойствии его поведения не прослеживалось ни малейшей фальши. Оно происходило от полного равнодушия, но это было равнодушие холодного характера, а не то, которое образовывается под влиянием особенного рода дисциплины. Сквайр знал, что до обеда он был не в духе, но, сделав себе выговор за это, вошел в столовую с любезным радушием хозяина дома.

– Я видел, что в вашем ягдташе[24] не совсем все плохо, – сказал он, обращаясь к Кросби. – И полагаю, что аппетит ваш так же хорош, как и ягдташ.

Кросби улыбнулся, принудил себя быть любезным и сказал несколько комплиментов. Человек, намеревающийся через час или два принять какое-нибудь решительное дело, обыкновенно старается сдерживаться и при этом готов выслушивать всякий вздор. Кросби похвалил охоту сквайра, замолвил доброе словцо за Дингльса и посмеялся над собой по поводу своего недостатка в искусстве стрелять. Все были веселы, разумеется, не как свадебные колокола, но все же достаточно веселы для партии из трех джентльменов.

Решимость Кросби была неизменна. Как только старик дворецкий удалился и на столе осталось одно вино и десерт, он приступил к делу внезапно, без всяких околичностей. Сообразив все обстоятельства дела, он не считал за нужное дождаться ухода Бернарда Дейла. Он рассчитывал, что в присутствии Бернарда ему легче будет выиграть сражение.

– Сквайр, – начал он. – Все более или менее близкие к мистеру Дейлу называли его просто сквайром, и Кросби счел за лучшее начать так, как будто между ними не было никакой неловкости. – Сквайр, я полагаю, вам должно быть понятно, что сейчас я озабочен предполагаемой женитьбой.

– Это весьма естественно, – отвечал сквайр.

– Ей-богу, сэр, никакой мужчина не сделает подобной перемены в жизни без того, чтобы не подумать о ней.

– Разумеется, – сказал сквайр. – Я никогда не затевал женитьбы, но, несмотря на то, понимаю суть дела.

– Я считаю себя счастливейшим человеком в мире, найдя такую девушку, как ваша племянница…

При этом сквайр поклонился, намереваясь заявить, что счастье в этом деле было на стороне Дейлов.

– Это я знаю, – продолжал Кросби. – В ней заключается все, что только можно требовать от благовоспитанной девушки.

– Она добрая девушка, – заметил Бернард.

– Полагаю, что да, – сказал сквайр.

– Но мне кажется, – продолжал Кросби, сознавая, что для него наступила минута действовать решительно, говоря другими словами, что для него наступил момент броситься в омут головой, – мне кажется, что надо же сказать хоть несколько слов на счет средств, необходимых для ее приличного содержания.

И Кросби замолчал на несколько секунд, ожидая отзыва на свои слова со стороны сквайра. Но сквайр преспокойно сидел, пристально всматриваясь в пустой камин, и не сказал ни слова.

– Для обеспечения ей, – продолжал Кросби, – того комфорта, к которому она привыкла.

– Она не приучена к роскоши, – сказал сквайр, – ее мать, как вам, без сомнения, известно, женщина небогатая.

– Однако, живя здесь, Лили пользовалась благами как богатая особа, у нее есть лошадь для верховой езды и тому подобное.

– Не думаю, однако же, что она рассчитывает иметь лошадь для прогулок в парке, – сказал сквайр с весьма заметной иронией.

– Я тоже так не думаю, – сказал Кросби.

– Здесь она иногда пользовалась одним из моих пони, но едва ли это может привести к странным прихотям, которые стоят денег. Я не думаю, чтобы в голове той или другой из них гнездились такие нелепые идеи. Этого быть не может, насколько я знаю.

– И ничего подобного не бывало, – сказал Бернард.

– Я не стану, впрочем, распространяться, сэр. – И Кросби, говоря это, старался сохранить свой обыкновенный голос и хладнокровие, но усиленный румянец обличал раздраженное состояние, в котором он находился. – Могу ли я вместе с женитьбой ожидать какого-нибудь приращения дохода?

– Об этом я не говорил с моей невесткой, – отвечал сквайр. – Но полагаю, она не в состоянии сделать многое.

– Разумеется, от нее я не взял бы и шиллинга, – сказал Кросби.

– В таком случае ваш вопрос разрешается сам собой, – заметил сквайр.

Наступила пауза, в течение которой лицо Кросби все более багровело.

– Я вовсе не думал ссылаться на состояние мистрис Дейл, я ни под каким видом не хочу его расстраивать. Я только желал узнать, сэр, намерены ли вы сделать что-нибудь для вашей племянницы.

– Относительно денежного приданого? Вовсе ничего. Решительно ничего не намерен.

– Наконец, мне кажется, мы понимаем друг друга, – сказал Кросби.

– Я думал, что мы понимали друг друга с самого начала, – заметил сквайр. – Разве я обещал вам или делал когда-нибудь намек, что намерен обеспечить мою племянницу? Подавал ли я когда-нибудь малейший повод на подобную надежду? Не знаю, что вы хотели сказать, употребив слово «наконец», одно разве только, что хотели оскорбить меня.

– Я хотел сказать истину, сэр, я хотел сказать… что, видя отношения к вам ваших племянниц, я полагал, что вы поступите с ними обеими, как с родными дочерями. Теперь я вижу свою ошибку, вот и все!

– Да, вы ошиблись, и для вашей ошибки нет никакого извинения.

– Со мной вместе ошибались и другие, – сказал Кросби, совсем забывая, что в разговоре не следовало ссылаться на постороннее мнение.

– Кто другие? – с гневом спросил сквайр и тотчас же приписал это проискам своей невестки.

– Я никого ни хочу вмешивать в это дело, – отвечал Кросби.

– Если кто-нибудь из моих родных вздумал сказать вам, что я намерен сделать для племянницы Лили более того, что уже сделано, тот не только лжет, но и показывает себя неблагодарным. Я никого не уполномочивал делать обещаний в пользу моей племянницы.

– Никто и не делал этих обещаний. Это было только одно предположение, – сказал Кросби.

Кросби вовсе не знал и не догадывался, на кого именно сквайр направлял свой гнев, но он заметил, однако же, что хозяин дома был сердит. Рассудив, что не следует ссылаться на слова Бернарда Дейла, высказанные под влиянием дружбы, Кросби решился не упоминать ничьего имени, а Бернард, слышавший весь разговор, понимал, в чем дело, и должен бы, кажется, помочь приятелю, но, с другой стороны, сознавая себя совершенно безгрешным в этом деле, не находил причины, почему должен испытать на себе гнев дяди.

– Не следовало даже и допускать подобного предположения, – сказал сквайр. – Никто не имел права составлять таких предположений. Еще раз повторяю, что я никого не уполномочивал давать вам повод к такому предположению. Я не буду больше говорить об этом, скажу только одно, чтобы вы поняли раз и навсегда, что я не считаю своей обязанностью дать племяннице моей Лилиане денежное приданое при ее замужестве. Надеюсь, что ваше предложение ей не было сделано под влиянием подобного ослепления.

– О, нет, конечно, – сказал Кросби.

– В таком случае, мне кажется, особенно дурного ничего еще не сделано. Мне очень жаль, что вам внушили ложные надежды, но я уверен, вы согласитесь теперь, что эти идеи не были внушены вам мною.

– Я думаю, сэр, что вы не так меня поняли. Надежды мои были не очень большие, но, во всяком случае, я считал себя вправе узнать ваши намерения.

– Теперь они вам известны. Надеюсь, что для племянницы моей они не будут иметь особенного значения. Не думаю, чтобы ее в этом деле можно было бы в чем-то винить.

Кросби поспешил немедленно защитить Лили и потом, проявив больше замешательства, чем следовало ожидать от человека, так хорошо знакомого со светской жизнью, как Аполлон Бофортский, объяснил, что если Лили не имеет своего состояния, то при его собственных денежных обстоятельствах необходимо отложить свадьбу на некоторое время.

– Что касается меня, – сказал сквайр, – то мне не нравится, когда между помолвкой и свадьбой проходит много времени. Впрочем, я не имею ни малейшего права вмешиваться в это дело, до тех пор, конечно… – И мистер Дейл не досказал своей мысли.

– По-моему, лучше было бы безотлагательно назначить день свадьбы, не правда ли, Кросби? – спросил Бернард.

– Я поговорю об этом с мистрис Дейл.

– Если вы и она понимаете друг друга, – сказал сквайр, – то, разумеется, этого будет достаточно. А теперь не отправиться ли нам в гостиную или на чистый воздух – на лужайку?

В этот вечер Кросби, ложась спать, вполне сознавал, что, вступив в столкновение со сквайром, не выиграл сражение.

Глава VIII. Этого быть не может

На другое утро, за завтраком, каждый из трех джентльменов в Большом доме получили по записке на розовой бумажке, приглашавшей их от имени мистрис Дейл на чашку чая в Малом доме в этот же самый день через неделю. В конце записочки, которую Лили написала к мистеру Кросби, было прибавлено: «Будут танцы на лужайке, если мы успеем устроить их. Вы, во всяком случае, должны прийти, все равно, будет ли у вас настроение или нет. Бернард также. Постарайтесь всячески уговорить дядю пожаловать к нам». Джентльменов, сидевших за завтраком, эта записка привела в хорошее расположение духа. Она была показана сквайру, которого заставили наконец сказать, что, может, и он отправится на вечер мистрис Дейл.

Здесь я должен объясниться, что этот вечер предполагалось сделать для доставления удовольствия вовсе не мистеру Кросби, но бедному Джонни Имсу. Как бы поправить то неприятное дело? Вопрос этот во всей подробности рассматривался между мистрис Дейл и ее дочерью Белл, они пришли наконец к такому заключению, что непременно нужно пригласить Джонни на небольшой дружеский вечер, на котором он мог бы встретиться с Лили в кругу посторонних лиц. Таким образом можно было преодолеть его смущение. Как сказала миссис Дейл, нельзя, чтобы ему позволили держаться подальше и оставаться незамеченным. «Когда лед треснет, он не будет возражать», – сказала Белл. Поэтому рано поутру в тот же день в Гествик отправлен был гонец, который возвратился с запиской от мистрис Имс, извещавшей, что она будет на вечер с сыном и дочерью. Они возьмут коляску и вернутся в Гествик в тот же вечер. Это было прибавлено по тому поводу, что мистрис Дейл в приглашении своем предлагала мистрис Имс и ночевать в ее доме.

До наступления вечера в Оллингтоне случилось другое замечательное событие, которое мы должны описать, чтобы познакомить читателя с чувствами различных гостей мистрис Дейл. Сквайр дал понять своему племяннику, что ему было бы желательно видеть его дело с племянницей Белл совершенно решенным, а так как взгляды Бернарда на вещи вполне согласовались со взглядами сквайра, то он решился безотлагательно исполнить желание дяди. Этот проект не был для него новостью. Бернард любил свою кузину настолько, сколько было совершенно достаточно для супружеских целей, и начинал думать, что женитьба – вещь недурная. Ему нельзя было бы жениться без денег, но эта женитьба предоставляла в полное его распоряжение доход без всяких судебных тяжб, без какого-либо вмешательства адвокатов, враждебных его интересам. Может, он нашел бы для себя что-нибудь лучше, но могло статься, что сделал бы что-нибудь хуже, и вдобавок он если не был влюблен, то, по крайней мере, любил свою кузину. Он очень спокойно рассматривал этот вопрос со всех сторон, составлял превосходные планы насчет образа жизни, который довелось бы ему вести, заранее располагался в одной из лондонских улиц в собственном доме и рассчитывал на четыре, на пять дней в неделю для собственных своих удовольствий, без малейшего участия в них Белл. В том, что он не проявлял пламенной любви к ней, не могло и не должно быть ни малейшего сомнения, но сама Белл не признавала этого факта. Кузен всегда ей нравился, но в последнее время он как-то особенно старался казаться любезным.

Накануне званого вечера Лили и Белл нарочно ходили в Большой дом, собственно, за тем, чтобы посоветоваться насчет танцев. Лили решительно хотела, чтобы танцы были на лужайке, но Белл не соглашалась с ней, говоря, что на открытом воздухе будет и холодно и сыро и что для этого гостиная – самое удобное место.

– Дело в том, что у нас только четыре молодых джентльмена и один юноша, – сказала Лили. – В комнате они будут стеснены, будут думать, что у нас настоящий бал, и, следовательно, казаться смешными.

– Благодарю за комплимент, – сказал Кросби, приподняв свою соломенную шляпу.

– Вы тоже будете смешны, а мы, девицы, еще забавнее. На лужайке совсем другое дело. Там такая прелесть.

– Я не вижу ее, – сказал Бернард.

– А я вижу, – возразил Кросби. – Неприменимость лужайки к целям бала…

– Кто вам говорит о бале, – сказала Лили с притворным гневом.

– Я защищаю вас, а вы не даете мне говорить. Неприменимость лужайки к целям бала будет скрывать недостаток в кавалерах, которых всего, оказывается, только четверо мужчин и один юноша. Но, Лили, скажите мне, кто же этот юноша? Не старинный ли ваш друг Джонни Имс?

– О нет! – отвечала Лили спокойным голосом. – Я вовсе не о нем говорила. Он тоже будет, но я считаю его в числе джентльменов. Это Дик Бойс, сын мистера Бойса, ему только шестнадцать лет. Он-то и есть юноша.

– Кто же четвертый джентльмен?

– Доктор Крофтс, из Гествика. Надеюсь, Адольф, вы его полюбите. Мы все его считаем настоящим образцом мужчины.

– В таком случае я буду ненавидеть его, буду очень ревнивым!

И молодая чета пошла по песчаной дорожке, продолжая обмениваться выражениями нежной любви, ворковать, как пара голубков. Они удалились, а Бернард остался с Белл у живой изгороди, отделяющей сад от соседнего поля.

– Белл, – сказал он, – они, кажется, очень счастливы, не правда ли?

– Им теперь и надо быть счастливыми. Милая Лили! Я надеюсь, он будет добр к ней. Знаете ли, Бернард, хоть он вам и друг, но я очень, очень беспокоюсь за нее. Надо быть чрезвычайно доверчивой, чтобы положиться на человека, которого мы не совсем еще знаем.

– Это правда, но они будут жить хорошо. Лили будет счастлива.

– А он?

– Полагаю, что и он будет счастлив. Сначала он чувствовал себя немного стесненным насчет денег, но это все устроится.

– А если не устроится, ведь одна мысль об этом будет для нее пыткой.

– Нет, они будут жить хорошо, Лили должна приготовиться к скромному образу жизни и не рассчитывать на деньги, вот и все.

– Лили и не думает о деньгах. Вовсе не думает. Но если Кросби покажет ей, что она сделала его бедным человеком, Лили будет несчастна. Скажите, Бернард, не расточителен ли он?

Но Бернард нетерпеливо ждал минуты, чтобы начать речь о другом предмете, и потому не высказал здравое мнение относительно помолвки Лили, чего, конечно, можно было бы ожидать от него, если бы он находился в другом расположении духа.

– Нет, не скажу, – отвечал Бернард. – Но Белл…

– Не знаю, мы не могли поступить иначе, а притом, кажется, поступили опрометчиво. Если он сделает ее несчастной, Бернард, я не прощу вам никогда.

Говоря это, Белл нежно положила руку на плечо Бернарда, а мягкий тон ее голоса компенсировал резкость высказывания.

– Вы не должны со мной ссориться, Белл, что бы там ни случилось. Я и себе не позволю ссориться с вами.

– Ведь я шучу, – сказала Белл.

– Вы и я никогда не должны ссориться, по крайней мере, я не думаю, чтобы это могло быть. Я мог бы еще поссориться с кем-нибудь другим, но не с вами.

В голосе Бернарда было что-то особенное, легко, инстинктивно предупреждавшее Белл о намерении кузена. Белл не могла сказать себе в ту же минуту, что он намерен предложить ей свою руку теперь же на этом самом месте, но она угадывала, что в намерении его заключалась более чем одна нежность обыкновенной братской любви.

– Надеюсь, что мы никогда не поссоримся, – сказала она.

Говоря это, Белл старалась привести в порядок свои мысли, в ее уме составлялись предположения, на какого рода любовь рассчитывал Бернард, и решение, какого рода любовью можно отвечать ему.

– Белл, – сказал Бернард, – вы и я всегда были друзьями.

– Да, Бернард, всегда.

– Почему бы нам ни сделаться более чем друзьями?

Отдавая дань справедливости капитану Дейлу, я должен сказать, что его голос при этом вопросе звучал совершенно естественно и что сам капитан не проявлял ни малейших признаков волнения. Он решился объясняться в любви, и объяснялся как нельзя спокойнее. Спросив, он ожидал ответа. В этом отношении он поступил несколько круто, потому что хотя вопрос и выражен был словами, в которых нельзя ошибиться, но все же он далеко не был выражен с той полнотой, которую молодая леди при подобных обстоятельствах имела полное право ожидать.

Кузены сели на траву подле живой изгороди, они были на таком близком расстоянии друг от друга, что Бернард протянул руку и хотел взять руку кузины. Но Белл сложила ладони одна в другую, и Бернард ограничился тем, что обнял ее за талию.

– Я не совсем понимаю вас, Бернард, – отвечала девушка после минутной паузы.

– Почему бы нам ни быть более чем кузенами? Почему бы нам ни быть мужем и женой?

Теперь уже Белл не могла сказать, что не совсем понимает. Если требовался вопрос более ясный, то Бернард Дейл высказал его как нельзя яснее. Почему бы нам ни быть мужем и женой? Мало найдется людей, у которых было бы достаточно смелости предложить подобное так решительно.

– Ах, Бернард! Вы изумили меня.

– Но, надеюсь, Белл, я не оскорбил вас. Я долго думал об этом, но знаю, что мое обращение с вами не могло обнаружить моих чувств. Не в моем характере постоянно улыбаться и говорить нежности, подобно Кросби. Несмотря на это я люблю вас искренно. Я искал себе жену и думал, что если вы примете мое предложение, то сделаете меня весьма счастливым.

Бернард ничего не сказал о своем дяде и восьмистах фунтах годового дохода, но приготовился сделать это, как только представится удобный случай. Он был того мнения, что восемьсот фунтов стерлингов и хорошее расположение богатого человека должны служить сильным побуждением к супружеству, побуждением даже к любви. Бернард нисколько не сомневался, что его кузина будет смотреть на этот предмет с той же точки зрения.

– Вы очень добры ко мне, больше чем добры. Я знаю это. Но Бернард! Я никак этого не ожидала.

– Дайте же мне ответ, Белл! Или, может быть, вам нужно время подумать, переговорить с матерью. В таком случае вы дадите мне ответ завтра.

– Мне кажется, я должна вам ответить теперь же.

– Только не отказать, Белл. Прежде чем сделать это, подумайте хорошенько. Я должен сказать, что этого брака желает наш дядя и что он устраняет всякое затруднение, которое могло бы встретиться насчет денег.

– О деньгах я не думаю.

– Однако, говоря о Лили, вы сами заметили, что надо быть благоразумными. В нашей женитьбе все будет превосходно устроено. Дядя обещал сейчас же назначить нам…

– Остановитесь, Бернард. Не позволяйте себе думать, что какое-нибудь предложение со стороны дяди поможет вам купить… Нам нет никакой надобности говорить о деньгах.

– Я хотел только познакомить вас с фактами этого дела, как они есть. Что касается нашего дяди, то я не могу не думать, что вы будете рады знать, если он на вашей стороне.

– Да, я была бы рада знать, что он на моей стороне, если бы намеревалась… Впрочем, желания моего дяди не могут иметь влияния на мою решимость. Дело в том, Бернард…

– В чем же? Скажите, милая Белл.

– Я всегда считала вас за брата и любила как брата.

– Но эту любовь можно изменить.

– Нет, я не думаю, Бернард, я пойду дальше и скажу вам решительно, ее нельзя изменить. Я знаю себя достаточно хорошо, чтобы сказать это с уверенностью. Этого быть не может.

– Вы хотите сказать, что не можете полюбить меня?

– Такою любовью, какою бы вы желали. Я люблю вас искренно, совершенно искренно. Я готова явиться к вам с утешением во всякой горести, как явилась бы к брату.

– Неужели же, Белл, в этом только и должна заключаться вся ваша любовь?

– Разве этого недостаточно, разве эта любовь не имеет своей прелести? Не считайте меня, Бернард, неблагодарною или гордою. Я знаю хорошо, что вы предлагаете мне гораздо более, чем я заслуживаю. Всякая другая девушка гордилась бы таким предложением. Но милый Бернард…

– Белл, прежде чем вы дадите мне окончательный ответ, подумайте об этом, переговорите с вашей матерью. Конечно, вы не были готовы, и я не смею ожидать, чтобы вы обещали мне так много без минутного размышления.

– Я не была готова и потому не отвечала вам, как следовало бы. Но так как в объяснении нашем мы зашли довольно далеко, то я не могу позволить себе оставить вас в безызвестности. Нет никакой надобности с моей стороны заставлять вас ждать. В этом деле я знаю свое сердце. Милый Бернард, предложение ваше не может быть принято.

Белл говорила тихо, таким тоном, в котором чувствовалась умоляющая покорность, но несмотря на это тон ее давал понять кузену, что она говорила решительно, и на эту решительность повлиять было бы трудно. Да и то сказать, разве Белл не принадлежала к фамилии Дейлов? Случалось ли, чтобы Дейлы меняли когда-нибудь свое намерение? Бернард некоторое время сидел подле кузины молча. Белл тоже, объявив свое решение, воздерживалась от дальнейших слов. В течение нескольких минут они не сказали ни слова, глядя на живую изгородь и скрывавшийся за ней ров. Белл сохраняла прежнее свое положение, держа на коленях ладони, сложенные одна в другую. Бернард склонился набок, подперев рукой голову, его лицо, хотя и было обращено к кузине, но глаза пристально смотрели в траву. В течение этого времени он, однако же, не оставался праздным. Ответ кузины хоть и огорчил его, но не нанес удара, который бы решительно поразил его и отнял всякую способность мышления. Ему казалось, что он в жизни не испытывал еще такого огорчения. Умеренное желание приобрести предмет сделалось в нем сильнее, когда ему отказали в приобретении. Впрочем, он был в состоянии рассматривать в настоящем свете свое положение и судить о возможных шансах, если будет снова просить руки кузины, и о выгоде, если немедленно оставит это стремление.

– Я не хочу быть настойчивым, Белл, но могу ли я спросить: если тут оказывается предпочтение…

– Тут нет никакого предпочтения, – отвечала Белл.

И они снова минуты на две оставались безмолвными.

– Дядя мой будет очень сожалеть об этом, – сказал Бернард.

– Если только в этом дело, – возразила Белл, – то, право, я не вижу причины, чтобы нам беспокоиться. Он не имеет и не может иметь ни малейшего права располагать нашими сердцами.

– В ваших словах, Белл, я слышу насмешку.

– Милый Бернард, нет никакой насмешки. Я не думала насмехаться.

– Мне не нужно говорить о собственной печали. Вам не понять, до какой степени она глубока. Зачем бы стал я подвергать себя такому огорчению, если бы тут не участвовало мое сердце? Но я перенесу его, если должен перенести…

И Бернард снова замолчал, посмотрев на кузину.

– Это скоро пройдет, – сказала Белл.

– Я перенесу его без ропота. Но что касается чувств моего дяди, то я должен говорить откровенно, а вы, мне кажется, должны выслушать без равнодушия. Он всегда был добр к нам обоим и любит нас обоих более всех других живых созданий. Поэтому неудивительно, что он желал нашего брака, и не будет удивительно, если ваш отказ станет для него сильным ударом.

– Мне будет жаль, очень жаль.

– Я тоже стану сожалеть. Теперь я говорю о нем. Наш брак являлся его искренним желанием, а так как желаний у него очень немного, то он был постоянен в тех из них, которые выражал. Когда он узнает об этом, то изменит свое отношение к нам.

– В таком случае он будет несправедлив.

– Нет, он не захочет быть несправедливым. Он всегда был справедливым человеком. Но он будет несчастлив, и несчастье его, я боюсь, отразится на других. Милая Белл, нельзя ли вопрос этот оставить на некоторое время неразрешенным? Вы увидите, что я не воспользуюсь вашим добродушием. Я не буду больше беспокоить вас, например, в течение недель двух или до отъезда Кросби.

– Нет, нет и нет, – сказала Белл.

– Зачем вы так щедры на эти нет? В такой отсрочке не может быть ни малейшей опасности. Я не буду вас принуждать, вы можете этим заставить дядю думать, что потребовали времени на размышление.

– Есть вещи, Бернард, на которые следует отвечать немедленно. Сомневаясь в самой себе, я позволила бы вам убедить меня. Но я не сомневаюсь в себе, и с моей стороны было бы несправедливо оставлять вас в недоумении. Милый, дорогой Бернард, этого быть не может, а как этого не может быть, то вы как брат мой поверите мне, что я говорю откровенно. Этого быть не может.

В то время, когда Белл произнесла последний приговор, вблизи послышались шаги Лили и ее жениха. Бернард и Белл понимали, что разговор их должен прекратиться. Ни тот, ни другая не знали, как им подняться и оставить это место, а между тем каждый чувствовал, что более ничего не может быть сказано.

– Видели ли вы что-нибудь милее, очаровательнее и романтичнее? – сказала Лили, остановившись перед ними и глядя на них. – И они оставались тут во все время, пока мы гуляли и рассуждали о житейских делах. Знаешь ли, Белл, Адольфу кажется, что в Лондоне нам нельзя будет держать поросят. Это меня огорчает.

– Конечно, очень жаль, – сказал Кросби, – тем более что Лили, по-видимому, хорошо знает эту сферу домашнего хозяйства.

– Разумеется, знаю. Недаром же я провела всю жизнь в деревне. Ах, Бернард, как бы я желала, чтобы вы скатились в ров. Оставайтесь в этой позе, и мы поможем вам скатиться.

При этом Бернард встал, встала и Белл, и все четверо отправились пить чай.

Глава IX. Собрание у мистрис Дейл

Следующий день был днем собрания. Накануне этого дня вечером между Белл и ее кузеном ни слова больше не было сказано, по крайней мере, не было сказано слова, имевшего какое-нибудь значение, и, когда Кросби предложил своему другу на другое утро сходить в Малый дом и посмотреть, как идут приготовления, Бернард отказался.

– Ты забыл, мой любезный друг, что я не влюблен, как ты, – сказал он.

– А я так думал, что ты тоже влюблен, – заметил Кросби.

– Нет, по крайней мере, не так влюблен, как ты. Тебе как жениху позволят делать все: взбивать крем, настраивать фортепиано, если ты умеешь. А я только думаю еще быть женихом, замышляю вступить в брак по расчету, чтобы угодить дяде, в брак, который ни под каким видом не должен заключать в себе стеснительных условий. Твое положение совершенно противоположно моему.

Говоря все это, капитан Дейл, без всякого сомнения, лгал, и если фальшь можно извинить человеку в каком-нибудь положении, то она вполне была извинительна Бернарду при том положении, в котором он находился. Поэтому Кросби отправился в Малый дом один.

– Дейл не хотел идти со мной, – сказал он в разговоре с обитательницами Малого дома. – Вероятно, он готовится к танцам на лужайке.

– Надеюсь, он будет здесь вечером, – сказала мистрис Дейл.

Белл не сказала ни слова. Она решила для себя, что при существующих обстоятельствах для ее кузена было необходимо, чтобы его предложение и ее ответ оставались для всех тайной. Она догадывалась, почему Бернард не пришел со своим другом из Большого дома, но ни слова не сказала о своей догадке. Лили посмотрела на нее, но посмотрела молча, что касается мистрис Дейл, то она не обратила ни малейшего внимания на это обстоятельство. Таким образом проведено было вместе несколько часов без дальнейшего упоминания о Бернарде Деле, особенно со стороны Лили и Кросби: они вовсе не замечали его отсутствия.

Мистрис Имс с сыном и дочерью приехали первыми.

– Ах как мило, что вы приехали рано, – произнесла Лили, стараясь сказать что-нибудь любезное и приятное, но, в сущности, употребив ту форму изъявления радушия, которая для моего слуха всегда звучит как-то особенно неприятно. «Десятью минутами раньше назначенного времени, а я думала, что вы приедете по крайней мере тридцатью минутами позже!» Так всегда толковал я себе слова, которыми меня благодарили за ранний приезд. Мистрис Имс была добрая, болезненная, невзыскательная женщина, принимавшая всякого рода любезности за искреннее приветствие. Впрочем, и Лили, со своей стороны, ничего больше не думала выразить, кроме любезности.

– Да, мы приехали рано, – сказала мистрис Имс. – Собственно, потому, что Мэри думала зайти в вашу комнату и поправить прическу.

– И прекрасно, – сказала Лили, взяв Мэри за руку.

– К тому же я знала, что мы вам не помешаем. Джонни может выйти в сад, если там нужно что-нибудь сделать.

– Если ему больше нравится остаться с нами, нам очень приятно, – сказала мистрис Дейл. – А если он находит нас скучными…

Джонни Имс пробормотал, что ему очень хорошо и в гостиной, и вслед за тем занял ближайшее кресло. Он пожал Лили руку, стараясь произнести коротенькую речь, нарочно приготовленную им на этот случай. «Я должен поздравить вас, Лили, и от всего сердца выразить надежду, что вы будете счастливы». Слова были довольно просты и вместе с тем выразительны, но бедному молодому человеку не довелось их высказать. Как только слово «поздравляю» достигло слуха Лили, она все поняла – и чистосердечие преднамеренной речи, и причину, почему ничего этого не следовало произносить.

– Благодарю вас, Джон, – сказала она, – я надеюсь чаще видеться с вами в Лондоне. Там так приятно иметь вблизи себя старого гествикского друга.

Лили говорила своим голосом и лучше Джонни умела сдерживать биение своего сердца, но и ей при этом случае трудно было вполне владеть своими чувствами. Молодой человек полюбил ее чистосердечно и истинно, продолжал любить ее, выражая свою искреннюю любовь глубокой грустью и сожалением о том, что лишился ее. Скажите, где найдется девушка, которая не будет сочувствовать такой любви и такой грусти, если то и это будут так явно проявляться потому, что не могут скрыть себя, если станут так определенно высказываться против воли того, кто испытывает эти чувства?

Вскоре после Имсов явилась старушка мистрис Харп, коттедж которой находился в несколько шагах от Малого дома. Она всегда называла мистрис Дейл «моя милая», любила ее дочерей, как собственных. Когда ей объявили о предстоящем замужестве Лили, она с удивлением всплеснула руками, она все еще считала Лили за ребенка, и в одном из уголков ее комода все еще хранились остатки сахарных конфет, купленных для Лили.

– Он лондонец? Хорошо, хорошо. Лучше было бы ему жить в провинции. Восемьсот фунтов в год, моя милая? – говорила она, обращаясь к мистрис Дейл. – Это звучит здесь очень приятно, потому что мы все такие бедные. Но я полагаю, что восемьсот фунтов в год не очень много для того, чтобы жить в Лондоне?

– Я думаю, и сквайр придет, не правда ли? – спросила мистрис Харп, располагаясь на софе подле мистрис Дейл.

– Да, он будет здесь скоро, если, впрочем, не передумает. Ведь вы знаете, он со мной не церемонится.

– Передумает! Знавали ли вы, чтобы Кристофер Дейл когда-нибудь менял намерение?

– Конечно, мистрис Харп, он верен своему слову.

– Да так верен, что если обещал дать кому-нибудь пенни, то непременно даст, а если обещал отнять фунт стерлингов, то отнимет, хотя бы это заняло у него несколько лет. Вы знаете, он намерен выгнать меня из моего коттеджа.

– Не может быть, мистрис Харп!

– Да, моя милая, Джолиф приходил объявить мне (Джолиф, надо сказать, был управляющий сквайра), что если мне не нравится коттедж в нынешнем его виде, то я могу оставить его, и что сквайр за переделки потребует плату за наем вдвойне. А я только и просила покрасить немного на кухне, где дерево сделалось так черно, как его шляпа.

– Я думаю, он понял, что вы хотели окрасить изнутри.

– Как же я могу сделать это, моя милая, при ста сорока фунтах в год на все про все? Ведь я должна жить! А он имеет мастеровых при себе каждый день круглый год! И не совестно ли присылать мне такое предложение, мне, которая прожила в здешнем приходе пятьдесят лет? А вот и он.

И мистрис Харп при входе сквайра величественно поднялась со своего места.

Вместе со сквайром вошли мистер и мистрис Бойс из дома приходского священника с юношей Диком Бойсом и двумя девочками Бойсами четырнадцати– и пятнадцатилетнего возраста. Мистрис Дейл, с обычным при таких случаях видом радушия и упрека, спросила, почему не пришли Джейн и Чарльз, Флоренс и Бесси. (Бойс имел огромную семью.) Мистрис Бойс отвечала на это, что они и без того уже нахлынули на Малый дом, как лавина.

– А где же… молодые люди? – спросила Лили, принимая вид притворного удивления.

– Они будут часа через два или три, – сказал сквайр. – Оба они одеты были к обеду, как мне казалось, очень щегольски, но для такого торжественного случая посчитали необходимым одеться еще наряднее. Как поживаете, мистрис Харп? Надеюсь, в добром здравии? Ревматизма нет, э?

Эти вопросы сквайр произносил очень громко, почти в самое ухо мистрис Харп. Мистрис Харп, правда, была немного крепка на ухо, но очень немного, и терпеть не могла, чтобы ее считали глухою. Не любила она также, чтобы ее считали страждущею ревматизмом. Сквайр это знал, и потому приветствие его было далеко не любезно.

– Вам бы не следовало, мистер Дейл, доводить меня до лихорадки. Теперь, слава богу, здорова, благодарю вас. Весной было колотье: в этом коттедже ужасно как сквозит! «Удивляюсь, как ты можешь жить в нем», – говорила сестра моя, когда приезжала навестить меня. Я и думаю, что лучше отправиться к ней в Хамершам, только знаете, проживши пятьдесят лет в одном приходе, не всякому хочется переселиться на другое место.

– Пожалуйста, вы и не думайте уезжать от нас, – сказала мистрис Бойс, весьма негромко, протяжно и внятно, надеясь этим угодить старушке.

Но старушка поняла все.

– Мистрис Бойс женщина хитрая, – говорила она с мистрис Дейл перед окончанием вечера. На свете есть старые люди, угодить которым весьма трудно и с которыми, несмотря на это, почти невозможно жить, если им не угождать.

Наконец два героя перешли через лужайку и через стеклянную дверь явились в гостиную, при входе их Лили сделала низкий реверанс, ее светлое кисейное платье пышными складками сложилось на полу, так что Лили казалась роскошным цветком, который вырос на ковре, сложив ладонь на ладонь у пряжки пояса, она произнесла:

– Мы ждем прибытия вашей высокой милости и вполне сознаем, как много обязаны вам за то, что вы удостоили своим посещением нашу бедную хижину.

Сказав это, она тихо поднялась, улыбаясь, – о, как очаровательно улыбаясь! – человеку, которого любила, складки кисейного платья приняли волнистые формы, как будто и они улыбались вместе с нею.

Мне кажется, в мире нет ничего милее преднамеренного, обдуманного изъявления любви девушки к любимому человеку, когда она твердо решилась, что весь свет должен знать о том, что она всецело принадлежит ему.

Не думаю, чтобы все это нравилось Кросби, как должно было бы нравиться. Ему нравилось смелое уверение Лили в любви, когда они оставались вдвоем. И какому человеку не понравились бы подобные уверения при подобных случаях. Впрочем, может, ему стало бы приятнее, если бы Лили строже придерживалась риторической фигуры, известной под именем умолчания, и получше скрывала свои чувства в то время, когда их окружали посторонние лица. Он не обвинял ее в недостатке нежности. Он слишком хорошо знал ее характер, и обладал если не совсем абсолютным знанием в этом вопросе, то, по крайней мере, был слишком близок к этому абсолюту, чтобы позволить себе против нее подобное обвинение. Такое проявление чувства казалась для него ребячеством и потому не нравилось. Ему не хотелось быть представленным, даже оллингтонскому обществу, в качестве жертвы, приготовленной к закланию и связанной лентами, для возложения на жертвенник. Позади всего этого скрывалось чувство, что без подобного рода манифестаций было бы гораздо лучше. Разумеется, все знали, что он женится ни Лили Дейл, и разве он, как Кросби говорил себе довольно часто, позволял себе когда-нибудь думать об отказе от этой женитьбы? Правда, свадьба, по всей вероятности, будет отсрочена. Он не говорил еще об этом с Лили, как-то затрудняясь приступить к подобному объяснению. «Я ни в чем не откажу вам, – говорила ему Лили, – только, пожалуйста, не торопитесь». Поэтому он не видел перед собой особенного затруднения и только желал, чтобы Лили воздерживалась от выражений чувств как в словах, так и в обращении, которые, по-видимому, заявляли всему свету, что она намерена выйти замуж немедленно. «Завтра я должен непременно с ней объясниться», – сказал он себе, выслушав приветствие с тем же притворно-серьезным видом, с каким произнесла его Лили.

Бедная Лили! Как мало понимала она, что происходило в душе Кросби! Зная его желание, она бы тщательно завернула свою любовь в салфетку, так что ее бы не увидел никто кроме него – во всякое время, когда бы он ни захотел полюбоваться этим сокровищем. Если она действовала так открыто, то все это делалось именно для него. Она видала девушек, которые полустыдились своей любви, но она не стыдилась ни своих, ни его чувств. Она вполне принадлежала ему, и теперь весь свет мог знать об этом, если только весь свет нуждался в подобных сведениях. Зачем ей стыдиться того, что, по ее мнению, служило для нее такой большой честью? Она слышала о девушках, которые не хотели говорить о своей любви на том основании, что в мире нет ничего постоянного и верного вообще, а для любви – в особенности: от чаши до губ, по пословице, большое расстояние, – упадет она и разобьется. Везде нужна осторожность. Для Лили не было надобности в подобной осторожности! Для нее не могло существовать непостоянства или неверности. Если бы чаша ее и выпала из рук, если бы ей и выпала подобная судьба, вследствие вероломства или несчастья, никакая осторожность не могла бы спасти ее. Упавшая чаша до такой степени раздробилась бы от своего падения, что всякая попытка собрать ее обломки и составить из них снова одно целое была бы невозможна. Никогда этого Лили не высказывала – и смело шла вперед, смело показывала свою любовь, не скрывая ее ни от кого.

После пирога и чая, когда прибыл последний из гостей, решено было, что первые два или три танца должны состояться на лужайке.

– Ах, Адольф, как я рада его приезду, – сказала Лили, – пожалуйста, полюбите его.

Приезжий этот был не кто другой, как доктор Крофтс, о котором Лили иногда говорила своему жениху, но при этом никогда не связывала имени своей сестры с его именем. Несмотря на это Кросби догадывался, что этот Крофтс или был прежде влюблен, или влюблен сейчас, или будет влюблен в Белл, а так как он приготовился защищать притязания по этой части своего друга Дейла, то особенно не торопился оказать доктору радушие как самому близкому семейному другу. Он еще ничего не знал о предложении Дейла и об отказе Белл и потому приготовился к войне, если бы она оказалась необходимой. Сквайра сейчас он не сильно жаловал, но если судьба предназначала подарить ему жену из этой фамилии, он лучше бы желал иметь свояком владельца Оллингтона и внука лорда Де Геста, чем какого-то сельского врача, как Кросби, в своей гордости, называл доктора Крофтса.

– К несчастью, – сказал он, – я никогда не полюблю такого мужчину, которого считают образцом совершенства.

– Но его вы должны полюбить. И он вовсе не образец совершенства: он, как и все мужчины, курит, ездит на охоту и делает другие негодные вещи.

С этими словами Лили выступила вперед поздороваться со своим другом.

Доктор Крофтс был худощавый, даже хрупкий мужчина пяти футов девяти дюймов[25] роста, с блестящими черными глазами, широким лбом и черными, почти кудрявыми волосами, которые, однако же, не обрамляли завитками его лоб и виски, чтобы дополнить красоту лица. Его нос был тонким, хорошо сформированным, а рот следовало бы считать совершенством, если бы губы оказались немного полнее. Нижняя часть лица, рассматриваемая отдельно, имела несколько суровое выражение, которое уравновешивалось, однако же, блеском его глаз. И все же художник непременно бы сказал, что нижние черты его лица несравненно красивее.

Лили подошла к нему и с особенным радушием поздоровалась, прибавив, что она очень-очень рада его видеть.

– Теперь я должна представить вас мистеру Кросби, – сказала она, решившись, по-видимому, выполнить свою роль до конца.

Молодые люди пожали руку друг другу холодно, не сказав ни слова, как это делают обыкновенно молодые люди, когда встречаются при подобных обстоятельствах. Они сейчас же разошлись, к крайнему разочарованию Лили. Кросби стоял отдельно с устремленными в потолок глазами, казалось, что он намерен был держать себя важно, и притом в стороне от других, между тем как Крофтс торопливо подошел к камину, сказав по дороге несколько любезностей мистрис Дейл, мистрис Бойс и мистрис Харп. От камина он тихонько пробрался к Белл.

– Мне очень приятно, – сказал он, – поздравить вас с предстоящим браком вашей сестры.

– Да, сказала Белл, – мы знали, что вам приятно будет услышать о ее счастье.

– Действительно приятно, и я вполне надеюсь, что она будет счастлива. Вам всем он нравится, не правда ли?

– Мы все его очень полюбили.

– Мне сказывали, что его денежные дела хороши. Счастливый человек, весьма счастливый, весьма счастливый.

– Конечно, и мы так думаем, – сказала Белл. – Не потому, однако же, что он богат.

– Нет, не потому, что он богат, но потому, что удостоен такого счастья, потому что его денежные обстоятельства позволят ему владеть этим сокровищем и наслаждаться им.

– Да, действительно, – сказала Белл, – совершенно справедливо.

Сказав это, Белл села на стул и вместе с тем положила конец разговору. «Совершенно справедливо», – повторила она про себя. Но едва только выговорила эти слова, как подумала, что это совсем не так, и что доктор Крофтс ошибался. «Мы любим его не потому, что он достаточно богат, чтобы жениться без тревожной мысли, но потому, что он решается жениться, даже если бы и не был богат». Сказав это себе, Белл рассердилась на доктора.

Доктор Крофтс отошел к дверям и прислонился к стене, засунув большие пальцы рук в рукава жилета. Говорили, что он был застенчив. И мне он казался застенчивым, а между тем это был человек, который ни под каким видом не побоялся бы привести в исполнение задуманный план. Он будет смело и много говорить перед целой толпой – и все равно, состоит эта толпа из мужчин или женщин. Этот человек был весьма тверд в своих убеждениях, решителен и настойчив в преследовании своей цели, но зато не умел говорить мало, когда, в сущности, говорить было не о чем. Он не умел разыгрывать роль, когда чувствовал, что она для него не годится, и не научился принимать важный вид, где бы ни случалось находиться. Дело другое Кросби – тот вполне изучил эту науку и потому процветал. Так что Крофтс удалился к дверям и прислонился к стене, а Кросби выступил вперед и сиял, как Аполлон, между всеми гостями. «Как он это делает?» – говорил про себя Джонни Имс, завидуя совершеннейшему счастью лондонского фешенебельного человека.

Наконец, Лили вывела на лужайку танцоров, и так образовалась кадриль. Лужайка оказалась, однако же, неудобной. Музыка из одной только скрипки, которую Кросби нанял в Гествике, была недостаточна для этой цели, и притом же трава, довольно гладкая для игры в крикет, была весьма шероховата для ног танцующих.

– Очень мило, – сказал Бернард своей кузине. – Я ничего не знаю, что могло бы быть милее, только…

– Я знаю, что вы хотите сказать, – прервала Лили. – Я все-таки останусь здесь. Из вас никто не настроен романтически. Вы только взгляните на луну позади церковного шпиля. Я останусь здесь на всю ночь.

И Лили пошла по одной из садовых дорожек, а за ней последовал ее жених.

– Неужели вам не нравится луна? – спросила Лили, взяв руку Кросби, к которой она так теперь привыкла, что брала ее в свою, почти не задумываясь.

– Нравится ли мне луна? Не знаю, солнце мне нравится больше. Я не очень ценю лунный свет. Мне кажется, о луне хорошо говорить, когда человек настроен на сантименты.

– Ах да, вот этого я и боюсь. Я часто говорю Белл, что ее романтичность увянет, как увядают розы. И потом я начинаю думать, что проза полезнее поэзии, что рассудок лучше сердца, и… и… что деньги лучше любви. Все это так, я знаю, и все-таки люблю лунный свет.

– И поэзию, и любовь?

– Да. Поэзию – сильно, а любовь – еще сильнее. Быть любимой вами для меня очаровательнее всех моих мечтаний, лучше всякой поэзии, которую я читала.

– Дражайшая Лили. – И его рука, ничем не сдерживаемая, обвилась вокруг ее талии.

– В этом я вижу и смысл лунного света, и благотворное действие поэзии, – продолжала влюбленная девушка. – Тогда я не знала, почему мне нравились подобные вещи, но теперь знаю. Это потому, что я хотела быть любимой.

– И любить.

– О да. Одно без другого ничего бы не значило. Оно составляет или будет составлять прелесть для вас – другое для меня. Любить вас или знать, что я могу любить вас, для меня величайшее наслаждение.

– Вы хотите сказать, что в этом заключается осуществление вашего романа.

– Да, но, Адольф, это не должно быть окончанием романа. Вам должны нравиться томные сумерки и длинные вечера, когда мы будем одни. Вы должны читать мне книги, которые мне нравятся. Наконец, вы не должны приучать меня к мысли, что мир наш и холоден, и сух, и жесток. Нет, не должны, хотя я часто твержу об этом в наших разговорах с Белл. От вас я не должна слышать и не услышу этого.

– Он не будет ни холоден, ни жесток, если я сумею предупредить и то и другое.

– Милый Кросби, вы понимаете, что я хотела сказать. Я не буду считать его ни холодным, ни жестоким, даже иногда, когда вздумала бы посетить нас какая-нибудь скорбь, если вы… я думаю вы поняли, что я хотела сказать.

– Если я буду беречь вас.

– В этом я не сомневаюсь, нисколько не сомневаюсь. Неужели вы думаете, что я не могу довериться вам? Нет, я хочу сказать вам, что вы не должны считать забавными мое сочувствие к лунному свету, к чтению стихов и…

– И говорить пустяки. – Сказав это, Кросби еще крепче сжал ее талию, тон его голоса в эту минуту еще более нравился Лили.

– Мне кажется, что я и теперь говорю пустяки, – сказала она с недовольным видом. – Вам приятнее было, когда я говорила о поросятах, не правда ли?

– Неправда, мне приятнее всего слушать вас теперь.

– Почему же вам неприятно было тогда? Разве я сказала тогда что-нибудь оскорбительное для вас?

– Вы мне лучше всего нравитесь теперь, потому что…

Они остановились на узенькой дорожке, идущей через мостик в сад Большого дома, их окружала тень густо разросшихся лавровых деревьев. Но свет луны ярко пробивался между деревьями, которыми оканчивалась маленькая аллея, и Лили, взглянув на Кросби, могла ясно рассмотреть форму его лица, выражение нежности и любви в его глазах.

– Потому что… – сказал он и потом нагнулся к ней, еще крепче обняв ее, между тем как Лили приподнялась на цыпочки, их уста прикоснулись, и затем последовал нежный, страстный поцелуй.

– Друг мой! – сказала Лили. – Жизнь моя! Любовь моя!

Возвращаясь ночью в Большой дом, Кросби твердо решил, что никакие денежные расчеты не принудят его изменить слово, данное Лилиане Дейл. Решимость его простиралась еще дальше: он не хотел откладывать свадьбы на долгий срок, который не должен был составлять долее шести или восьми месяцев, и уж никак не более десяти, лишь бы только успеть ему устроить в этот промежуток времени свои дела. Разумеется, ему придется отказаться от всего, от всех возвышенных видов в его жизни, от честолюбия, но что же делать, с грустью говорил он самому себе, я приготовился к этому. Такова была решимость Кросби, и, размышляя о ней в постели, он пришел к заключению, что едва ли найдется несколько мужчин, менее самолюбивых, чем он.

– Но что скажут в гостиной о нашем отсутствии? – спросила Лили, вспомнив о гостях. – Притом, ведь вы знаете, я должна распорядиться танцами. Пойдемте поскорей, и будьте умницей. Пожалуйста, ангажируйте на вальс Мэри Имс. Если вы этого не сделаете, я не буду говорить с вами весь вечер.

Действуя под влиянием такой угрозы, Кросби по возвращении в гостиную попросил молоденькую леди удостоить его чести вальсировать с ним. Мэри чувствовала себя на седьмом небе от счастья. В состоянии ли целый мир доставить что-нибудь восхитительнее вальса с таким кавалером, как Адольф Кросби! А бедная Мэри Имс танцевала хорошо, хоть не умела говорить так же хорошо и много и притом после вальса долго не могла успокоиться. Во время движения она прилагала все свои силы, очень заботясь о выполнении механической части танца, чтобы не затруднить кавалера.

– Благодарю вас, было чудесно. Немного погодя я могу повторить с вами вальс. – Только этими словами и ограничивался разговор ее с Кросби, но несмотря на это ей казалось, что она никогда еще не держала себя так хорошо, как при нынешнем случае.

Хотя танцующих было не более пяти пар и хотя нетанцующие, как то: сквайр, мистер Бойс и священник из соседнего прихода, – не имели никаких развлечений, вечер, однако же, прошел весьма весело. Ровно в двенадцать часов подали небольшой ужин, который, без сомнения, несколько облегчил скуку мистрис Харп и доставил немалое удовольствие мистрис Бойс. Что касается детей мистрис Бойс, то я нисколько не сожалею о них. Все вообще бывают счастливы в своем детском счастье, а если нет, то делают вид, что счастливы. Во всяком случае, они просто исполняют какую-то прямую обязанность, которую в свое время исполняли для них другие. Но для чего пускаются на подобные собрания мистрис Харпы? К чему эта древняя леди просиживала несколько часов и, зевая, с нетерпением ждала минуты, когда ей можно забраться в постель, поглядывая через каждые десять минуть на часы, чувствуя, что все кости ее ноют, что старым ушам ее больно от окружающего шума? Неужели все эти страдания переносятся для одного только ужина? Как бы то ни было, после ужина служанка мистрис Харп провела ее до коттеджа, за ней побрела мистрис Бойс, сквайра проводили довольно торжественно, прощаясь с хозяйкой дома, он намекнул молодым людям, чтобы по возвращении домой не шумели. Бедный священник еще оставался, время от времени он обращался к мистрис Дейл со скучными речами и глядел глазами Тантала[26] на светские радости и удовольствия, приготовленные для других. Надо сказать, что общественное мнение и мнение английских епископов сложились в этом отношении как-то особенно жестоко против священников.

В последний период вечерних удовольствий, когда время, танцы и другие развлечения сделали всех молодых людей счастливыми, Джон Имс в первый раз стоял подле Лили в паре кадрили. Лили сделала все, что только могла, лишь бы принудить его оказать ей эту милость; она чувствовала, что для нее это было бы милостью. Лили, быть может, не совсем понимала, как велико было желание с его стороны ангажировать ее и в то же время получить отказ. Несмотря на это она понимала многое. Она знала, что он не сердился на нее, знала, что он страдал как из-за отвергнутой любви, так и от самой любви, которую продолжал еще питать к Лили. Она желала успокоить его, облегчить его страдания и в то же время не совсем верила в полную, прямую, непринужденную искренность его чувств.

Наконец Джонни подошел к ней, и хотя Лили была ангажирована, но тотчас же приняла его предложение. Она перепорхнула через комнату.

– Адольф, – сказала она, – я не могу танцевать с вами, хоть и обещала. Меня просил Джон Имс, и я еще ни разу с ним не танцевала. Вы понимаете меня и, верно, будете паинькой, не правда ли?

Кросби нисколько не ревновал, как паинька, он спокойно сел в уголок позади дверей.

В течение первых пяти минут разговор между Имсом и Лили был весьма обыкновенный. Она повторила желание видеться с ним в Лондоне, а он, без всякого сомнения, обещал исполнить это желание. После того на некоторое время наступило молчание, а затем нужно было танцевать.

– Не знаю еще, когда будет наша свадьба, – сказала Лили, когда кончилась фигура и когда оба они снова стояли друг подле друга.

– Тем менее я могу знать об этом, – сказал Имс.

– Во всяком случае, я полагаю, что не в нынешнем году. Это можно сказать почти наверняка.

– Может быть, весной, – намекнул Имс. Он бессознательно желал, чтобы свадьба была отложена на более продолжительное время, и в то же время не хотел огорчать Лили.

– Я говорю об этом именно потому, что нам было бы весьма приятно видеть вас здесь в день моей свадьбы. Мы все вас так любим, и я в особенности желаю, чтобы этот день вы провели вместе с нами.

Почему так постоянно поступает всякая девушка, выходящая замуж? Почему она всегда просит мужчин, которые любили ее, присутствовать на ее свадьбе? Тут нет, кажется, особенного торжества. Это делается просто из одного расположения и любви, девушка надеется предложить что-нибудь смягчающее, а отнюдь не увеличивающее душевную скорбь, в которой сама была виновна. «Вы не можете жениться на мне, – говорит, по-видимому, новобрачная, – но вместо беспредельного счастья, которое бы я могла дать вам, сделавшись вашей женой, вы будете иметь удовольствие видеть меня замужем за другим». Я вполне ценю образ действий подобного рода, но, говоря по совести, сомневаюсь, что такая замена может доставить удовольствие.

При нынешнем случае Джон Имс был одного со мной мнения, он не принял приглашения Лили.

– Неужели вы не хотите сделать мне этого одолжения? – спросила Лили голосом, исполненным непритворной нежности.

– Я готов сделать вам всякое одолжение, – угрюмо отвечал Джонни.

– Кроме этого?

– Да, кроме этого. Я не в состоянии сделать этого.

Сказав так, Джонни должен был танцевать, и, когда, кончив фигуру, снова стоял подле Лили, они оба оставались безмолвными до конца кадрили. Почему-то после того вечера Лили думала о Джонни Имсе гораздо больше, чем раньше, и почему-то уважала его больше прежнего – как человека, властного над своими чувствами.

И также в эту кадриль Крофтс и Белл танцевали вместе и тихо говорили о свадьбе Лили.

– Мужчина может перенести очень многое, – говорил Крофтс, – но он не имеет права заставить женщину переносить нищету.

– Может быть, – сказала Белл.

– То, что для мужчины не составляет страдания, чего мужчина, может, и не ощутит, для женщины будет земным адом.

– Весьма быть может, – сказала Белл, не проявив ни малейшего сочувствия к этим словам ни в лице, ни в голосе.

Но она запомнила каждое слово, сказанное Крофтсом, и доискивалась истины в каждом из них, напрягая чувства и разум, со всей пылкостью своей души. «Как будто женщина не в состоянии перенести более мужчины!» – говорила она самой себе, проходя по залу и освободившись из объятий танцевавшего с ней доктора.

Танцы кончились, и остальные гости разошлись.

Глава X. Мистрис Люпекс и Эмилия Ропер

Я ввел бы доверчивого читателя в большое заблуждение, сказав ему, что мистрис Люпекс была любезная, милая женщина. Может, то, что она была нелюбезна, составляет один из величайших недостатков, который можно вменить ей в вину, но этот недостаток принял такой размах и так заполонил ее жизнь, подобно плодовитому растению, распускающему корни и листья по всему саду, что делал ее несносной в каждой сфере жизни и одинаково отвратительной для тех, кто знал ее мало и кто знал ее много. Если бы наблюдатель имел возможность заглянуть в душу этой женщины, то увидел бы, что Люпекс хотела быть порядочной женщиной, что она делала, или, по крайней мере, обещала себе делать попытки усвоить добрую нравственность и приличие. Для нее было так естественно терзать тех, кого невзгоды сближали с ней, и особенно того несчастного человека, который, должно быть, в черный день прижал ее к своей груди как жену, как подругу жизни, и вот тогда нравственность совсем покинула ее и приличия для нее не существовало.

Мистрис Люпекс, как я уже описывал, была женщиной не без некоторой женской прелести в глазах тех, кому нравилось утреннее неглиже и пышный вечерний наряд, и которые не считали недостатком длинный нос, чуть свернутый на сторону. Она была умна в своем роде и умела говорить остроумные вещи. Она также умела льстить и говорить любезности, хотя самая любезность ее отзывалась чем-то неприятным. Она, должно быть, имела порядочную силу воли, иначе муж ее убежал бы от нее задолго до того времени, которое я описываю. И также в ином случае она едва ли попала бы на житье в гостиную мистрис Ропер, потому что хоть сто фунтов в год, плаченные или обещанные к уплате, и имели в хозяйственных расчетах мистрис Ропер весьма важное значение, но несмотря на это едва только прошли первые три месяца пребывания мистрис Люпекс в Буртон-Кресценте, как в хозяйке дома родилось сильное желание отделаться от своих женатых квартирантов.

Быть может, я лучше всего опишу маленький случай в Буртон-Кресценте во время отсутствия нашего друга Имса и течение дел в той местности, представив два письма, которые Джонни получил по почте в Гествике, поутру после вечера в доме мистрис Дейл. Одно письмо было от его приятеля Кредля, другое – от преданной Эмилии. В нынешнем случае передам письмо от джентльмена первым, полагая, что лучше угожу желаниям моих читателей, придерживаясь скромности до последней возможности.

«Сентября 186* г.

Любезный мой Джонни.

У нас, в Кресценте, случилось страшное происшествие, я решительно не знаю, как рассказать тебе о нем, хотя и должен это сделать, потому что нуждаюсь в твоем совете. Тебе известно мое отношение к мистрис Люпекс, и может, ты помнишь, что мы говорили на платформе железной дороги. Мне, конечно, нравилось ее общество, как нравилось бы общество всякого другого друга.

Я знал, без сомнения, что она прекрасная женщина, и если ее мужу угодно быть ревнивым, то я не мог ничем помочь.

Я не имел в виду ничего дурного и, если бы понадобилось, мог бы привести тебя в свидетели, чтобы доказать справедливость моих слов. Я не сказал ей ничего за стенами гостиной мистрис Ропер, а в стенах гостиной всегда бывала мисс Спрюс или сама мистрис Ропер, или кто-нибудь другой. Тебе известно также, что муж ее пьет иногда страшным образом, и когда напьется, то, разумеется, сумасбродствует. Вчера вечером, около девяти часов, он пришел в совершенно пьяном виде. Судя по словам Джемимы (Джемима была горничная мистрис Ропер), он пьянствовал в театре около трех дней. Мы не видели его со вторника. Он вошел прямо в гостиную и послал Джемиму за мной, сказав, что ему нужно меня видеть. Мистрис Люпекс находилась в комнате и, услышав приказание пригласить меня, прибежала ко мне и сказала, что если случится кровопролитие, то она уйдет из дому. В гостиной не было больше никого, кроме мисс Спрюс, которая, не сказав ни слова, взяла свечку и ушла наверх. Можешь представить себе, что обстоятельство это было в высшей степени неприятно. Что должен был я делать с пьяным человеком внизу в гостиной? Как бы то ни было, она, по-видимому, думала, что мне надо идти. „Если он поднимется сюда, – сказала она, – то я буду жертвой. Вы еще мало знаете, на что бывает способен этот человек, когда гнев его воспламенен вином“. Ты, я думаю, знаешь, что я не трус перед кем бы то ни было, но к чему мне было ввязываться в такую историю, как эта? Я ничего не сделал. И притом же, если бы началась ссора и из нее вышло бы что-нибудь, как этого надо было ожидать, если бы произошло кровопролитие, как выразилась мистрис Люпекс, или драка, или если бы он разбил мне голову каминной кочергой, с какими бы глазами показался я на службе? Человек, состоящий в государственной службе, например, как ты и я, не может заводить ссоры, а тем более вступать в драку. Так, по крайней мере, я думал в этот момент. „Пожалуйста, идите вниз, – сказала горничная, – если не хотите видеть меня убитой у ваших ног“. Фишер говорит, что если сказанное мною правда, то они, должно быть, сами устроили это все между собой. Не думаю, потому что я уверен, что она действительно любит меня, и притом же каждому известно, что они никогда и ни в чем не соглашаются. Она умоляла меня спуститься вниз. Нечего делать, я спустился. В самом низу лестницы стояла Джемима, я слышал, что Люпекс ходил взад и вперед по гостиной. „Будьте осторожны, мистер Кредль“, – сказала горничная; я видел по ее лицу, что она была в страшном испуге. В это время я увидел свою шляпу на столе зала, и мне в тот же момент пришла в голову мысль, что я должен посоветоваться с каким-нибудь другом. Разумеется, я нисколько не боялся человека, который расхаживал в гостиной, но кто бы оправдал меня, если б я вступил в драку, даже для защиты своей жизни, в доме мистрис Ропер? Я обязан был подумать о ее интересах. Поэтому я взял шляпу и преспокойно вышел в уличную дверь. „Скажи ему, – сказал я Джемиме, – что меня нет дома“, – и сейчас же отправился к Фишеру, предполагая послать его к Люпексу в качестве моего друга, но, как нарочно, Фишер был в шахматном клубе.

Так как, по моему мнению, в подобном случае нельзя было терять ни минуты, то я поспешил в клуб и вызвал Фишера. Ты знаешь, какой хладнокровный человек этот Фишер. Мне кажется, взволновать его ничто не в состоянии. Когда я рассказал ему всю историю, он ответил, что Люпекс проспится и тем дело кончится, но не так думал я, прогуливаясь около клуба в ожидании, когда Фишер кончит игру. Фишер полагал, что мне лучше всего вернуться в Буртон-Кресцент, но, разумеется, я знал, что об этом и думать нельзя, и кончил тем, что проспал ночь на софе Фишера, а утром послал домой за некоторыми вещами. Я хотел, чтобы Фишер до должности сходил к Люпексу, но он сказал, что лучше повременить и что зайдет к нему в театр, окончивши занятия по службе.

Я хочу, чтобы ты написал мне немедленно, сказав в письме своем все, что ты знаешь об этом деле. Я прошу тебя, собственно, потому, что мне не хочется вовлекать в эту историю кого-нибудь из других жильцов в доме мистрис Ропер. Мне крайне неприятно, что не могу оставить ее дом сейчас же, не могу потому, что не отданы деньги за последнюю четверть года, иначе я бежал бы отсюда. Этот дом, скажу тебе, не годится ни для меня, ни для тебя. Поверь, мистер Джонни, что я говорю тебе сущую правду. Сказал бы я тебе несколько слов об А.Р., но боюсь, что слова мои поведут к неудовольствию. Пожалуйста, пиши ко мне безотлагательно. Мне кажется, лучше будет, если ты напишешь к Фишеру, так что он может показать твое письмо Люпексу и подтвердить при этом, основываясь на твоих словах, что между мною и мистрис Люпекс не было и не могло быть других отношений, кроме обыкновенной дружбы, и что, разумеется, ты как мой друг должен знать все. Отправлюсь ли я сегодня в дом мистрис Ропер, будет зависеть от того, что скажет мне Фишер, после свидания с Люпексом.

Прощай, мой друг! Надеюсь, что ты теперь блаженствуешь и что Л.Д. в добром здравии. Твой искренний друг

Джозеф Кредль».

Джон Имс два раза прочитал это письмо, прежде чем распечатал письмо от Эмилии. Он никогда прежде не получал писем от мисс Ропер, но почти не ощущал того нетерпения, вскрывая послание, как бывает с молодыми людьми при получении первого письма от молоденькой леди. В ту минуту воспоминание об Эмилии было для него отвратительно, и он бросил бы письмо в камин нераспечатанным, если бы не опасался дурных последствий. Что же касалось его друга Кредля, то он стыдился за него, но стыдился не потому, что Кредль бежал от мистера Люпекса, а потому, что побег свой Кредль оправдывал ложными причинами.

Наконец он распечатал письмо от Эмилии. «Дражайший Джон» – этими словами начиналось оно. Джонни прочитал их и судорожно сжал письмо. Оно было написано женским почерком, с тоненькими прямыми черточками на конце каждой буквы вместо округлых очертаний, но все же было весьма четко, и казалось, будто каждое слово написано вполне обдуманно.

«Дражайший Джон. Для меня так странно еще употреблять подобное выражение. И все-таки скажу „дражайший Джон“, разве я не имею права называть вас таким образом? Разве вы не принадлежите мне, а я вам навсегда? (Джонни снова судорожно сжал письмо и при этом пробормотал несколько слов, повторять которые я не считаю нужным. Через минуту он продолжал.) Я знаю, что мы совершенно понимаем друг друга, и в таком случае совершенно позволительно одному сердцу открыто обращаться к другому. Таковы мои чувства, и я уверена, что в вашей груди найдется для них отголосок. Не правда ли, что любить и в то же время быть любимым – в высшей степени восхитительно? Так, по крайней мере, я воспринимаю это чувство. При этом, дражайший Джон, позвольте мне уверить вас, что в моей груди нет ни малейшей ревности в отношении к вам. Я слишком верю как в ваше благородство, так и в свою, я бы сказала, чарующую силу, хоть вы и назовете меня тщеславной. Не думайте, что этими словами я намекаю на Л.Д. Разумеется, вам приятно видеться с друзьями вашего детства, и, поверьте, сердце вашей Эмилии слишком далеко от того, чтобы завидовать такому очаровательному удовольствию. Ваши друзья, я надеюсь, со временем будут и моими друзьями. (Судорожное сжатие письма.) И если между ними действительно будет Л.Д. которую вы так искренно любили, я точно так же искренно приму ее в мое сердце. (Этого уверения со стороны Эмилии было слишком много для бедного Джонни, он швырнул на пол письмо и начал думать, где и в чем искать ему помощи – в самоубийстве или в колониях, – немного погодя он снова поднял письмо, решившись осушить горькую чашу до дна.) Если вам показалось, что перед вашим отъездом я была немного капризна, то вы должны простить вашу Эмилию. Я уже наказана за это: месяц вашего отсутствия – для меня целая вечность. Здесь нет ни души, кто бы сочувствовал моему положению. А вы во время своего отсутствия не хотели даже порадовать меня. Могу вас уверить, какие бы ни были ваши желания, я не буду счастлива до тех пор, пока не увижу вас при себе. Напишите мне хотя строчечку, скажите, что вы довольны моею преданностью.

Теперь я должна вам сказать, что в нашем доме случилось грустное происшествие, в котором не думаю, чтобы друг ваш мистер Кредль вел себя вполне благородно. Вы помните, как он всегда ухаживал за мистрис Люпекс. Матушка моя была крайне огорчена этим, хотя ни слова никому не говорила. Разумеется, кому приятно говорить о таких предметах, которые касаются имени какой-нибудь леди. В течение последней недели Люпекс сделался страшно ревнивым, и мы все знали, что приближается что-то недоброе. Сама Люпекс хоть и хитрая женщина, но не думаю, чтобы она замышляла что-нибудь дурное, разве только одно, чтобы довести мужа своего до бешенства. Вчера Люпекс пришел под хмельком и пожелал видеться с Кредлем, но Кредль перепугался, взял шляпу и ушел. Это с его стороны было весьма дурно. Если он считал себя невинным, то почему он не явился на призыв Люпекса и не объяснил недоразумения? Это обстоятельство, говорит моя мать, падает темным пятном на наш дом. Люпекс клялся вчера вечером, что утром отправится в управление сбора податей и осрамит Кредля перед начальниками отделов, клерками, перед всеми. Если он это сделает, то вся история появится в газетах, весь Лондон узнает об этом. Самой Люпекс это понравится, я знаю, она только и заботится о том, чтобы о ней говорили, но что будет тогда с домом моей матери? Как я желаю, чтобы вы были здесь: ваше благоразумие и благородство все бы это уладили сразу, так, по крайней мере, я думаю.

Я буду считать минуты до получения вашего ответа и позавидую почтальону, который возьмет в руки ваше письмо прежде, чем оно дойдет до меня. Пожалуйста, пишите поскорее. Если я не получу ответа в понедельник утром, то буду думать, что с вами что-нибудь случилось. Хоть вы и находитесь в кругу дорогих своих старых друзей, но, вероятно, у вас найдется минута написать несколько слов вашей Эмилии.

Матушка очень огорчена происшествием в ее доме и говорит, что, если бы вы были здесь и подали ей совет, она бы много не беспокоилась. Для нее это очень тяжело, она всегда заботилась о том, чтобы дом ее пользовался уважением и чтобы все в нем были покойны. Я послала бы заверения в моей искренней любви и почтении вашей дорогой матушке, если бы только знала ее, хотя надеюсь, что узнаю, вашей сестрице, а также Л.Д., если вы объяснили ей наши отношения. За тем ничего больше не остается сказать со стороны всецело преданной и обожающей вас

Эмилии Ропер».

Ни одна часть этого нежного письма не доставила удовольствия бедному Имсу, напротив, последняя из них отравляла все его чувства. Возможно ли было оставаться равнодушным, когда эта женщина осмелилась говорить о заверениях в любви к его матери, его сестре и даже Лили Дейл! Он чувствовал, что одно уже произношение имени Лили такой женщиной, как Эмилия Ропер, было осквернением этого имени. А между тем Эмилия Ропер, как она уверяла его, принадлежала ему. Как ни противна для него была она сейчас, он верил, что и сам принадлежал ей. Бедный Джонни чувствовал, что в лице его она приобрела некоторую собственность и что ему суждено уже быть связанным с ней на всю жизнь. Во все время знакомства с Эмилией он сказал ей весьма немного нежностей, весьма немного таких, по крайней мере, нежностей, которые имели бы серьезное значение, но между этими немногими было слова два-три, которыми он высказал свою любовь к ней! А эта роковая записочка, которую он написал ей! При одном воспоминании об этом Джонни подумал: уж не лучше ли ему отправиться к большому резервуару позади Гествика, резервуару, питавшему водой Хамершамский канал, и положить конец своему жалкому существованию?

В тот же самый день он написал два письма: одно к Фишеру, другое к Кредлю. Фишеру он высказал свое убеждение, что Кредль точно так же, как он сам, был невинен в отношении к мистрис Люпекс. «Он далеко не такой человек, чтобы подбираться к замужней женщине», – говорил Джонни, к немалому неудовольствию Кредля: когда письмо достигло места служения последнего, ведь этот джентльмен не отказался бы от репутации Дон Жуана, которую надеялся приобрести между своими сослуживцами чрез это маленькое происшествие. При первом взрыве бомбы, когда бешено ревнивый муж свирепствовал в гостиной, раздражаемый все более и более парами вина и любви, Кредль находил это обстоятельство в высшей степени неприятным. Но на утро третьего дня – Кредль провел две ночи на софе своего приятеля Фишера – он начал гордиться этим, ему приятно было слышать имя мистрис Люпекс, произносимым другими клерками. Поэтому, когда Фишер прочитал письмо из Гествика, ему очень не поправился тон его друга.

– Ха-ха-ха! – захохотал Кредль. – Я только и хотел, чтоб он сказал именно это. Подбираться к замужней женщине! По этой части я самый последний человек во всем Лондоне.

– Клянусь честью, – сказал Фишер, – я думаю, последний.

И Кредль остался недоволен. В этот день он смело отправился в Буртон-Кресцент и там обедал. Ни мистера, ни мистрис Люпекс не было видно, мистрис Ропер ни разу не упомянула их имени. В течение вечера он собрался с духом и спросил об них мисс Спрюс, но эта старая леди торжественно покачала головой и объявила, что ей ничего не известно о подобных делах: где уж ей знать об этом?

Но что же должен был делать Джон Имс с письмом от Эмилии Ропер? Он чувствовал, что всякого рода ответ на него был бы делом очень опасным, но также казалось опасным оставить его совсем без ответа. Он вышел из дома, прошел через гествикский выгон, через рощи гествикского господского дома к большой вязовой аллее в парке лорда Де Геста, и во все время прогулки придумывал способы, как бы выпутаться из этого безвыходного положения. Здесь по этим самым местам он бродил десятки и десятки раз в свои ранние годы, когда, оставаясь еще в совершенном неведении о происходившем за пределами его родного крова, мечтал о Лили Дейл и давал себе клятву, что она будет его женой. Здесь он сочинял свои стихотворения, питал свое честолюбие возвышенными надеждами, строил великолепные воздушные замки, в которых Лилиана Дейл господствовала, как царица, и хотя в те дни он сознавал себя неловким, жалким юношей, до которого никому не было дела, никому, кроме матери и сестры, но все же был счастлив в своих надеждах, хоть никогда не приучал себя к мысли, что они могут осуществиться. Но теперь ни в его мечтаниях, ни в надеждах не было ничего отрадного. Все для него стало мрачно, все грозило ему несчастьем, гибелью. Впрочем, и то сказать, почему же ему не жениться на Эмилии Ропер, если Лили выходит замуж за другого? Но при этой мысли он вспомнил момент, когда Эмилия в памятную ночь показалась ему в полуотворенную дверь, и подумал, что жизнь с такой женой была бы живой смертью.

Одно время он решился рассказать все своей матери и предоставить ей написать ответ на письмо Эмилии. Если худое должно сделаться худшим, то, во всяком случае, Роперы не могли бы совершенно погубить его. Он знал, по-видимому, что Роперы могли начать судебный процесс, вследствие которого его бы посадили в тюрьму на известное время, уволили бы от службы и наконец раструбили бы о его поступке во всех газетах. Все это, однако же, можно бы перенести, если бы перчатка была брошена ему кем-нибудь другим. Джонни чувствовал, что он одного только не мог сделать, – написать девушке, которую бы следовало любить, и сказать ей, что он вовсе не любил и не любит ее. Он знал, что сам был бы не в состоянии нанести подобные слова на бумагу, как знал очень хорошо также и то, что у него недостало бы смелости сказать ей в лицо, что он изменил свое намерение. Он знал, что ему надо принести себя в жертву Эмилии, если не найдет какого-нибудь доброго рыцаря, который бы сразился с бедой и одержал победу в его пользу, и при этом снова подумал о своей матери.

Вернувшись домой, Джонни, однако, был так же далек от решимости объяснить матери свое положение, как и в то время, когда отправлялся на прогулку. В течение более чем половины времени, проведенного под открытым небом, он строил воздушные замки, не те, в которых в былое время считал себя счастливейшим созданием, но мрачные замки, с еще более мрачными темницами, в которых едва-едва проникал луч жизни. Во всех этих зданиях воображение Джонни рисовало ему портрет Лили в качестве жены мистера Кросби. Он принимал это за действительность, а воображение продолжало рисовать более мрачные картины, подделываясь под его настроение духа, представляя ему, что Лили была едва ли не несчастнее его чрез дурное обращение и суровый характер ее мужа. Он старался мыслить и составить план дальнейших действий, но в мире нет ничего труднее, как принудить себя мыслить в то время, когда для умственной деятельности поставлены почти непреодолимые преграды. В подобных обстоятельствах ум похож на лошадь, которую привели к водопою и заставляют ее пить в то время, когда у нее вовсе нет жажды. Поэтому Джонни вернулся домой все еще в раздумье: отвечать или нет на письмо Эмилии? Если нет, то как ему надо вести себя по возвращении в Буртон-Кресцент?

Не знаю, надо ли говорить, что мисс Ропер, сочиняя письмо, предвидела все это и что такое положение бедного Джонни было тщательно просчитано для него той, которая… его обожала.

Глава XI. Общественная жизнь

В тот день, когда Кредль возвратился под гостеприимный кров мистрис Ропер, мистер и мистрис Люпекс, в полном супружеском счастье, кушали одно из своих лакомых блюд. К этому блюду присоединялись некоторые другие лакомства, соответствовавшие времени года и находившиеся в соседстве театра, с помощью горького пива и разбавленного бренди они сглаживали все шероховатости на дороге жизни, заставляя себя забывать все минувшие неприятности. Об этом супружеском примирении Кредль ничего не слышал и, увидев счастливых супругов, входящих в гостиную спустя несколько минут после вопроса, предложенного мисс Спрюс, был приведен в крайнее изумление.

Люпекс был незлопамятен и от природы довольно мягкого характера. Это был человек, который любил хорошо покушать и в глазах которого стакан горячего пунша имел весьма высокую цену. Будь жена для него действительно доброй подругой, он совершил бы назначенный путь в этой жизни, если не вполне респектабельно, то, во всяком случае, без явного позора. К сожалению, эта женщина не доставляла ему никакого утешения, кроме разве того, которое можно было почерпнуть из пуншевого стакана. Восемь лет они были друг для друга мужем и женой, и иногда, к сожалению, я должен сказать, мистрис Люпекс доводила его до такого состояния, что бедный муж считал бы за счастье, если бы жена бросила его. В жалком его положении, тот или другой способ избавиться от нее навсегда доставил бы ему отраду. Если бы он обладал в достаточной степени энергией, он перенес бы искусство свое писать театральные декорации в Австралию[27], даже на самые отдаленные концы вселенной, где только существовало сценическое искусство. Но это был мягкий, беспечный, самим собой балуемый и избалованный человек. Во всякое время, как бы его ни тяготило горе, ему достаточно было стакана разбавленного бренди и вкусного обеда, чтобы забыть все и примириться со своим положением. Второй стакан делал его самым нежным супругом, за третьим к нему возвращались воспоминания обо всех обидах и оскорблениях появлялось особенное настроение и дерзость, чтобы повоевать с женой или, пожалуй, с целым светом, даже в ущерб окружавшей его мебели, если в это время попадалась под руку каминная кочерга. Все эти особенности его характера не были, однако же, известны Кредлю, и потому появление мистера Люпекса в гостиной со своей женой, опиравшейся на его руку, как нельзя более удивило нашего приятеля.

– Мистер Кредль! Вашу руку, – сказал Люпекс после второго стакана разбавленного бренди, на третий ему не было дано разрешения. – Между нами было маленькое недоразумение, забудемте о нем.

– Мистер Кредль, сколько я знаю его, – сказала мистрис Люпекс, – настолько джентльмен, чтобы забыть всякое неудовольствие, когда другой джентльмен подает ему руку в знак примирения.

– О, конечно, – сказал Кредль, – я совершенно… да, я… мне очень приятно, что все кончилось благополучно.

Вместе с этим он пожал руки супругов, причем мисс Спрюс поднялась с кресла, сделала низкий реверанс и тоже обменялась пожатием рук с мужем и женой.

– Вы, мистер Кредль, холостой человек, – сказал Люпекс. – И потому не в состоянии понять, что происходит иногда в душе человека женатого. Бывают минуты, когда чувство ревности из-за этой женщины берет верх над рассудком.

– Ах, Люпекс, перестань, – сказала жена его, шутя похлопав по его плечу старым зонтиком.

– И я, не колеблясь, скажу, что в тот вечер, когда вас приглашали в столовую, я не мог совладеть с этим чувством.

– Я очень рад, что все уладилось, – сказал Кредль.

– И я очень рада, – сказала мисс Спрюс.

– И следовательно, нет надобности говорить об этом, – заметила мистрис Люпекс.

– Еще одно слово, – сказал мистер Люпекс, размахнув рукой. – Мистер Кредль, я чрезвычайно рад, что вы не исполнили моего требования в тот вечер. Придите вы тогда, признаюсь вам, придите вы тогда, и, право, без крови дело бы не обошлось. Я ошибался. И теперь сознаюсь в своей ошибке, но все-таки без крови дело бы не обошлось.

– Ах Боже мой, Боже мой! – сказала мисс Спрюс.

– Мисс Спрюс, – продолжал Люпекс. – Бывают минуты, когда сердце человеческое ожесточается.

– Так, так, – сказала мисс Спрюс.

– Ну, Люпекс, довольно, – сказала его жена.

– Да, довольно. Но все же, мне кажется, я вправе выразить мистеру Кредлю мое удовольствие, что он не пришел ко мне. Ваш друг, мистер Кредль, удостоил меня вчера своим посещением в театре, в половине пятого. К сожалению, в это время я был на подмостках и никак не мог спуститься к нему. Я сочту за особенное счастье встретиться с вами в ресторане «Кружка и покер», в улице Бау, закусить хорошей отбивной и утопить в стакане вина это неприятное недоразумение.

– Вы очень любезны, – сказал Кредль.

– Мистрис Люпекс тоже будет с нами. Там есть очаровательный, уютный уголок, и если мисс Спрюс удостоит…

– Ах, сэр, ведь я старуха, вы это знаете.

– Нет, нет, нет! – воскликнул Люпекс. – И слышать не хочу. Что вы скажете, на это, мистер Кредль, насчет обеда, знаете, вчетвером?

Разумеется, приятно было видеть мистера Люпекса в его нынешнем настроении – гораздо приятнее, чем в то время, когда дело с ним, по его собственному выражению, не обошлось бы без крови. Но как ни был он приятен, и на этот раз все-таки было видно, что он находился в не совсем трезвом состоянии. Поэтому Кредль не назначил дня для скромного званого обеда и только заметил, что будет очень рад воспользоваться приглашением при первой возможности.

– Теперь, Люпекс, пора спать, – сказала жена. – Ты знаешь, у тебя сегодня был тяжелый день.

– А ты, голубушка?

– Я приду сию минуту. Полно же, пожалуйста, не дурачься, отправляйся спать. Иди сюда! – И она стала в открытых дверях, ожидая, когда он пройдет.

– Мне бы хотелось лучше остаться здесь и выпить стакан чего-нибудь горячительного, – сказал Люпекс.

– Люпекс, ты опять хочешь рассердить меня, – сказала жена, бросив на него взгляд, совершенно для него понятный.

Люпекс не имел расположения драться и в ту минуту вовсе не жаждал крови, поэтому он решился идти. Но во время перехода он приготовился к новым битвам.

– Вот сделаю же я что-нибудь отчаянное, – говорил он, снимая сапоги, – непременно сделаю.

– Ах, мистер Кредль, – сказала мистрис Люпекс, как только затворила дверь за удалившимся мужем. – Я не знаю, как взглянуть вам в глаза после событий этих последних памятных дней!

Она села на диван и закрыла лицо свое батистовым платком.

– Перестаньте, – сказал Кредль, – это ничего не значит между такими друзьями, как мы.

– Но ведь это будет известно в вашем управлении сбора податей и уже, может быть, известно, оттуда приходил к нему в театр какой-то джентльмен. Не знаю, переживу ли я это?

– Согласитесь, мистрис Люпекс, я должен же был послать кого-нибудь.

– Я не обвиняю вас, мистер Кредль. Я знаю очень хорошо, что в моем жалком положении не имею даже права обвинять кого-нибудь и не могу судить об отношениях одного джентльмена к другому. Но только подумать о том, что мое имя упоминается с вашим… Ах, мистер Кредль! Мне стыдно взглянуть вам в глаза!

И она снова спрятала свое лицо в батистовый платок.

– Хорошее к хорошему идет, – сказала мисс Спрюс, в тоне ее голоса было что-то особенное, придававшее словам ее много скрытого значения.

– Ваша правда, мисс Спрюс, – сказала мистрис Люпекс, – сейчас только это одно меня и утешает. Мистер Кредль настолько джентльмен, чтобы не воспользоваться… я в этом совершенно уверена.

И мистрис Люпекс взглянула на него поверх ребра ладони, в которой держала батистовый платок.

– Конечно, я не позволю себе, – сказала Кредль. – То есть…

Кредль не высказал своей мысли. Гоняясь за мистрис Люпекс, он вовсе не хотел попасть в западню. А между тем ему нравилась идея, что о нем будут говорить как о поклоннике замужней женщины, ему нравились блестящие глаза этой женщины. Когда несчастный мотылек, летая в своем полуослеплении вокруг огня горящей свечи, задевает крылышками за пламя свечи, обжигает их и чувствует мучительную боль, он даже и тогда не обращает внимания на этот урок, но снова и снова подлетает к огоньку до тех пор, пока тот окончательно его не уничтожит. Таким мотыльком был и бедный Кредль. Пламя, вокруг которого летал он, не давало ему отрадной теплоты, в его блеске не было никакой красоты. Напротив, оно наносило ему вред, обжигало ему крылья, отнимало всю силу для будущих полетов и грозило окончательной гибелью. Никто не мог сказать, чтобы дружба с мистрис Люпекс доставила ему хотя бы несколько минут истинного счастья. Он не чувствовал к ней ни малейшей любви, напротив, боялся ее, и во многих отношениях она ему не нравилась. Но для него при его слабости, неопытности и ослеплении, свойственных всем мотылькам, казалось великим делом уже то, что ему позволяли летать близ огня. О, друзья мои! Вспомните, сколь многие из вас были мотыльками и что теперь вы порхаете с частично опаленными крыльями, с более или менее заметными следами ожогов!

Прежде чем мистер Кредль успел решить, следует ли ему воспользоваться нынешним случаем, чтобы еще раз порхнуть к огоньку, – в подобного рода действии он не стеснялся присутствием мисс Спрюс, – дверь в гостиную отворилась и в нее вошла Эмилия Ропер.

– Ах, мистрис Люпекс! – сказала она. – И мистер Кредль!

– И мисс Спрюс, прибавьте, моя милая, – сказала мистрис Люпекс, показывая на старую леди.

– Я ведь старуха, вы знаете, – заметила мисс Спрюс.

– О да, я вижу мисс Спрюс, – сказала Эмилия. – Я ни на что не намекала, могу вас уверить.

– Я и не думала об этом, душа моя, – сказала мистрис Люпекс.

– Право, я никак не полагала, чтобы вы были так спокойны… я хочу сказать, что когда услышала о ссоре, я полагала… Впрочем, если последовало примирение, то поверьте, никто так не рад ему, как я.

– Да, мы помирились.

– Если мистер Люпекс удовлетворен, то я радуюсь от души, – сказала Эмилия.

– Мистер Люпекс удовлетворен, – возразила мистрис Люпекс, – и позвольте вам сказать, душа моя, зная, что вы надеетесь сами выйти замуж…

– Мистрис Люпекс, я не надеюсь выйти замуж – по крайней мере сейчас.

– А я думала, что вы даже торопитесь. Во всяком случае, позвольте сказать, что, когда вы будете иметь мужа, то увидите, что не всегда возможно поддерживать доброе согласие. Нет ничего хуже жить на этих квартирах: какой-нибудь пустой ничтожный случай, и о нем все уже знают. Как вы скажете, мисс Спрюс?

– Я скажу, что гораздо спокойнее жить на квартире, чем содержать квартиры, – отвечала мисс Спрюс, немного побаивавшаяся своих родственников Роперов.

– Это каждому известно, – сказала Эмилия. – Если какой джентльмен будет приходить домой в пьяном виде и грозить убийством другому джентльмену в том же доме и если леди…

Эмилия остановилась, она знала, что линейный корабль, с которым приготовилась сразиться, обладал большой боевой мощью.

– Дальше, дальше, мисс, – сказала мистрис Люпекс, вставая с места и выпрямляясь во весь рост. – Так что же, если леди?

Теперь можно сказать, что сражение началось и что два корабля были обязаны, по общим законам храбрости и ведения войны на море, поддерживать бой до тех пор, пока один из них не будет совершенно обезоружен, взорван или пущен ко дну. В этот момент для постороннего зрителя трудно было сказать, кто из сражающихся имел более верный шанс на успех. Правда, преимущество мистрис Люпекс состояло в большем боевом опыте: привычка драться, делавшая ее знания в этом вопросе почти безграничными, храбрость, заглушавшая чувство боли от ран до конца сражения, и, наконец, беспечность, делавшая ее почти равнодушной к тому, потопят ли ее или она останется наплаву. С другой стороны, Эмилия располагала тяжелой артиллерией и имела возможность бросать более крупные снаряды, чем неприятель, и она тоже приняла грозный вид. Если б им пришлось сцепиться и вступить в рукопашный бой, то Эмилия, без всякого сомнения, вышла бы из него победительницей, но мистрис Люпекс была слишком хитра, чтобы допустить подобный маневр, однако все же была готова на всякий случай и жаждала битвы.

– Ну так что же, если леди? – спросила она таким тоном, который не допускал миролюбивого ответа.

– Всякая леди, если только она леди, – сказала Эмилия, – должна знать, как ей следует вести себя…

– Так вы намерены учить меня, вы, мисс Ропер? Премного вам обязана. Значит, вы придерживаетесь манер, усвоенных в Манчестере?

– Я придерживаюсь честных манер, мистрис Люпекс, обращения, в котором соблюдается приличие, обращения, которое не наводит ужаса на дом, полный народа. Для меня все равно, будут ли это манеры манчестерские или лондонские.

– Манеры модисток?

– Все равно, мистрис Люпекс, манеры модисток или театральные, но в них пока нет еще ничего такого дурного, как в вашем обращении, мистрис Люпекс. Поняли вы меня? Чем объяснить ваши отношения к этому молодому человеку? Разве только тем, что вы хотите чрез пьянство и ревность свести с ума вашего мужа и посадить его в дом для умалишенных?

– Мисс Ропер! Мисс Ропер! – сказал Кредль. – Послушайте…

– Оставьте ее, мистер Кредль, – сказала Люпекс, – она не стоит ваших слов. Если вы питаете к бедному Имсу дружеские чувства, то лучше скажите ему, что это за женщина. А как поживает, душа моя, мистер Джунипер из магазина Грограма, в Сальфорде? Не беспокойтесь! Мне все известно и все будет известно Джонни Имсу, этому бедному, несчастному, безрассудному юноше! Осмелилась мне говорить о пьянстве и ревности!

– И буду говорить! Но теперь, когда вы упомянули имя мистера Джунипера, мистер Имс и мистер Кредль могут узнать обо всем. Насчет мистера Джунипера в поведении моем не было ничего такого, что могло бы заставить меня стыдиться.

– Мне кажется, трудно заставить вас стыдиться чего бы то ни было.

– Позвольте вам сказать, мистрис Люпекс, вы, вероятно, не намерены нарушать своими поступками благопристойность этого дома?

– Я проклинаю тот день, когда Люпекс привел меня в ваш дом.

– В таком случае заплатите деньги и убирайтесь вон, – сказала Эмилия, указывая на дверь. – Я ручаюсь, что дело тогда обойдется без содействия полиции. Отдайте только долг моей матери и можете отправляться, куда вам угодно.

– Я уйду отсюда, когда мне вздумается, но ни часом раньше этого. И как ты смеешь говорить мне подобные вещи, ты, цыганка?

– Нет, ты уйдешь отсюда, когда нам вздумается, стоит только пригласить полицию, которая заставит тебя выехать из нашего дома.

В этот момент Эмилия, стоявшая перед своим врагом подбоченясь, по-видимому, выигрывала сражение. Горечь языка мистрис Люпекс не производила особенных результатов. Со своей стороны, я такого мнения, что замужняя женщина непременно заставила бы замолчать женщину незамужнюю, если бы в битве как следует накалились страсти, разумеется, без применения абордажных орудий. Но в этот момент в комнату вошла мистрис Ропер, сопровождаемая сыном, и сражающиеся разошлись.

– Эмилия, что это значит? – спросила мистрис Ропер, стараясь принять на себя вид крайнего изумления.

– Спросите мистрис Люпекс, – отвечала Эмилия.

– И мистрис Люпекс ответит, – подхватила эта леди. – Ваша дочь пришла сюда и напала на меня… осыпала меня градом таких выражений, и все это перед мистером Кредлем…

– Да, я спросила только, почему она не платит долга и не оставит этого дома, – сказала Эмилия.

– Замолчи! – вскричал ее брат. – Не твое дело вмешиваться в то, о чем тебя не спрашивают.

– Но, полагаю, мое дело вмешаться, когда меня оскорбляет такая тварь, как эта.

– Тварь! – вскричала мистрис Люпекс. – Желала бы я знать, кто из нас двоих больше похож на тварь! Я сейчас вам объясню это. Эмилия Ропер…

Поток красноречия мистрис Люпекс был остановлен, потому что Эмилия с помощью толчка своего брата исчезла за дверью. С мистрис Люпекс сделалась истерика, и в этом случае диван оказал ей существенную услугу. Мы оставим ее в покое на некоторое время, чтобы, в свою очередь, успокоилась и мистрис Ропер.

«Вот же находка же будет для Имса, если он женится на этой девчонке», – говорил про себя Кредль, отправляясь в свою комнату, и в то же время гордился своим собственным положением и своими подвигами, сознавая, что единственным поводом к происходившей баталии было особенное внимание к его особе со стороны замужней женщины. Так и Парис[28] находил большое удовольствие и гордость в десятилетней осаде Трои.

Глава XII. Лилиана Дейл становится бабочкой

Теперь мы вернемся в Оллингтон. То же самое утро, которое принесло Джону Имсу два письма, принесло и в Большой дом, между прочим, следующее послание к Адольфу Кросби от графини Де Курси. Оно было написано на розовой бумаге, гладкой, как атлас, и пропитанной нежным ароматом, в уголке ее стояла коронка и причудливый вензель. Вообще послание имело фешенебельный и привлекательный вид, так что Адольф Кросби нисколько не сердился, получив его.

«Замок Курси, сентябрь 186*.

Любезный мистер Кросби,

мы получили о вас некоторые сведения. К нам приехали Гейзби и рассказывают, что вы наслаждаетесь сельской жизнью в какой-то очаровательной деревеньке, где среди прочих прелестей находятся лесные и водяные нимфы, которым посвящается большая часть вашего времени. Так как это совершенно в вашем вкусе, то я ни за что в мире не хотела бы нарушить ваших наслаждений, но если вы можете оторваться от оллингтонских рощ и фонтанов, мы бы встретили вас здесь с радушием и восторгом, хотя после вашего земного рая вы найдете нас весьма неромантичными.

К нам приедет леди Дамбелло[29], которая, я знаю, предмет вашего восхищения, или не вы ли ее любимчик? Я приглашала леди Хартльтон, но она не может оторваться от бедного маркиза, который, как вам известно, очень слаб. Герцога сейчас нет в Гаверуме, но это обстоятельство, без всякого сомнения, не может препятствовать приезду сюда милой леди Хартльтон. Полагаю, что дом наш будет полон и что в нем не будет недостатка в нимфах, хотя, я боюсь, они не будут вроде лесных и водяных. Маргеритта и Александрина желают, чтобы вы приехали, они говорят, что вы имеете удивительную способность поддерживать приятное настроение духа в доме, полном народа. Пожалуйста, уделите нам хотя недельку, прежде чем вернетесь к управлению делами нации.

Всецело вам преданная Розина Де Курси».

Графиня Де Курси была старым другом мистера Кросби, то есть таким старым другом, какие бывают в той среде общества, в которой обитал мистер Кросби. Он познакомился с ней лет семь тому назад, бывал на всех ее лондонских балах, повсюду весьма охотно и мило танцевал с ее дочерями. По старинным семейным отношениям он находился в короткой дружбе с мистером Мортимером Гейзби[30], который, будучи адвокатом, и адвокатом весьма замечательным, женился на старшей дочери графини и в настоящее время заседал в парламенте, в качестве депутата от города Барчестера[31], близ которого расположен был замок Курси. Говоря сущую правду, мистер Кросби находился в самых дружественных отношениях с дочерями графини Де Курси, Маргериттой и Александриной, особенно с последней, хотя, сказав это, я не хотел бы, чтобы читатели допустили предположение, что между молодыми людьми существовали чувства более нежные, чем обыкновенная дружба.

В то утро Кросби не сказал ни слова о полученном письме, но в течение дня, а может, и в то время, когда размышлял об этом предмете, ложась спать, он решился воспользоваться приглашением леди Де Курси. Ему приятно было бы увидеться с Гейзби, провести несколько дней под одной кровлей с великой мастерицей высокого искусства светской жизни, леди Дамбелло, и наконец возобновить дружеские отношения с дочерями графини – Маргериттой и Александриной. Если бы он чувствовал, что при нынешних его отношениях с Лили приличие требовало, чтобы он оставался при ней до конца своих каникул, Кросби, без всякой борьбы с самим собой, мог бы навсегда бросить этих Де Курси. Но Кросби сказал себе, что сейчас было бы очень благоразумно удалиться от Лили, или, может быть, думал, что Лили осталась бы довольна, если бы он удалился от нее. Кросби вовсе не требовалось приучать ее к мысли, что они не должны жить, любуясь друг другом в течение тех нескольких месяцев, а может, и нескольких лет, которые должны пройти до счастливого дня бракосочетания. Не должен был он также позволять ей думать, что все удовольствия или занятия в его или ее жизни должны непременно находиться во взаимосвязи с удовольствиями и занятиями дражайшей половины. В этом роде и довольно логично рассуждал мистер Кросби по поводу полученного письма и наконец пришел к выводу, что можно отправиться в замок Курси и насладиться прекрасным блеском светского общества, которое там соберется. Спокойствие, а вместе с ним и скука своего собственного камина находились от него не за горами!

– Я думаю, сэр, в среду проститься с вами, – сказал Кросби сквайру в воскресенье поутру за завтраком.

– В среду проститься с нами! – с изумлением сказал сквайр, державшийся старинного понятия, что жених и невеста не должны разлучаться друг с другом до тех пор, пока позволяют обстоятельства. – Не случилось ли чего-нибудь?

– О нет! Но, сами знаете, всему бывает конец, до возвращения в Лондон мне необходимо сделать один или два визита, и потому я думаю уехать отсюда в среду. Я пробыл здесь до крайней возможности.

– Куда же ты отправишься? – спросил Бернард.

– Очень недалеко – в соседний округ, в замок Курси.

После этого ответа за завтраком не было больше и помину об отъезде Кросби.

Три джентльмена из Большого дома имели обыкновение в воскресные дни перед обедней отправляться на лужайку, принадлежавшую Малому дому, так и в это воскресенье они вместе пришли на лужайку, где Лили и Белл уже ждали их. При этих случаях они оставались на лужайке несколько минут в ожидании, когда мистрис Дейл пригласит их пройти через ее дом в церковь; так это было и в нынешнем случае. Приходя на лужайку, сквайр обыкновенно становился посредине ее и любовался окружавшими его кустарниками, цветами и фруктовыми деревьями. Он никогда не забывал, что все это – его собственность, и пользовался случаем осмотреть ее, ведь в другие дни ему редко доводилось заглядывать в этот уголок. Мистрис Дейл, надевая свою шляпку и посматривая из окна, полагала, что угадывает происходившее в это время в душе сквайра, и глубоко сожалела, что обстоятельства принуждали ее быть обязанной ему за такое вспомоществование. В сущности же, она совсем не знала, о чем думал сквайр в эти минуты. «Это все мое, – говорил он про себя, осматривая всю местность перед Малым домом. – Как я доволен, что они могут этим пользоваться. Она вдова моего родного брата, пусть же владеет всем этим, я рад, душевно рад».

Мне кажется, что, если бы эти две личности лучше знали сердце и душу друг друга, они, право, больше бы любили друг друга.

Кросби объявил Лили свое намерение.

– В среду! – сказала она и, бедняжка, побледнела от душевного волнения при этом известии.

Он объявил ей без всякого предупреждения, не думая, вероятно, что подобное объявление подействует на нее так сильно.

– Непременно. Я уже написал леди Де Курси и назначил среду. Нельзя же мне прервать знакомство и, может быть…

– Ах нет, Адольф! Неужели вы думаете, что я сержусь на вас?.. Нисколько. Только это так неожиданно, не правда ли?

– Я пробыл здесь уже более шести недель.

– Да, вы были очень добры. Как быстро пролетели эти шесть недель! Какая огромная перемена произошла в это время со мной! Не знаю, так ли она заметна для вас, как для меня, я перестала быть куколкой и начала становиться бабочкой.

– Но, Лили, пожалуйста, не будьте бабочкой, когда выйдете замуж.

– Нет, вы меня не поняли. Я хотела сказать, что мое действительное положение в жизни открылось для меня только тогда, когда я познакомилась с вами и узнала, что вы меня полюбили. Однако нас зовет мама, мы должны идти в церковь. Так в среду уезжаете?! Значит, осталось только три дня!

– Только три дня!

– Когда же мы опять увидимся? – спросила Лили, подходя к церковной ограде.

– О, как трудно на это ответить! Надо спросить председателя наших комитетов, когда он опять отправит меня в отпуск.

После этого ничего больше не было сказано. Кросби и Лили вошли в церковь вслед за сквайром и вместе с другими расположились на фамильных скамьях. Сквайр сел отдельно от других, в уголок, который он занимал после смерти своего отца и оттуда делал возгласы громко и внятно – так громко и так внятно, что в этом отношении с ним никоим образом не мог сравняться приходский дьячок, несмотря на все усилия.

– Нашему сквайру хочется быть и сквайром, и священником, и дьячком, и всем чем угодно. Да, пожалуй, он и будет, – говаривал бедный дьячок, жалуясь на притеснения, которые испытывал со стороны сквайра.

Если молитвы Лили и были прерываемы ее новой печалью, то, мне кажется, ей можно простить эту вину. Она знала очень хорошо, что Кросби не намерен больше оставаться в Оллингтоне. Она не хуже Кросби знала день, когда кончался его отпуск, и час, когда ему следовало явиться на службу. Она приучила себя к мысли, что ему нельзя оставаться в Оллингтоне до конца отпуска, и теперь испытывала то неприятное чувство, которое испытывает ученик, когда совершенно неожиданно объявят ему, что последняя неделя его каникул должна быть отнята у него. Печаль Лили была бы гораздо легче, если бы она заранее знала о дне разлуки. Она не винила своего жениха. Она даже не допускала мысли, что Кросби должен оставаться при ней до конца отпуска. Она не позволяла себе предположения, что Кросби в состоянии сделать что-нибудь для нее неприятное. А между тем она чувствовала свою потерю и, становясь на колена во время молитв своих, не раз отирала невольно вытекавшую слезу.

Кросби тоже думал о своем отъезде, причем гораздо более, чем следовало бы в то время, когда мистер Бойс произносил проповедь.

– Как легко слушать и понимать его, – отзывалась обыкновенно мистрис Харп о преемнике своего мужа, – он никого не затрудняет своими доводами.

Кросби, быть может, находил гораздо больше затруднений, чем мистрис Харп, и, вероятно, углубился бы в размышления, если бы доводы были глубокомысленнее. Необходимость слушать человека, который говорит обыкновенные вещи, оказывается иногда весьма тяжелой. В нынешнем случае Кросби вовсе не обращал внимания на эту необходимость и вполне предался размышлениям о том, как лучше объясниться ему с Лили до своего отъезда. Он хорошо припоминал некоторые слова, сказанные в ранний период своей любви, слова, которыми выражалось его намерение не откладывать надолго день свадьбы. Он припоминал также, как очаровательно убеждала его Лили не торопиться. И теперь он должен был отречься от того, что было сказано тогда. Он должен был отказаться от своих собственных доводов и объявить Лили, что ему желательнее отложить день свадьбы на неопределенное время. Это такая задача, которая, по моему мнению, всегда должна быть крайне неприятна для человека, давшего слово жениться.

«Сегодня же решу это дело», – сказал Кросби про себя, когда по окончании проповеди мистера Бойса склонил лицо к ладоням в знак выражения благодарности.

Так как оставалось только три дня, то, разумеется, ему необходимо было решить это дело безотлагательно. Лили не имела состояния, и потому не вправе была сетовать на продолжительность отсрочки дня свадьбы. Это было у него главным аргументом. Но он часто говорил себе, что Лили имела бы полное право сетовать, если б оставалась хотя на день в неведении по этому вопросу. И зачем он так опрометчиво произнес эти слова и поставил себя в затруднительное положение, поступил совершенно как школьник или как Джонни Имс? Каким он был глупцом, если не помнил себя, послушался велений сердца, не посоветовавшись с холодным рассудком, если забыл при этом случае все то, что следовало бы сделать Адольфу Кросби! И потом вдруг мелькнула мысль, что действительно ли еще его можно назвать глупцом. Подавая руку Лили при выходе из церкви, он при этой мысли пожал плечами. «Теперь уж это слишком поздно», – сказал он про себя и, обратившись к Лили, сказал ей несколько приятных слов. Адольф Кросби был умный человек, но он желал бы быть и честным человеком, если бы искушения к обману не оказались для него слишком велики.

– Лили, – сказал он, – после завтрака не хотите ли прогуляться со мной по полям?

Прогуляться с ним по полям! Разумеется, она хотела. Ведь оставалось только три дня, так неужели же она не согласилась бы отдать ему все минуты этого времени, если бы только он пожелал воспользоваться ими? После обедни они завтракали в Малом доме. Мистрис Дейл обещала присоединиться к обществу обедающих за столом сквайра. Сквайр не имел привычки завтракать, оправдывая это тем, что завтрак сам по себе вещь весьма дурная. «Однако в своем доме он завтракает, – говорила впоследствии мистрис Дейл в разговоре о сквайре со своей дочерью Белл. – Я часто видела, как он выпивал бокальчик хереса[32]». Вспоминая об этом, мистрис Дейл готовила себе обед. Если сквайр не хотел завтракать за ее столом, то и она не хочет обедать за его столом.

Лили в несколько секунд сменила шляпу: вместо чинного капора, предназначенного для посещения церкви, над которым Кросби по праву жениха часто подсмеивался, надела другой, который наверняка заслужил бы похвалу.

– Только три дня остается, – сказала Лили, переходя вместе с Кросби ускоренными шагами зеленую лужайку.

Она сказала это тоном, не выражавшим ни упрека, ни сожаления. Эти слова следовало понимать в том смысле, что поскольку счастливого времени остается немного, то они должны им воспользоваться вполне. Какой другой комплимент мог бы показаться более сладостным, чем этот? Какая лесть могла бы быть более приятной? Весь мой земной Рай – присутствие возле вас, и теперь для наслаждения этим Раем мне оставлено только три дня! Поэтому я воспользуюсь до последней возможности дарованным мне счастьем. Все, что чувствовала Лили, чувствовал и Кросби. Он сознавал, в каком огромном долгу был перед Лили. «Я приеду к ним в Рождество, и только на один день», – сказал он про себя. Потом, рассудив, что намерение это можно привести в исполнение, он решился начать разговор с обещания этого рода.

– Да, Лили, только три дня и остается теперь. Впрочем, не знаю… я полагаю, в Рождество вы будете дома?

– Будем ли мы дома в Рождество? Разумеется, будем. Вы, верно, хотите сказать, что тогда приедете к нам?!

– Да, я думаю, приеду, если вы примете меня.

– Ах, как это долго! Но позвольте, это будет через три месяца. И вы будете здесь в Рождество! Я больше желаю, чтобы вы оказались здесь именно в этот день, а не в какой-нибудь другой.

– Но я приеду, Лили, только на один день. Я приеду к обеду накануне Рождества и на другой день уеду.

– Однако вы приедете прямо в наш дом?

– Если вы можете выделить мне комнату.

– Разумеется, можем. Мы могли бы это сделать и теперь, но когда вы приехали, то знаете…

Лили посмотрела в лицо Кросби и улыбнулась.

– Когда я приехал, я был другом сквайра и его кузена, но не вашим. После того произошла большая перемена.

– Да, вы сделались моим особенным другом. Я и сама должна теперь и навсегда быть вашим единственным и лучшим другом, не правда ли, Адольф?

Этим вопросом Лили вынудила от него повторение того обещания, которое он так часто давал ей.

В это время они прошли сад Большого дома, примыкавшие к нему луга и очутились на соседних полях.

– Лили, – сказал Кросби совершенно внезапно, как бы предупреждая, что намерен сказать что-то особенно серьезное. – Я хочу поговорить с вами… о деле.

Сказав последние два слова, он слегка рассмеялся, Лили догадывалась, что он взволнован.

– Я вас слушаю. Ах, Адольф, прошу вас, не бойтесь за меня, не думайте, что я не в состоянии перенести заботы и огорчения. Я могу переносить решительно все до тех пор, пока вы меня любите. Я говорю это потому, чтобы вы не думали, что меня огорчает ваш отъезд. Поверьте, у меня и в мыслях не было грустить.

– Милая Лили, я никогда не думал, что вы огорчаетесь. В вашем поведении, в ваших чувствах я до сих пор не замечал ничего, кроме прекрасного. И трудно было бы угодить тому мужчине, которому не понравились бы вы.

– Если б только я могла нравиться вам…

– Вы нравитесь мне во всем. Милая Лили, встретив вас, мне кажется, я встретил ангела. Но приступимте к делу. Может, будет гораздо лучше, если я поговорю с вами откровенно.

– Пожалуйста, говорите мне все, решительно все.

– Но прошу вас, не придавайте словам моим ложного значения. Если я буду говорить о деньгах, то не думайте, что это имеет какую-нибудь связь с моей любовью к вам.

– О, как бы я желала именно для вас не быть такой бесприданницей.

– Я хочу сказать одно, что если меня беспокоят деньги, то вы не должны полагать, что это беспокойство может как-то повлиять на мою привязанность к вам. Я буду любить вас по-прежнему и, женившись на вас, считать себя счастливейшим человеком, все равно, богаты вы или бедны. Вы понимаете меня?

Лили не совсем понимала его, но она крепко пожала его руку, как бы стараясь этим поощрить его и вызвать на дальнейшее объяснение. Она полагала, что Кросби намерен был сообщить ей что-нибудь относительно их будущего образа жизни, что-нибудь такое, что, по его мнению, было бы неприятно для нее, и потому она решила показать ему, что готова выслушать его с удовольствием.

– Вы знаете, – продолжал Кросби, – как я желал, чтобы наша свадьба не была отложена. Все мои мысли, все мои желания заключаются в том, чтобы как можно скорее назвать вас моей, принадлежащей мне навсегда.

В ответ на это короткое признание в любви Лили снова пожала ему руку. Это был такой вопрос, о котором она сама не могла рассуждать много.

– Я должен был заботиться об этом, но теперь думаю, что все не так легко, как я предполагал.

– Адольф, вы помните, что я сказала. Я сказала, что, по моему мнению, лучше подождать. Я уверена, что и мама разделяет это мнение. Если только можно видеть вас время от времени…

– В этом нечего и сомневаться. Но я уже сказал… Позвольте мне говорить… Да, всякого рода ожидание будет для меня невыносимо. Для мужчины, который решился жениться, ожидание должно быть пыткой, особенно когда судьба посылает ему такого ангела, как вы. – При этих словах рука Кросби обвилась вокруг талии Лили. – Но…

Кросби хотел что-то сказать и замолчал. Он хотел дать ей понять, что такая перемена в его намерении произошла, собственно, от неожиданного поступка со стороны сквайра. Кросби хотел, чтобы Лили вполне узнала, в чем дело, – что он надеялся на щедрость ее дяди в отношении приданого, что он обманулся в своих ожиданиях и имел право сетовать и что вследствие такого удара, нанесенного его ожиданиям, он по необходимости должен был отложить день своей свадьбы. В то же время Кросби желал также сообщить Лили, что это обстоятельство нисколько не уменьшало той любви, которую он питал к ней, и что их чувства нисколько не должны страдать от скупости дяди Лили. Все это он желал бы выразить своей невесте, но не знал, как такое сказать, не огорчив Лили и в то же время не подав вида, что обвиняет себя в мелочных и не совсем благородных побуждениях к изменению своего намерения. Он хотел высказать Лили все, но подобное намерение не всегда может быть выполнимо. Бывают вещи, которые высказываются с величайшим затруднением, которые иногда не допускают ни малейшей возможности быть облеченными в слова.

– Вы хотите сказать, дражайший Кросби, что свадьба наша не может состояться теперь же?

– Да, именно это. Я надеялся, что мне представится возможность, но…

Скажите, какой влюбленный мужчина нашел бы возможность признаться предмету своей любви в совершенном разочаровании открытием, что этот предмет не имеет состояния? Если так, то надо сказать, что храбрость у него сильнее любви. Кросби видел необходимость сделать это, поставленный в такое затруднение. Он находил, что с ним поступили жестоко. Отсрочку своей свадьбы он приписывал сквайру, а не себе. Он готов был исполнить свой долг, если бы только сквайр согласился выполнить свою часть обязательств. Но сквайр не хотел, а потому и Кросби должен был оставаться в бездействии. Справедливость требовала, чтобы все это было понято, но, приступив к объяснению, Кросби увидел, что не удаётся подобрать правильных слов. Он должен был отказаться от этой попытки и перенести несправедливость, утешая себя мыслью, что, по крайней мере, он вел себя в этом деле совершенно благородно.

– Меня, Адольф, это нисколько не огорчает.

– В самом деле? – спросил Кросби. – Что касается меня, то признаюсь, я не могу равнодушно перенести эту отсрочку.

– Почему же, любовь моя? Вы, однако же, не должны придавать моим словам иное значение, – сказала Лили, остановясь на дорожке, по которой они шли, и глядя ему прямо в глаза. – По принятому правилу я полагаю, мне следовало бы уверять, что я охотно буду дожидаться. Это сказала бы всякая девушка. Без всякого сомнения, это сказала бы и я, если бы вы стали принуждать меня назначить день нашей свадьбы. Но теперь я буду с вами откровеннее. Единственное мое желание в этом мире – быть вашей женой, иметь возможность разделять с вами участь, которую пошлет нам судьба. Чем скорее мы будем вместе, тем лучше – во всяком случае, лучше для меня. Вот все, что я могу сказать вам, – будет ли для вас этого достаточно?

– Милая Лили, моя дражайшая Лили!

– Да, ваша Лили, вам преданная всей душой и навсегда. Милый Адольф, вы не должны иметь ни малейшего повода сомневаться во мне. Я не вправе надеяться, чтобы все было так, как мне хочется. Опять вам скажу, что я не буду скучать в ожидании той минуты, когда вы возьмете меня. И могу ли я скучать, будучи вполне уверена, что вы меня любите? Правда, я огорчилась, услышав, что вы намерены уехать отсюда так скоро, и, кажется, показала неудовольствие. Но эти маленькие неудовольствия переносятся легче, нежели большие.

– Да, верно.

– Нам остается только три дня быть вместе, и я намерена насладиться каждой минутой этого кратковременного срока. Вы будете писать мне, побываете у нас в Рождество, а на будущий год вы, верно, опять приедете на каникулы, не правда ли?

– Можете быть уверены в этом.

– Таким образом незаметно пройдет время до тех пор, пока вы найдете возможным взять меня с собой. Нет, я не буду скучать.

– Я, во всяком случае, буду нетерпелив.

– Ведь мужчины всегда бывают нетерпеливы. Мне кажется, это одна из их привилегий. И я не думаю, чтобы мужчина когда-нибудь испытывал то действительное и полное удовольствие от мысли, что он любим, какое испытывает девушка. Вы – моя птичка, которую я подстрелила из своего ружья, и уверенности в этом успехе совершенно достаточно для моего счастья.

– Вы уничтожили меня, я упал пред вами, и вы знаете, что мне больше не подняться.

– Не знаю, но я подняла бы вас весьма скоро, если бы вы пожелали.

Какие Кросби делал уверения, что он не желает этого, не желал бы и не мог бы желать, читатель узнает в самом непродолжительном времени. Он рассудил, что все денежные вопросы можно оставить в том самом положении, в котором они находились. Главная цель Кросби состояла в том, чтобы убедить Лили, что по обстоятельствам с той и другой стороны день свадьбы должен быть отложен, – в этом отношении Лили вполне поняла его. Быть может, в течение следующих трех дней представится какой-нибудь случай, который объяснит мисс Дейл все это дело. Во всяком случае, Кросби высказал свое намерение благородно, так что никто бы не мог осуждать его.

На следующий день они все отправились верхом в Гествик – все, то есть Лили и Белл, Бернард и Кросби. Цель их поездки заключалась в том, чтобы отдать два визита, один весьма благородной и высокой особе, леди Джулии Де Гест, а другой – особе более скромной и ближе знакомой, мистрис Имс. Так как поместье Де Геста лежало на дороге в город, то молодые люди заехали сюда и совершили наиболее важное посещение прежде другого визита. Нынешний граф Де Гест, родной брат леди Фанни, бежавшей с майором Дейлом, был холостой джентльмен, посвятивший себя преимущественно разведению рогатого скота. А так как он разводил скот весьма хорошо, находил в этом занятии беспредельное удовольствие, употреблял на это всю свою энергию и воздерживался от всякого рода грубых, резко бросающихся в глаза привычек, то каждый согласится, что он стал полезным членом общества. Он всегда являлся закоренелым тори, который охранение всех своих интересов поручал представителю его партии и который редко сам приближался к столице, разве только по случаю выставки рогатого скота. Это был невысокого роста, коренастый мужчина, с красными щеками и круглым лицом, до обеда его всегда можно было видеть в очень старой охотничьей куртке, таких же штанах, гетрах и очень толстых башмаках. Большую часть времени он проводил на открытом воздухе и умел одинаково хорошо способствовать размножению дичи в своем поместье и разводить быков. Он знал каждый акр своей земли, каждое дерево на ней, знал так хорошо, как иная леди знает украшения своего будуара. В какой-нибудь изгороди не было лазейки, величину и расположение которой он бы не помнил, и не было тропинки, о которой бы он не знал, откуда и куда она идет, почему и для чего она проложена. В отношении доходов со своего поместья он считался в прежние годы довольно бедным человеком – даже очень бедным, если рассматривать его как графа. В настоящее же время он был далеко не беден, бедственное положение его отца и деда служило для него уроком и научило жить по средствам. Говорили даже, что он становится богачом, имеет значительный капитал – положение, в котором не был ни один из лордов Де Гестов в течение многих поколений. Его отец и дед слыли за больших мотов, а этого графа некоторые называли скрягой.

В наружности его проглядывало мало аристократического, но все же сильно ошибся бы тот, кто подумает, что лорд Де Гест не гордился своим положением в обществе, и что это положение не было мило его сердцу. Первый его предок был возведен в звание лорда во времена короля Джона, и в Англии было только три лорда, которым грамоты пожалованы раньше его. Он знал, какие привилегии предоставляло ему происхождение, и не имел ни малейшей склонности отказываться от них или позволять, чтобы их уменьшали. Правда, он не требовал их громогласно. Проходя земное свое поприще, он не рассылал во все стороны герольдов, которые бы возвещали о шествии лорда Де Геста. Накрывая стол для своих друзей, что делалось, впрочем, в весьма редких случаях, он угощал их просто, со старинным, спокойным, скучным радушием. Можно сказать, что лорд Де Гест никому не заслонял дорогу, если только ему не мешали действовать по-своему, зато в противном случае в нем рождалось сильное озлобление, и если кто-нибудь его задевал, он готов был идти против целого света. Он вполне сознавал свое высокое значение, видел в особе своей до последнего волоска особу графа и в грязных штиблетах так же величественно являлся между своими быками, как явился бы, блистая звездами, на каком-нибудь церемониале между своими собратьями-лордами в Вестминстере. Да, он был граф вполне, и гораздо лучше проявлял достоинство, чем те, которые используют высокое происхождение для устраивания каких-нибудь пышных церемоний. Горе тому, кто бы принял его старое платье за признак грубой, грязной деревенщины! Некоторые несчастные совершали такую ошибку и оказывались вынуждены нести весьма тяжкое покаяние.

Вместе с графом жила сестра, девица леди Джулия. Отец Бернарда Дейла в раннюю пору жизни бежал с одной сестрой, но никому из поклонников прекрасного пола не посчастливилось склонить леди Джулию на побег с ним. Поэтому она все еще жила в девственном блаженстве, как полная госпожа гествикского господского дома и как госпожа не имела повода жаловаться на то высокое положение, которое предназначила ей судьба. Это была скучная, вялая, целомудренная старая дева, которая приписывала себе огромную заслугу за то, что всю свою жизнь оставалась в доме, где провела свою юность, вероятно забывая при этом – в нынешних своих, уже далеко не молодых, годах, – что искушения покинуть родной кров не были ни сильны, ни многочисленны. Она обыкновенно отзывалась о своей сестре Фанни с некоторым пренебрежением, потому, собственно, что эта бедная леди унизила себя, вступив в брак с человеком, принадлежавшим к менее богатой семье. Она гордилась своим положением не менее своего брата-графа, но гордость ее проявлялась больше напоказ, чем через внутреннее сознание своего достоинства. Довольно трудно было для нее заставить свет признавать в ней леди Де Гест, и потому она напускала на себя надменный вид и смотрела на всех свысока, что не делало ее популярной среди соседей.

Обмены визитами между гествикским и оллингтонским домами не были часты и не отличались особенным радушием. Вскоре после побега леди Фанни оба эти семейства согласились признавать родственную связь друг с другом и показывать обществу, что они находятся в дружеских отношениях. В противном случае им следовало бы тем или другим способом показать обществу, что они стали врагами. Дружба доставляла меньше беспокойства, и потому два семейства время от времени навещали друг друга и давали одно другому обеды, не чаще, впрочем, чем раз в год. Граф считал сквайра за человека, который отказался от участия в общественных делах и таким образом лишился того уважения, которое по всей справедливости принадлежало бы ему как наследственному землевладельцу-магнату, а сквайр, в свою очередь, ни во что не ставил графа как человека, который не имел ни малейшего понятия о внешнем мире. В гествикском доме Бернард Дейл пользовался некоторым расположением, во-первых, потому, что был родственником, ведь в его жилах текла кровь Де Гестов, а во-вторых, потому что он был наследником Оллингтона, и, наконец, потому еще, что фамилия Дейлов была стариннее той благородной фамилии, с которой он находился в родстве. Если бы Бернард сделался сквайром, то, без всякого сомнения, отношения между гествикским и оллингтонским домами стали бы теплее, если, конечно, между наследником графа и наследником сквайра не нашлось бы каких-нибудь новых поводов к раздору.

Молодые люди застали леди Джулию в гостиной одну, мистер Кросби был представлен ей с соблюдением всех установленных на этот случай правил. Факт, что Лили помолвлена, был несомненно известен в гествикском господском доме, и, конечно, нельзя было не понять, что Лили привезла своего жениха затем, чтобы на него посмотрели и одобрили. Леди Джулия сделала весьма изысканный реверанс и выразила надежду, что ее молодая подруга будет счастлива в той сфере жизни, куда Богу было угодно призвать ее.

– Надеюсь, леди Джулия, я буду счастлива, – сказала Лили с тихим смешком, – во всяком случае, я постараюсь.

– Мы все стараемся, душа моя, но многие из нас даже при достаточной энергии не могут достичь желанных целей. Конечно, только исполняя свой долг, мы можем надеяться быть счастливыми – в одинокой жизни или в замужней.

– Мисс Дейл намеревается быть совершеннейшим драконом в исполнении своих обязанностей, – сказал Кросби.

– Драконом! – возразила леди Джулия. – Нет, я надеюсь, мисс Лили Дейл никогда не сделается драконом.

Сказав это, она повернулась к своему племяннику. Можно заметить, что она никогда не простит мистеру Кросби той вольности в выражениях, которую он показал. Он находился в гостиной гествикского господского дома не более двух минут и потому не имел права говорить о драконах.

– Бернард, – сказала леди Джулия, – вчера я слышала новости о вашей матери. К сожалению, она, кажется, очень слаба.

Затем начался небольшой, весьма неинтересный разговор тетки и племянника о состоянии здоровья леди Фанни.

– Я не знала, что моя тетка так больна, – сказала Белл.

– Она не больна, – сказал Бернард, – она никогда не бывает больна, но также никогда и не бывает здорова.

– Ваша тетка, – сказала леди Джулия, придавая своему голосу нотки сарказма при повторении этих двух слов, – ваша тетка никогда не отличалась хорошим здоровьем с тех пор, как оставила этот дом, а это было давно, очень давно.

– Очень давно, – заметил Кросби, не имея намерения оставаться безгласным. – Я полагаю, Дейл, ты не помнишь этого времени.

– Я его помню, – сказала леди Джулия с заметным гневом. – Я помню, когда сестра Фанни считалась первой красавицей в округе. Да, красота – дар опасный.

– Весьма опасный, – сказал Кросби.

Лили снова засмеялась, леди Джулия окончательно рассердилась. Какой это противный человек! А ее соседи еще и принимают его в свое семейство как самого близкого родственника! Впрочем, она слышала о мистере Кросби прежде, и мистер Кросби также кое-что слышал о ней.

– Ах, кстати, леди Джулия, – сказал он. – Мне кажется, я знаю некоторых ваших самых дорогих друзей.

– Самых дорогих друзей – выражение довольно сильное. У меня почти нет таких друзей.

– А семейство Гейзби? Я слышал, как о вас разговаривали Мортимер Гейзби и леди Эмилия.

При этом леди Джулия призналась, что действительно знает Гейзби.

– Мистер Гейзби, – говорила она, – в молодости ничем особенно не отличался, хотя все же был достойный человек. Теперь он в парламенте и, по всей вероятности, приносит пользу.

Она не совсем одобряла замужество леди Эмилии, о чем не преминула сказать самой леди Де Курси, своей старинной подруге, но… Затем леди Джулия наговорила множество хвалебных слов о мистере Гейзби, смысл которых сводился к тому, что он был превосходнейший человек, но говорила она это с полной уверенностью, что слишком велика честь, оказанная мистеру Гейзби дочерью графа, вышедшей за него замуж, и в такой же полной мере леди Джулия сознавала, что брак этот ни под каким видом не ставил его на одну ступень с родственниками его жены и даже с его женой. Наконец, оказалось, что леди Джулия на будущей неделе надеялась встретиться с семейством Гейзби в замке Курси.

– Я в восторге от мысли, что буду иметь удовольствие увидеться с вами в доме леди Де Курси, – сказал Кросби.

– В самом деле! – сказала леди Джулия.

– Я отправляюсь туда в среду. Но боюсь, мы еще мало знакомы, чтобы я мог предложить себя к услугам вашей светлости.

Леди Джулия выпрямила спину, расправила плечи и гордо отказалась от услуги сопровождать ее в замок, на которую намекнул мистер Кросби. Ей неприятно было открытие, что будущий муж Лили Дейл оказался в числе близких знакомых ее подруги, и особенно неприятно, что он отправлялся в дом этой подруги. Для Кросби тоже казалось неприятным открытие, что леди Джулия станет вместе с ним гостить в замке Курси, но он не обнаружил своего неудовольствия. Он только улыбался и поздравлял себя «с выпавшим ему счастьем» встретиться снова и так скоро с леди Джулией. В сущности же он дорого бы дал, чтобы придумать какой-нибудь способ заставить эту даму остаться дома.

– Какая она несносная старуха, – сказала Лили по дороге в Гествик. – Ах, извините, Бернард, ведь она ваша тетушка.

– Да, она моя тетка, и хотя я не слишком ее жалую, но все-таки не могу согласиться с вами, что она несносная старуха. Она никого не убила, никого не ограбила, ни у кого не отбила любовника.

– Совершенно справедливо, – сказала Лили.

– Она, без всякого сомнения, очень усердно читает молитвы, – продолжал Бернард. – Подает милостыню бедным и хоть завтра, по желанию брата, готова будет пожертвовать своими собственными желаниями. Конечно, я допускаю, что она очень некрасива и надменна и что ей, как женщине, не следовало бы иметь таких заметных черных усиков над верхней губой.

– Мне дела нет до ее усов, – сказала Лили. – Но зачем она говорила мне об исполнении моих обязанностей? Я приехала к ней не для того, чтобы слушать проповедь.

– И к чему она заметила, что красота это опасное достояние? – подхватила Белл. – Поверьте, мы очень хорошо знаем, что она хотела сказать.

– А по моему мнению, она очаровательная женщина, и я в особенности буду любезен с ней у леди Де Курси, – сказал Кросби.

Таким образом молодые люди, строго осудив бедную старую деву, подъехали к дому мистрис Имс.

Глава XIII. Поездка в Гествик

В то время как кавалькада из Оллингтона подъезжала по узкой главной улице Гествика через торговую площадь к небольшому, респектабельному, но весьма непривлекательному ряду новых домов, в одном из которых проживала мистрис Имс, все гествикские жители уже знали, что мисс Лили Дейл сопровождал ее будущий муж. Между гествикцами существовало мнение, что она очень счастливая девушка. «Для нее это прекрасная партия», – говорили некоторые и в то же время качали головой, намекая, что жизнь мистера Кросби в Лондоне не совсем такая, как следовало бы, и что Лили могла бы чувствовать себя увереннее, если бы вышла замуж за кого-нибудь из ближайших соседей с менее высокими – опасно высокими! – притязаниями. Другие, напротив, ничего хорошего не видели в этой партии. Они знали о доходах Кросби с точностью до пенни и были уверены, что молодым людям весьма трудно будет содержать свой дом в Лондоне, если только старый сквайр не окажет им помощи. Несмотря на то, многие завидовали Лили, в то время когда она ехала по городу рядом со своим красивым женихом.

Сама Лили была очень счастлива. Я не буду отрицать, что она испытывала немалое удовольствие от сознания, что ей завидуют. Подобное чувство с ее стороны весьма естественно, как бывает у всех мужчин и женщин, которые убеждены в том, что прекрасно устроили свои дела. Кросби был, по ее же словам, ее птичкой, ее добычей, которую она подстрелила из собственного ружья, результатом проявленных ею способностей, которыми она обладала, счастьем, с которым она должна жить и, если возможно, наслаждаться им до конца своих дней. Лили вполне сознавала всю важность своего подвига и как нельзя основательнее размышляла о своем супружестве. Чем больше она думала об этом, тем более убеждалась, что действовала превосходно, и тем более довольной становилась. А между тем она знала также, что тут был риск. Тот, кто сейчас был для нее всем на свете, мог умереть и мало того – мог оказаться совсем не таким человеком, которым казался, он мог охладеть и бросить ее, дурно обращаться с ней. Но Лили решилась положиться во всем на судьбу и с этой решимостью не допускала ни малейшей возможности к отступлению. Ее корабль должен был выплыть на средину океана, скрыться из виду безопасной гавани, из которой вышел, а ее армия должна выиграть сражение без всякой другой надежды на свое спасение, кроме той, которую доставляет победа. Всему свету предоставлялось полное право узнать, что она любила его, если только свет осведомился бы об этом. Она торжествовала, гордилась своим нареченным и не скрывала даже от самой себя этой гордости.

Мистрис Имс была в восторге от их посещения. Со стороны мистера Кросби было весьма мило навестить такую бедную, всеми забытую женщину, как она. Мило это было и со стороны капитана Дейла и прелестных девушек, у которых теперь так много радостей дома, в Оллингтоне! Пустые вещи, которые считаются другими за обыкновенную учтивость, мистрис Имс принимала как большую милость.

– Как здоровье мистрис Дейл? Надеюсь, что она не утомилась после того вечера, когда мы задержались у нее в гостях до такого непозволительно позднего времени?

Белл и Лили уверили старушку, что их мать не чувствовала ни малейшей усталости. После этого мистрис Имс встала и вышла из комнаты под предлогом позвать Джона и Мэри, но в действительности, с намерением принести в гостиную пирог и сладкое вино, которые хранились под замком в маленькой комнатке.

– Давайте не будет оставаться здесь надолго, – прошептал Кросби.

– Нет, не будем, – сказала Лили. – Но, мистер Кросби, если вы приехали навестить моих друзей, вы не должны торопиться.

– Вы не торопились уезжать от леди Джулии, – сказала Белл, – позвольте же и нам в свою очередь не торопиться.

– Тем более что мистрис Имс не станет говорить об исполнении наших обязанностей и о том, что красота – вещь опасная, – заметила Лили.

Мэри и Джон вошли в гостиную до возвращения матери, потом вернулась мистрис Имс, а спустя несколько минут явились вино и пирог. Конечно, все это происходило как-то скучно, ведь никто из компании, по-видимому, не чувствовал себя свободно. Мистрис Имс и ее дочь не привыкли видеть в своем доме таких важных людей, каким старался показать себя мистер Кросби, бедный Джон оставался безмолвным от сознания своего жалкого, ничтожного положения. Он не отвечал еще на письмо мисс Ропер и не решил еще, отвечать или нет. Очевидное счастье Лили не рождало в нем той радости, которую он должен был испытывать, как ее друг детства. Честно говоря, он ненавидел Кросби и признавался в этом не только самому себе, но и сестре, и притом нередко, а особенно после вечера у мистрис Дейл.

– Я тебе вот что скажу, Молли, – говорил он. – Я бы вызвал на дуэль этого человека, лишь бы представился повод.

– Как! Чтобы сделать Лили несчастной?

– Она никогда не будет с ним счастлива. Я уверен, что нет. Я не хочу причинить ей какой-нибудь вред, но, право, дрался бы с этим человеком на дуэли, да не знаю, как бы устроить это.

И потом ему приходило на ум, что если они оба погибнут в подобной схватке, это стало бы единственным приемлемым выходом из создавшегося положения. Этим путем он избавился бы также от притязаний Эмилии, другого выхода в настоящую минуту не предвиделось.

Войдя в гостиную, Джонни пожал руку всем оллингтонским гостям, но при пожатии руки Кросби у него, как он впоследствии говорил своей сестре, по всему телу пробежали мурашки. Кросби, посматривая на Имсов, как-то скованно и неловко сидевших в своей собственной гостиной, решил для себя, что его жена по приезде в Лондон должна как можно реже видеться с Джонни. Он решил это не из ревности, но от неприязни к молодому человеку. Кросби узнал от Лили все – или, по крайней мере, все, что знала Лили, – и видел во всем этом лишь повод для шуток. «Пожалуйста, Лили, не встречайтесь с ним слишком часто, – говорил он ей. – Ради того, чтобы он не выставлял себя ослом». Лили доверила ему все свои чувства, рассказала ему все, что могла, а между тем он вовсе не замечал, что Лили действительно питала теплые чувства к молодому человеку, которого он ненавидел.

– Нет, благодарю вас, – сказал Кросби. – Я никогда не пью вина в такое время дня.

– Кусочек пирога! – И мистрис Имс взглядом умоляла Кросби оказать ей эту честь.

Точно так же она умоляла и капитана Дейла, но они оба оставались непреклонными. Не знаю, более ли было желания у дам, чем у кавалеров, выпить вина и скушать пирога, но они понимали, что не попробовать лакомств, поставленных на стол, значило бы огорчить и даже оскорбить добрую старушку. Женщины всегда охотно приносят небольшие жертвы для общества, так же как и большие жертвы в жизни. Мужчина, способный на все хорошее, всегда бывает готов к выполнению своего долга, и так же женщина с добрыми наклонностями всегда готова на принесение какой-либо жертвы.

– Действительно, нам пора ехать, – сказала Белл, – а то наши лошади застоялись.

Причина была уважительной, и гости распрощались.

– Вы, Джонни, верно, еще побываете у нас перед отъездом в Лондон? – спросила Лили, когда молодой человек вышел на улицу с намерением помочь Лили сесть на лошадь, но железная воля мистера Кросби заставила его отступить и, стоя поодаль, ответить:

– Да, побываю, перед отъездом. До свидания.

– До свидания, Джон, – сказала Белл.

– До свидания, Имс, – сказал капитан Дейл.

Кросби, садясь в седло, слегка кивнул головой, но его соперник не хотел обратить на это ни малейшего внимания.

«Так или иначе, но я вызову его на дуэль», – говорил Имс про себя, возвращаясь по коридору в дом своей матери.

В свою очередь Кросби, вставляя ноги в стремена, чувствовал, что молодой человек не нравился ему все более и более. Чудовищно было бы полагать, что к этому чувству примешивалась ревность, а между тем он очень сильно не любил Имса и даже рассердился на Лили за то, что она пригласила его побывать в Оллингтоне. «Я должен положить конец всему этому», – думал Кросби, молча выезжая из города.

– Вы не должны проявлять такой снобизм по отношению к моим друзьям, – сказала Лили, улыбаясь, но в то же время ее тон показывал, что она говорит серьезно.

В это время они были уже за городом, а Кросби не сказал почти ни слова с тех пор, как они оставили дом мистрис Имс. Они находились теперь на большой дороге, Белл и Бернард ехали впереди.

– Я никогда не был снобом, – сказал Кросби с некоторым раздражением. – По крайней мере, в отношении к тем, кто того не заслуживал.

– А я разве заслужила это?

– Перестаньте, Лили, я никогда еще не проявлял и не думаю проявлять снобизм по отношению к вам. Но не обвиняйте меня, если я не был любезен с вашими друзьями. Во-первых, я бываю любезен со всеми, насколько позволяет мне мой характер, а во-вторых…

– Что же, во-вторых?..

– Я не совсем уверен, что вы действуете благоразумно, поощряя теперь дружбу этого молодого человека.

– Вы хотите сказать, что я действую весьма неблагоразумно?

– Нет, милая Лили, я совсем не то хочу сказать. Если бы я думал так, я бы откровенно вам сказал. Я говорю то, что думаю. Полагаю, нет никакого сомнения, что этот молодой человек питает к вам нечто вроде романтической любви, – нелепый род любви, в которой не думаю, чтобы он мог надеяться на взаимность, но мысль о которой придает некоторую прелесть его жизни. Когда он встретит молодую женщину, способную быть его женой, он забудет об этой любви, но до той поры будет считать себя отчаянно влюбленным. Притом же такой молодой человек, как Джон Имс, весьма способен всюду и всем рассказывать о своих фантазиях.

– Сейчас я не думаю, чтобы он решился упомянуть мое имя перед кем бы то ни было.

– Но, Лили, вы, может быть, согласитесь со мной, что я более вашего знаю молодых людей.

– Да, без сомнения.

– И я могу уверить вас, что они вообще имеют большую склонность свободно упоминать имена девушек, в которых они воображают, что влюблены. Не удивляйтесь, если я вам скажу, что мне не хотелось бы, чтобы какой-нибудь мужчина свободно упоминал ваше имя вместе со своим.

После этих слов Лили минуты две оставалась безмолвной. Она чувствовала, что к ней проявлена несправедливость, и ей было неприятно это, но она не знала, в чем именно заключалась несправедливость. Она была весьма сильно обязана Кросби. Во многом ей следовало соглашаться с ним – и она старалась соглашаться даже более, чем требовал ее долг. Но все же она была убеждена, что уступать ему безусловно во всем – это не всегда хорошо. Она желала думать, по возможности, так, как думал он, но не могла сказать, что соглашалась с ним, когда их убеждения расходились. Джон Имс был старый друг, которого она не могла оставить, и потому считала необходимым заявить об этом теперь же.

– Послушайте, Адольф…

– Что вы хотите сказать, милая Лили?

– Вы, верно, не захотите, чтобы я сделалась совершенно равнодушной, даже холодною к такому старинному другу, как Джон Имс? Я знала его всю жизнь, и мы все как нельзя более уважаем это семейство. Его отец был самым искренним, задушевным другом моего дяди.

– Мне кажется, Лили, вы должны понимать, что я думаю. Я вовсе не хочу, чтобы вы рассорились с вашими друзьями, как не хочу и того, чтобы вы были к ним совершенно холодны. Вам только не следует делать особых и настойчивых приглашений этому молодому человеку побывать у вас перед отъездом в Лондон и потом навещать вас, когда вы сами будете в Лондоне. Вы сами говорили мне, что он питает к вам какую-то романтическую любовь и что он в отчаянии, ведь вы не влюблены в него. Все это, конечно, пустяки, но, мне кажется, что при таких обстоятельствах вам всего лучше… оставить его.

Лили снова замолчала. Вот, чем обернулись эти три последних дня – время, когда она намеревалась быть счастливой, но более всего на свете старалась доставить счастье в особенности ему. Она никоим образом не хотела отвечать ему на это резкими словами и тем более питать недовольство, а между тем сознавала, что он был несправедлив, и в этом сознании с трудом могла принудить себя перенести обиду. Такова была натура у всех Дейлов. Не надо, конечно, забывать при этом, что весьма многие, которые в состоянии обречь себя на великие жертвы, не могут принудить себя терпеть незначительные обиды. Лили могла уступить своему жениху во всем, лишь бы только доставить ему удовольствие, но не могла позволить считать себя неправой, когда была вполне убеждена, что права.

– Я пригласила его теперь, и он должен приехать, – сказала она.

– Но на будущее время, пожалуйста, не приглашайте.

– Конечно, Адольф, особенно после того, что вы сказали мне. Без всякого сомнения, я вполне понимаю…

– Что же вы понимаете, Лили?

Но Лили молчала, она боялась высказать свою мысль, боялась сказать что-нибудь обидное для Кросби.

– Адольф, не принуждайте меня объяснять. Я буду делать все, что вы потребуете.

– Вы хотели сказать, что когда окажетесь в моем доме хозяйкой, то, конечно, не станете приглашать к себе своих друзей. Скажите, Лили, справедливо ли это?

– Что бы я ни хотела сказать, я этого не сказала. И на самом деле даже не подразумевала. Но пожалуйста, Адольф, оставим это. Вы знаете, мы проводим последние дни, зачем же тратить их на разговоры о предметах неприятных? Я одно вам скажу, что Джонни Имс для меня ничего не значит, решительно ничего. Да и может ли кто другой занимать меня, когда я думаю только о вас?

Но даже и эти слова не могли сейчас же произвести в Кросби приятное расположение духа. Если бы Лили уступила ему и призналась, что он прав, он тотчас же сделался бы таким приятным и радостным, как майское солнышко. Но Лили этого не сделала. Она не высказала своих доводов, собственно, потому, что не хотела больше испытывать досады, и объявила намерение видеться с Имсом в обещанный визит. Кросби желал, чтобы Лили признала себя неправой, желал насладиться возможностью простить ее. Но Лили принадлежала к числу таких женщин, которые не находят большого удовольствия в том, чтобы быть прощенными и, мало того, не видят особенной необходимости получать прощение. Поэтому они продолжали ехать, если не совсем молча, то без всякого воодушевления и удовольствия в разговоре. Был понедельник и уже далеко за полдень, а Кросби уезжал в среду утром. Ну, что если эти три дня будут омрачаться такими грозовыми тучами!

Бернард Дейл ни словом не обмолвился с ехавшей рядом с ним кузиной. Он почти ничего не говорил с ней с тех пор, как Кросби и Лили прервали их приватный разговор, когда они сидели у живой изгороди на берегу оврага. Он несколько раз танцевал с ней на вечере мистрис Дейл и, по-видимому, без всякого затруднения разговаривал с ней о самых обыкновенных предметах. Вот поэтому Белл думала, что дело совсем кончено, и она была благодарна кузену, решив забыть об этой встрече, об этом объяснении, как будто их никогда не было. Никому, даже своей матери, она не хотела говорить об этом. На подобное молчание она обрекала себя, собственно, для него, думая, что такой поступок с ее стороны будет для него приятен. Но теперь, когда они ехали вместе, далеко впереди от Кросби и Лили, Бернард возобновил свое объяснение.

– Белл, – сказал он. – Могу ли я еще надеяться?

– На что надеяться, Бернард?..

– Скажите, неужели простой ответ можно принять за решительный приговор в таком деле? Там, где мужчина действительно заинтересован в решении, я уверен, он не удовлетворится подобным ответом.

– Если этот ответ дан честно и правдиво…

– О, без всякого сомнения. Я вовсе не допускаю лицемерия или обмана с вашей стороны, когда вы не позволили мне признаваться вам в чувствах.

– Бернард, я никогда не запрещала вам такого.

– Но было что-то очень похожее. Впрочем, я нисколько не сомневаюсь, что вы поступили верно. Однако, Белл, зачем оставлять всё так? Только если бы вы полюбили другого…

– Я ни в кого не влюблена.

– Прекрасно. В таком случае почему бы вам и мне не соединить наши судьбы?

– Нет, Бернард, напрасно говорить об этом.

– Выслушайте меня. Во всяком случае, позвольте мне высказаться. Полагаю, что вы не пренебрегаете мною?

– О нет.

– Если вы не хотите принять чьего-нибудь предложения только из-за отсутствия у вас приданого, то поверьте, в нашем браке не может быть этой преграды, вы не должны противиться из-за этого. О любви моей я не буду больше говорить, я не сомневаюсь, что вы верите моим словам, но почему вам не спросить как следует своё сердце, прежде чем вы решаетесь противостоять желаниям всех тех, кто вам близок.

– Вы говорите о моей маме, Бернард?

– Не только о ней, хоть я и не могу не думать, что ей приятен будет брак, который послужит опорой всему семейству и предоставит вам полное равное право на состояние, которое я имею.

– В глазах моей мамы эти доводы весят меньше пушинки.

– Вы ее спрашивали?

– Нет, об этом деле я никому еще не сказала ни слова.

– Поэтому вы не можете знать мнения вашей мамы. Что касается дяди, то я точно знаю, что брак наш – одно из самых горячих его желаний. Если я сам не заслуживаю с вашей стороны никакого внимания, то полагаю, что одно уже уважение к дяде должно принудить вас подумать, прежде чем вы дадите окончательный ответ.

– Для вас я бы сделала более, чем для него, гораздо более.

– В таком случае сделайте это для меня. Позвольте мне думать, что я не получил еще ответа на мое предложение, отсрочьте ваше решение на месяц, до Рождества… до какого вам угодно времени, лишь бы только я знал, что дело это еще не решено, и мог бы сказать это дяде Кристоферу.

– Бернард, это будет бесполезно.

– Это, по крайней мере, покажет ему, что вы намерены подумать.

– Напротив, у меня нет такого намерения, вовсе нет. Я знаю очень хорошо, и с моей стороны было бы весьма нечестно, если бы я решилась вас обманывать.

– Значит, вы хотите, чтобы я передал дяде именно этот ответ?

– Откровенно вам скажу, Бернард, для меня решительно все равно, что бы вы ни сказали дяде по этому делу. Он не имеет никакого права располагать моим правом выбирать мужа, и потому мне нет надобности обращать внимание на его желания. Я в нескольких словах объясню вам свои чувства по этому вопросу. Я не выйду замуж против желания мамы, но даже если бы она пожелала мне кого-то в женихи, я не выйду против своего собственного желания. Что касается дяди, я вовсе не считаю себя обязанной учитывать его желания по вопросу, касающемуся собственно меня.

– Но ведь он глава нашего семейства.

– Для меня это ничего не значит.

– Он всегда был так великодушен ко всем вам.

– В этом я с вами не согласна. Он не был великодушен к нашей маме. Напротив, в отношении к ней он весьма суровый и скупой человек. Он отдает ей свой дом только потому, что ему непременно хочется, чтобы Дейлы перед светом и людьми казались респектабельными, и наша мать живет в этом доме, собственно, из-за нас. Будь моя воля, я бы завтра же оставила этот дом, а если не завтра, то сейчас же после свадьбы Лили. Я бы даже раньше ее свадьбы отправилась в Гествик и жила бы там, как живут Имсы.

– Мне кажется, Белл, вы неблагодарны.

– Нет, я не неблагодарна. Вы говорите, Бернард, чтобы я посоветовалась с дядей насчет моего замужества, но я скорее бы посоветовалась с вами, нежели с ним. Если бы вы позволили мне смотреть на вас как на брата, я бы не задумалась дать вам обещание не выходить замуж за человека, выбор которого вы бы не одобрили.

Такие отношения между ними никоим образом не согласовывались с целями Бернарда. Не далее как четыре или пять недель назад он думал, что сам он не слишком беспокоится об этом браке. Он говорил себе, что кузина ему нравится, и что весьма недурно было бы для него сделаться семьянином, ведь его дядя был рационален в своих желаниях и довольно щедр в своих предложениях, поэтому жениться следовало. Ему и в голову не приходило, что кузина откажется от такого выгодного предложения, а тем более он не мог допустить мысли, что из-за этого отказа ему придется страдать. Бернард, конечно, испытывал совсем не то чувство, которое присуще влюбленным, ведь они ради любви готовы принести в жертву все, что для них дорого в жизни. В то время, когда он, сидя рядом с Белл на мягкой траве подле живой изгороди, рассказывал ей повесть о своей томной любви, ему казалось, что он вовсе ничего не приносил в жертву. Он совсем не предвидел, что ему придется испытывать разочарование, досаду и горесть. И полагал, что принятие его предложения станет его маленьким торжеством, но никак не думал получить отказ и вместе с тем испытать унижение. В этом настроении он приступил к исполнению своего плана и теперь увидел, к своему крайнему изумлению, что ответ этой девочки делает его совершенно несчастным. Он только выразил желание на приобретение известного предмета, и одно проявление такого желания уже возбуждало в нем жажду непременно обладать этим предметом. В то время когда лошади их тихой рысью шли одна подле другой, когда за словами Белл, высказанными с полной искренностью, последовало молчание с той и другой стороны, Бернард сознавал, что в нем было гораздо более желания, чем он предполагал. В эту минуту он чувствовал себя несчастным, разочарованным, озабоченным, неуверенным в своем будущем, чувствовал себя ребенком, которому непременно хочется иметь игрушку, которая ему понравилась. Он сердился на себя, и в то же время на душе у него было и тяжело и грустно. Бернард пристально смотрел на Белл, когда она, молчаливая, спокойная и несколько печальная, сидела на своей маленькой лошадке, и сознавал в глубине души, что Белл прекрасна, что она представляет собой именно тот предмет, которым ему хотелось бы обладать, если бы только это было возможно. В ту минуту Бернард чувствовал, что любил ее, и в то же время сердился на себя за такое чувство. И зачем ему подчиняться слабости, заглушающей рассудок и все другие чувства? Ведь любовь никогда не доставляла ему ни малейшего удовольствия. До нынешней поры он никогда не допускал этого чувства, но теперь принужден был допустить его, потому что оно становилось для него источником беспокойства и огорчения. Нам, впрочем, позволительно еще сомневаться в искренности любви Бернарда Дейла к своей кузине. Не был ли он более влюблен в свое желание? Как бы то ни было, Бернард против своей воли произнес приговор над собой, что влюблен, и сердился за это и на себя, и на целый свет.

– Белл, – сказал он, подъехав к ней на самое близкое расстояние. – Я бы желал, чтобы вы поняли, как я люблю вас.

В этих словах и в тоне голоса, которым они были высказаны, Белл действительно видела более любви, чем спекулятивных расчетов, обнаруживаемых до этой поры Бернардом.

– Но разве я не люблю вас? Разве я не предлагала быть для вас сестрой во всех отношениях?

– Это ничего не значит. Подобное предложение я считаю за насмешку надо мной. Белл, я не отстану от вас. Дело в том, что вы еще не знаете меня, как вы должны были бы узнать человека, прежде чем выберете его своим мужем. В этом отношении вы и Лили не похожи друг на друга. Вы очень осторожны, вы сомневаетесь в самой себе и, может, сомневаетесь в других. Я задумал это дело, я желаю и решился выполнить его и буду стараться, чтобы желание мое увенчалось успехом.

– Ах, Бернард, напрасно вы это говорите! Поверьте, когда я говорю, что этому не бывать никогда.

– Нет, я не верю, я не хочу вам поверить. Я не позволю довести себя до отчаяния. Откровенно вам скажу, что не хочу вам верить. Я могу надеяться, и надежды от меня никто не отнимет. Нет, Белл, я не оставлю вас… не оставлю до тех пор, пока не увижу вас женой другого человека.

При этих словах они въехали в ворота сквайра и отправились к конюшням, где по обыкновению слезали с лошадей.

Глава XIV. Джон Имс совершает прогулку

Джон Имс долго смотрел на удалявшуюся кавалькаду, и лишь только затих стук лошадиных копыт, отправился в одинокую прогулку. Разумеется, настроение его было далеко не приятное. Он был крайне озабочен, и думы, одна мрачнее другой, тяготили его душу в то время как он удалялся от дома своей матери. Уж не лучше ли отправиться ему в Австралию, на остров Ванкувера[33], на…? Я не буду называть мест, которые бедный молодой человек представлял себе крайними пределами дальних путешествий, которые, по всей вероятности, ему суждено было сделать. В этот самый день, перед приездом Дейлов, он получил от нежно любящей Эмилии второе письмо, написанное вслед за первым. Почему он не прислал ей ответа? Здоров ли он? Не изменил ли ей? Нет, последнего предположения она не хотела допустить и оставалась при втором, а именно, что он захворал. Если это правда, то она бросит все и прилетит повидаться. Ничто в мире не принудит ее отказаться от места сиделки у постели своего нареченного. Если она не получит с первой же почтой ответа от своего дражайшего Джона, то немедленно, на экстренном поезде, отправится в Гествик. Таково было положение молодого человека Джона Имса! Что касается Эмилии Ропер, то можно сказать, что она принадлежала к числу тех молодых женщин, которые до последней возможности преследуют свою добычу. «Нет, мне надо куда-нибудь уехать», – говорил про себя Джон Имс, проходя с нахлобученной на глаза шляпой по одной из глухих улиц Гествика.

Что скажет его мать, когда услышит об Эмилии Ропер? Что скажет, когда увидит ее?

Джонни направился к соседнему господскому дому, намереваясь уединенно побродить по лесу. От большой дороги через поле, в полумиле от домиков, мимо которых проезжали Дейлы, пролегала тропинка. Джон Имс вышел на эту тропинку, миновал господский дом и вскоре очутился в центре гествикских лесов. Он был хорошо знаком почти с каждым деревом, потому что с той поры, как ему позволили одному совершать прогулки, он часто бродил по этому лесу. Здесь, под тенью столетних дубов, он по целым часам мечтал о Лили, в те дни он мечтал о ней с наслаждением. Теперь же он мог только вспоминать о ней как о милом создании, которое покинуло его навсегда, и вместе с тем думать о той, которая, по его выбору, заняла место Лили.

Молодые люди, люди очень юные и столь незрелые, что возникает сомнение, могут ли они считаться мужчинами, всегда более расположены к задумчивости и мечтательности, когда бывают одни, нежели в присутствии других, хотя бы эти другие были их старшие. Мне кажется, что с прошествием лет мы забываем, что так было с нами, и, забывая, не верим, что так бывает с нашими детьми. Мы постоянно говорим, что юность безрассудна. Не знаю, не будет ли вернее, если мы заменим это выражение другим и будем говорить, что юность рассудительна, благоразумна. Конечно, нет никакого сомнения, что размышления не сразу же рождают мудрость. Это еще вопрос, является ли благоразумие, которое мы обретаем в зрелые годы, результатом охлаждения ко всяческим искушениям, или оно становится итогом рассуждений и принятого решения. Мужчины, вполне оперившиеся и занятые работой, бывают большей частью слишком заняты, чтобы предаваться думам, но молодые люди, на которых общественные дела не налегли еще всей своей тяжестью, имеют достаточно времени, чтобы думать, мечтать.

Таким образом и Джон Имс был рассудителен и благоразумен. Родня и близкие знакомые считали его за веселого, доброго, немного беспечного молодого человека, подверженного искушениям, но еще более – хорошим впечатлениям. Вряд ли можно было предрекать ему большие успехи на жизненном пути, но его близкие вполне могли надеяться, что он не причинит им хлопот, а тем менее не опозорит своего имени. Несмотря на то, его нередко называли безрассудным, и, характеризуя таким образом, конечно, поступали в отношении к нему несправедливо. Он любил размышлять, думал о свете, как он ему казался, мысленно рассуждал о себе, как он сам казался свету, размышлял также о предметах за пределами света. Какова будет его судьба сейчас и впоследствии? Он навсегда лишился Лили Дейл, а Эмилия Ропер, как жернов, висела у него на шее. При таких обстоятельствах какая впереди ожидала его участь?

Со своей стороны мы можем сказать, что трудности на его пути не были еще очень велики. Что касается Лили, ему не оставалось ни малейшей надежды, да и то сказать, его любовь к Лили была, может, не настоящая страсть, а просто одна сентиментальность. Большая часть молодых людей испытывали и испытывают подобное разочарование, которое способны переносить его без малейшего вреда своей карьере или счастью. В последующей жизни воспоминание о такой любви должно служить для них скорее блаженством, нежели чувством томительной горести. Испытавшему это разочарование представляется возможность осознать, что в те ранние годы в его душе было чувство, стыдиться которого он не имел ни малейшего повода. В случае с Лили Дейл я нисколько не жалею бедного Джона Имса. Обращаясь затем к Эмилии Ропер, думаю, что если бы Джонни имел хоть десятую долю опытности этой барышни или на четверть обладал ее наглостью, то, разумеется, он не знал бы ни малейшего затруднения! Что могла бы сделать ему Эмилия, если бы он напрямик сказал ей, что жениться на ней не намерен? Если строго судить, так он вовсе не обещал на ней жениться. В отношении к ней он решительно ничем не был связан, даже по долгу чести. По долгу чести… к такой женщине, как Эмилия Ропер! Впрочем, мужчины всегда бывают трусами перед женщинами, пока не сделаются тиранами, остаются чрезвычайно скромны и покорны, пока вдруг не столкнутся с фактом, что гораздо приятнее быть обидчиком, нежели жертвой. Впрочем, есть люди, которые никогда не выучат этого последнего урока.

Хотя причина страха была ничтожная, но бедный Джон Имс находился в величайшем страхе. Различные мелочи, имевшие связь с его глубокой горестью, мелочи, о которых даже смешно упоминать, увеличивали затруднительное положение и делали в глазах Джонни выход из этого положения совершенно невозможным. Ему нельзя было возвратиться в Лондон, не заглянув в Буртон-Кресцент, потому, собственно, что там было его платье и еще потому, что он должен был мистрис Ропер небольшую сумму денег, которой у него не оказалось бы в кармане немедленно по возвращении в Лондон. Поэтому он должен встретиться с Эмилией. Но Джон знал, что у него недостанет смелости сказать ей прямо в лицо, что он вовсе не любит ее, хотя в одно время и вынужден был признаться в любви. Самое смелое его намерение состояло только в том, чтоб написать письмо, в котором он хотел решительно отказаться от нее, и навсегда удалиться из той части города, в которой находился Буртон-Кресцент. Но как поступить ему с платьем, с долгом? Что, если Эмилия, не дождавшись письма, приедет в Гествик и заявит свои права? В состоянии ли он будет в присутствии матери объяснить, что Эмилия не имела никакого права на подобное заявление? Затруднения действительно совершенно ничтожные, но они были слишком тяжелы для бедного молодого клерка из управления сбора податей.

Читатели, пожалуй, заметят, что Джонни был чистый глупец и трус. В оправдание Джонни мы скажем, что он умел читать и понимать Шекспира. Он знал наизусть много, даже очень много стихотворений Байрона. Он был глубокий критик и писал в своем чересчур растянутом дневнике критические статьи. Он писал бегло и со смыслом, и вообще я должен сказать, что сослуживцы Джонни совсем не считали его бездарным человеком. Он знал свое дело и исполнял его едва ли не лучше тех многих людей, которые в глазах модного света представлялись более способными и образованными. Что касается трусости, то надо сказать, что Джонни счел бы за величайшее блаженство в мире запереться в комнате с Кросби, получив позволение биться с ним до тех пор, пока один из них не окажется вынужденным отказаться от своих притязаний на Лили Дейл. Нет, Джонни Имс не был трус. Он никого не боялся в целом мире – страшно боялся только Эмилии Ропер.

В грустном настроении бродил Джон Имс по заповедным лесам, окружавшим поместье лорда Де Геста. Почта отходила из Гествика в семь часов, и ему нужно было непременно решить, писать или не писать в тот день к Эмилии Ропер. Нужно было также придумать, что написать. Он сознавал необходимость хоть что-нибудь ответить на письма. Не обещать ли жениться на ней лет через десять-двенадцать? Не сказать ли ей, что он негодный человек, не способный для любви, и со всей покорностью, даже с унижением умолять ее, чтобы она его извинила? Наконец, не написать ли к ее матери, сказав ей, что в Буртон-Кресценте жить ему больше нельзя, обещать ей уплатить долг при окончательном расчете и в заключение просить о доставке его платья в управление сбора податей? А может, ему отправиться домой и смело рассказать все своей матери?

Как бы то ни было, Джонни решился писать. Мысленно составляя проект письма, он сел под старое дерево, стоявшее на том месте, где встречалось и пересекалось несколько лесных тропинок. Составленное здесь письмо было бы очень недурно, если бы только он сейчас же написал его и отнес на почту. Каждое слово этого письма отличалось точностью, каждое выражение было ясно, определено и вполне оправдывало его намерение. Он признавал себя виновным в том, что ввел в заблуждение свою корреспондентку и дал ей повод воображать, что она владеет его сердцем. Он не мог отдать своего сердца в ее распоряжение. Он был довольно легкомыслен, не написав ей на первое письмо, его удерживала боязнь огорчить ее, но теперь он считает себя обязанным по долгу совести и чести объявить ей истину. Объяснив все это, он прибавил, что не намерен возвращаться в Буртон-Кресцент, зная, что его присутствие там будет для него тяжело. Он всегда будет питать к ней глубокое уважение (о Джонни!), будет надеяться, что жизнь ее будет сопровождаться благополучием и счастьем. Таково было содержание письма, мысленно сочиненного Джонни под деревом, но перевести это письмо на бумагу было делом, как знал и сам Джонни, чрезвычайно трудным. Он повторил его и заснул.

– Молодой человек! – раздалось в его ушах во время сна.

Сначала Джонни подумал, что голос этот ему приснился, но когда слова «молодой человек» повторились, Джонни проснулся, приподнялся и увидел перед собой здоровенного джентльмена. С минуту он не знал, где находился, и не мог понять, каким образом попал сюда. Глядя на деревья, он не мог припомнить, долго ли пробыл в лесу. Он узнал джентльмена, хоть и не видел его более двух лет.

– Молодой человек, если вы хотите заработать ревматизм, то выбрали самый лучший способ. Гм! Да это, кажется, молодой Имс, не правда ли?

– Да, милорд, – отвечал Джонни, глядя на румяное лицо графа.

– Я знал вашего отца, хороший был человек, только ему не следовало бы заниматься фермерством. Иные думают, что можно заниматься сельским хозяйством, не изучив этой науки, и, право, сильно ошибаются. Я могу держать ферму, потому что изучил сельское хозяйство. Как вы думаете, не лучше ли вам встать?

Джонни встал на ноги.

– Впрочем, если хотите, то можете лежать сколько угодно, но только в октябре, вы знаете…

– Извините, милорд, что я без позволения расположился на вашей земле, – сказал Имс. – Я шел по тропинке и…

– Ничего, сколько вам угодно. Если вы пойдете со мной в дом, то я предложу вам что-нибудь перекусить.

Джонни отклонил это гостеприимное предложение, сказав, что уже поздно и что он должен вернуться домой к обеду.

– Пойдемте же вместе, – сказал граф. – Вы не найдете короче дороги, как мимо моего дома. Боже мой, Боже мой! Как хорошо я помню вашего отца. Он был умнее меня, несравненно умнее, но только ничего не смыслил в фермерстве, даже ребенок лучше него сумел бы отправить скот на рынок. Кстати, говорят, вас определили на государственную службу, правда ли это?

– Правда, милорд.

– Весьма хорошее дело, прекрасное дело. Но зачем же вы спали в лесу? Ведь вы знаете, теплые дни миновали, напротив, я даже нахожу, что наступают холода.

И граф пристально посмотрел на Джонни, как бы решившись проникнуть в глубину его тайны.

– Я пошел прогуляться, кое о чем думал, присел под дерево и заснул.

– Вероятно, вы в отпуске?

– Так точно, милорд.

– Не случилось ли у вас чего-нибудь дурного? Вы кажетесь таким озабоченным. Ваш бедный отец часто бывал в затруднительном положении.

– Ведь я не занимаюсь фермерством, – отвечал Джонни, делая попытку улыбнуться.

– Ха-ха-ха!.. Правда, совершенная правда. И пожалуйста, никогда не занимайтесь, пока не научитесь, это все равно что не умеючи взяться за сапожное дело, решительно то же самое. Так с вами не случилось ничего дурного, а?

– Нет, милорд, по крайней мере, ничего особенного.

– Ничего особенного! Я знаю очень хорошо, что молодые люди, живя в Лондоне, часто наживают себе хлопоты. Если вам понадобится что-нибудь… совет или что-то в этом роде, приходите ко мне в любое время, ведь я очень хорошо знал вашего отца. А что, вы любите стрелять?

– Я в жизни никогда не стрелял.

– И прекрасно. Сказать вам правду, я не очень-то жалую молодых людей, которые берутся за ружье, когда не во что стрелять. Да вот что, хорошо что вспомнил, я пришлю вашей матери немного дичи. (Здесь будет кстати сказать, что мистрис Имс довольно часто получала дичь из гествикского господского дома.) – Холодный фазан за завтраком – вещь отличная. Фазан за обедом – дрянь, настоящая дрянь. Вот мы и у дома. Не хотите ли зайти и выпить стакан вина?

Джонни отказался и от этого предложения, что понравилось графу более, чем если бы Джонни принял его. Не потому, что лорд был негостеприимен или неискренен в своем предложении, но потому, что ему не хотелось, чтобы такой господин, как Джон Имс, слишком скоро воспользовался предлагаемым знакомством. Он чувствовал, что Имс оказывал его особе некоторый страх и полную почтительность, и вследствие этого он нравился ему еще более. Да, Джон Имс еще более понравился за это, а надо сказать, что граф Де Гест был такой человек, который никогда не забывал, что ему нравилось.

– Если не хотите зайти, то до свидания, – сказал он, протянув Имсу руку.

– Доброго вечера, милорд, – сказал Джонни.

– Помните же, что заработать ревматизм – чертовски неприятная вещь. Будь на вашем месте, я бы ни за что не лег спать под деревом, тем более теперь, в октябре. Впрочем, вы в любое время можете гулять в моем поместье, где вам угодно.

– Благодарю вас, милорд.

– А если вздумаете охотиться, но, я знаю, вы не вздумаете, или если попадете в затруднительное положение и вам понадобится мой совет или что-то в этом роде, напишите мне. Я очень хорошо знал вашего отца.

И они расстались, а Имс пошел по дороге в Гествик.

По какой-то причине, которой Джонни не мог объяснить, он после свидания с графом чувствовал себя гораздо лучше. В этом тучном, добродушном, чувствительном человеке было что-то особенное, которое не только рассеяло в нем печаль, но даже располагало к веселости.

– Фазан за обедом – дрянь, настоящая дрянь, – повторял он про себя по дороге в Гествик.

Это были первые слова, которые он произнес перед матерью по возвращении домой.

– Я бы желала почаще иметь такую дрянь, – сказала мистрис Имс.

– И вы получите ее не позже завтрашнего дня.

И Джонни со всеми подробностями рассказал о своей встрече с милордом.

– Что же, граф, во всяком случае, совершенно верно говорил, что теперь вредно ложиться на землю. Удивляюсь, как ты безрассуден. И насчет твоего бедного отца он тоже говорил совершенную правду. Однако иди смени сапоги, а мы между тем приготовимся все к обеду.

К величайшей досаде матери, Джонни Имс, прежде чем сесть за обед, написал письмо к Эмилии и сам отнес его на почту. Письмо это, однако же, не заключало в себе тех решительных и сильных выражений, которые сами собой приходили на ум во время прогулки по лесам лорда Де Геста. Это была простая записка, в которой проглядывала трусость.

«Милая Эмилия (так начиналось письмо). Я получил оба ваши письма, и не отвечал на первое из них потому, что чувствовал некоторое затруднение выразить вам то, что было у меня на сердце. Теперь же я считаю за лучшее преодолеть это затруднение до возвращения в Лондон. Я буду там дней через десять. Все это время я был совершенно здоров, здоров и теперь, и очень благодарен вам, что справлялись обо мне. Знаю, что письмо это покажется вам холодным, но когда я расскажу вам все, то вы согласитесь со мной, что так лучше. Если мы вступим в брак, то будем несчастны, потому что не имеем никаких средств к жизни. Если я сказал вам что-нибудь с целью обмануть вас, то от всей души прошу у вас прощения. Впрочем, возможно, будет лучше оставить эту тему до нашей встречи в Лондоне.

Остаюсь ваш искреннейший друг и, могу сказать, обожатель (о, Джонни, Джонни!)

Джон Имс».

Глава XV. Последний день

Последние дни бывают самыми невыносимы, а последние минуты еще хуже. Эти дни и эти минуты не потому плохи, что с их окончанием должна начаться разлука, а потому, что они сопровождаются чувством тягостного ожидания чего-то особенного, чего никогда не происходит. Периоды спонтанного удовольствия, внезапные романы или даже непредвиденнное обучение чему-нибудь редко оканчиваются разочарованием, если только заранее сказать себе, что всему приходит конец. Когда наступают последние дни, то надо позволить им прийти и уйти, не обращая на них особенного внимания, даже не вспоминая о них. Что же касается последних минут, то таких минут не должно существовать. Пусть они кончаются даже прежде, чем будет обнаружено их наступление.

Лили Дейл не выучила этих уроков жизненного опыта, она все думала и ожидала, что сладкая чаша, из которой она пила, будет становиться все слаще и слаще, пока подносишь этот сосуд к губам. Каким образом осадок в этой чаше смешался с последними каплями, мы уже видели, и в тот же самый день, в понедельник вечером, в чаше все еще оставалась горечь, потому что Кросби во время вечерней прогулки в саду нашел новые предметы, по которым считал необходимым дать Лили несколько наставлений – они звучали словно настоящая лекция. Девушке, действительно влюбленной, как это, конечно, было с Лили Дейл, приятно слушать замечания и советы относительно ее будущей жизни от человека, которому она предана всей душой, но, мне кажется, ей приятно слушать, когда они будут коротки, когда советы в них будут выражены в виде намеков, а не длинных поучений. Кросби, как человек с тактом, близко знакомый со светом и уже много лет обращавшийся в кругу женщин, без всякого сомнения, понимал это не хуже нашего. Но он почему-то вбил себе в голову, что обижен, ведь отдавал очень много, не получая ничего взамен, и что поэтому он имел право на некоторые вольности, которых другой на его месте не позволил бы себе ни под каким видом. Читатель, вероятно, скажет, что все это с его стороны весьма неблагородно. Да, действительно. Однако не припомню, чтобы я утверждал, будто от него можно ждать благородства. Кросби имел некоторые понятия о правде и несправедливости, руководствуясь которыми надеялся не сбиться совсем уж с прямого пути, но его прежняя жизнь была такого рода, что ему трудно было не сделаться эгоистом. Он не имел благородства и тем более великодушия, а Лили чувствовала это, хоть и не признавалась в этом даже самой себе. Она была весьма откровенна с ним, выражая в такой откровенности всю глубину своей любви к нему, уверяя его, что он для нее был теперь все на свете, что жизнь ее без его любви была бы невозможна. Кросби некоторым образом воспользовался этими искренними признаниями и начал обходиться с ней как с существом, вполне находившимся в его власти, как это и было на самом деле.

В тот вечер он не вспоминал больше о Джонни Имсе, но много говорил о неизбежных трудностях для человека, который намерен сделаться семьянином и жить в Лондоне, хотя все его средства к существованию ограничиваются одним только скудным жалованьем. В нескольких словах он дал ей понять, что если бы ее родственники могли выделить для нее две или три тысячи фунтов годового дохода – сумма гораздо меньше той, на которую он рассчитывал, делая предложение, – эти ужасные трудности были бы устранены. При этом, конечно, он намекнул ей, что свет назвал бы его весьма неблагоразумным в случае его женитьбы на девушке, ничего не имевшей. В то время, когда он высказывал эти вещи, причем Лили хранила молчание, ему пришла мысль, что можно поговорить с ней откровенно о своей прошедшей жизни, гораздо откровеннее, чем в то время, когда он боялся, что из-за такой откровенности мог бы получить отказ. Теперь же он не боялся потерять невесту. Увы! Возможно ли, скажите, допустить, что он питал надежду на подобный исход!

Кросби рассказал, что его прежняя жизнь была расточительна, что хоть он не имел долгов, но проживал все, что получал, и усвоил такие привычки, сопряженные с большими издержками, что почти не представлялось возможности изменить привычный образ жизни в короткое время. Потом он говорил о своих затруднительных обстоятельствах, намереваясь как можно полнее объяснить их свойство, но не решился на это, когда увидел, что все его объяснения для Лили будут совершенно непонятны. Нет, Кросби был неблагородный человек, весьма неблагородный. А между тем в течение всего этого времени он воображал, что действует благородно, руководствуясь своими правилами.

«Лучше всего быть откровенным с ней», – думал он. И потом десятки раз повторял себе, что, делая предложение, надеялся и имел право надеяться, что она выйдет за него не бесприданницей. При этих обстоятельствах он делал для Лили все, что только мог лучшего, – честно предложил ей свое сердце с полной готовностью жениться на ней в самый неотдаленный день, который она посчитает возможным назначить. Если бы он был осторожнее, то не совершил бы такую жестокую ошибку, но, конечно, Лили не могла сердиться на него за его неблагоразумие. Он решил не отступать от своего обещания жениться, хотя, чем больше думал об этом, тем сильнее сознавал, что его прежние надежды на будущее совершенно рушатся, и что он сам на непреодолимое расстояние отдалил от себя то заманчивое, чего ранее непременно желал достигнуть. Продолжая говорить с Лили, он считал себя особенно великодушным и чувствовал, что только исполнял свой долг, обратив ее внимание на все затруднения, лежавшие на пути к их браку.

Сначала Лили сказала несколько слов, желая уверить, что будет самой экономной женой, но вскоре воздержалась от дальнейших заверений и обещаний. Благодаря своему чуткому восприятию, она видела, что затруднения, которых Кросби так боялся, должны быть устранены до женитьбы, после же нее нельзя ожидать каких-нибудь других затруднений, которые могли бы тяготить его.

– Я не в состоянии буду равнодушно смотреть на простой и непритязательный быт, – говорил Кросби. – Вот чего я хотел бы избежать, прежде всего ради вас.

Лили обещала терпеливо ждать срока, который будет назначен для свадьбы.

– Хотя бы семь лет, – говорила она, взглянув в лицо Кросби и стараясь заметить на нем какой-нибудь признак одобрения.

– Это пустяки, – сказал Кросби, – мы теперь не так долговечны, как патриархи[34]. Я полагаю, нам придется подождать года два. Даже и это чертовски тоскливое ожидание, ужасно тоскливое.

В тоне голоса Кросби было что-то такое, болезненно подействовавшее на чувства Лили: на минуту она казалась совершенно убитой.

В то время как они прощались на конце мостика, перекинутого через овраг из одного сада в другой, Кросби обнял ее и хотел поцеловать, как часто делал на этом самом месте. Поцелуй обратился даже в привычку при вечерних прощаниях, и закрытый уголок между кустарниками был невыразимо дорог для Лили. В нынешнем случае она сделала попытку уклониться от его нежности – слегка отвернулась от него, но этого было достаточно, чтобы понять ее недовольство.

– Вы на меня сердитесь? – спросил Кросби.

– О нет, Адольф, могу ли я сердиться на вас?

И Лили снова повернулась к нему и позволила поцеловать себя, не дожидаясь просьбы.

«Во всяком случае, он не должен думать, что я не добра к нему. К тому же теперь все равно», – говорила она себе, медленно переходя в темноте через зеленую лужайку к стеклянным дверям гостиной своей матери.

– Ну что, моя милая, – сказала мистрис Дейл, сидевшая в гостиной одна, – веселы ли бороды в Большом доме?

Это сказано было в шутку, потому что ни Кросби, ни Бернард Дейл давно не пользовались бритвой.

– Не очень веселы, мама. И, мне кажется, тут виновата одна я – у меня разболелась голова. Мама, я думаю сейчас же лечь спать.

– Душа моя, ты нездорова?

– Ничего, мама. Мы так много ездили верхом… Адольф скоро уезжает… а нам, конечно же, так много нужно сказать друг другу. Завтра – его последний день здесь… А в среду мы увидимся с ним лишь утром, поэтому, чтобы завтра чувствовать себя хорошо, я хочу теперь же лечь спать.

С этими словами Лили взяла свечу и удалилась.

Когда вошла Белл, Лили еще не заснула и просила сестру свою не тревожить ее:

– Пожалуйста, Белл, не говори со мной. Я хочу успокоиться, и притом чувствую, что если разговорюсь, то буду говорить, как ребенок. Право, у меня столько дум в голове, что не знаю, как и справиться с ними.

Лили старалась, и не совсем безуспешно, говорить веселым тоном, старалась показать вид, что ласковое обращение, которым ее окружали, имело свою особенную прелесть. Белл поцеловала сестру и предоставила ей полную свободу углубиться в раздумья.

А поводов для размышлений было много, так много, что в прихожей не раз били часы, прежде чем эти мысли приняли подходящую форму. Приведя их в порядок, Лили заснула. Но чего стоило привести их в такое состояние? Слезы смачивали ее подушку, сердце ее горело, почти разрывалось на части, сколько тревожных сомнений волновало ее, сколько острых вопросов задавала она себе, – что же следовало ей делать в таком положении, и что предстояло ей перенести, чтобы сделать это? Наконец, вопросы эти были решены, и Лили заснула.

Во время прощания сделано было условие, что Кросби придет в Малый дом на следующий день после завтрака и пробудет там до наступления минуты своего отъезда. Лили решилась изменить это условие и вследствие такой решимости немедленно после завтрака надела шляпку и отправилась на мостик, чтобы встретить там жениха. Кросби скоро явился со своим другом Дейлом, и Лили сейчас же рассказала ему свое намерение.

– Я хочу поговорить с вами, Адольф, прежде чем вы встретитесь с мамой, поэтому пойдемте в поле.

– Прекрасно, – сказал Адольф.

– Бернард может докурить свою сигару на нашей лужайке, к нему присоединятся там мама и Белл.

– Прекрасно, – сказал Бернард.

Они расстались, Кросби отправился с Лили в то самое поле, где они когда-то получили возможность лучше узнать друг друга в дни сенока.

Отдаляясь от дома, Лили не начинала разговора и только отвечала на некоторые вопросы Адольфа, даже не слишком вдумываясь в то, о чем он спрашивал. Когда, по мнению Лили, они дошли до удобного места, она начала очень внезапно:

– Адольф, я хочу сказать вам нечто, что вы должны выслушать внимательно.

Адольф посмотрел на нее и тотчас понял, что она готовилась сказать что-то серьезное.

– Это последний день, когда я могу поговорить, – продолжала она. – И я очень рада, что не упустила это время для разговора с вами. Того, что я хочу сказать теперь, я не сумела бы выразить в письме.

– Что же это такое, Лили?

– Не знаю, могу ли я даже и теперь объясниться как следует. Впрочем, я надеюсь, вы не будете взыскательны. Адольф, если вы желаете, чтобы все было кончено между нами, я согласна.

– Лили!

– Я говорю вам серьезно. Если желаете, я согласна. И если я сама предлагаю это, то будьте уверены, что я никогда не стану обвинять вас, если вы только верите моему слову.

– Лили, наверно, я наскучил вам!

– Нет. Вы мне никогда не наскучите, как никогда не наскучит мне любить вас. Я не хотела высказать этого теперь, но я только смело отвечаю на ваш вопрос. Вы мне наскучили? Да какой девушке может наскучить обожаемый ею человек? Я скорее соглашусь умереть в борьбе со своей любовью, чем быть причиной вашей гибели. Это будет лучше, причем во всех отношениях.

– Кажется, я ни слова не говорил о своей гибели.

– Выслушайте меня. Я не умру, если вы оставите меня, сердце мое не сокрушится совсем. Правда, я не в состоянии буду полюбить кого-нибудь на свете так, как я любила вас. У меня есть Бог и Спаситель, и этого будет для меня довольно. Я обращусь к ним с полной признательностью, если они признают за благо, чтобы вы меня оставили. Я даже обращалась к ним, и…

В этот момент речь ее прервалась. Душевное волнение ее было так сильно, что слова и голос изменили ей. Скрывая от Кросби, что пытается совладать со своими чувствами, Лили отвернулась и пошла по траве.

Разумеется, Кросби последовал за ней, но не так быстро, и этим предоставил Лили время взять себя в руки.

– Я говорю вам правду, – сказала Лили. – У меня достаточно твердости, чтобы высказать вам это. Хоть я согласилась стать вашей женой, но поверьте, я могу перенести разлуку с вами теперь же, сейчас. Милый Адольф, хотя эти слова и покажутся вам бессердечными, но я все-таки скажу. Милый Адольф, верьте мне, я скорее соглашусь навсегда разлучиться с вами, чем цепляться за вас, стать камнем на шее, которой тянет вас на дно, и утопить в хлопотах и заботах. Да, я соглашаюсь на это вполне. Конечно, разлучаясь с вами, я потеряю то, что было для меня так дорого. Но в мире есть нечто большее, гораздо большее. Я постараюсь быть счастливой, да, милый Адольф, я буду счастлива. В этом отношении не бойтесь за меня.

– Но, Лили, почему все это говорится мне здесь, сегодня?

– Потому что я считаю это своим долгом. Теперь я поняла ваше положение, только теперь. До вчерашнего дня мне не приходило этого в голову. Когда вы делали мне предложение, вы думали что я… что у меня есть состояние.

– Лили, теперь не следует и говорить об этом.

– Но ведь вы думали. Теперь я все вижу. Конечно, стало бы лучше, если б можно было сказать, что я ошибаюсь. Тут получилось недоразумение, и мы оба сделались страдальцами. Но зачем же допускать, чтобы эти страдания увеличились. Милый Адольф, с этой минуты, вы свободны. Ни я, ни даже сердце мое не будем обвинять вас за принятие этой свободы.

– Неужели вы страшитесь бедности? – спросил Кросби.

– Я страшусь ее за вас. Вы и я жили по-разному. Вы привыкли к роскоши, к удовольствиям, о которых я не имею понятия. Повторяю еще раз, что я могу перенести разлуку с вами, но не соглашусь ни за что в мире сделаться источником вашего несчастья. Да, я перенесу, и никто не осмелится сказать о вас в моем присутствии что-нибудь дурное. Я привела вас сюда с тем, чтобы вы произнесли слово разлуки, и даже более: посоветовать вам, чтобы вы произнесли его.

Кросби молчал, держа Лили за руку. Лили смотрела ему прямо в лицо, между тем как глаза Кросби устремлены были в облака. В эти тяжелые минуты молчания душа его переносила тяжкую пытку. Что если принять это предложение? Найдутся люди, которые будут говорить о нем неприятные вещи, будут осуждать его, но разве не говорили подобных вещей и не осуждали многих других без всякого для них вреда? Не лучше ли будет для них обоих, если они разлучатся? Лили погорюет, потом забудет свое горе и снова полюбит, как это бывало и с другими девушками, а что касается него, то он избегнет гибели, которая угрожала ему и на которую он в течение последней недели смотрел как на неизбежную участь. Это была гибель, совершенная гибель. Правда, он любил Лили, он признавался в этом самому себе. Но такой ли он человек, чтобы для любви бросить свет? Бывали и такие люди, но принадлежит ли он к числу подобных людей? Мог ли он быть счастлив, в каком-нибудь маленьком домике близ Новой Дороги, с полудюжиной детей и ужасными переживаниями по поводу очередного счета, пришедшего от булочника? Из всех ныне живущих он ведь не последний позволил себе попасть в такую западню? Все эти мысли промелькнули в голове у Кросби в то время, когда он смотрел в облака, стараясь принять вид величественный и благородный.

– Отвечайте же, Адольф, скажите, что это так должно быть.

Сердце изменило ему, у него не достало присутствия духа вытащить себя из затруднительного положения.

– Если я вполне понимаю вас, Лили, то все это происходит не от недостатка любви с вашей стороны?

– Недостатка любви с моей стороны! Вам бы не следовало говорить мне это.

– В таком случае я не соглашусь ни на какую разлуку. Нет, Лили, каковы бы ни были заботы и трудности, могущие нас разлучить, мы должны быть связаны вместе, неразрывно связаны.

– В самом деле? – спросила Лили, и голос ее дрожал, рука трепетала.

– Настолько, чтобы не допустить и мысли о вечной разлуке. Нет, Лили, я удерживаю за собой право высказывать вам все мои заботы, но я не позволю вам покинуть меня.

– Но, Адольф…

– Адольфу больше ничего сказать по этому предмету. Он пользуется правом, которое считает своим собственным, и на основании этого права хочет владеть навсегда выигранным призом.

Лили прильнула к нему.

– О Адольф! Любовь моя! – сказала она. – Я не знаю, как мне высказать это чувство. О вас я только и думаю, о вас, о вас!

– Я это знаю, но вы немного не поняли меня.

– Неужели? Так выслушайте же меня, друг моей души, моя любовь, мой муж, мой господин. Если я не могу быть для вас сейчас же Руфью[35] и неотступно следовать за вами, то все мои мысли и помышления будут мыслями и помышлениями Руфи: если что-нибудь, кроме смерти, должно разлучить меня с тобою, то пусть Бог пошлет ее мне!

С этими словами Лили упала на грудь Кросби и заплакала.

Кросби все еще с трудом понимал глубину ее души. Впрочем, он был не настолько проницателен, чтобы понять ее вполне. Но все же он благоговел перед беспредельностью ее любви и восторгался собственной решимостью. В течение нескольких часов он думал только об одном, что бросит свет и посвятит себя этой женщине как единственному другу и утешителю на жизненном пути и крепкому щиту от всех напастей!

– Лили, ты моя навсегда!

– Навсегда! Навеки! – сказала Лили, и взглянув на него, попыталась рассмеяться. – Вы, пожалуй, примете меня за безумную, но я так счастлива. Теперь я не беспокоюсь о вашем отъезде нисколько. Вы можете уезжать теперь же, сию минуту, если хотите. – Она отпрянула от него и высвободила свою руку из его ладони. – Теперь я чувствую себя совсем другой, чем в эти несколько последних дней. Я так рада, что вы объяснились со мной. Разумеется, я должна переносить все вместе с вами. Меня теперь ничто не может тревожить. Не поможет ли нам, если я пойду работать и сделаю многое?

– Например, дюжину сорочек для меня?

– Отчего же? Я сошью.

– Может быть, со временем и придется сшить.

– Ах, дай то Бог! – Сказав это, Лили снова сделалась серьезной, на глазах ее снова выступили слезы. – Дай то Бог, быть полезной для вас, трудиться для вас, делать что-нибудь для вас, что бы могло иметь в себе разумное, существенное значение выгоды. Я хочу находиться при вас и в то же время служить вам, делать для вас решительно все. Иногда мне думается, что жена самого бедного человека – счастливейшее создание, потому что она делает все, исполняет все работы.

– И вам придется делать все в самом непродолжительном времени, – сказал Кросби.

После этого они с особенным наслаждением провели в поле утренние часы, и, когда появились в гостиной Малого дома, мистрис Дейл и Белл были изумлены необыкновенной веселостью Лили. К ней, по-видимому, вернулись все ее прежние привычки и манеры, и привычка шутить над Кросби, как в давние дни, когда он впервые подпал под очарование ее красоты.

– В доме графини, Адольф, вы так загордитесь, что совсем забудете об Оллингтоне.

– Разумеется, – сказал Кросби.

– Бумага, на которой вы вздумаете писать письма, будет вся в коронках, впрочем, вздумаете ли? Это еще вопрос. Может, напишете Бернарду, собственно, для того, чтоб показать, что вы находитесь в замке.

– Ты, Лили, верно, не заслуживаешь того, чтобы мистер Кросби написал к тебе, – сказала мистрис Дейл.

– Сейчас я не ожидаю такой милости. Адольф разве тогда напишет мне, когда вернется в Лондон и когда увидит, что в должности ему нечего делать. Мне бы хотелось видеть, как обойдется с вами леди Джулия. Когда мы были у нее, она смотрела на вас, как на огра[36], не правда ли, Белл?

– Для леди Джулии, я думаю, многие кажутся ограми, – отвечала Белл.

– Мне кажется, что леди Джулия весьма добрая женщина, – сказала мистрис Дейл, – и мне не хотелось бы, чтобы ее осуждали.

– Особенно в присутствии Бернарда, который считается ее любимым племянником, – сказала Лили. – Я полагаю, что и Адольф сделается ее любимцем, когда она проведет с ним неделю в замке Курси. Постарайтесь сделать это, Адольф, пусть она вырвет Бернарда из своего сердца.

Из всего этого мистрис Дейл заключала, что некая забота, тяжелым камнем лежавшая на сердце Лили, теперь стала легче, если только не совсем устранена. Она не расспрашивала свою дочь, но замечала, что в течение нескольких минувших дней Лили была озабочена и что причиной заботы являлась ее помолвка. Мистрис Дейл не расспрашивала, но, без всякого сомнения, ей сообщили о доходах мистера Кросби, и понимала, что этих средств не было бы достаточно для всех нужд супружеской жизни. Трудно было догадаться, что именно так тяготило Лили, но теперь нельзя было не заметить, что между ней и женихом произошел разговор, который устранил эту тяжесть.

После завтрака молодые люди катались верхом по соседним полям, и время до обеда прошло очень приятно. Это был последний день, но Лили решилась не грустить. Она сказала, что Кросби может ехать теперь же и что его отъезд не огорчит ее. Она знала, что следующее утро будет пустым для нее, но старалась выполнить свое обещание и преуспевала в этом. Они все обедали в Большом доме, даже мистрис Дейл при этом случае присутствовала за столом сквайра. Вечером, когда вернулись из сада домой, Кросби почти все время разговаривал с мистрис Дейл, между тем как Лили сидела в некотором отдалении и слушала во все уши, иногда произнося одно-два тихих слова. Она была невыразимо счастлива от одной мысли, что ее мать и ее жених поймут наконец друг друга. Надо сказать, что Кросби в это время вполне решился преодолеть затруднения, о которых так много думал, и назначить по возможности самый ранний день для свадьбы. Серьезная беседа во время последней встречи в поле еще оставалась свежа в его памяти, и это прибавляло ему благородства и прямодушия, которых вообще у него недоставало. О, если бы эти чувства сохранились навсегда! Кросби говорил с мистрис Дейл о ее дочери, о своих будущих планах, – говорил таким тоном, какого он не использовал бы, если б в это время не был действительно всей душой предан Лили. Никогда еще он не говорил так откровенно с матерью Лили, и никогда еще мистрис Дейл не выказывала ему так много материнской любви. Он извинялся из-за необходимости отсрочить свадьбу, говоря, что не мог бы видеть свою молодую жену лишенной комфорта в ее собственном доме, и что теперь в особенности боялся наделать долгов. Мистрис Дейл, конечно, не нравилась отсрочка, как это не нравится вообще всем матерям, но она не могла не согласиться с таким убедительным доводом.

– Лили еще так молода, – сказала мать, – что годик можно и подождать.

– Семь лет, мама, – прошептала Лили на ухо матери, подбежав к ней со своего места. – Мне тогда только исполнится двадцать шесть, а ведь это еще не старость.

Таким образом вечер прошел очень приятно.

– Да благословит вас Бог, Адольф! – сказала мистрис Дейл, прощаясь с ним у порога своего дома. Это был первый раз, когда она назвала Кросби по имени. – Надеюсь, вы понимаете, как много мы доверяем вам.

– Понимаю, понимаю, – сказал он, в последний раз пожав ей руку.

Возвращаясь домой, он снова дал себе клятву быть верным этим женщинам: и дочери, и матери, ему еще очень живо представлялась серьезная беседа с Лили во время утренней встречи.

Ему предстояло на другое утро двинуться в путь до восьми часов, Бернард вызвался свезти его на гествикскую станцию железной дороги. В семь часов подан был завтрак, и в то самое время, когда молодые люди спустились вниз, в столовую вошла Лили в шляпке и шали:

– Я вам сказала, что приду разлить чай.

За завтраком никто не разговаривал, да и то сказать, в последние минуты расставания трудно найти предмет для разговора. К тому же тут сидел Бернард, оправдывая пословицу, что два лица могут составлять общество, а три – никогда. Мне кажется, что Лили поступила не совсем благоразумно. Впрочем, она и слышать не хотела, когда ее возлюбленный просил ее не беспокоиться и не приходить поутру. Она ни под каким видом не хотела позволить ему уехать, не повидавшись с ним. Беспокоиться! Да она просидела бы всю ночь, чтобы только взглянуть поутру на верхушку его шляпы.

Бернард, пробормотав что-то насчет лошади, удалился.

– Я хочу поговорить с вами, и для этого мне нужна лишь минутка, – сказала Лили, подбежав к Адольфу. – Я думала всю ночь о том, что намерена сказать. Думается всегда так легко, а высказывается так тяжело.

– Милая Лили, я понимаю все.

– Вы должны понять еще и то, что я никогда не буду больше недоверчива к вам. Я уже больше никогда не попрошу вас оставить меня, никогда больше не скажу, что могу быть счастлива без вас. Я не могу жить без вас, то есть без полного убеждения, что вы принадлежите мне. Но никогда и не будет во мне нетерпения. Ради бога, Адольф, верьте мне! Ничто не может наставить меня испытывать к вам недоверие.

– Дорогая Лили, я постараюсь не подать ни малейшего к тому повода.

– Знаю, знаю, но мне особенно хотелось сказать вам это. Вы будете писать мне, и очень скоро?

– Как только приеду.

– И так часто, как только можно. Впрочем, я не хочу надоедать вам, но ваши письма будут доставлять мне такое счастье! Я буду гордиться ими. Сама я буду не много писать – боюсь, что наскучу.

– Никогда этого не будет.

– Так я не наскучу? Только вы должны написать первым. Ах, если бы вы могли понять, как же я буду наслаждаться вашими письмами! Теперь прощайте. Экипаж подъехал. Да благословит вас Бог, дражайший Адольф, вы мой – навсегда!

И Лили отдала себя в его объятия, как уже отдала себя его сердцу.

Она стояла в дверях, когда молодые люди садились в кабриолет, и, когда экипаж проехал через ворота, она поспешила на террасу, откуда могла видеть глубину аллеи на несколько ярдов дальше. С террасы Лили пробежала к воротам, потом на кладбище, откуда виднелись одни только шляпы молодых людей, пока кабриолет не повернул на большую дорогу позади дома приходского священника. Устремив взоры к тому месту, откуда слышался стук колес, Лили оставалась на кладбище, пока не замолк и этот стук. Тихо, уныло пошла она по кладбищу к воротам, которые выходили на большую дорогу, проходившую мимо главных дверей Малого дома.

– Так и раскроил бы ему голову, – говорил Хопкинс, садовник, когда увидел отъезжавший кабриолет и Лили, бежавшую проводить экипаж, пока не скроется из виду тот, кого он увозил. – И не задумался бы сделать это, право бы, не задумался, – прибавил Хопкинс в своем монологе.

В Большом доме вообще все полагали, что мисс Лили была любимицей Хопкинса, хотя Хопкинс свои симпатии выказывал грубостями, чаще повторявшимися перед ней, чем перед ее сестрой.

Лили, судя по всему, намеревалась вернуться домой через парадную дверь, но изменила намерение прежде, чем очутилась возле нее, и тихо пошла обратно через кладбище, через ворота Большого дома, через сад, расположенный позади этих ворот, пока не ступила на мостик, разделявший сады Большого и Малого оллингтонских домов. На этом мостике она остановилась отдохнуть, прислонилась к перилам, как часто отдыхала, и думала обо всем случившемся с того июльского дня, когда она впервые встретилась с Кросби. Именно на этом месте Кросби чаще всего говорил ей о своей любви, именно здесь, она не клялась ему с наибольшей страстью, что станет для него почтительной и любящей женой.

– И с Божьей помощью я буду такой женой, – сказала она себе, возвращаясь к дому твердыми шагами.

– Он уехал, мама, – сказала Лили при входе в столовую. – Теперь у нас опять начнутся трудовые будни, – эти шесть недель были для меня одним сплошным воскресеньем.

Глава XVI. На пути в замок Курси мистер Кросби встречает старого священника

Направившись в экипаже к железнодорожной станции, Кросби и Бернард Дейл поначалу сидели большей частью молча. Они не видели Лили в то время, когда она, прибежав на кладбище, стояла там и провожала их взорами, исполненными любви. Впрочем, как тот, так и другой находились под влиянием ее беспредельной преданности, и оба сознавали, что было бы некстати сейчас же начать какой-нибудь будничный разговор. Кроме того, нельзя не сказать, что Кросби был сильно взволнован разлукой с такой девушкой, как Лили Дейл, с которой так близко общался в течение шести недель и которую любил всем сердцем, если только допустить, что он имел сердце для подобных целей. В своих тревожных думах насчет женитьбы он никогда не позволял себе порицать что-нибудь в Лили. Он не приучил себя к мысли, что Лили была совсем не похожа на его идеал и что такое несходство могло бы оправдать его, если бы он вздумал взять назад слово жениться на ней. Нет, он вовсе не имел намерения прибегнуть к этой уловке, столь обыкновенной между мужчинами, желающими освободиться от уз, которыми они позволили связать себя. Лили пленяла его взоры, все его чувства. Он испытывал слишком большое наслаждение, находясь рядом с ней и слушая ее любовные клятвы, чтобы допустить, что она ему наскучила. Клубная жизнь еще не избаловала его до такой степени, чтобы не находить истинного удовольствия во всех безыскусных непринужденных манерах Лили, в нежных ласках, в добром, чисто женском юморе. Нет, нет, Лили нисколько ему не наскучила. Удовольствие признаваться в любви к Лили Дейл во время прогулок по зеленым полям было лучше всякого из его лондонских удовольствий. Кросби смущали только последствия этой любви: дети со всеми прилагающимися хлопотами, скучные вечера перед тусклым огнем, грусть разочарованной женщины – вот что более всего его страшило. Необходимость заставит его беречь свое платье, потому что заказ нового фрака будет для него серьезными расходами. Ему более не представится возможности проводить время между графинями и их дочерями, потому что жена его, без всякого сомнения, не согласится заводить с ними знакомство. Ему придется отказаться от итогов всех прежних завоеваний. Кросби думал об этом даже тогда, когда кабриолет поворачивал за угол близ дома приходского священника и когда Лили с чувством искренней любви провожала жениха взглядом, но в то же время он думал, что для него, быть может, готовится другое завоевание, что ему, быть может, необходимо полюбить тот скучный камин, даже если тут будут ребятишки, а напротив него – женщина, углубленная в заботы об этих ребятишках. Он напрягал в этой душевной борьбе все свои силы, чувство серьезности происходящего, которое передала ему Лили во время разговора в полях, не покидало его.

– Надеюсь, что ты остался доволен своим визитом? – спросил Бернард, нарушив молчание.

– Остался ли доволен? Разумеется, остался.

– Ты говоришь как будто нехотя, конечно, вежливость ко мне больше этого не требует. Притом же я знаю, что ты до некоторой степени обманулся в своих ожиданиях.

– Да, правда, я обманулся в своих ожиданиях насчет денег. Отрицать это было бы бесполезно.

– Теперь я не заговорил бы об этом, если бы не хотел узнать, сердишься ли ты на меня.

– Я не сержусь ни на тебя, ни на кого другого, никого не виню в этом, кроме самого себя.

– Ты хочешь сказать, что каешься в своем поступке?

– Нет, и не думаю. Я слишком крепко привязался к девушке, которую мы сейчас оставили, чтобы чувствовать раскаяние в нашей помолвке. Конечно, если бы я лучше сошелся с твоим дядей, то и дело это устроилось бы гораздо лучше.

– Сомневаюсь. Я знаю, что лучшего ничего бы не было, и могу тебя уверить, что напрасно ты станешь сожалеть об этом. Сначала я думал, как тебе известно, что дядя мой намерен был что-нибудь сделать для Лили – разумеется, не более того, что он хотел сделать для Белл, – но это точно, что у него заранее было решено, что именно сделать для той и другой. Ни мои, ни твои убеждения не в состоянии были бы изменить его намерения.

– И прекрасно, не будем больше говорить об этом, – сказал Кросби.

После этих слов снова наступило молчание, и друзья молча приехали в Гествик к самому отходу поезда.

– Дай мне знать, когда приедешь в Лондон, – сказал Кросби.

– О, конечно. Я напишу тебе еще до отъезда отсюда.

И таким образом они расстались. Когда Бернард повернулся, сел в экипаж и уехал, Кросби почувствовал, что теперь друг нравится ему гораздо меньше, чем прежде. В свою очередь, Бернард, в ходе размышлений на обратном пути в Оллингтон, пришел к заключению, что Кросби в качестве свояка не будет таким добрым малым, каким был до этой поры в качестве случайного друга. «Он еще наделает нам хлопот. Жаль, что я привез его сюда». Таково было убеждение капитана Дейла по этому поводу.

Путь Кросби от Гествика, по железной дороге, лежал к Барчестеру, кафедральному городу[37] в соседнем графстве, откуда он намеревался добраться до замка Курси. Для такого раннего отъезда из Оллингтона, в сущности, не было повода, ведь он знал, что прибытие в загородные резиденции обычно подстраивается ко времени незадолго до начала обеда. Кросби решился уехать как можно скорее, собственно, потому, чтобы положить конец тяжелым последним часам своего пребывания в Оллингтоне. Таким образом, он очутился в Барчестере в одиннадцать часов без всякого дела и, совершенно не зная, чем заняться, отправился в церковь. Там совершалась полная литургия[38], и в то время как церковный служитель в парадном облачении проводил Кросби к одной из пустых скамей, худощавый старичок начинал петь ектению[39].

«Вот уж не думал попасть сюда в такое время», – сказал себе Кросби, заняв место на скамье и положив руки на возвышавшуюся перед ним подставку.

Его внимание в скором времени привлекла особенная прелесть в голосе этого старичка, – голосе, хоть и дрожавшем немного, но все еще сильном, так что Кросби перестал сожалеть о своем раннем отъезде.

– Кто этот старый джентльмен, который пел ектению? – спросил он служителя, когда тот по окончании службы провел его по собору и показывал надгробные памятники.

– Это наш регент хора, мистер Хардинг[40]. Вероятно, вы о нем слышали.

Но мистер Кросби, рассыпавшись в извинениях, сознался в своем невежестве.

– Как же, он очень хорошо известен многим, хотя он и большой скромник. Он – тесть нашего настоятеля[41] и тесть архидиакона Грантли[42].

– Значит, его дочери тоже пошли по стопам отца?

– Да, да, впрочем, мисс Элинор, я помню ее еще девочкой, когда они жили в богадельне…

– В какой богадельне?

– В Хайремской богадельне. Он там был смотрителем!.. Я бы советовал вам осмотреть эту богадельню, если вы никогда в ней не бывали. Так извольте видеть, мисс Элинор тогда была у него самая младшая, и в первый раз она вышла замуж за мистера Болда, теперь же она супруга нашего настоятеля.

– А, вот что.

– Да, да. И как вы думаете, сэр? Ведь мистер Хардинг если бы захотел, то сам бы мог быть настоятелем. Ему предлагали.

– И он отказался?

– Отказался, сэр.

– Nolo decanari[43]. Я об этом никогда не слышал. Что заставило его быть таким скромным?

– Скромность и заставила. Ему теперь лет семьдесят, если не больше, а между тем он так скромен, как молоденькая девушка, даже скромнее иной девушки. Ах, вы бы видели его вместе с его внучкой!

– А кто его внучка?

– Леди Дамбелло, или, иначе, маркиза Хартлетоп.

– Я знаю леди Дамбелло, – сказал Кросби, не думая, впрочем, похвастаться перед церковным старостой своим знакомством с такой благородной особой.

– Вы знаете ее, сэр? – спросил староста и при этом признаке величия в посетителе бессознательно прикоснулся к своей шляпе, хотя, сказать по правде, он не очень жаловал ее сиятельство. – Вы, вероятно, отправляетесь в замок Курси?

– Да, надеюсь, так.

– Миледи будет там, но раньше вашего. Вчера, проездом туда, она завтракала со своей теткой в доме настоятеля, она находила слишком затруднительным заезжать к своему отцу в Пламстед. Ее отец, вы знаете, архидиакон. Говорят… впрочем, вы, кажется, принадлежите к числу друзей ее сиятельства.

– Нет, этого не скажу, я только знаком с ней. В обществе она точно так же стоит выше меня, как и выше своего отца.

– Да, она стоит выше всех. Говорят, что она не хочет даже говорить со старым джентльменом.

– Как! Со своим отцом?

– Нет, с мистером Хардингом, с джентльменом, который пел ектению. Да вот он и сам идет.

Разговаривающие стояли в это время в дверях одного из трансептов[44], и мистер Хардинг прошел мимо них, когда они говорили о нем. Это был небольшого роста сухощавый старичок с поникшими плечами, в коротеньких панталонах и длинных черных гетрах, которые болтались довольно свободно на его тощих старых ногах, пока он шел и потирал руки. Поступь его была довольно скорая, но нетвердая, когда он поравнялся с ними, староста почтительно поднес руку к своей шляпе, а Кросби приподнял свою. При этом мистер Хардинг снял шляпу, поклонился и повернулся к разговаривавшим, как будто намереваясь что-то сказать. Кросби почувствовал, что в жизни не видел лица, на котором так ясно обозначалось бы добродушие. Старичок однако же не сказал ни слова, сделав пол-оборота и, как бы стыдясь этого движения, пошел по прежнему направлению.

– Это такой человек, из каких получаются ангелы, – сказал староста. – Только не много выйдет ангелов, если они все должны быть такие же добрые, как этот джентльмен. Премного вам обязан, сэр, – заключил староста, опуская в карман полкроны, которую Кросби дал ему за труды.

«Так это дед леди Дамбелло», – сказал Кросби про себя, медленно обходя церковную ограду и направляясь к богадельне по тропинке, указанной старостой. Он не любил леди Дамбелло, которая осмелилась даже его ни во что не ставить. «Из таких людей, как этот почтенный старичок, получаются ангелы, – продолжал он про себя. – Но из его внучки едва ли сумеют сделать что-нибудь хорошее».

Кросби медленно перешел через небольшой мостик и в воротах богадельни снова встретил мистера Хардинга.

– Я бы желал осмотреть это место, – сказал он. – Но боюсь, что буду кому-нибудь в тягость.

– Нет, нисколько, – сказал мистер Хардинг. – Пожалуйте. Сейчас не могу сказать, что здесь я как дома. Теперь я здесь не живу. Но я знаю все ходы и выходы этого места и могу быть вам полезным. Вон там дом смотрителя. Я думаю, в такую пору нам незачем идти туда, тем более что у хозяйки дома огромное семейство. Замечательная дама, я считаю ее моим лучшим другом, и муж ее тоже мой друг.

– Он здешний смотритель?

– Да, смотритель этой богадельни. Вы видите этот дом. Премиленький домик – не правда ли? Прехорошенький. Такого дома, мне кажется, я никогда не видывал.

– Не знаю, можно ли с вами согласиться в этом.

– Но вы бы согласились, если бы прожили в нем двенадцать лет, как я. Я прожил в этом доме двенадцать лет, и не думаю, чтобы на поверхности земного шара был уголок очаровательнее этого. Видали ли вы когда такую траву, такую зелень?

– Очень милы и та, и другая, – сказал Кросби и, сравнив их с зеленью в саду мистрис Дейл, нашел, что оллингтонская трава лучше, чем у этой богадельни.

– Я сам настилал этот дерн. Когда я поступил сюда, тут были одни только куртины с шиповником и сиренью. Дерн с зеленой травой был улучшением.

– В этом нет никакого сомнения.

– Да, дерн был улучшением. Я насадил вон и эти кустарники. Здесь во всем графстве не найдется такого португальского лавра, как этот.

– Вы были здесь смотрителем?

И Кросби, задав этот вопрос, вспомнил, что в молодости он слышал о какой-то журнальной полемике на счет Хайремской богадельни в Барчестере.

– Так точно, сэр. Я был здесь смотрителем двенадцать лет. Боже мой, боже мой! Если бы они назначили сюда джентльмена, который не был бы расположен ко мне, я был бы так обижен. Но сейчас я могу входить сюда и выходить, когда хочу, почти так же, как в прежние времена… Впрочем, они меня не выгоняли. Были причины, заставлявшие меня уйти в отставку.

– И вы теперь живете в доме настоятеля, мистер Хардинг?

– Да, я живу теперь в доме настоятеля. Но я не настоятель, вы это знаете. Мой зять, доктор[45] Арабин, настоятель. И другая моя дочь, которая тоже замужем, живет по соседству, так что, поистине можно сказать: межевание для меня прошло по прекрасным местам[46].

После этого мистер Хардинг повел Кросби по всем комнатам богадельни. Это был приют для престарелых жителей города, и мистер Хардинг, прежде чем Кросби оставил его, объяснил все обстоятельства устройства богадельни и своего увольнения.

– Мне не хотелось оставлять это место, я думал, что умру от горя. Но после того, что было сказано, я не мог оставаться, решительно не мог. И более того, с моей стороны было бы несправедливо, если бы я остался. Теперь я все это вижу. Но когда я выходил, мистер Кросби, вон из-под той арки, опираясь на руку моей дочери, я думал, что сердце мое совсем разобьется.

При этих словах, по щекам старика покатились слезы.

Это была длинная история, и нет никакой надобности повторять ее здесь[47]. Мистер Хардинг был любезный, словоохотливый старичок, любивший вспоминать о прошедшем. Рассказывая свою историю, мистер Хардинг ни о ком не сказал обидного слова, хотя сам был обижен, оскорблен, глубоко оскорблен.

– Все делается к лучшему, – сказал он наконец, – особенно когда мне не отказано в счастье устроиться на старом месте. Я проведу вас в смотрительский дом, который очень уютен и спокоен, только при большом семействе там не всегда бывает удобно в ранние часы.

Услышав это, Кросби снова подумал о своем будущем доме и ограниченных доходах. Он сказал старику джентльмену, кто он такой, и объяснил, что отправляется в замок Курси.

– Там, кажется, я встречусь с вашей внучкой.

– Да-да, она моя внучка. Она и я пошли по различным путям жизни, так что я редко ее вижу. Говорят, что она хорошо исполняет свои обязанности в той сфере жизни, куда Богу было угодно призвать ее.

«Это зависит, – подумал Кросби, – от рода обязанностей, которые должны лежать на виконтессе».

Не сказав, однако же, ни слова о леди Дамбелло, Кросби простился со своим новым знакомцем и около шести часов вечера въехал в ворота замка Курси.

Глава XVII. Замок Курси

Замок Курси был полон гостей. Во-первых, там собралась вся фамилия Курси. Там присутствовали граф и, конечно, графиня. В это время года графиня Де Курси всегда находилась в замке, но присутствие там графа до нынешних пор не всегда становилось обязательным. Это был человек, увлеченный дворцовыми приемами и аудиенциями, мероприятиями в Хайлендсе[48], продолжительным по необходимости пребыванием в Лондоне, поездками на воды в Германию (вероятно, с целью изучать традиции и церемонии германских дворов) и другими различными поводами отлучиться из дома. Все это оправдывалось стремлением к его собственным жизненным целям, ведь граф Де Курси был придворный человек в строгом смысле этого слова. В последнее время подагра, ревматизм, а может быть, и некоторое ослабление его способности оставаться всегда приятным и любезным примирили его с семейными обязанностями, и граф проводил большую часть времени дома, а графиня, в прежние дни жаловавшаяся на частые отлучки мужа, теперь была совсем не довольна его присутствием – женщинам трудно угодить.

В замке собрались все сыновья и дочери, за исключением старшего сына, лорда Порлокка, который никогда не встречался с отцом. Граф и лорд Порлокк не только не общались, но даже ненавидели друг друга, насколько это допустимо между отцами и сыновьями в подобных семействах. Там был достопочтенный[49] Джордж Де Курси со своей молодой женой, он недавно исполнил свой прямой долг, женившись на молодой женщине с деньгами. Молодая жена была уже не первой молодости, возраст ее перешагнул за тридцать, но ведь и сам достопочтенный Джордж не был очень молод, и в этом отношении партия считалась равной. Деньги молодой жены не были весьма большие, вся сумма их составляла, быть может, около тридцати тысяч фунтов стерлингов, но зато достопочтенный Джордж вовсе не имел денег. Теперь же он получал доход, на который мог жить, а потому его отец и мать простили ему все его прегрешения и снова приняли в лоно семьи. Женитьба эта теперь имела большое значение, потому что старший сын еще не был женат, и, следовательно, граф и графиня Де Курси могли ожидать от этого союза наследника своей фамилии. Молодая жена не отличалась ни красотой, ни умом, ни пленительным обращением и не могла похвалиться высоким происхождением. Но не была она и безобразна или невыносимо глупа. Она имела весьма обыкновенные манеры, а что до ее происхождения, то все оставались более или менее довольны, потому, собственно, что она не имела в этом отношении никаких притязаний. Она была дочь купца, занимавшегося торговлей каменным углем. Ее обыкновенно называли мистрис Джордж, но при этом все в семействе старались обходиться с ней как с манекеном женщины, хорошо одетым подобием живого существа, которое, по известным целям, господам Де Курси было необходимо держать в своей свите. О достопочтенном Джордже мы можем еще заметить, что, будучи всю жизнь страшным мотом, он сделался теперь расчетливым и бережливым до скупости. Достигнув рассудительного сорокалетнего возраста, он наконец убедился, что нищенское положение должно быть невыносимо тяжким, и поэтому направил всю свою энергию на сбережение шиллингов и пенсов там, где их представлялся случай сберегать. Когда в первый раз обнаружилась в нем такая наклонность, отец и мать его пришли в величайший восторг, но не прошло и двенадцати месяцев, как начали проявляться нежелательные результаты. Хоть он и получал доход и делал из него сбережения, но не предпринимал никаких мер к приобретению дома и хозяйства. Он проживал обыкновенно под родительской кровлей и в столице, и в провинции, пил родительские вина, разъезжал на родительских лошадях и даже попробовал заказывать наряды для жены у модистки своей матери и за материнский счет. После совершения этого последнего невинного поступка в семействе случилась легкая размолвка.

Достопочтенный Джон, третий сын, тоже прибыл в замок Курси. Он еще не нашел себе жены, и так как до сих пор не показал себя полезным членом семейства в каком бы то ни было отношении, то на него начали смотреть как на тяжкое бремя. Не имея собственных доходов, из которых можно было бы делать сбережения, он не мог подражать своему брату в отношении бережливости, не мог воспитать в себе этого драгоценного качества. Честно говоря, он вообще до такой степени был в тягость отцу, что последний не раз грозил ему изгнанием из-под родительского крова. Но не так легко выгнать сына. Оперившихся цыплят человеческой породы нельзя выгонять из гнезда так, как выгоняют молодых птичек! Достопочтенный Джон растрезвонит всему свету, если его оставить в полной нищете, растрезвонит если не словами, то яркими следами нищеты и голода в своей наружности. Повеса из высшего сословия имеет весьма важные преимущества на своей стороне при столкновении со светскими приличиями. Его нельзя отправить в Австралию без его согласия. Его нельзя отправить в приют для бездомных без того, чтобы об этом не узнал весь свет. Нельзя держать подальше от торговых лавок и магазинов, а также нельзя удержать под отцовской властью без ужасного скандала. Граф бранился, грозил, спорил, показывал зубы, он был гневливый человек… который умел показаться сердитым: глаза его наливались кровью, над бровями появлялись такие морщины, что иногда страшно было смотреть. Но он был непоследовательный человек, а достопочтенный Джон изучил все слабые стороны отца и умело ими пользоваться.

Я сказал прежде всего о сыновьях потому собственно, что как-то принято давать им преимущество перед дочерями, ведь в книге пэров имена их всегда упоминаются прежде сестер.

Граф и графиня Де Курси имели четырех дочерей: Эмилию, Розину, Маргеритту и Александрину; которые, можно сказать, были украшением семейства и жили так спокойно, что из-за них никогда не возникало тех семейных раздоров, которые так часто происходили между их отцом и братьями. Это были скромные, благовоспитанные девицы, мнившие, быть может, чересчур много о своем положении в свете и склонные не совсем неверно оценивать те достоинства, которыми обладали, и те, которых не имели. Леди Эмилия была уже замужем, она успела составить существенную, если не блестящую партию с мистером Мортимером Гейзби, известным адвокатом, принадлежавшим к числу тех адвокатов, которые в течение многих лет вели финансовые дела семейства Де Курси. В настоящее время он был в парламенте представителем от города Барчестера, получив это место отчасти из-за влияния своего тестя. Обстоятельство это послужило поводом к величайшему негодованию достопочтенного Джорджа, который думал, что это место должно принадлежать ему по праву. Но так как мистер Гейзби заплатил в ходе выборов весьма значительную сумму из собственного своего кармана, и поскольку Джордж Де Курси, конечно, со своей стороны не мог заплатить подобной суммы, то его право на должность весьма сомнительно. Мистрис Эмилия Гейзби была теперь счастливая мать многих малюток, которых она не хотела привозить с собой во время визитов в замок Курси, благодаря чему делалась превосходной парой своего мужа. Мистеру Гейзби, может, хотелось бы, чтобы его жена не так часто напоминала ему о своем высоком статусе дочери графа и не так часто говорила другим о своем низком положении как жены адвоката. Но вообще они жили в полном согласии, и мистер Гейзби приобрел в своей женитьбе все, чего желал.

Леди Розина была религиозна, и я не знаю, была ли она примечательна в каком-либо другом отношении, кроме того, что по характеру имела большое сходство со своим родителем. Одной только леди Розины боялись все слуги, особенно в так называемые дни отдыха, которые при ее господстве в доме становились для многих днями мучительной пытки. С самого начала леди Розина не была такой: ей открыла глаза супруга одного духовного лица, живущего по соседству, и с той минуты в Розине произошло перерождение. Дай Бог, чтобы читатели мои никогда не узнали, до какой степени бывает тягостна подобная пытка, которую устраивает энергичная, незамужняя, здоровая женщина, не имеющая ни мужа, ни детей, ни обязанностей, которые бы отвлекали ее от этого дела.

Леди Маргеритта была любимицей своей матери и во всем имела сходство с ней, за исключением только того, что мать ее была красавицей. Свет называл Маргеритту гордой, дерзкой и даже наглой, но свет не знал, что все ее поступки совершались под влиянием принципа, требовавшего самоотречения. Она считала своим долгом быть Де Курси и дочерью графа во всякое время и вследствие этого приносила в жертву своему понятию о долге популярность, почтение и восхищение, которыми могла бы пользоваться как хорошо одетая, полная достоинства, обладающая светским лоском и совсем не глупая женщина. Стоять во всякое время выше тех, кто по званию был ниже ее, составляло главную цель ее стараний. Впрочем, она была заботливой дочерью, по мере сил помогала матери во всех семейных хлопотах и никогда не сожалела о холодной, тусклой, безрадостной жизни, на которую себя обрекла.

Александрина считалась в семействе красавицей и была самая младшая. Впрочем, она была не очень молода, так что близкие к ней начинали бояться, что она упустит драгоценное время «сенокоса», не воспользовавшись самыми солнечными днями своей жизни. Она, быть может, слишком рассчитывала на свою красоту, хотя скорее считалась красавицей, чем была ею в соответствии с мужскими вкусами, но всё же ожидала непомерно обильной жатвы. Никто не мог бы возражать, что ее лоб, нос, щеки и подбородок были сформированы прекрасно. У нее были мягкие и густые волосы, очень хорошие зубы, большие красивые глаза. Но недостаток ее лица состоял в том, что в ее отсутствие невозможно было припомнить ее черты. После первого знакомства вы могли бы с ней встретиться и не узнать ее. После многих встреч вы напрасно будете стараться унести с собой ее образ. Такова была она в двадцать лет, такова она и теперь, когда ей исполнилось тридцать. Годы не произвели никакой перемены в свежести ее лица, не оставили на нем ни одной морщинки. Ходили слухи, что леди Александрина один или даже два раза роняла свою честь ради поклонника, признавшегося ей в любви, но нам всем известно, что молва, избрав себе подобный предмет, преувеличивает истину и часто пускается в злословие. Один раз леди Александрина была помолвлена, помолвка продлилась два года, и потом последовало расторжение вследствие каких-то денежных затруднений, встреченных родителями той и другой стороны. С того времени ее характер слегка испортился и она даже, как полагали некоторые, стала беспокоиться о итогах своего сенокоса. Зеркало и горничная уверяли ее, что солнце ее светит так же ярко, как и прежде, но, несмотря на это леди Александрине становилось скучно от ожидания, она страшилась стать грозой для всех подобно своей сестре Розине, или предметом, ни для кого неинтересным, подобно своей сестре Маргеритте. От нее-то в особенности и исходило приглашение нашему другу Кросби: в течение минувшей весны в Лондоне она и Кросби весьма близко узнали друг друга. Да, благосклонные мои читатели, это истина, которую подсказывает вам ваше сердце. При таких обстоятельствах мистеру Кросби не следовало бы ездить в замок Курси.

Таков-то был семейный кружок Де Курси. Из числа других гостей я не буду перечислять многих. Во всех отношениях в числе примечательных, стоявших на первом плане лиц была леди Дамбелло, о происхождении и положении которой я сказал уже несколько слов в предыдущей главе. Она была все еще молодая леди и была замужем немного больше двух лет. Но в эти два года победы ее были многочисленны, так многочисленны, что в большом свете положение ее равнялось положению ее знаменитой свекрови, маркизы Хартльтон, которая в течение двадцати лет господствовала в сфере светской моды, не имея соперницы. Леди Дамбелло сделалась так же могущественна, как и маркиза Хартльтон, мужчины и женщины поговаривали даже, что невестка в скором времени сделается могущественнее свекрови.

– Пусть меня повесят, если я понимаю, как она это делает, – сказал однажды мистеру Кросби известный благородный пэр, стоя в дверях клуба Себрайта в один из последних дней минувшего сезона. – Она никогда ни с кем не говорит. Десяти слов не хочет сказать в течение целого вечера.

– Я не думаю, чтобы она поступала так нарочно, – сказал Кросби.

– Позвольте вам сказать, что она, должно быть, очень умная женщина, – продолжал благородный пэр. – Глупая женщина не в состоянии сделать того, что она делает. Не забудьте, ведь она только дочь священника, а что касается ее красоты…

– Я не нахожу в ней особенной красоты, которой бы можно было восхищаться, – сказал Кросби.

– Но все же она очень хороша. Не знаю, нравится ли все это самому Дамбелло.

Разумеется, лорду Дамбелло это нравилось. Место главного лакея в свите своей жены удовлетворяло его честолюбие. Он считал себя великим человеком, потому что другие люди большого света боролись за счастье принимать у себя его жену. Он считал себя даже выше сыновей маркизов благодаря блеску и величию дочери священника, на которой женился. Теперь он был тоже привезен в замок Курси и, конечно, немало гордился своим положением, потому что леди Дамбелло с большим трудом нашла возможность посвятить неделю графине Курси.

Леди Джулия Де Гест, сестра другого старого графа, жившего в соседнем графстве, была уже там. Она приехала днем раньше и, разумеется, не замедлила распространить новость о помолвке Кросби.

– Помолвлен с одной из Дейлов? – спросила графиня Де Курси с легкой улыбкой, ясно показывавшей, что обстоятельство это не имело для нее особенного интереса. – А что, есть у нее деньги?

– Ни шиллинга, – сказала леди Джулия.

– Хорошенькая, я полагаю?

– Да, она хороша, да и вообще милая девушка. Не знаю, благоразумно ли было со стороны ее матери и дяди завлечь мистера Кросби в эту женитьбу. Не слышно, чтобы он имел что-то особенное, что говорило бы в его пользу – я имею в виду капитал.

– Думаю, эта помолвка кончится ничем, – сказала графиня, любившая слышать о девушках, которые были помолвлены и потом теряли своих будущих мужей.

Она сама не знала, что это ей нравилось, но это было так, поэтому графиня уже заранее испытывала удовольствие в горести бедной Лили. Но тем не менее она сердилась на Кросби, сознавая, что он приехал к ней в дом, скрывая, что уже не может быть предметом «жатвы».

Александрина тоже рассердилась, когда леди Джулия повторила при ней те же самые известия.

– Мы, право, не думаем, что это должно нас касаться, леди Джулия, – сказала Александрина, чуть покачав головой. – Нам уже в третий раз говорят об удаче мисс Дейл.

– Ведь вы кажется в родстве с Дейлами? – спросила Маргеритта.

– Не совсем, – отвечала леди Джулия, будто ощетинившись. – Девушка, на которой мистер Кросби намерен жениться, вовсе мне не родня, но ее кузен, наследник оллингтонского имения, приходится мне племянником по матери.

Разговор этим кончился.

По приезде Кросби ему отвели комнату, объявили час обеда и оставили одного. Он бывал в замке не раз и знал все ходы и выходы. Он сел за стол и начал письмо к Лили. На первом же слове работа его остановилась. Он придумывал, с чего начать письмо, и, держа в руке перо, вспоминал о Лили, одновременно размышляя о том, что скоро для него закроются такие дома, как этот, в котором он теперь находился. Именно тогда в дверь постучали и вслед за тем, не дожидаясь ответа, в комнату вошел достопочтенный Джон.

– Здравствуй, дружище, – сказал он, – как поживаешь?

Кросби был в приятельских отношениях с Джоном Де Курси, но никогда не питал к нему ни дружбы, ни расположения. Кросби не нравились такие люди, как Джон Де Курси, несмотря на то, что они называли друг друга друзьями, обходились друг с другом без церемоний и вообще, по-видимому, были в самых теплых отношениях.

– Услышал, что ты здесь, – продолжал достопочтенный Джон, – и думаю, дай пойду посмотреть на него. Ну что, друг, женишься?

– Не знаю, – сказал Кросби.

– Полно, полно, мы знаем лучше твоего. Женщины уж вот три дня, как толкуют об этом. Вчера я слышал и имя твоей невесты, а сегодня и забыл. Хорошенькая, говорят, не правда ли?

При этом достопочтенный Джон расположился на столе.

– Ты, кажется, знаешь гораздо больше моего.

– Это все рассказала нам гествикская старуха. Подожди, на тебя нападут все женщины. Если тут нет правды, то это чертовски скверно. И к чему они всегда выдумывают такие вещи? Ведь и меня раз как-то тоже женили без моего ведома.

– В самом деле?

– На Харриет Туистльтон. Ты знаешь Харриет Туистльтон? Необыкновенно славная девушка. Но я не попался на удочку. Я люблю, очень люблю Харриет, но люблю, знаешь, по-своему. Да нет, брат, старого воробья на мякине не проведешь.

– Соболезную мисс Туистльтон по поводу ее утраты.

– Я не знаю, чему тут соболезновать. Знаю только, что быть женатым – прескучная вещь. Видел ли ты жену Джорджа?

Кросби отвечал, что не имел еще этого удовольствия.

– Она теперь здесь. Я бы на ней не женился, будь у нее даже не тридцать, а триста тысяч фунтов стерлингов. Клянусь небом, не женился бы. Но он ее любит. И поверишь ли мне? Он теперь ни о чем больше не заботится, как только о деньгах. Ты никогда, я думаю, не видывал такого человека. Но вот что я тебе скажу, у него скоро челюсть отвалится от удивления, потому что Порлокк намерен жениться. Я слышал это от Кольпеппера, который почти неразлучен с Порлокком. Как только Порлокк услышал, что жена Джорджа беременна, он в ту же минуту решился во что бы то ни стало заступить ему дорогу.

– Это весьма замечательное проявление братской любви.

– Я знал, что он сделает это, и предупреждал Джорджа еще до женитьбы. Но он и слышать не хотел. Если бы он года на четыре или лет на пять остался холостым, то не было бы никакой опасности, потому что Порлокк, ведь ты сам знаешь, ведет двойную жизнь. Меня нисколько не удивит, если он изменится и примется распевать псалмы или что-нибудь в этом роде.

– Никто не знает, до чего может дойти человек в этом мире.

– Ей-богу, верно. Но вот что я тебе скажу: меня никто не заставит измениться. Если я женюсь, то это для меня все равно, что самоубийство. Однако послушай друг, есть ли у тебя сигары?

– Неужели ты думаешь курить здесь?

– Да почему же не покурить? Ведь женщины отсюда далеко?

– Нет, пока занимаю эту комнату, я не позволю в ней курить, и к тому же время одеваться к обеду.

– Неужели? И в самом деле пора! А я все-таки покурю до обеда. Так, значит, это ложь насчет твоей помолвки?

– Насколько мне известно, это ложь, – сказал Кросби.

И друзья расстались.

Что же станет делать Кросби теперь, в этот день, со своей помолвкой? Он знал заранее, что леди Джулия Де Гест непременно принесет с собой в замок Курси самые верные известия, но не составил никакого плана, относительно своего образа действий. Ему и в голову не приходило, что его немедленно уличат в этом преступлении, потребуют от него оправдания, чтобы признать его виновным или невиновным. Он не придумывал никаких доводов для своего оправдания и вместе с тем не имел ни малейшей склонности признаться, что помолвлен с Лилианой Дейл. Ему казалось, что подобным признанием он сразу лишит себя всех удовольствий, доставляемых такими домами, как замок Курси, – к тому же почему бы не насладиться последними днями своей холостой жизни? Что касается отрицания помолвки перед Джоном Де Курси, это ничего не значило. Всякий, конечно, поймет, что его можно оправдать в сокрытии факта, относящегося к личным делам, от такого человека, как достопочтенный Джон. Отрицание, повторенное таким человеком, как Джон, ровно ничего не будет значить даже между его сестрами. Но все же для Кросби необходимо было придумать ответы на все вопросы, которые будут предложены ему дамами. Если он и перед ними опровергнет этот факт, то последствия подобного опровержения будут весьма серьезны… Да и то сказать, возможно ли еще это сделать в присутствии леди Джулии?

Отрицать подобное! Да и правда ли, что у него было желание поступить таким образом? Неужели он помышлял о подобной лжи и даже продумывал планы совершения такого низкого поступка в отношении Лили? Не далее как утром головка этой молоденькой девушки лежала у его сердца. Он клялся ей, клялся самому себе, что не подаст ни малейшего повода к сомнению в его любви. Он торжественно признавался самому себе, что на радость ли, или на горе, он связан с ней навсегда, и возможно ли допустить, что он уже рассчитывал отказаться от нее? Совершая этот поступок, не должен ли он назвать себя негодяем? Впрочем, он еще ничего подобного не планировал. Цель его заключалась в том, чтобы избегнуть предмета этого разговора, придумать ответ, которым можно было бы поселить сомнение в любопытных дамах. Ему не представлялось никакой возможности сказать графине смело, что в этой молве не было ни на волос истины и что мисс Дейл для него ничего не значит. Но нельзя ли ему искусно отделаться смехом, даже в присутствии леди Джулии? Помолвленные мужчины делают это часто, почему бы и ему не последовать их примеру? Ведь многие полагают, что уважение к чувствам любимой не позволяет мужчине открыто говорить о его помолвке. И опять он вспомнил ту свободу, с которой говорили во всем Оллингтоне о его положении жениха, и в первый раз подумал, что семейство Дейлов в своей нескромности вело себя не совсем деликатно. «Я полагаю, они разглашали новость о моей помолвке, чтобы еще крепче связать меня с Лили, – говорил он про себя, расправляя концы своего галстука. – И как я глупо сделал, что приехал сюда, устроив это дело. Мне нужно бы никуда не показываться». Вслед за тем он спустился в гостиную.

Тяжелый камень свалился с души Кросби, когда никто не начал обвинять его в преступлении. Он сам до такой степени сосредоточился на этом предмете, что ожидал нападения при первом появлении в гостиной. Его встретили без малейшего намека, что знают о помолвке. Графиня спокойно пожала ему руку, как будто виделась с ним не далее вчерашнего дня. Граф, сидевший в кресле, спросил кого-то из гостей довольно громко, кто этот незнакомый ему человек, и потом протянул Кросби два пальца и пробормотал какое-то приветствие. Но Кросби привык к подобным встречам. «Как ваше здоровье, милорд?» – спросил он, поворачивая в то же время лицо свое к кому-то другому, и затем не обращал уже более внимания на хозяина дома. «Совсем не знаю его!» – заметил милорд. Несмотря на то, что собирался жениться на девушке, чье положение было ниже его собственного, Кросби чувствовал, однако же, что пока оставался равным графу в социальном статусе. Вскоре после того Кросби очутился в глубине гостиной, в стороне от пожилых гостей, в кругу леди Александрины, мисс Грешам, кузиной четверых сестер Де Курси, и других молодых особ.

– Так здесь у вас и леди Дамбелло? – спросил Кросби.

– О, да, милая женщина! – сказала леди Маргеритта. – Она приехала сюда, и это с ее стороны так любезно.

– Она решительно отказалась от поездки к графине Сент-Бангэй, – сказала Александрина. – Надеюсь, вы замечаете, как мы добры к вам, предоставляя вам случай встретиться с ней. Многие просили позволения приехать сюда.

– Чрезвычайно вам признателен, впрочем, по правде сказать, моя благодарность более относится к замку Курси и его радушным обитательницам, нежели к леди Дамбелло. А ее муж здесь?

– Как же! Он где-то в других комнатах. Вон он стоит подле леди Клэндидлем. Он всегда принимает такую позу перед обедом. Вечером он обыкновенно сидит, сохраняя, однако же, ту же позу.

Кросби видел его при входе в гостиную, как видел всех лиц, находившихся в этой комнате, но ему казалось лучше не показывать вида, что он заметил лорда Дамбелло.

– А миледи, вероятно, еще наверху? – спросил он.

– Она обыкновенно является последней, – отвечала Маргеритта.

– Несмотря на то что ее всегда одевают три женщины, – заметила Александрина.

– Зато какой успех ее ждет, когда кончится туалет! – сказал Кросби.

– Разумеется! – с живостью подтвердила Маргеритта.

В эту минуту дверь отворилась, и в гостиную вошла леди Дамбелло. Моментально все пришли в движение, даже подагрик старый лорд приподнялся в своем кресле и, растянув губы в усмешке, старался казаться любезным и приятным. Графиня выступила вперед с выражением радости, сказала несколько любезных приветствий, на которые виконтесса отвечала просто одной только пленительной улыбкой. Леди Клэндидлем, толстая неповоротливая дама, оставила виконта и присоединилась к группе, собравшейся вокруг леди Дамбелло. Барон Погснеф, немецкий дипломат, скрестил руки на груди и сделал низкий поклон. Достопочтенный Джордж, простоявший четверть часа молча, заметил виконтессе, что воздух в гостиной должен показаться для нее холодным; леди Маргеритта и Александрина сказали несколько комплиментов своей милой леди Дамбелло, выразив при этом надежду на одно и умоляя о другом, как будто стоявшая перед ними «женщина в белом» была самой дорогой подругой их детства.

Действительно, леди Дамбелло была «женщина в белом», на ней надето было белое платье, убранное белыми кружевами, а другими украшениями служили только бриллианты. Она была одета великолепно, что, без всякого сомнения, делало честь тем трем искусницам, которые занимались ее туалетом. Лицо леди Дамбелло было так же прекрасно, но с каким-то холодным, невыразительным отпечатком красоты. Она шла по комнате плавно, бросая улыбки то на ту, то на другую сторону, но улыбки легкие, и наконец заняла место, указанное ей хозяйкой дома. Леди Дамбелло сказала одно слово графине и два – графу. Более этого она не размыкала своих губ. Все комплименты она принимала как справедливую дань. Она нисколько не стеснялась, нисколько не конфузилась своего молчания. Она не казалась дурочкой, да и никто не считал ее за дурочку, но взамен восхищения ею она ничего не дарила обществу, кроме своей холодной, ледяной красоты, своей гордой осанки и поступи, своего пышного наряда. Мы можем сказать, что она дарила много, потому что общество считало себя в величайшем долгу перед ней.

Единственным лицом в гостиной, на которого появление леди Дамбелло не произвело особенного впечатления, был ее муж. Впрочем, это происходило не от недостатка в нем энтузиазма. Искра удовольствия сверкнула в глазах его, когда он увидел торжественный вход своей жены. Он чувствовал, что составил партию, вполне соответствующую ему, как знатному дворянину, и что общество не могло упрекнуть его в выборе. А между тем леди Дамбелло была всего лишь дочь сельского священника, который не достиг ранга выше архидиакона.

– Как удивительно хорошо воспитала ее та женщина! – сказала Маргеритте графиня вечером в своем будуаре.

Под словами «та женщина» подразумевалась мистрис Грантли, жена священника и мать леди Дамбелло.

Старик-граф был очень сердит, потому что этикет повелевал ему вести к столу леди Клэндидлем. Он чуть не оскорбил ее, когда она любезно старалась помочь ему идти, видя его старческую нетвердую поступь.

– Какое нелепое обыкновение, – сказал он, – позволять двум таким старикам, как вы и я, помогать друг другу.

– Это относится до вас, милорд, – сказала леди, смеясь. – Я еще могу обойтись без помощи. – Действительно, леди Клэндидлем сказала совершенную истину.

– Тем лучше для вас! – проворчал граф, занимая за столом свое место.

После этого он старался забыть свою досаду в любезностях с леди Дамбелло, сидевшей по левую сторону от него. Когда граф улыбался, показывая зубы, и нашептывал различные пустячки хорошеньким молоденьким женщинам, то представлял собой феномен, которому нельзя было не удивляться. Каковы бы ни были эти пустячки при нынешнем случае, леди Дамбелло принимала их весьма равнодушно, изредка отвечая на них односложными замечаниями.

Вести к столу Александрину выпало на долю Кросби, и он был этим чрезвычайно доволен. Для него как будущего женатого человека было бы необходимо отказаться от знакомства с такими семействами, как семейство Де Курси, но ему хотелось, по возможности, оставаться в дружбе с леди Александриной. Какой бы прекрасной подругой для Лили была леди Александрина, если только возможна подобная дружба! Какую бы пользу принесли эти отношения милой Лили! Ведь ее прелести хоть и были очень велики, но он все же допускал, что в этой девушке чего-то недоставало: умения держать себя и говорить, которое некоторые люди называют светским лоском. Лили, наверное, могла бы многому научиться от леди Александрины, и, разумеется, именно это убеждало Кросби и заставляло его быть приятным Александрине при нынешнем случае.

Александрина, по-видимому, тоже хотела быть приятной для Кросби. Во время обеда она ни слова не сказала ему о Лили, хоть и говорила о Дейлах вообще, об Оллингтоне, показывая, что ей известно, где он недавно находился. Она упоминала о последних балах в Лондоне, намекая на случаи, при которых, как припоминал Кросби, отношения между ним и Александриной были почти нежные. Для Кросби стало очевидно, что, во всяком случае, она не хотела с ним ссориться. Очевидно было также, что она немного стеснялась заговорить с ним о его помолвке. Кросби нисколько не сомневался, что она знала об этом. В таких отношениях они находились друг к другу, пока дамы не вышли из столовой.

– Итак, ты думаешь жениться, – сказал достопочтенный Джордж, подле которого очутился Кросби после ухода дам.

Кросби занимался в это время орехами и потому не счел за нужное отвечать.

– Это самая лучшая вещь, какую только может сделать человек, – продолжал Джордж, – то есть если не упустит из виду главного предмета, если не будет дремать. Ну что хорошего в том, чтобы провести всю жизнь холостым!

– Ты, однако же, успел свить себе гнездышко.

– Да, успел, я успел кое-чем заручиться и намерен удержать это за собой. Ну что будет с Джоном, когда не станет нашего отца? Ведь Порлокк не даст ему ни куска хлеба с сыром, ни стакана пива, чтобы поддержать в нем жизнь. Разумеется, не даст, если только захочет.

– Я слышал, что твой старший брат тоже женится.

– Ты слышал это от Джона. Он везде распространяет эту молву, собственно, для того, чтобы вывести меня из терпения. Я не верю этому ни на йоту. Порлокк не способен быть женатым, и, более того, сколько мне известно, он недолговечен.

Таким образом Кросби выпутался из затруднительного положения, и, когда вышел из-за стола, то не видел ни малейшего повода упрекать себя.

Но вечер еще не кончился. Когда Кросби вернулся в гостиную, он старался уклониться от всякого разговора с графиней, полагая, что нападение, по всей вероятности, скорее последует от нее, чем от дочерей. Поэтому он вступал в разговор то с одной, то с другой из ее дочерей, пока не оказался наедине с Александриной.

– Мистер Кросби, – сказала Александрина вполголоса, в то время, когда они стояли у одного из отдаленных столов, – я хочу, чтобы вы рассказали мне что-нибудь о мисс Лилиане Дейл.

– О мисс Лилиане Дейл! – сказал он, повторив ее слова.

– Она очень хороша собой?

– Да, очень хороша.

– И очень мила, привлекательна, умна, вообще очаровательна? Можно ее назвать образцом совершенства?

– Она очень привлекательна, но образцом совершенства ее назвать нельзя.

– Какие же у нее недостатки?

– Отвечать на такой вопрос весьма трудно. Если бы меня спросил кто-нибудь, в чем состоят ваши недостатки, как вы думаете, ответил бы я на этот вопрос?

– Ответили бы, я уверена, и составили бы предлинный перечень. Что касается мисс Дейл, вы должны считать ее совершенством. Если какой джентльмен будет моим женихом, то я потребую от него клятвы перед целым светом, чтобы он признавал меня за верх совершенства.

– Но если тот джентльмен не будет вашим женихом?

– Тогда совсем другое дело.

– Я не ваш жених, – сказал Кросби. – Такое счастье и такая честь для меня недоступны. Но, несмотря на это я приготовился всюду свидетельствовать о вашем совершенстве.

– А что скажет на это мисс Дейл?

– Позвольте уверить вас, что мнения, которые я вздумаю выражать, мои собственные, независимые от посторонних.

– И поэтому вы думаете, что не обязательно окажетесь в положении раба своей супруги? Долго ли вы будете наслаждаться такой свободой?

Кросби с минуту молчал и потом заговорил серьезным голосом.

– Леди Александрина, – сказал он, – я попросил бы от вас большом одолжении.

– Каком же, мистер Кросби?

– Я говорю вам серьезно. Будьте так добры, так любезны, не соединяйте моего имени с именем мисс Дейл, пока я нахожусь здесь.

– Скажите, пожалуйста, уж не поссорились ли вы?

– Нет, мы не ссорились. Я не могу объяснить вам теперь же причины этой просьбы, но я объясню вам ее до отъезда.

– Объясните ее мне!

– Я всегда считал вас более, чем знакомой, я считал вас другом. В былые времена случались минуты, когда я становился до такой степени безрассуден, что надеялся назвать вас даже более, чем другом. Признаюсь, я не имел ни малейшего права на подобные надежды, но уверен, что все еще могу смотреть на вас как на друга.

– О да, без всякого сомнения, – сказала Александрина самым тихим голосом, в котором отзывалась нежность. – Я сама всегда считала вас своим другом.

– Поэтому-то я и решаюсь просить у вас этой милости. Это такое дело, о котором в настоящую минуту я не могу говорить откровенно без сожаления. Вам, во всяком случае, обещаю объяснить все прежде, чем оставлю ваш замок.

Таким образом он успел заинтриговать леди Александрину.

– Я не думаю, что он помолвлен, – говорила она в тот вечер леди Эмилии Гейзби.

– Пустяки, душа моя. Леди Джулия не стала бы говорить об этом с такой уверенностью. Разумеется, ему не хочется, чтобы говорили об этом.

– Если он и дал обещание жениться, то, верно, нарушит его, – сказала леди Александрина.

– Да, он нарушит, душа моя, если ты подашь ему надежду, – сказала замужняя сестра с чисто сестринским расположением.

Глава XVIII. Первое любовное письмо Лили Дейл

Ложась спать, Кросби гордился собой. Он сумел отразить подготовленную против него атаку, не сказав ни слова, за которое бы его мучила совесть. Так, по крайней мере, говорил он в то время самому себе. После его слов все дамы в замке должны были заключить, что, вероятно, вопрос о его помолвке с Лилианой Дейл еще только решается, и что в настоящую минуту ничего серьезного нет. Однако же поутру его совесть была уже не так чиста. Что подумала бы и сказала Лили, если бы узнала обо всем? Осмелился бы он объяснить ей или кому-нибудь другому действительное состояние своей души?

В то время как он еще лежал в постели, зная, что через час ему снова предстояло бороться с опасностями своей роли, он чувствовал, что ненавидит замок Курси со всеми его обитателями. Было ли между ними хотя одно существо, которое можно бы сравнить с мистрис Дейл и ее дочерями? Он презирал и Джорджа, и Джона. Он проклинал хозяина дома. Что касается графини, Кросби был к ней совершенно равнодушен, считая ее за женщину, с которой хорошо иметь знакомство, но которая и дома, и в Лондоне была известна не более как госпожа замка Курси. Что касается дочерей графини, то он смеялся над всеми ими, даже над Александриной, в которую, казалось, был влюблен. Может, он питал к ней некоторого рода любовь, но эта любовь никогда не затрагивала его сердца. Он умел оценить каждую вещь по достоинству, умел оценить и замок Курси с его привилегиями, и леди Дамбелло, и леди Клэндидлем, и все, все вообще. Он знал, что был гораздо счастливее на Оллингтонской лужайке и гораздо довольнее самим собой, чем в великолепных чертогах леди Хартльтон в Шропшейре. Леди Дамбелло могла быть довольна всеми этими вещами, даже в самых сокровенных уголках своей души, но он ведь не леди Дамбелло. Он знал, что для него есть что-то лучшее, доступное ему.

Несмотря на это воздух Курси был для него слишком тяжел. Осмысливая сложившиеся положение, он считал себя за человека, пораженного проказой, от которой нет исцеления, и потому совершенно зависящего на всю жизнь от развития этой болезни. Бесполезно было бы для него говорить самому себе, что Малый оллингтонский дом лучше замка Курси. Сатана знал, что небо лучше ада, но он признал для себя более подходящим второе, а не первое. Кросби подсмеивался над леди Дамбелло и даже в кругу ее друзей употреблял самые резкие слова, какие только могло приискать его остроумие, несмотря на то для него дорога была привилегия находиться с ней в одном и том же доме. Такова была дорога жизни, на которую попал Кросби, и он сам себе признавался, что борьба за желание уклониться от этой дороги будет ему не по силам. Все, что лишь слегка беспокоило его во время пребывания в Оллингтоне, приводило его в ужас под сенью замка Курси.

Не лучше ли ему бежать из этого места сейчас же? Он сознавался самому себе, что раскаивался в своем обещании жениться на Лилиане Дейл, но все же решился во что бы то ни стало выполнить это обещание. Он по долгу чести был обязан жениться на этой «девочке», и потому сурово смотрел на драпировку над его головой, уверяя себя, что он человек честный. Да, он готов пожертвовать собой. Дав слово, он не хотел отказаться от него. Он был слишком для этого благороден!

Но благоразумно ли он поступил, отклонив умный совет Лили, когда она говорила ему в поле, что лучше было бы для них обоих разлучиться? Он не хотел признаться самому себе, что отверг ее предложение, собственно, потому, что не имел достаточно твердости характера, чтобы принять его в ту же минуту. Нет. Он был слишком добр в отношении к бедной девушке, чтобы воспользоваться ее словами. В таком роде он рассматривал это дело в своем сердце. Он был совершенно предан Лили, и теперь результат оказывался тот, что они оба на всю жизнь будут несчастны! Он не мог бы жить счастливо с семейством при ограниченных средствах. Он знал это очень хорошо. Никто другой, кроме него самого, не был бы в этом деле более строгим судьей. Но теперь было слишком поздно исправлять недостатки прежнего воспитания.

В этом роде он рассматривал свое положение, лежа в постели, причем один довод противоречил другому снова и снова, и каждый из них приводил его к убеждению, что помолвка была для него несчастьем!

Бедная Лили! В ее последних словах заключалось обещание, что она никогда не позволит себе сомневаться в его верности. В то первое утро после отсутствия Кросби она, пробудясь ото сна, много думала о взаимных клятвах. Как твердо желала она их выполнить! Какою бы преданной женой она была для него! Она бы не только любила его, но в своей любви служила бы ему, посвящая этому служению все свои силы и энергию, – служила бы ему в этом мире и, если возможно, в будущем.

– Белл, – сказала она, – я бы желала, чтобы ты тоже вышла замуж.

– Благодарю тебя, душа моя, – сказала Белл. – Может, когда-нибудь и выйду.

– Ах, Белл! Я говорю тебе, не шутя. Это кажется такое серьезное дело. И право, ты не стала бы так говорить мне об этом, как теперь, если бы сама находилась в одинаковом со мной положении. Как ты думаешь, сделаю ли я его счастливым?

– Сделаешь, без всякого сомнения.

– Счастливее, чем с другой, которую он мог бы встретить? Я не смею думать об этом. Мне кажется, я бы завтра же вернула назад его слово, если бы увидела, что другая будет для него лучше, чем я.

Что бы сказала Лили, если бы знала чарующие прелести леди Александрины Де Курси?

Графиня была весьма любезна к нему, ни слова не сказала о его помолвке, хотя очень много говорила с ним о его поездке в Оллингтон. Кросби был весьма приятный человек в дамском обществе. Он был охотник, но не такой записной, чтобы целый день рыскать по полям. Как политик он не жертвовал утренних часов чтению синих книг[50] или рассмотрению тактических маневров той или другой партии. Как любитель чтения он не обрекал себя кабинетной жизни. Как наездник он не проводил много времени в конюшнях. Он умел вызвать на разговор и поддержать его, когда это требовалось, и удалиться, когда его присутствие между женщинами оказывалось ненужным. На другой день по приезде, между чаем и завтраком, Кросби долго беседовал с графиней и старался казаться как можно любезнее. Графиня продолжала подсмеиваться над его продолжительным пребыванием между такими патриархальными людьми как Дейлы, а Кросби принимал ее сарказмы за шутку.

– Шесть недель в Оллингтоне, и без всякого движения! Помилуйте, мистер Кросби, да вы должны бы чувствовать, что приросли там к месту!

– Я и прирос, как старое дерево. Я пустил там такие корни, что едва мог сдвинуться с места.

– Верно, дом сквайра во все это время был полон гостей?

– Кроме Бернарда Дейла, племянника леди Джулии, никого больше не было.

– Точь-в-точь история Дамона и Пифиаса. По всему видно, что вы отправились под сень Оллингтона наслаждаться в течение шести недель беспрерывными удовольствиями дружбы.

– Дружбы и куропаток.

– Неужели же там, кроме этого, ничего больше не было?

– Нет, этого не скажу. Там была вдова с двумя весьма миленькими дочерями, живущими если не в том же самом доме, но на той же земле.

– В самом деле? Это совершенно меняет дело, не правда ли? Вы не такой человек, чтобы переносить лишения из-за куропаток и тем более из-за дружбы. Но как скоро вы заговорили о хорошеньких девицах…

– Тогда это меняет дело, не правда ли?

– Сильно меняет. Мне кажется, я и прежде слышала об этой мистрис Дейл. Значит, ее дочери милые создания?

– Весьма милые.

– Играют в крикет и кушают силлабаб[51] на лугу. Но скажите, неужели это все не наскучило вам?

– Нисколько. Я был счастлив с раннего утра и до позднего вечера.

– Ходили, полагаю, с пастушьим посохом?

– Только не с настоящим, который используют пастухи. Я испытал все удовольствия сельской жизни. Я узнал многое насчет поросят.

– Под руководством мисс Дейл?

– Да, под руководством мисс Дейл.

– Я уверена, что одна особа премного вам обязана за то, что вы расстались с такими прелестями и приехали к таким неромантичным людям как мы. Впрочем, я знаю, мужчины всегда делают подобные вещи раз или два в жизни и потом говорят об этом лишь как о приятном воспоминании. Я полагаю, что для вас это не будет приятным воспоминанием?

Вопрос был прямой, но несмотря на это он допускал уклончивый ответ.

– Как бы там ни было, – сказал Кросби, – для меня это воспоминание, которое останется со мной на всю жизнь.

Графиня была совершенно довольна. Она нисколько не сомневалась в истине тех новостей, которые привезла с собой леди Джулия. Для нее нисколько не было удивительно, что Кросби дал слово жениться на молоденькой барышне в провинции и в то же время обнаруживал все признаки любви к ее дочери Александрине. В глазах графини подобного рода поступок не имел в себе ничего постыдного. Мужчины поступают так каждый день, и девицы всегда должны быть готовы к такому. В ее глазах помолвленного мужчину нельзя еще считать совершенно избавленным от возможной атаки незамужних девиц. Оглядываясь назад на завершившиеся карьеры своих собственных дочерей на выданье, ей предстояло насчитать немало разочарований, испытанных ее девочками. Со всеми, кроме Александрины, поступали точно таким же образом. Леди Де Курси питала сначала большие надежды относительно своих дочерей, потом – умеренные надежды, а за ними последовало горькое разочарование. Только одна вышла замуж, и притом не более как за поверенного. Из всего этого нельзя полагать, чтобы она повела себя благородно касательно прав Лили в этом деле.

Правда, такой человек, как Кросби, не мог составить блистательной партии для дочери графа. Подобная женитьба была бы жалким торжеством. Графиня, заметив в течение минувшего лондонского сезона, каким образом шли дела Александрины, сделала ей предостережение, даже выговор за ее неблагоразумие. Но ее дочь оставалась благоразумной четырнадцать лет, так что оно обернулось для нее в невыносимо тяжелую ношу. Сестры Александрины держались этого пути еще дольше и наконец бросили его с отчаянием. Александрина не говорила своей матери, что ее сердце уже перестало подчиняться благоразумию и что она навсегда посвятила себя Кросби. Она лишь выказывала недовольство и говорила, что сама очень хорошо знает, что делает, и в свою очередь бранила мать, принудив леди Де Курси заметить, что борьба с дочерью стала очень тяжела. Притом тут были и другие соображения. Мистер Кросби не имел своего состояния, но он был человек, из которого с помощью фамильного влияния и при его способностях можно было бы что-нибудь сделать. Он не был таким безнадёжным куском теста, которого не могла заставить подняться никакая закваска. Это был человек с таким положением в обществе, которого не постыдилась бы ни сама графиня, ни ее дочери. Леди Де Курси не выразила прямого согласия на ведение атаки, но мать и дочь понимали друг друга и соглашались, что составленный план можно допустить к исполнению.

Между тем совершенно неожиданно приходит известие об оллингтонской девушке. Леди Де Курси не сердилась на Кросби. Сердиться за такие вещи было бы бесполезно, глупо и даже неприлично. Это была часть игры, которая казалась для нее такой же естественной, как ровное поле для игрока в крикет. Ведь следует признать: человек не может всегда выигрывать в какой бы то ни было игре. Она нисколько не сомневалась в том, что Кросби помолен с Лилианой Дейл, как не сомневалась и в том, что Кросби стыдится этой помолвки. Если бы он действительно любил мисс Дейл, он бы не оставил ее и не приехал в замок Курси. Если он действительно решился жениться на ней, он не стал бы отметать все подозрения относительно своей помолвки, давая ложные ответы. Он забавлялся с Лили Дейл, и надо полагать, что молоденькая девочка думала о своем замужестве не очень серьезно. С этой точки зрения и в этом благоприятном свете леди Де Курси смотрела на вопрос о женитьбе Кросби.

Кросби должен был до обеда написать письмо Лили Дейл. Он обещал сделать это немедленно по приезде – и знал, что на целый день опоздал исполнить свое обещание. Лили говорила ему, что будет жить его письмами, и потому необходимо было немедленно предоставить ей пищу для поддержания жизни. Он отправился в свою комнату значительно раньше обеда, достал перо, чернила и бумагу.

Да, Кросби достал перо, чернила и бумагу и потом увидел, что нет ничего труднее начала. Прошу заметить, что Кросби был человеком не совсем бессовестным. Он не мог сесть и писать письмо под диктовку своего сердца, ведь он понимал, что тогда каждое слово в его письме была бы чистейшая ложь. Он был светский, непостоянный человек, весьма склонный много думать о себе и приписывать себе качества, которых вовсе не имел, но Кросби не мог с преднамеренной жестокостью лгать женщине, которую поклялся любить. Он не мог написать Лили письмо, проникнутое горячим чувством любви, не принудив себя хоть на время почувствовать к ней истинную теплоту. Поэтому Кросби долго сидел с сухим пером, стараясь изменить направление своих мыслей, которые хитрость графини Де Курси успела направить во враждебное к Лили и Оллингтону русло. Он должен был бороться с самим собой, делая усилия, чтобы начать письмо, то есть попытки, которые бывают часто безуспешны. Иногда легче поднять пару стофунтовых гирь, чем упорядочить в голове несколько мыслей, которые в другое время, когда и не нужно, мчатся одна за другой без всякого понуждения.

Наконец он поставил месяц и число, но в это время кто-то постучался в дверь и вслед затем в комнату вошел достопочтенный Джон:

– Послушай, Кросби, вчера перед обедом ты что-то говорил о сигарах.

– Ни слова, – отвечал Кросби несколько сердитым тоном.

– Так это, должно быть, я говорил. Вот что, возьми-ка свою коробку с сигарами и приходи в шорную[52], если не хочешь курить здесь. Я устроил там маленький приют, мы можем ходить туда и заглядывать в конюшню.

Кросби желал, чтобы достопочтенный Джон провалился сквозь землю.

– Я должен писать письма, – сказал он, – кроме того, я не имею привычки курить до обеда.

– Вот еще вздор. Я выкуривал с тобой сотни сигар до обеда, уж не хочешь ли ты обратиться в такого же скрягу, как Джордж и ему подобные? Не знаю, право, что делается нынче на свете. А! Тебе верно запретила курить маленькая девочка – оллингтонская невеста?

– Маленькая девочка… – начал было Кросби, но потом решил, что нехорошо было бы для него говорить с таким товарищем об этой девочке. – Без шуток, – сказал он. – Мне нужно написать несколько писем и сегодня же отправить на почту. Моя коробка с сигарами на туалетном столике.

– Надеюсь, много пройдет времени прежде, чем доведут меня до подобного состояния, – сказал Джон, взяв коробку.

– Ты, пожалуйста, возврати мне ее, – сказал Кросби.

– Верно, невестин подарок, – сказал Джон. – Отличная вещица! Не бойся, возвращу.

– Славный будет шурин, – сказал Кросби про себя, когда затворилась дверь позади удалявшегося потомка фамилии Де Курси, и потом снова принялся за перо.

Письмо следовало составить, и потому он наклонился над столом, решившись во что бы то ни стало исписать лежавшую перед ним бумагу.

«Замок Курси, октября, 186*

Дражайшая Лили. Это первое письмо, которое пишу вам, за исключением маленьких записочек, в которых посылал вам различные приветствия, и как странно звучат эти два слова: первое письмо. Вы, вероятно, подумаете, что оно пришло к вам не так скоро, как бы следовало, но, правду вам сказать, я приехал сюда вчера перед самым обедом. Я долго оставался в Барчестере, встретившись там с весьма странной личностью. Надо вам сказать, что в Барчестере я отправился в церковь и познакомился с церковнослужителем, участвовавшим в литургии, с таким добрым старичком и, что еще примечательнее, он дед леди Дамбелло, которая в настоящую минуту находится здесь. Не знаю, какого вы мнения о леди Дамбелло. Понравилось бы вам провести с ней неделю в одном доме?

Относительно причины моей остановки в Барчестере я должен сказать вам теперь правду: в день моего отъезда я был величайшим обманщиком. Я хотел в то последнее утро избегнуть расставания и потому уехал ранее, чем было нужно. Я знаю, вы будете сердиться на меня, но откровенное признание благотворно действует на душевное спокойствие. Ранним приходом вашим в Большой дом вы разрушили мой план, и в то время как вы стояли на террасе, провожая нас взглядом, я сознавал, что вы были правы, а я – неправ. Я был так рад, что вы находились при мне в последнюю минуту перед разлукой.

Дражайшая Лили, вы не можете представить себе огромной разницы между здешним местом и двумя оллингтонскими домами, и до какой степени я отдаю преимущество образу жизни, который принадлежит последним. Я знаю, что принадлежу к числу людей, которых называют великосветскими, но вы отнимете с меня это звание, вы меня излечите от этого. Я сильно сомневался в этом после того как оставил вас, но теперь думаю, что излечение возможно. Во всяком случае, я с полным доверием вручаю себя такому милому доктору. Я знаю, как трудно бывает для человека изменить свои привычки, скажу вам по чистой совести, что я был счастлив в Оллингтоне, наслаждаясь там каждым часом, а здесь меня раздражает всякий человек и почти всякий предмет. Во всем семействе Де Курси мне нравится только одна из дочерей, из числа прочих гостей я не могу найти себе не только друга, но даже товарища. Как бы то ни было, мне нет никакой возможности прервать внезапно все подобного рода связи.

По приезде в Лондон, куда спешу с нетерпением, я смогу написать больше и гораздо непринужденнее, чем здесь.

Здесь, между этими людьми, я сам не свой. Или, вернее сказать, здесь я такой человек, каким вы знаете меня или каким, я надеюсь, вы всегда будете знать меня. Несмотря на это здешние миазмы не имеют на меня вредного влияния, меня сохраняет от них моя истинная любовь к вам. Хоть я и здесь, но мое сердце на оллингтонских полях, на милой лужайке, на милом мосту!

Передайте выражение моей сердечной привязанности вашей сестре Белл и вашей матушке. Я уже чувствую, что мог бы назвать ее моей матушкой. Пожалуйста, милая Лили, пишите мне – немедленно. Надеюсь, что ваши письма будут и длиннее, и лучше, и отраднее моих. По приезде в Лондон я постараюсь, чтобы мои письма были приятнее, чем это.

Да благословит вас Бог,

Душевно вам преданный А. К.»

По мере того как письмо пробуждало в Кросби чувство любви, сердце его как будто согревалось, он старался быть нежным и, как льстил себе, искренним и откровенным. Несмотря на это он частично сознавал, что изобретал способ избежать подозрений в своей привязанности к большому свету, если только эта увертка будет безусловно необходимой. «Я старался, – сказал бы он тогда, – я боролся, прилагая все усилия, чтобы достигнуть успеха, но, как оказывается, я не достаточно хорош для этого». У меня нет намерения сказать, что он употребил в своем письме подобные слова умышленно, но, употребив их, он не мог не размышлять о том, почему использовал именно их.

Кросби прочитал свое письмо, остался им доволен и решил, что голова его может быть свободна по крайней мере на сорок восемь часов. Каковы бы ни были его прегрешения, он исполнил свой долг в отношении к Лили. С этой успокаивающей мыслью он опустил письмо в почтовый ящик замка Курси.

Глава XIX. Сквайр посещает малый дом

Мистрис Дейл признавалась самой себе, что имела мало основания на надежду найти в доме Кросби счастье для своей последующей жизни. Ей нравился мистер Кросби, и она вполне полагалась на него, в Оллингтоне она достаточно узнала его, чтобы убедиться в том, что будущий дом Лили в Лондоне не мог быть для нее отрадным приютом. Он принадлежал к большому свету или, по крайней мере, вращался среди людей великосветских. Он будет прилагать все усилия, чтобы увеличить доходы, его жизнь будет беспрерывной борьбой не столько, быть может, ради получения денег, сколько ради приобретения тех вещей, которые можно получить только за деньги. Есть люди, для которых восемьсот фунтов стерлингов в год составляют большое богатство, и есть дома, где этого богатства хватает для обретения всего, нужного для комфортной жизни. Но Кросби не был таким человеком, и его дом не принадлежал бы к числу подобных домов. Мистрис Дейл надеялась, что Лили будет счастлива с ним, и потому оставалась довольна его привычками и образом жизни, но относительно себя она вынуждена была признаться, что при этом замужестве ее дочь будет полностью разлучена с ней. Отрадный приют, который она так долго усматривала впереди, и в котором надеялась провести остаток дней своих, должен находиться между полями и деревьями, а не на одной из лондонских улиц. Лили должна сделаться теперь лондонской леди, но Белл все еще будет оставаться при ней, и все еще можно было надеяться, что Белл найдет для себя дом где-нибудь в провинции.

С того дня, как Лили объявила о предложении Кросби, мистрис Дейл чаще и продолжительнее разговаривала с Белл, нежели с младшей своей дочерью, пока Кросби находился в Оллингтоне, что было довольно естественно. Он и Лили постоянно были вместе, между тем как Белл оставалась с матерью. Но и после отъезда Кросби в Малом оллингтонском доме сохранялся тот же порядок вещей. Это происходило не вследствие холодности или недостатка любви между матерью и дочерью, но потому, что сердце Лили было совершенно занято ее женихом и что мистрис Дейл хоть, и дала согласие на брак, но лишь в некоторых отношениях чувствовала расположение к будущему зятю. Она никогда не говорила, даже самой себе, что Кросби не совсем ей нравится. Напротив – иногда она старалась убедить себя, что очень любит его. Но все же, говоря по правде, это был человек, который не пришелся ей по сердцу. Он оказался совсем не тем человеком, который мог бы сделаться для нее ее сыном, ее родным.

Мистрис Дейл и Белл проводили вместе долгие часы, разговаривая о перспективах Лили.

– Странным мне кажется, – сказала мистрис Дейл, – что Лили очаровал такой человек, как мистер Кросби, и что она его полюбила. Я не могу представить себе, как она будет жить в Лондоне.

– Если он будет любить и беречь ее, то Лили будет счастлива, где бы он ни жил.

– Я надеюсь, я уверена в этом. Но мне кажется, что так она будет разлучена с нами. Разлука эта произойдет не от расстояния, но от образа жизни. Надеюсь, Белл, что тебя не увезут от меня так далеко.

– Не думаю, чтобы я позволила увезти себя в Лондон, – сказала Белл, засмеявшись. – Впрочем, кто может знать свое будущее. Если и уеду в Лондон, то вы, мама, должны находиться при нас.

– Душа моя, я бы не хотела видеть тебя замужем за другим мистером Кросби.

– Но, может быть, я бы сама захотела. Не бойтесь, мама, ведь Аполлоны не каждый день проходят этой дорогой.

– Бедная Лили! Помнишь, как она в первый раз назвала его Аполлоном?

– Я помню это очень хорошо. Я помню, как он пришел сюда на другой день, когда Бернард привел его в наш дом, помню, как вы играли на лужайке, в то время, когда я была в другом саду. Тогда я вовсе не думала, чем кончится это новое знакомство.

– Однако, мама, вы не сожалеете об этом?

– Нисколько, если это послужит к ее счастью. Если она будет счастлива с ним, то могу ли я сожалеть, хотя бы он увез ее на край света. Чего же мне больше желать, как только видеть тебя и ее счастливыми?

– Мужчины в Лондоне точно так же счастливо живут со своими женами, как и в провинции.

– О да, из всех женщин я первая готова подтвердить эту истину.

– Что же касается Адольфа, то не знаю, почему нам не положиться на него.

– Правда, душа моя, нет никакой причины сомневаться в нем. Если бы я не полагалась на него, я бы не так охотно дала свое согласие на брак. Но, несмотря за это…

– Дело в том, что он вам не нравится, мама.

– Откровенно тебе скажу, что он не так мне нравится, как, я надеюсь, понравится человек, которого выберешь себе в мужья ты.

Лили ничего не говорила об этом с мистрис Дейл, но чувствовала, что ее мать до некоторой степени чуждалась ее. Имя Кросби часто повторялось между ними, но в тоне голоса мистрис Дейл, в ее манере, когда она говорила о нем, недоставало той теплоты, той искренности, которая проявляется при неподдельном расположении. Лили не анализировала своих собственных чувств и не старалась разбирать чувства матери, но она замечала, что они не были таковы, какими она желала бы их видеть.

– Я знаю, мама не любит его, – говорила она Белл вечером того дня, в который получила от Кросби первое письмо.

– Разумеется, не так любит, как ты, но все же она любит его.

– Не так, как я! Зачем говорить такой вздор: конечно, она не может его любить так страстно, как я. Дело в том, что она вовсе его не любит. Неужели ты думаешь, что я ничего не вижу?

– Я боюсь, что ты видишь уже чересчур много.

– Она ни слова не говорит против него, но если бы она действительно его любила, то, верно, иногда сказала бы хоть слово в его пользу. Мне кажется, она никогда не произнесет его имени, пока ты или я не заговорим о нем в ее присутствии. Если она не одобряет его, то почему бы не сказать об этом раньше?

– Это уж слишком жестоко, – сказала Белл, с некоторой горячностью. – Она не думает не одобрять его, да и не думала. Ты очень хорошо знаешь маму, и можешь быть уверена, что она никогда не будет вмешиваться в наши дела без какой-нибудь серьезной причины. Что касается мистера Кросби, то мама дала свое согласие, нисколько не колеблясь!

– Да, это я знаю.

– Как же ты можешь говорить, что она не одобряет его?

– Конечно, я не смею отыскивать недостатков в моей маме. Может быть, все делается к лучшему.

– Непременно, все будет прекрасно.

Хоть Белл и произнесла эти успокаивающие слова, но она знала так же хорошо, как Лили и ее мать, что их семейство разделится, когда Кросби женится на Лили и увезет ее в Лондон.

На следующее утро мистрис Дейл и Белл сидели вдвоем. Лили была наверху в своей комнате и, вероятно, или писала письмо жениху, или читала его письмо, или думала о нем, или что-нибудь для него шила. Во всяком случае, она была занята им и потому оставалась одна. Была середина октября, в камине гостиной мистрис Дейл пылал огонь. Высокое окно, смотревшее на лужайку, которое служило еще и дверью в гостиную, было закрыто. Тяжелые шторы возвратились на привычное место, и все свидетельствовало о безотрадном факте, что остатки лета миновали. Для мистрис Дейл это всегда было самое грустное время, хоть та и не показывала своих чувств.

– Белл, – сказала она, внезапно подняв взгляд от рукоделия, – твой дядя у окна, впусти его.

С того времени, как вернулись шторы, это окно было не только закрыто, но и заперто на задвижку, так что Белл встала и отворила проход, чтобы впустить сквайра. Не часто случалось, чтобы тот являлся в Малый дом этим путем, а если и приходил, то непременно с какой-нибудь целью, о чем уведомлял заблаговременно.

– Как, уже огонь в камине? – спросил он. – У себя я начинаю топить камин не раньше, как с первого ноября. Я люблю видеть огонь в камине в особенности после обеда.

– А я люблю огонь, когда мне холодно, – сказала мистрис Дейл.

Вообще это был предмет, в котором сквайр и его невестка никогда не соглашались, а так как мистер Дейл имел какое-то дело, то и не хотел тратить времени на защиту своего мнения по вопросу об отоплении.

– Милая Белл, – сказал он, – я хочу поговорить с твоей мамой по одному серьезному делу. Вероятно, ты согласишься оставить нас минуты на две?

Белл собрала свое рукоделие и ушла наверх к сестре.

– У нас дядя Кристофер, – сказала она, – пришел к маме по какому-то делу, вероятно, поговорить насчет твоего замужества.

Но Белл ошибалась. Визит сквайра не имел ни малейшего отношения к замужеству Лили.

По уходе Белл мистрис Дейл не сделала ни одного движения, не сказала но слова, хотя очевидно было, что сквайр молчал, собственно, для того, чтобы получить с ее стороны какой-нибудь вопрос.

– Мэри, – сказал он наконец, – я скажу вам, зачем я пришел сюда.

При этом мистрис Дейл сложила в коробку шитье, которым занималась, и приготовилась слушать.

– Я хочу поговорить с вами о Белл.

– О Белл? – повторила мистрис Дейл, с видом крайнего изумления.

– Да, о Белл. Лили выходит замуж, недурно было бы выдать замуж и Белл.

– Я не вижу в этом надобности, – сказала мистрис Дейл. – Я совершенно не тороплюсь с ней расставаться.

– Кто же говорит об этом. Однако нет сомнения, что вы заботитесь об ее благополучии, и я со своей стороны забочусь о ней не менее вашего. При обыкновенных обстоятельствах не было бы никакой надобности торопиться с ее замужеством, но могут быть случаи, когда подобная вещь более всего желательна, и мне кажется, что теперь наступили такой час.

Судя по тону сквайра, по его приемам, было очевидно, что он говорил серьезно, но в то же время находился в некотором затруднении, чтобы прямо высказать то, что было у него приготовлено. Голос его подрагивал, и, казалось, этот человек немного волновался. Мистрис Дейл не хотела помочь ему выйти из этого положения. Она не хотела позволить ему распоряжаться ее дочерями и, будучи обязана выслушать его, неохотно исполняла эту обязанность и даже решилась противоречить всему, что бы он ни сказал. Кончив свою маленькую речь об обстоятельствах, сквайр замолчал, и мистрис Дейл тоже замолчала, остановив неподвижный взгляд на его лице.

– Я искренно, от всей души люблю ваших детей, – сказал сквайр. – Хотя, кажется, вы не воздаете мне за это должное.

– Я уверена, что вы их любите, – сказала мистрис Дейл, – и мои дочери хорошо знают это.

– Как нельзя более я забочусь о том, чтобы пристроить их и доставить им средства к безбедной жизни. У меня нет своих детей, и потому детей двух моих братьев я считаю своими родными.

Мистрис Дейл не сомневалась, что Бернард будет наследником сквайра, и никогда не думала, что ее дочери могут иметь какие-нибудь права на это наследство. В фамилии Дейлов всем было известно, что старший в роде Дейлов по мужской линии должен быть наследником всего имения Дейла и всех денег Дейла. Она вполне признавала всю законность такого порядка вещей. Но ей казалось, что сквайр лицемерил, сказав, что любит и заботится о племяннике и двух племянницах как о родных. Бернард был ему как сын, и никто не оспаривал у дяди права на подобное отношение. Бернард был для него все и как наследник обязан был во всем повиноваться. Дочери же мистрис Дейл были для него не более того, чем могут быть племянницы для всякого дяди. Он не имел никакого права решать вопрос об их замужестве, поэтому мать мысленно вооружилась и приготовилась вступить в битву за свою собственную независимость и за независимость своих детей.

– Если Бернард женится удачно, – сказала она, – то, без всякого сомнения, это будет для вас большим утешением.

Этими словами мистрис Дейл хотела дать понять сквайру, что он не имеет никакого права беспокоиться о матримониальных делах других.

– Совершенная правда, – сказал сквайр. – Это было бы для меня величайшим утешением. А если бы он и Белл вступили в союз друг с другом, то, мне кажется, это было бы большим утешением и для вас.

– Бернард и Белл?! – воскликнула мистрис Дейл.

Никогда еще идея о подобном союзе не приходила ей в голову, и потому она, пораженная, осталась безмолвной. Она всегда любила Бернарда Дейла, питала к нему более родственной любви, чем к кому-либо из других Дейлов за стенами своего дома. Он был в ее доме как свой, ее дочери любили его, как родного брата. Но она никогда не рассчитывала на него как на будущего мужа Лили или Белл.

– Разве Белл не говорила вам об этом? – спросил сквайр.

– Ни слова.

– И вы никогда не думали об этом?

– Решительно никогда.

– А я думал об этом очень много, в течение нескольких лет, и у меня давно созрел этот план, а если он не исполнится, то я буду очень несчастлив. И Бернард, и Белл для меня очень дороги – дороже, чем кто-нибудь другой. Если бы мне довелось увидеть их мужем и женой, я бы спокойно оставил им место, которое занимаю как старший в роду.

Никогда еще сквайр не проявлял перед своей невесткой более теплого чувства, и никогда еще невестка не доверяла этому чувству с такой искренностью, как теперь. Она не могла не сознаться самой себе, что это неожиданное проявление горячей любви относилось и к ее дочери, и потому считала себя обязанной выразить за нее свою признательность.

– Вы очень добры, если думаете о ней, – произнесла мать, – очень добры.

– Я много, много о ней думаю, – сказал сквайр. – Впрочем, это теперь не относится к делу. Я должен сказать, что она отклонила предложение Бернарда.

– Разве Бернард делал ей предложение?

– Так, по крайней мере, он сказывал мне, и она отказала ему. Быть может, с ее стороны это было весьма естественно, потому что она не привыкла смотреть на него, как на будущего мужа. Я не виню ее. Я не сержусь на нее.

– Сердиться на нее! Да едва ли вы можете сердиться за то, что она не влюблена в своего кузена.

– Я и говорю, что не сержусь на нее. Но мне кажется, она могла бы еще поразмыслить об этом. Ведь вы не против такой партии, не правда ли?

Мистрис Дейл не дала сейчас же ответа, она начала обдумывать этот предмет и рассматривать его с различных точек зрения. С первого взгляда в этом браке было очень много хорошего. Все сопутствующие обстоятельства были в его пользу. Относительно самой мистрис Дейл этот брак обещал все, чего она желала. Он предоставлял ей возможность часто видеться с Лили, потому что, если бы Белл устроилась в старом фамильном доме, Кросби, весьма естественно, часто приезжал бы к своему другу. Она тоже, как и сквайр, любила Бернарда, и ей представлялось, что если брак этот состоится, то между ней и старым Дейлом восстановится доброе согласие и взаимное уважение.

– Ну, что же? – сказал сквайр, пристально смотревший в лицо своей невестки.

– Я все думала, – отвечала мистрис Дейл. – Так вы говорите, что она отказала ему?

– К сожалению, это правда. Впрочем, вы знаете…

– Я знаю, что это должно быть предоставлено ее воле.

– Если вы хотите сказать, что Белл нельзя принудить выйти замуж за ее кузена, то, конечно, мы все это знаем.

– Я хочу сказать еще больше.

– Что же?

– Что это дело надо предоставить решить ей. Ни вы, ни я не должны в этом случае прибегать к убеждению. Если он сам может убедить ее, тогда…

– Ну да, конечно. Он должен убедить ее. Я совершенно согласен с вами, что он должен сам защищать свое дело. Но послушайте-ка, Мэри… Ведь Белл всегда была покорна вам…

– Это правда.

– Слово с вашей стороны будет много значить в этом деле. Зная, что вам приятно было бы, если бы она вышла замуж за кузена, она будет считать своим долгом…

– Вот этого-то я и не в состоянии сделать.

– Дайте мне договорить, Мэри. Вы останавливаете меня и начинаете браниться, прежде чем я высказал половину того, что намерен сказать. Разумеется, я знаю, что в нынешние времена девушку нельзя принудить выйти замуж, но, насколько я вижу, они поступали бы в этом деле менее опрометчиво, если бы действовали не совсем по-своему.

– Я никогда не позволю себе просить мою дочь выйти замуж за человека, который, может быть, ей и не нравится.

– Но вы можете объяснить ей, что она обязана хорошенько обдумать предложение, прежде чем сделать решительный отказ. Девочка должна быть или влюблена, или нет. Если влюблена, то она готова повиснуть на шее мужчины, как это и было с Лили.

– Она никогда не думала о замужестве, пока ей не сделали предложения.

– Теперь это дело решенное. Но если девочка не влюблена, она считает долгом уверять и клясться, что никогда не будет любить.

– Я знаю, что Белл ничего подобного не делала.

– Нет, делала. Она сказала Бернарду, что не любила его и не могла его любить. Мало того – она не хочет даже и думать об этом. Мэри, это факт, который я называю упрямством. Я не хочу принуждать ее, не хочу, чтобы и вы принуждали, но есть одно обстоятельство, которое для нее будет очень хорошо, – вы должны допустить это. Нам всем известно, что она в превосходных отношениях с Бернардом. Поэтому можно полагать, что они не будут ссориться и ненавидеть друг друга всю жизнь. Она говорила, что очень любит его, и что будет для него сестрой, и другой вздор в этом роде.

– В этом я не вижу никакого вздора.

– Вздор, вздор, особенно в нынешнем случае. Если мужчина просит девушку выйти за него замуж, ей нечего говорить, что она будет для него сестрой. Я считаю это за чистейший вздор. Если она поразмыслит о предложении как следует, то скоро научится любить его.

– Этот урок, если только нужно выучить его, должен быть выучен без помощи учителя.

– Значит, вы вовсе не хотите мне помочь?

– По крайней мере, я не буду вам мешать. И сказать вам правду, я должна подумать об этом вопросе, прежде чем решусь говорить о нем с Белл. Судя по ее молчанию…

– Я думал, она уже говорила с вами.

– Нет, мистер Дейл. Если бы она приняла предложение Бернарда, то, без всякого сомнения, объявила бы мне. Если бы она намерена была принять его, то, вероятно, посоветовалась бы со мной. Если же она решилась отказать…

– Ей не следовало бы этого делать.

– Если она решилась отказать, то мне кажется весьма естественным, что она не говорила об этом. Вероятно, она думает, что Бернарду будет приятнее, если никто не узнает об этом.

– Вздор! Вам нужно время подумать об этом, потому теперь я больше ничего не скажу. Будь она моей дочерью, я бы не задумался объяснить ей то, что считал бы за лучшее для ее благополучия.

– Можете быть уверены, мистер Дейл, что я сама забочусь о ее благополучии. Я скажу ей непременно о вашем к ней расположении и любви. Поверьте мне, что за это чувство я всегда буду питать к вам искреннее уважение.

В ответ на такие слова мистер Дейл покачал головой, и что-то промямлил.

– А как вы сами, желаете их брака? – спросил он.

– Даже очень желаю, – сказала мистрис Дейл. – Я всегда любила Бернарда и уверена, что моя дочь была бы с ним счастлива. Но в деле подобного рода, вы сами знаете, моя любовь или нелюбовь ничего не значат.

И они расстались, сквайр вышел в ту же дверь, вполовину довольный этим свиданием. Впрочем, это был человек, для которого и половинного удовольствия было достаточно. Он редко позволял себе надеяться, что люди охотно будут доставлять ему полное удовольствие. Мистрис Дейл с самого своего переезда в Малый дом никогда не была для него источником утешения, по этому случаю он даже сожалел, что привез ее туда. Он был человек, настойчиво преследовавший свои цели, но без горячности, и ни под каким видом не ожидая, что у него все пойдет гладко.

Он решил для себя, что его племянник и племянница должны соединиться брачными узами. И если бы ему не удалось исполнить этого, то такая неудача отравила бы всю его последующую жизнь, ведь также не в характере этого человека было сердиться или браниться, встречая сопротивление. Он сказал мистрис Дейл, что любит Белл как родную дочь. Действительно, он так и любил ее, хотя в разговорах с ней редко выказывал ей особенное внимание и никогда – особенной нежности. Теперь же он любил ее меньше, потому что она действовала наперекор его желаниям. Он был постоянный, сдержанный человек, действовавший скорее настойчиво, чем рассудительно, более строгий в словах, чем в мнениях, с более теплым сердцем, чем полагали другие или чем считал он сам, но вместе с тем он был человек, который, однажды пожелав добиться какой-нибудь цели, не изменит этого желания всю жизнь.

Мистрис Дейл, оставшись одна, начала разбирать этот вопрос более обстоятельно, чем вместе со сквайром. Не будет ли этот брак для них всех счастливейшим семейным событием? Ее дочь не имела никакого состояния, а тут для нее предоставляются все блага, которые только может доставить богатство. Она будет принята в дом дяди не как бедная, бесприданная невеста, которую бы Бернард мог взять за себя, но как жена, выбор которой одобрили бы все друзья Бернарда. И потом, относительно самой мистрис Дейл, в таком браке решительно бы все восхищало ее. Он осуществил бы все мечты ее о будущем счастье.

Но, как она снова и снова говорила себе, все это не решает вопроса. Решить его должна была сама Белл, и только она одна. С идеей о любви соединялось в ее понятиях что-то священное. Она стала бы считать свою дочь погубленной, если бы та вышла замуж без всякой любви, если бы она не любила своего мужа, как Лили любила Кросби, – всем сердцем, всею силой своей души.

При таком убеждении мистрис Дейл чувствовала, что не много хорошего может она посоветовать Белл.

Глава XX. Доктор Крофтс

Изабелла Дейл ни в чем не была так вполне уверена, как в том, что она не влюблена в доктора Крофтса. Что касается ее любви к кузену Бернарду, ей не представлялось еще повода спросить себя об этом. Правда, она любила его как брата, но никогда не думала о том, чтобы быть со временем его женой, а теперь, когда Бернард сделал предложение, она не могла заставить себя думать о браке с ним. Что же касается доктора Крофтса, то она всерьез поразмыслила об этом и решила, что она не влюблена.

Надо сказать, что мисс Белл нельзя было бы оправдывать за такие, хотя и самые сокровенные думы, если бы сам доктор Крофтс не подал ей к тому повода. Поэтому необходимо разобрать, каким образом доктор Крофтс подал подобный повод. Это может быть сделано различным образом. Мисс Дейл не могла думать о нем, если не представлялось к тому удобного случая.

Профессия медика в небольшом провинциальном городке редко дает занимающемуся этим делом большие доходы, пока он молод. Быть может, ни на каком другом поприще не следует так много трудиться, чтобы заработать что-нибудь, а иногда и вовсе ничего нельзя заработать. Мне часто казалось, что молодые и старые доктора согласились делить между собой различные последствия, которые ждут того, кто избрал медицину профессиональным поприщем: молодые доктора исполняют весь труд, а старые собирают все деньги. Этим можно объяснить преждевременную серьезность, которая появляется в наружности многих медиков. При таком положении нельзя винить молодого человека за его склонность оставлять характерные для молодых людей привычки очень рано.

Доктор Крофтс занимался практикой в Гествике около семи лет, пристроившись в этом городке, когда ему было двадцать три года, а в период нашего рассказа ему было около тридцати лет. В течение тех семи лет его искусство и трудолюбие были вполне оценены, так что он успел взять на себя медицинское попечение обо всех бедняках города и за этот труд получал сто фунтов стерлингов в год. Кроме того, он был помощником в небольшом городском госпитале и занимал еще две или три другие подобные общественные должности, что вообще служило доказательством его способностей и успеха. Они избавляли его от опасностей лености, но, к несчастью, не доставляли ему возможности считать себя человеком независимым в материальном отношении, между тем как старый доктор Груфен, о котором не многие отзывались с хорошей стороны, приобрел состояние в Гествике и все еще продолжал извлекать из недугов горожан значительные и нисколько не уменьшающиеся доходы. Положение доктора Крофтса было крайне стеснительно, особенно при обстоятельствах, о которых мы упомянули.

Доктор Крофтс свел знакомство с семейством Дейлов задолго до своего появления в Гествике и с того времени и по сей день находился с ними в самых дружеских отношениях. Из всех мужчин, молодых и старых, которых мистрис Дейл считала своими близкими друзьями, он стал единственным, кому она более всего доверяла и которого более других любила. Впрочем, это оказался такой человек, на которого все знавшие его могли вполне положиться. Он не был таким светским и блестящим, как Кросби, и не имел такого практического ума, каким обладал Бернард Дейл. В силе ума своего, мне кажется, он не превосходил даже Джона Имса, разумеется в сравнении с тем периодом, когда юношеская незрелость Джона Имса уже пройдет. Но Крофтс, в сравнении с этими тремя джентльменами, при всех их качествах, заслуживал несравненно более доверия, чем каждый из них. Он мог периодически проявлять чувство юмора, без которого едва ли сумел бы заслужить такое расположение со стороны мистрис Дейл, каким пользовался сейчас.

Юмор этот, однако же, был спокойный, проявлявшийся в присутствии весьма немногих близких друзей, а не в собрании большого общества. Кросби, напротив, способен был блистать только среди многочисленного общества, а не в присутствии лишь одного или двух собеседников. Бернард Дейл никогда не блистал юмором, а что касается Джонни Имса… он не успел еще заявить перед светом, что обладает хоть малой долей остроумия.

Прошло два года с тех пор, как мистрис Дейл обратилась к Крофтсу за медицинским советом. Ее болезнь длилась долго, месяца два или три, и доктор Крофтс часто являлся с визитами в оллингтонский Малый дом. В этот промежуток времени он очень сблизился с дочерями мистрис Дейл, и в особенности со старшей. Молодых неженатых докторов не следовало бы, по моему мнению, приглашать в дома, где находятся молоденькие барышни. По крайней мере, я знаю многих мудрых матерей, которые твердо придерживаются этого мнения, полагая, вероятно, что доктора должны жениться тогда, когда начнут приобретать состояние. Мистрис Дейл, возможно, считала своих дочерей еще совсем девочками, которым рано думать о браке, ведь старшей из них, Белл, было тогда восемнадцать лет. Или, может, она имела собственное мнение по вопросу о молодых докторах, или, наконец, вероятно и то, что она предпочитала доктора Крофтса доктору Груфену, подвергая опасности своих детей и саму себя. Как бы то ни было, результат оказался таков, что молодой доктор, возвращаясь однажды из Оллингтона в Гествик, окончательно убедился, что его земное счастье будет полностью зависеть от возможности жениться на старшей дочери мистрис Дейл. В то время все его доходы составляли немногим более двухсот фунтов в год, и он сознавал, что доктор Груфен считался в общественном мнении лучшим медиком, так что даже у рыжеволосого помощника доктора Груфена окажется больше шансов, чем у самого Крофтса, завоевать расположение общества, если доктор Груфен когда-нибудь будет признан слишком старым для медицинской практики. Крофтс не имел своего состояния и знал, что его не было у мисс Дейл. Что же оставалось ему делать при таких обстоятельствах?

Незачем подробно говорить обо всех любовных страданиях в жизни доктора, пережитых в течение трех лет до начала этого повествования. Крофтс не признавался Белл в своей любви, но Белл, при всей своей молодости, очень хорошо понимала, что он не замедлил бы сделать такое признание, если бы ему не изменяло присутствие духа или, вернее, если бы его не удерживало благоразумие. С мистрис Дейл он говорил и признавался в любви к ее дочери, но не открыто, а одними намеками, жалуясь при этом на свои неудовлетворенные надежды и обманутые ожидания в своей профессии.

– Я не жалуюсь, что беден, – говорил Крофтс, – моя бедность такова, что не может еще служить источником огорчений, но с нынешними доходами едва ли можно жениться.

– Однако они увеличатся, не правда ли? – спросила мистрис Дейл.

– Да, со временем, когда я буду стариком, – отвечал Крофтс, – но тогда какая из этого будет польза для меня?

Мистрис Дейл не могла сказать ему, что он может выбрать одну из ее дочерей и на ней жениться, несмотря на его бедность, которая должна еще удвоиться после их брака. Он не упомянул даже имени Белл, а если бы упомянул, то мистрис Дейл, без всякого сомнения, посоветовала бы ему ждать и надеяться. После того он ни слова не говорил по этому поводу. Белл тоже он не сказал ни слова о своей любви, но в один весенний день, когда мистрис Дейл уже выздоравливала и когда повторение его медицинских советов становилось ненужным, Крофтс пошел с ней прогуляться по дорожкам, полускрытым благодаря кустарнику, и рассказал ей о том, чего никогда бы не высказал, если бы действительно мечтал навсегда связать ее сердце со своим. Он повторил ей историю о своих доходах и объяснил, что бедность его тягостна для него только в том отношении, что не позволяет ему думать о женитьбе.

– Да, как же иначе, – сказала Белл.

– Мне кажется, было бы непростительно с моей стороны предложить девушке разделить со мной те скудные доходы, которые я имею, – сказал Крофтс.

При этом Белл намекнула ему, что есть девушки, которые имеют состояние, и что, женившись на такой девушке, можно будет устранить затруднение.

– Я бы боялся самого себя, женившись на девушке с деньгами, – сказал он, – и кроме того, это вовсе не относится к делу, которое мы обсуждаем.

Разумеется, Белл не спросила, почему не относится, и в течение некоторого времени они шли молча.

– Хоть и тяжело, – сказал он наконец, избегая смотреть на Белл и разглядывая песчаную дорожку у себя под ногами, – хоть и тяжело, но я решился не думать больше об этом. Мне кажется, что человек может быть точно так же счастлив в холостой жизни, как и в семейной… почти точно так же.

– Очень может быть, – сказала Белл.

После этих слов доктор оставил ее, и Белл, как я уже сказал, твердо решила для себя, что она не влюблена в него. Со своей стороны я точно могу сказать, что в мире не было ничего, в чем она была бы так уверена, как в этом.

В те дни доктор Крофтс не очень часто приезжал в Оллингтон. Если бы в семействе Малого дома кто-нибудь заболел, то, разумеется, он являлся бы туда ежедневно. Сквайр для своих нужд пользовался услугами деревенского аптекаря, а когда требовалась серьезная помощь, то посылал за доктором Груфеном. Когда мистрис Дейл устраивала вечер по случаю помолвки своей дочери, доктор Крофтс получил особое приглашение. Впрочем, особых приглашений друзьям мистрис Дейл было весьма немного, и доктор знал очень хорошо, что должен придумать какой-нибудь повод к поездке в Малый дом, если захочет увидеться с его обитателями. Он, однако же, редко придумывал такие поводы, сознавая, быть может, что находился более в своей стихии, обращаясь с больными в богадельне и госпитале.

Именно в это время Крофтс сделал большой и неожиданный шаг к преуспеянию на своем поприще. В одно прекрасное утро он был крайне изумлен, когда его пригласили в усадьбу оказать медицинскую помощь лорду Де Гесту. Семейство этого дома лечил доктор Груфен в течение тридцати лет, и Крофтс, получив приглашение от графа, едва верил словам посланного.

– Граф не очень болен, – сказал слуга, – но он будет рад видеть вас у себя, если можно, перед самым обедом.

– Вы уверены, что он хочет видеть меня? – спросил Крофтс.

– О да, совершенно уверен, сэр.

– Не доктора ли Груфена?

– Нет, сэр, не доктора Груфена. Мне кажется, его сиятельство остались порядочно недовольны доктором Груфеном. Однажды доктор этот посадил его сиятельство в мякину.

– В мякину! С руками и ногами? – спросил Крофтс.

– С руками и ногами! Помилуйте, сэр, он просто издевался над ним, как будто его сиятельство был никто. Я не видал сам, но слышал от мистрис Коннор, что милорд страшно рассердился.

Доктор Крофтс сел на лошадь и отправился в господский дом.

Граф был один, леди Джулия уже уехала в замок Курси.

– Как поживаете, как поживаете? – восклицал граф. – Я вообще-то не болен, но мне бы хотелось немного с вами посоветоваться. Это пустяк, но все же не мешает поговорить с вами.

При этом доктор Крофтс, разумеется, заявил, что считает за счастье быть полезным милорду.

– Я все про вас знаю, все, – сказал граф. – Ваша бабушка Стоддард была старой подругой моей тетки. Вы не помните леди Джемиму?

– Нет. Не имел чести знать ее.

– Чудесная старушка, хорошо знала вашу бабушку Стоддард. Груфен пользовал нас, уж я и не знаю, как много лет, но, клянусь честью… – И граф не досказал своей мысли.

– Лишь дурной ветер не приносит никому ничего хорошего, – сказал Крофтс, с легкой усмешкой.

– Может, что-нибудь хорошее мне и принесет, потому что Груфен ничего не приносил. Дело в том, что я чувствую себя прекрасно, здоров, как конь.

– У вас довольно здоровый вид.

– Ни один человек не может быть здоровее, в моем возрасте. Мне ведь шестьдесят, вы знаете.

– Вы не выглядите больным.

– Я постоянно на свежем воздухе и, мне кажется, это лучшее всего для мужчины.

– Истинная правда, особенно при достаточном движении.

– О, я всегда в движении, – сказал граф. – В здешнем околотке нет человека, который бы работал больше моего. Да позвольте вам сказать, сэр, если вы вздумали держать шесть или семь акров земли, вы должны присматривать за ней, иначе потеряете все деньги.

– Я постоянно слышу, что ваше сиятельство отлично разбирается в сельском хозяйстве.

– О да! Уж мне-то известно, что под лежачий камень вода не течет. Вы редко застанете меня в постели в шесть часов утра.

После этого Кросби решился спросить его сиятельство, в чем сейчас заключался его телесный недуг, требующий медицинской помощи.

– Я к этому и веду, – сказал граф. – Мне говорят, что очень опасно спать после обеда.

– Однако привычку эту нельзя назвать необыкновенной, – сказал доктор.

– Полагаю, что нельзя, а леди Джулия всегда за это сердится на меня. И по правде говоря, я сплю весьма крепко, особенно когда расположусь в гостиной в креслах. Иногда сестра не может разбудить меня, так, по крайней мере, она говорит.

– А каков у вас аппетит за обедом?

– Отличный. Я никогда не завтракаю, зато уж обедаю вполне. За обедом выпиваю стаканчика три или четыре портвейна…

– И после обеда вас клонит ко сну?

– Да, правда, – сказал граф.

Быть может, незачем подробно пояснять, в чем состояла рекомендация врача, но считаем достаточным сказать, что подана она была так хорошо, что граф выразил свое удовольствие и пожелал снова увидеться с доктором.

– Знаете ли, доктор Крофтс, я сейчас один-оди-нешенек. Не приедете ли вы завтра отобедать со мной? А после, когда я посплю, вы скажете мне правду, преувеличивает ли леди Джулия состояние моего сна или нет. Между нами будь сказано, я не совсем верю ей насчет… насчет моего храпа.

Сдерживал ли граф свой аппетит за обедом под взглядом доктора, или заказанная для графа баранья отбивная возымела желаемое действие, или беседа, которую вел доктор, была оживленнее, чем обыкновенно у леди Джулии – этого нельзя утверждать, но только граф в этот вечер торжествовал. Расположившись после обеда в мягком кресле, он только раз или два прикрывал глаза, а когда выпил большую чашку чая, которую имел обыкновение поглощать в полусонном состоянии, то чувствовал себя совершенно отдохнувшим.

– Ах да, – сказал он, встав с кресла и протирая глаза, – я чувствую себя необыкновенно легко. Я люблю вздремнуть после обеда, действительно люблю. А сестра моя считает за преступление, буквально за какой-то грех спать в кресле. Никто еще не заставал ее спящей в кресле! Кстати, доктор, познакомились ли вы с мистером Кросби, которого Бернард Дейл привез в Оллингтон? Леди Джулия и он гостят теперь в одном и том же доме.

– Однажды я встретил его у мистрис Дейл.

– Говорят, что он женится на одной из ее дочерей, правда ли это?

Доктор Крофтс объяснил, что он помолвлен с Лилианой Дейл.

– Ах да, говорят, славная девушка. Вы знаете, ведь все эти Дейлы мне сродни. Сестра моя Фанни замужем за их дядей, Орландо. Мой шурин не любит путешествовать, и потому я редко его вижу, во всяком случае, я интересуюсь делами этого семейства.

– Это мои старые друзья, – отвечал Крофтс.

– Вот что, у вдовы, кажется, две дочери, не так ли?

– Да, две.

– И мисс Лили младшая. А не слышно, чтобы сватался кто-нибудь к другой?

– Ничего не слышал.

– Славная девушка. Помнится мне, я видел ее в прошлом году у ее дяди. Неудивительно, если она выйдет замуж за своего кузена, Бернарда. Он ведь получит все имение сквайра Дейла, он мне племянник, вы знаете?

– Я не совсем одобряю брачный союз между кузенами, – сказал Крофтс.

– А между тем они женятся и выходят замуж, это согласуется с некоторыми семейными обстоятельствами. Я полагаю, Дейл обеспечит их и этим сбудет с рук одну из них без всякого затруднения.

Доктор Крофтс смотрел на этот предмет совсем с другой точки зрения, но не хотел вступать с графом в спор.

– Младшая уже сама себя обеспечила, – сказал он.

– Как обеспечила? Разве тем, что нашла себе мужа? Все же я полагаю, что Дейл должен ей дать что-нибудь. Они еще не обвенчаны, и, сколько я слышал, этот Кросби ненадежный жених. Он не женится на ней, если Дейл не даст ей денег. Вы увидите, женится ли он. Мне говорили, что в замке Курси он натянул на свой лук другую тетиву.

Вскоре после этого Крофтс отправился домой, дав обещание графу вскоре снова обедать у него.

– Для меня будет очень удобно, если вы приедете примерно в то же время, – сказал граф, – для вас как холостого человека это без разницы. Приезжайте в четверг, часов в семь. Смотрите, будьте осторожны. Ни зги не видать, так темно. Джон, поди отвори первые ворота для доктора Крофтса.

И граф, проводив гостя, лег спать.

На обратном пути к дому Крофтс все время думал о двух оллингтонских девушках. «Он не женится на ней, если старый Дейл не даст ей денег». Неужели свет дошел до того, что для исполнения благородного намерения необходимы деньги? Неужели у людей не осталось более ни романтизма, ни рыцарского чувства? «В замке Курси он натянул на свой лук другую тетиву», – сказал граф, и, по-видимому, в этих словах для него не заключалось ничего удивительного. В этом тоне отзываются сейчас мужчины о женщинах, но сам Крофтс чувствовал такое благоговение к девушке, которую любил, и так страшился ухудшить ее социальный статус, что не смел даже высказать ей своей искренней, бескорыстной любви.

Глава XXI. Джон Имс переживает два приключения и проявляет в ходе обоих большое присутствие духа

Лили думала, что письмо ее возлюбленного пришло вовремя. Она не знала, долго ли идет почта между Курси и Оллингтоном, и потому не считала себя обманутой в своих ожиданиях, когда письмо не пришло к ней в самый первый день. Утром, однако же, она сама сходила на почту удостовериться, что письмо не осталось там.

– Что вы, мисс! Все письма разосланы, вы это знаете, – сказала мистрис Кромп, содержательница почтовой конторы.

– Я думала, что письмо ко мне могло как-нибудь остаться на почте.

– Почтальон Джон сегодня же отнес газету вашей маме. Не могу же я сама сочинять письма, когда их не пишут те, кому бы следовало писать.

– Извините, мистрис Кромп, но случается, что они остаются до другого дня. Джон не пойдет с одним письмом, если ему нечего больше принести для кого-нибудь на нашей улице.

– Он должен идти. Я ни под каким видом не позволю ему оставить здесь не только письма, но даже газеты. С вашей стороны, мисс Лили, нехорошо приходить сюда за письмами. Если он не пишет вам, я за него не могу писать.

И таким образом бедная Лили вернулась домой встревоженная.

Письмо пришло на другое утро, и все беспокойства были забыты. По ее понятиям в нем не было никаких недостатков – ни в полноте изложения, ни в выражении любви. Когда он сообщил ей, как составлялись у него планы раннего отъезда именно с целью, чтобы напоследок избежать грустной разлуки с ней, Лили улыбнулась, судорожно сжала пальцами концы листка почтовой бумаги и внутренне торжествовала, что сумела перехитрить его в этом маневре. Она целовала слова, сообщавшие ей о той радости, которую испытывал Кросби при встрече с ней в последние минуты. Лили вполне верила признанию, что он был счастливее в Оллингтоне, чем в замке Курси, и наслаждалась мыслью, что это и должно быть так. Там, где он обвинял себя в привязанности к большому свету, Лили оправдывала его и извиняла, убеждая себя в то же время, что он и в этом отношении был рассудителен, как и в других вопросах. Разумеется, человек, живущий в Лондоне и приобретший средства к жизни между людьми большого света, должен быть более светским, чем провинциальная девушка, но его способность любить такую девушку, избрать ее своей женой, разве это не служит достаточным доказательством, что свет не поработил его? «Мое сердце на оллингтонских полях», – говорил Кросби, и Лили, прочитав эти слова, еще раз поцеловала письмо.

В ее глазах, для ее слуха и сердца, письмо было очаровательным посланием. Мне кажется, нет выше наслаждения, доставляемого девушке любовным письмом – девушке, которая знает, что, получив его, она не совершает проступка, и может распечатать его в присутствии отца и матери совершенно спокойно, только разве немного вспыхнув от сознания своего положения. Из всех любовных писем первое бывает самое восхитительное! Какая огромная цена придается в нем каждому слову! Каждое выражение в нем рассматривается и принимается в розовом цвете! Какое серьезное значение придается всем милым фразам, которые очень скоро становятся пустыми. Кросби закончил свое письмо, испрашивая на нее благословение Всевышнего. «Да благословит Всевышний и тебя», – сказала Лили, прижав письмо к груди.

– Не говорит ли он чего-нибудь особенного? – спросила мистрис Дейл.

– Как же, мама, здесь все особенное.

– Которое к нам не относится?

– Он выражает свою сердечную привязанность вам и Белл.

– Премного ему обязаны.

– Так и следует. Между прочим, он пишет, что в Барчестере заходил в собор и встретил там священнослужителя, который был дед леди Дамбелло. По приезде его в замок Курси леди Дамбелло была уже там.

– Какое замечательное стечение обстоятельств! – произнесла мистрис Дейл.

– Больше ни слова не скажу вам об его письме, – сказала Лили.

С этими словами она сложила его и опустила в карман. Оставшись наедине в своей комнате, Лили снова вынула листок и несколько раз перечитала.

Это было ее утренним занятием – это и еще какое-то замысловатое рукоделие, предназначенное для украшения особы мистера Кросби. Руки ее, впрочем, были заняты делом, или скорее она хотела, чтобы они были заняты. Она хотела взять с собой в свой новый дом после свадьбы всякого рода хозяйственные принадлежности – произведение ее трудолюбия и бережливости. Лили объявила, что ей хотелось бы что-нибудь сделать для своего будущего мужа, и начать немедленно. В этом случае она непременно решила выполнить обещания, данные самой себе, не допустить, чтобы ее добрые намерения остались невыполненными. Лили скоро окружила себя предметами рукоделия, более тяжелыми, чем те, которые она использовала при вышивании туфлей, начатых вслед за отъездом мистера Кросби. Мистрис Дейл и Белл хоть про себя и подсмеивалась над ней, но, несмотря на это, трудились с ней вместе усердно, по нескольку часов сидели за работой, желая, чтобы дом Кросби не был пуст, когда их милая Лили займет в нем место хозяйки.

Между тем для нее стало решительно необходимым ответить на письмо. Она посчитала бы для себя большим преступлением пропустить почтовый день, не отправив письма для Кросби в замок Курси. Сесть за маленький столик, открыть ящик с письменными принадлежностями и чувствовать, что надо писать письмо, в котором предстояло высказаться о многом – это составляло для Лили беспредельное удовольствие. До нынешних пор ее переписка была неинтересна и слаба по своему содержанию. Лили почти никогда не разлучалась с матерью и сестрой, а что касается подруг, то она редко сталкивалась с необходимостью сноситься с ними по почте. Что особенно интересного, например, можно сообщить в письме к Мэри Имс в Гествик? Когда она писала Джону Имсу о том, что мама надеется иметь удовольствие видеть его у себя за чайным столом в таком-то часу, это был труд не большой важности, отнявший у нее минуту времени, хотя самая записка и сделалась драгоценным сокровищем для того, кому она была адресована.

Теперь же совсем другое дело. Увидев на бумаге слова: «Дражайший Адольф», она была изумлена их многозначительностью. Четыре месяца тому назад, она не только не знала, но и вовсе не слышала о нем. А теперь он был для нее и больше, и даже ближе, чем сестра или мать! Она припоминала, как подсмеивалась над ним за его мину и называла его надутым индюком в первый день его появления в Малом доме и как в то же время старалась, самым невинным образом, понравиться, когда лондонский гость, совершенный незнакомец, пригласил ее прогуляться. Теперь Кросби уже не был незнакомцем, а напротив – стал самым близким и самым дорогим ее другом.

Лили положила перо, чтобы подумать обо всем этом – конечно, не в первый раз, – и потом быстро схватила его, как бы испугавшись, что почтальон явится перед Малым домом прежде, чем будет кончено письмо. «Дражайший Адольф! Не вижу надобности говорить, до какой степени я восхищена была сегодня утром, когда мне принесли ваше письмо». Я не буду здесь повторять всего письма Лили. Ей нечего было описывать, даже интересного случая, вроде встречи мистера Кросби с мистером Хардингом в Барчестере. Она не встречалась с леди Дамбелло и не беседовала с леди Александриной, о которой, как о подруге, могла бы сказать слово похвалы. Имени Джона Имса она не упоминала, зная, что Джонни Имс не был приятен мистеру Кросби, да и нечего было говорить о нем, потому что все было уже сказано. Правда, Джонни обещал приехать в Оллингтон, но этот визит еще не состоялся, когда Лили писала Кросби свое первое любовное письмо. Это было милое, доброе, благородное письмо, полное уверений в неизменной любви и беспредельной вере в его любовь, в нем проглядывал легкий юмор относительно величавых особ в замке Курси, и оно оканчивалось обещанием быть довольной и счастливой при получении его писем, и жить надеждой на свидание с ним на Рождество.

– Кажется, я не опоздала, мистрис Кромп? – спросила Лили, придя на почту.

– Разумеется, не опоздали, на целых полчаса. Почтальон еще не тронулся с места из пивной лавочки. Опустите письмо в ящик.

– Но вы там его не оставите?

– Оставлю ли я его в ящике?! Да разве вы слышали что-нибудь подобное? Если боитесь опустить, то можете забрать его с собой, вот и все тут, мисс Лили!

И мистрис Кромп вернулась к своим занятиям у лоханки. Мистрис Кромп отличалась плохим характером, в чем, однако же, ее можно было извинить. По каждому письму, которое приходило по почте, к ней являлись за справками, отнимали у нее время, и за все это, как она часто с глубоким негодованием объясняла своим друзьям, ей давали жалованья «не более двух с половиною пенсов в неделю. Этого мне недостает на башмаки, не говоря о прочем». Так как мистрис Кромп никогда не видели вне ее дома, кроме разве в церкви, и то раз в месяц, то жалобу ее на башмаки едва ли можно назвать основательной.

Лили получила другое письмо и отвечала на него прежде, чем Имс сделал обещанный визит в Оллингтон. Джонни Имс, как нам известно, вел свою переписку. Он отвечал на письмо мисс Ропер и с того времени страшился двух вещей, в меньшей степени какого-нибудь грозного письма от Эмилии и в большей – более грозного визита этой леди. Что если она в самом деле прилетит в Гествик и перед его матерью и сестрой объявит себя его невестой, что оставалось бы ему делать тогда? Мисс Ропер, впрочем, не сделала еще этого. Мало того – она еще не отвечала на его жестокое послание.

– Надо быть ослом, чтобы бояться ее! – сказал он себе, шагая под тополями гествикской аллеи, тянувшейся по направлению к Оллингтону.

Отправляясь в Оллингтон, в первый раз по приезде из Лондона, он ехал верхом, с блестящими шпорами, в новом платье и перчатках. Тогда он не знал еще о помолвке Лили. Теперь же он довольствовался пешим путешествием, и в то время как брал шляпу и трость в прихожей дома своей матери, оставался совершенно равнодушным к своей наружности. Он быстро шел по аллее, под сенью гествикских тополей, по широкой окраине из мягкого дерна, окаймлявшего палисады графа Де Геста. «Надо быть ослом, чтобы бояться ее», – размышлял Джонни о своем положении, размахивая тростью в воздухе, ударяя ею то по одному, то по другому дереву, сталкивая с дороги камни. «Ничто в мире не принудит меня жениться на ней, – говорил он себе, – даже если приведут против меня десятки обвинений. Она знает не хуже моего, что я вовсе не думал жениться на ней. Это был обман с начала до конца. Если она приедет сюда, я ей скажу это перед лицом матери». Но, представив себе внезапное прибытие Эмилии, он сознавался самому себе, что все еще сильно ее боялся. Он сказал ей, что любил ее. Он только это и написал ей. При обвинении он только в этом грехе и должен признаться.

Размышления его постепенно перешли от Эмилии Ропер к Лили Дейл, но и тут он не видел отрадных перспектив. Он обещал перед отъездом побывать в Оллингтоне – и теперь исполнял свое обещание. Он знал заранее, что будет сидеть в гостиной у мистрис Дейл молчаливым и смущенным, с постоянным сознанием, что должен от всех скрывать свою тайну. Ему нельзя свободно говорить в присутствии Лили, он не мог говорить с ней о предмете, занимавшем все его мысли. Если бы он застал ее одну… Но, может, тогда положение его стало бы еще хуже.

Когда Джонни вошел в гостиную, там не было никого.

– Они все трое были здесь минуту тому назад, – сказала служанка. – Если вы пойдете в сад, мистер Джон, то, наверное, найдете их там.

И Джон Имс, нисколько не медля, отправился в сад.

Прежде всего он прошел по прогулочным дорожкам и никого не встретил. Потом прошел поперек лужайки в отдаленный конец сада и там, выступив на небольшую тропинку, ведущую от Большого дома, встретился с Лили.

– О! Джон! – сказала она. – Как ваше здоровье? Я думаю, вы никого не нашли дома. Мама и Белл в огороде – с Хопкинсом.

– Я исполняю свое обещание, – сказал Имс. – Я сказал, что приду к вам перед отъездом в Лондон.

– Они также, как и я, будут рады вас видеть. Не пойти ли и нам в огород? Впрочем, вы, может быть, пришли пешком и устали.

– Да, я шел пешком, – сказал Имс, – но не очень устал.

В сущности же он не хотел идти к мистрис Дейл, хотя в то же время решительно не знал, о чем говорить с Лили, оставаясь рядом с ней. Он воображал, что перед отъездом ему приятно было бы иметь случай поговорить с ней наедине – воспользоваться последним свиданием, прежде чем она сделается замужней женщиной. Но вот случай этот представился, а Джонни был почти готов уклониться от него.

– Вы останетесь и отобедаете с нами? – спросила Лили.

– Нет, не могу, я твердо обещал моей маме, что к обеду буду дома.

– Вы так добры, что пришли даже пешком повидаться с нами. Если вы действительно не устали, то сходимте к матушке. Она будет очень сожалеть, если не увидит вас.

Лили сказала это, вспомнив в тот момент наставления Кросби насчет Джона Имса. Но Джон решился высказать ей то, ради чего нарочно пришел, он решился наконец воспользоваться случаем, который предоставляла ему Фортуна.

– Нет, я не пойду в сад сквайра, – сказал он.

– Дяди Кристофера там теперь нет. Он где-то на ферме.

– Если позволите, Лили, я лучше останусь здесь. Я думаю, они скоро вернутся. Разумеется, мне приятно было бы увидеться с ними перед отъездом в Лондон. Но, Лили, я пришел сюда собственно для того, чтобы увидеться с вами. Ведь вы сами вызвали меня на обещание.

Неужели прав был Кросби в своих замечаниях? Благоразумно ли она поступала, выказывая искреннее расположение своему старому другу?

– Не лучше ли нам пойти в гостиную? – спросила Лили, чувствуя, что там ей будет до некоторой степени безопаснее, чем между садовыми кустарниками и дорожками.

И мне кажется, в этом отношении она была права. Мужчина будет говорить о любви между лилиями и розами, между тем как скромное украшение четырех стен гостиной делает его совершенно немым. Джон Имс некоторым образом сознавал это и решился оставаться в саду, если только в состоянии будет устроить это.

– Если вы не станете настаивать, я бы лучше остался и посидел здесь. Итак, Лили, вы выходите замуж?

Сказав эти слова, Джонни пропустил целую половину приготовленного объяснения и начал прямо с его середины.

– Да, – сказала она, – надеюсь, что выхожу.

– Я еще, кажется, не поздравлял вас.

– Я знаю очень хорошо, что в душе вы меня поздравили. Я всегда была уверена, что вы пожелаете мне всего хорошего.

– Вы говорите правду. И если поздравление может поселить во мне надежду, что вы будете счастливы, то я поздравляю вас. Но, Лили…

И он остановился, красота, непорочность и женская грация отнимали у него способность говорить.

– Мне кажется, я понимаю все, что вы хотите сказать. Мне не нужно от вас формальных заверений, чтобы я поняла, что могу считать вас одним из моих лучших друзей.

– Нет, Лили, вы не поняли всего, что я хотел бы сказать. Вы никогда не знали, как часто и как много я думал о вас и как искренно, горячо я вас любил.

– Джонни, теперь вы не должны говорить об этом.

– Не высказав вам этого, я не могу уехать отсюда. Когда я приехал сюда и когда мистрис Дейл сказала мне, что вы выходите замуж за этого человека…

– Вы не должны отзываться о мистере Кросби в таком роде, – сказала Лили, обращаясь к нему с видом величайшего гнева.

– Я не имею намерения отзываться о мистере Кросби непочтительно. Позволив себе это, я стал бы презирать самого себя. Без всякого сомнения, вы его любите больше, чем кого-либо другого.

– Я люблю его больше всего в целом мире.

– И я тоже люблю вас больше всего в целом мире. – Сказав это, он поднялся со своего места и встал перед Лили. – Я знаю, как я беден и до какой степени недостоин вас, хотя вы и выходите замуж за другого, но я не думаю, чтобы мне нельзя было высказать того, что у меня на душе. Разумеется, вы не могли принять предложения такого человека, как я. Но я любил вас с того времени, как мы помним себя, и теперь, когда вам предстоит быть женой другого, я не могу не сказать вам, что это истина. Вы отправитесь в Лондон и будете там жить, но видеться там с вами для меня невозможно. Я не могу прийти в дом этого человека.

– О, Джон!

– Нет, никогда, никогда с той минуты, как вы сделаетесь его женой. Я любил вас, право, не меньше его. Когда мистрис Дейл сказала мне о вашей помолвке, я чувствовал себя совершенно убитым. Я ушел, не повидавшись с вами, потому что не мог с вами говорить. Я вел себя как дурак, да и был дураком все это время. Я глуп и теперь, высказывая вам свои чувства, но это делается против моей воли.

– Вы все это забудете, встретив девушку, которую полюбите всей душой.

– Я ли не любил вас всей душой? Но ничего. То, что я хотел вам высказать, я высказал. Теперь я уйду. Если нам случится когда-нибудь в одно и то же время быть здесь, в провинции, может быть, я еще увижусь с вами, но в Лондоне никогда. Прощайте, Лили.

И Джонни подал Лили руку.

– Вы не хотите даже подождать маму? – сказала Лили.

– Нет. Передайте ей и Белл выражение моей искренней привязанности. Они понимают все, они догадаются, почему я ушел. Если вам понадобится человек, чтобы осуществить что-нибудь, помните, что я всегда сделаю, что бы то ни было.

В то время как он переходил лужайку, ему пришло на ум, что самая лучшая услуга, какую он желал бы оказать ей, это подвергнуть Кросби телесному наказанию. О, если только Кросби будет дурно обходиться с ней, если будет оскорблять ее и если бы только кто-нибудь из Дейлов попросил Джонни отомстить за эти оскорбления! Возвращаясь в Гествик, Джонни все строил воздушный замок, за который Лили Дейл ни при каких обстоятельствах не сказала бы ему «спасибо».

Оставшись одна, Лили залилась слезами. Она не подала своему покинутому обожателю ни малейшей надежды и держала себя в ходе свидания так, что даже Кросби едва ли остался бы недовольным, но теперь, когда Имс удалился, сердце изменило ей. Она чувствовала, что любила его, не так горячо, как Кросби, но все же любила его нежно и искренно. Если бы Кросби знал ее мысли в эту минуту, я сомневаюсь, что они бы ему понравились. Она зарыдала и удалилась в глухую часть сада, где не могли бы ее увидеть ни мать, ни Белл, если б вдруг вернулись.

Джонни Имс шел весьма тихо, размахивая тростью в воздухе или ударяя концом в дорожную пыль, а все его мысли были заняты недавней сценой. Он сердился на себя, думая, что дурно сыграл свою роль, обвинял себя в том, что грубо обошелся с Лили и был самолюбив в выражении любви. Он сердился также на признание Лили, что она любила Кросби более всего на свете. Он знал, что она иначе и не должна любить его, что таких слов, во всяком случае, следовало бы ожидать. Все же он думал, что при нем ей бы не следовало так выражаться. «Она теперь, конечно, презирает меня, – говорил он себе, – но будет время, и она станет презирать Кросби». Джонни был вполне уверен, что Кросби – злой, дурной, самолюбивый человек. Он чувствовал, что Лили с ним окажется несчастлива. Он еще немного сомневался, женится ли Кросби, и из этого сомнения старался извлечь для себя хоть каплю утешения. Если Кросби покинет свою невесту и если Джонни предоставится привилегия избить этого человека до смерти своими собственными кулаками, тогда мир не будет казаться ему постылым. Во всем этом он, конечно, был очень жесток относительно Лили, но разве Лили не жестоко поступила по отношению к нему?

Он все еще размышлял об этих предметах, когда подошел к первому из гествикских пастбищ. Граница земли графа определялась очень ясно, отсюда начиналась тенистая аллея вязов, тянувшаяся вдоль дороги, и широкая зеленая полоса дерна, за которую признательны были и те, кто гулял по ней пешком, и кто ехал верхом. Имс ступил на эту полосу и, углубленный в свои мысли, не сознавал, что отклонился от пути к своему дому, как вдруг услышал на соседнем поле человеческий крик и рев быка. Джонни знал, что на этом поле паслось стадо коров графа Де Геста, и что в этом стаде находился один особенный бык, которого граф ценил весьма высоко и считал любимцем. Соседи говорили, что бык этот был если не бешеный, то по крайней мере злой, но лорд Де Гест со своей стороны утверждал и даже хвастался, что бык вовсе не имел дурных качеств. «Его дразнят ребятишки, а взрослые еще хуже ребятишек, – говорил граф. – Он никого не тронет, когда его не трогают». Находясь под властью этого убеждения, граф привык смотреть на быка как на огромную рогатую, невинную овцу в своем стаде.

Джон Имс остановился: ему показалось, что он узнал голос графа и что в этом голосе выражалось отчаяние. Вслед за тем весьма близко от него раздался рев быка, поэтому Джонни подбежал к воротам огороженного пастбища и, нисколько не думая о том, что делает, перелез через них и сделал несколько шагов к центру поля.

– Э-э-эй! – вскричал граф. – Вот и еще человек. Давай! Давай!

В непрерывающихся криках графа едва ли можно было уловить связную речь, но Имс ясно понимал, что граф просил помощи, находясь в самых опасных обстоятельствах. Бык скачками подступал к своему господину, как будто решившись непременно поднять на рога его сиятельство, и при каждом таком приближении граф быстро отступал на несколько шагов, но отступал, ни на минуту не спуская глаз со своего неприятеля, и, пока животное приближалось, размахивал перед собой длинной тяпкой, которую держал в руке. Таким образом, довольно успешно отступая, граф не имел возможности придержаться прямого направления и двигаться к воротам, так что ему угрожала величайшая опасность быть прижатым быком к изгороди.

– Давай! Давай! – кричал граф, мужественно выдерживая натиск, хотя и не надеясь пожать лавры победы. – Давай! Давай, говорю! – повторил он, остановясь на полпути и продолжая размахивать тяпкой, он воображал, что этими воинственными жестами наведет страх на животное.

Джонни Имс храбро ринулся на помощь графу, как он побежал бы на помощь всякому поселянину. Это был человек, которому, в тот период его жизни, быть может, я несправедливо приписал бы весьма большую храбрость. Он боялся многих вещей, которых мужчина не должен бы бояться, но никогда не боялся получить рану или переломать себе кости. Когда Кредль бежал из дома в Буртон-Кресценте, украдкой пробираясь через коридор на улицу, он делал это потому, что страшился Люпекса, думая, что Люпекс ударит его, будет пинать ногами или сделает что-то еще весьма неприятное. Джон Имс тоже пожелал бы дать деру при подобных обстоятельствах, но он пожелал бы этого, собственно, потому, что ему не хотелось бы, чтобы в таком затруднительном положении на него устремлены были взоры всех обитателей дома, и потому еще, что воображение рисовало ему все ужасы картины, в которой полисмен тащит его прочь, с подбитым глазом и разорванным платьем. Здесь же никто не смотрел на него, здесь не было полисменов. Поэтому он бросился на помощь графу, размахивая тростью, с криками едва ли не громче мычания самого быка.

Животное, увидев, что с ним поступают коварно, и что число врагов его удвоилось, в то время как на его стороне вовсе не было подмоги, остановилось на минуту, негодуя на несправедливость человеческого рода. Бык встал как вкопанный и, вздернув голову кверху, в диком реве выразил свою жалобу.

– Не подходите к нему! – вскричал граф, почти задыхаясь от усталости. – Держитесь от него подальше! Хоп! Хоп!

И снова начал размахивать тяпкой, вытирая время от времени задней стороной ладони пот, крупными каплями выступавший на лице.

В то время как бык оставался неподвижным, размышляя о том, не будет ли бегство при подобных обстоятельствах благоразумнее и предпочтительнее удовлетворенному бешенству, Имс налетел на него с намерением нанести удар по голове. Граф, заметив это, сделал тоже шаг вперед и занес тяпку над головой животного, поближе к глазам. Но бык не мог вынести подобного оскорбления. Он хотел сделать окончательный приступ, нагнув голову по направлению к Имсу, он вдруг с той нерешительностью, которая непростительна и даже позорна не только в быке, но и в полководце, изменил свое намерение и направил рога на другого врага. Следствием этого маневра было то, что бык проскочил между обоими врагами, так что граф и Имс очутились позади его хвоста.

– Теперь к воротам! – вскричал граф.

– Только тихонько, не торопитесь, не бегите! – сказал Джонни, принимая в минуту опасности тон советника, тон, который при других обстоятельствах показался бы графу весьма странным.

При этом случае граф нисколько не оскорбился.

– Хорошо, – сказал он, отступая к воротам.

Между тем бык снова обратился к нему, граф сделал прыжок, замахал руками и направил свою тяпку прямо против неприятеля. Имс, сохраняя позицию немного в стороне от своего друга, низко наклонился и бил тростью землю, как будто вызывая животное на бой. Бык видел этот вызов, стоял неподвижно, ревел и наконец решился напасть.

– Отступайте к воротам! – вскричал Имс.

– Эй! Эй! Хоп! Хоп! – кричал граф, пятясь назад.

– Теперь перескакивайте, – сказал Имс, когда оба они придвинулись к углу поля, где стояли ворота.

– А вы что будете делать? – спросил граф.

– Я брошусь к изгороди направо.

Говоря это, Джонни замахал тростью, чтобы хоть на минуту привлечь внимание бешеного животного. Граф сделал прыжок к воротам и вмиг очутился на верхней перекладине. Бык, увидев, что его добыча убегает, совершил последнее нападение на графа, ударив рогами в ворота так сильно, что граф свалился с них. Лорд Де Гест благополучно упал на мягкую траву по другую сторону ворот. Приземлился благополучно, но в совершенном изнеможении. Имс между тем сделал прыжок к заграждению из толстых жердей, отделявшей поле от одной из гествикских рощ. За изгородью находился широкий ров и на противоположной стороне – живая изгородь, которая, однако же, была в некоторых местах попорчена непрошеными гостями, проходившими тайком по полям графа. Имс был молод, полон сил и превосходно прыгал. Он так резво проскочил между жердями заграждения, что наполовину нырнул в живую изгородь и вскоре выбрался из нее на другую сторону, разумеется не без некоторого вреда своему платью, рукам и лицу.

Разъяренный бык, оправившись от удара о деревянную перекладину, с досадой посмотрел на своего последнего удалявшегося врага, все еще шебуршащегося в кустарниках. Он взглянул на канаву и на сломанную живую изгородь, не понимая, до какой степени была слаба для него подобная преграда. Ударив головой в деревянную перекладину, довольно крепкую, чтобы выдержать более сильный удар, бык устрашился кустарников, которые мог бы вытоптать без всякого усилия. Как сильно мы бываем похожи на этого быка, когда, побежденные сопротивлением, которое для нас ничего бы не значило, удаляемся в сторону и ломаем себе ноги, и что еще хуже, сокрушаем свои сердца о гранитные скалы. Бык наконец решил, что ему не одолеть живой изгороди, издал прощальный рев, развернулся и спокойным шагом отправился к стаду.

Джонни выбрался из кустарников на дорогу и вскоре с окровавленным лицом стоял подле графа. Одна его штанина зацепилась за сучок и разорвалась от пояса до самого низу, шляпа осталась в поле и послужила для быка единственным трофеем.

– Надеюсь, что вы не ушиблись, – сказал Джон.

– О нет, слава Богу, только страшно запыхался. Да вы весь в крови. Не ударил ли он вас?

– Нет, я оцарапался о сучья живой изгороди, – сказал Джонни, проводя рукой по лицу. – Жаль только, я потерял шляпу.

– Есть множество других.

– Думаю, можно попытаться достать ее, – сказал Джонни, у которого средств на приобретение шляп не было так много, как у графа.

– А бык-то теперь успокоился, – прибавил он, сделав шаг к воротам.

В этот момент лорд Де Гест вскочил на ноги и схватил молодого человека за воротник.

– Вы хотите вернуться за шляпой? – сказал он. – Да надо быть совершенным безумцем, чтобы думать об этом. Если вы боитесь простудиться, возьмите мою шляпу.

– Я вовсе не боюсь простуды, – сказал Джонни. – Но, скажите, милорд, часто он бывает в таком состоянии? – спросил Джонни, кивнув на удалявшегося быка.

– Самое тихое животное, настоящая овца, точь-в-точь, как овца. Может, он увидел у меня красный носовой платок. – И лорд Де Гест показал этот платок своему избавителю. – Где бы я был теперь, если бы не вы!

– Разумеется, там, где вы теперь находитесь, за воротами, милорд.

– Да, только за эти ворота меня бы вынесли четыре человека – ногами вперед. Мне страшно хочется пить. У вас нет с собой фляжки?

– Нет, милорд.

– В таком случае мы отправимся ко мне домой и выпьем по стаканчику вина.

На этот раз милорд непременно хотел, чтобы его предложение было принято.

Глава XXII. Лорд Де Гест в своем доме

Граф и Джон Имс, отделавшись от быка, вместе отправились к господскому дому.

– Вы можете написать записку вашей матери, и я пошлю ее с каким-нибудь мальчишкой.

Это был ответ милорда, когда Имс, под предлогом, что его ждут дома, уклонялся от приглашения к обеду в господском доме.

– Мое платье в таком беспорядке, милорд, – говорил Джонни. – Я изорвал в изгороди мои штаны.

– Но ведь у меня, кроме нас двоих и доктора Крофтса, никого не будет. Доктор, наверное, простит вам такой вид, когда услышит всю историю, а что касается меня, то мне все равно, даже если бы у вас штаны порвались не сбоку, а сзади. Да и вдвоем с доктором будет веселее возвращаться в Гествик, пойдемте, пойдемте.

Имс не имел больше предлогов, и потому повиновался. Теперь он не был так бесцеремонен с графом, как в минуты сражения. Мысль, что графская челядь увидит его в разорванном платье и с непокрытой головой, конфузила его, и ему казалось, что лучше бы отправиться домой. Кроме того, он хотел снова обратиться к размышлениям о сцене, произошедшей в оллингтонском саду. Как бы то ни было, он считал себя обязанным повиноваться графу и потому пошел вместе с ним через парк.

По дороге граф говорил весьма немного, он был утомлен и задумчив. В нескольких словах, высказанных им, сквозила досада на неблагодарность к нему любимого быка.

– Я никогда не дразнил, никогда не обижал его.

– Я полагаю, это самые опасные животные, – сказал Имс.

– Нисколько, когда с ними обходятся как следует. Всему виной, я думаю, красный носовой платок. Мне помнится, что перед ним я сморкался.

Своему избавителю он не выразил благодарности прямо.

– Где был бы я теперь и что бы со мной было, если бы вы не пришли ко мне на помощь! – воскликнул он после избавления и больше ничего не считал нужным сказать Имсу.

Впрочем граф старался быть любезным, и они достигли дверей, его спутник почти радовался, что его принудили обедать в господском доме.

– Теперь мы чего-нибудь выпьем, – сказал граф. – Кажется, я в жизни не испытывал такой жажды.

Показавшиеся два лакея казались изумленными при виде Джонни.

– Молодой джентльмен, кажется, ранен, милорд? – спросил дворецкий, глядя на окровавленное лицо нашего молодого друга.

– Его штаны пострадали гораздо больше, – сказал граф. – Я бы дал ему свои, да они для него будут слишком коротки и слишком широки, не правда ли? Мне жаль, что вы находитесь в таком неприятном положении, но не думайте об этом.

– Я вовсе и не думаю.

– Не сомневаюсь. Виккерс, мистер Имс обедает со мной.

– Слушаю, милорд.

– Он потерял шляпу посреди моего выгона. Пусть человека три или четыре сходят за ней.

– Три или четыре человека, милорд?

– Да, три или четыре человека. С быком моим делается что-то не совсем хорошее. Да позови какого-нибудь мальчишку, пусть он возьмет лошадь и свезет записку в Гествик к мистрис Имс. Ах, как хорошо, теперь мне гораздо легче, – сказал граф, поставив на стол стакан, из которого утолял жажду. – Пишите теперь записку, а потом, до обеда, отправимся посмотреть фазанов. Я специально их развожу при усадьбе.

Виккерс и лакей догадывались, что случилось что-нибудь необыкновенное, потому что граф особенно хлопотал насчет обеда. Он был очень взыскателен и любил, чтобы гости являлись к обеду одетые согласно требованиям современной моды, сам он никогда не садился за стол, даже без гостей, не заменив свой утренний, далеко не блестящий наряд парой черного платья, с белым галстуком. Он оставлял свои старые охотничьи серебряные часы, которые носил в течение дня на засаленной ленточке, накинутой на шею, и надевал небольшие золотые часы с цепочкой и печатками, которые целый вечер болтались на его жилете. Однажды как-то доктор Груфен был приглашен к нему на обед. «На холостяцкую отбивную, – говорил граф, – кроме меня, не будет ни души». Груфен явился к обеду в цветных брюках, и после того ни разу не был приглашен к обеду в гествикский господский дом. Все это Виккерс знал очень хорошо, а теперь милорд привел обедать молодого Имса в лохмотьях, которые висели на нем более чем неприлично, как выразился Виккерс в кругу своих собратьев в лакейской. Поэтому все догадывались, что, должно быть, случилось что-нибудь необыкновенное.

– Я знаю, – говорил Виккерс, – тут было что-то с быком, но бык так не мог порвать ему платье.

Имс написал матери записку, в которой говорил, что имел приключение совместно с лордом Де Гестом и что его сиятельство настоял, чтобы Джонни отобедал с ним: «Я в клочки изорвал штаны, – прибавил он в постскриптуме, – и потерял свою шляпу, все прочее обстоит благополучно».

Он вовсе не знал, что лорд Де Гест отправил к мистрис Имс коротенькую записку от себя.

«М.Г. (мы приводим здесь вполне содержание записки графа).

Ваш сын, благодаря Провидению, спас мою жизнь. Как это было, я предоставляю ему самому рассказать вам. Он был так добр, что проводил меня до дома и вернется в Гествик после обеда с доктором Крофтсом, который тоже обедает здесь. Поздравляю вас с сыном, наделенным таким хладнокровием, мужеством и добротой.

Ваш вернейший слуга Де Гест.

Четверг, октября 186*».

После этого лорд Де Гест и Джонни Имс отправились смотреть фазанов.

– Знаете ли, что, – сказал граф, – я бы вам советовал заняться охотой. Это развлечение как раз для джентльменов, которые в состоянии держать игру под контролем.

– Но, милорд, вы знаете, что я постоянно живу в Лондоне.

– Нет, неправда. Сейчас вы не в Лондоне. И вам предоставляют каникулы. Если вы вздумаете поохотиться, то помните, что в моем поместье вы можете распоряжаться как в своем собственном. Это несравненно лучше, чем спать под деревьями. Ха-ха-ха! До сих пор не могу понять, что принудило вас расположиться там. В тот день вы, кажется, не имели дела с быком?

– Нет, милорд. Тогда я даже не видел быка.

– Прекрасно, вы подумайте над моими словами. Если я что-то сказал, то не просто так. Вы можете стрелять здесь, сколько вам угодно, если только вздумаете поохотиться.

Полюбовавшись фазанами, они бродили по парку, пока граф не сказал, что пора одеваться к обеду.

– Вам это затруднительно, не так ли? Но, во всяком случае, вы можете вымыть руки и смыть кровь с лица. Я буду в малой гостиной без пяти минут семь и надеюсь увидеть там вас.

Без пяти минут семь граф Де Гест пришел в малую гостиную и нашел там Джонни, сидевшего за книгой. Граф был чем-то озабочен, обнаруживал некоторое волнение и вообще казался человеком, которому предстояло совершить непривычный поступок. Он держал что-то в руках и при входе в комнату во всех своих движениях выглядел скованным. На нем, по обыкновению, был надет черный фрак, черные панталоны и белый галстук, но золотая цепочка не красовалась уже на его жилете.

– Имс, – сказал он, – я хочу, чтобы вы приняли от меня маленький подарок, на память о подвиге с быком. Он будет напоминать вам об этом подвиге, когда, быть может, меня не станет.

– О, милорд…

– Это мои любимые часы, которые я носил некоторое время, у меня есть другие… двое или трое… там где-то наверху. Вы не должны отказать мне. Я терпеть не могу, когда мне отказывают. Тут две или три печатки, которые я тоже носил. Я снял только печатку с моим гербом, которая для вас бесполезна, а мне необходима. Ключа у этих часов нет, они заводятся колечком – вот так. – И граф показал, как нужно обращаться с этой игрушкой.

– Вы придаете сегодняшнему происшествию слишком большое значение, – сказал Имс с расстановкой.

– Нет-нет. Я очень мало вспоминаю об этом. Но я знаю, что делаю. Положите эти часы в карман до приезда доктора. Да вот и он скачет, я слышу его лошадь. Зачем он не приехал в экипаже, тогда бы мог отвезти вас домой.

– Я умею хорошо ходить пешком.

– Я устрою это дело. Слуга отправится на лошади Крофтса и вернется в фаэтоне[53]. Как поживаете, доктор? Полагаю, вы знаете Имса? Пожалуйста, не смотрите на него так пристально. У него не нога сломана, а всего лишь пострадали штаны.

И вслед за этим граф рассказал о приключении с быком.

– Теперь Джонни сделается героем в нашем городе, – сказал Крофтс.

– Да, только я боюсь, что он всю славу этого подвига припишет себе, тогда как я боролся вдвое дольше его. Я вам вот что скажу, молодые люди: когда я добрался до ворот, то думал, что у меня не хватит духу перебраться через них. Юноше двадцати двух лет легко проскочить сквозь изгородь, но когда человеку стукнуло шестьдесят, то он призадумается при подобном подвиге. Обед, кажется, готов. Готов и я. Я совсем забыл, доктор, что сегодня мне нужно соблюдать диету. Впрочем, после боя с быком, я думаю, всякому захочется пообедать.

Вечер прошел без особенного воодушевления, и я, к сожалению, должен сказать, что граф, после чашки кофе сейчас же заснул в гостиной. Во время обеда он был очень любезен с обоими гостями, но к Имсу проявлял особое добродушие и почти что дружескую фамильярность. Он смеялся над ним, припомнив, как застал его спящим под деревом.

– Имс был тогда такой унылый, что я сейчас же подумал: верно влюблен, – сказал граф, обращаясь к доктору.

Он просил Джонни сказать имя своей возлюбленной.

– Выпить разве еще крепленого фалернского, – продолжал граф, положив руку на графин с портвейном, – но прежде я должен узнать ее имя. Кто бы она ни была, я уверен, вам нечего стыдиться за нее. Как! Вы не хотите сказать! В таком случае и я не буду больше пить.

И граф вышел из столовой, но не прежде, как заметив по лицу своих гостей, что шутка его произвела приятное впечатление. Выходя в другую комнату, он положил руку на плечо Имса, и слуги видели в этом признак, что молодой человек сделается любимчиком графа.

– Он сделает его своим наследником, – сказал Виккерс.

Другой лакей не соглашался с этим замечанием, стараясь доказать мистеру Виккерсу, что, по законам землевладения, наследником должен быть троюродный брат его сиятельства, которого граф никогда не видел и не имел ни малейшего желания видеть.

– Граф не может выбрать себе в наследники кого вздумается, как это можем сделать мы с тобой, – сказал лакей, как видно знакомый с законами отечества.

– Неужели не может? Как жаль! – сказала хорошенькая горничная.

– Вздор, – возразил Виккерс, – ты по этой части ровно ничего не знаешь. Милорд может завтра же сделать молодого Имса своим наследником, то есть наследником своего состояния. Он не может сделать его графом, потому что титул этот передается только кровным родственникам.

– А если у него не найдется наследников из числа родственников? – спросила горничная.

– Он должен их иметь, – отвечал дворецкий. – Они есть у каждого. Если кто сам и не знает своих родственников, то их отыщет закон.

С этими словами мистер Виккерс удалился, чтобы избежать дальнейшего диспута.

Между тем граф по привычке заснул, и молодые люди из Гествика затруднялись найти себе какое-нибудь развлечение. Они взяли по книге, но бывают минуты, когда человек совершенно неспособен читать и когда книга служит только прикрытием его лени или скуки. Наконец доктор Крофтс шепотом намекнул, что пора думать об отъезде домой.

– А? Что? – спросил граф. – Я не сплю.

Доктор ответил на это, что он бы поехал домой, если его сиятельство позволит ему распорядиться, чтобы седлали лошадь. Но граф снова захрапел, больше не обращая внимания на это предложение.

– Не отправиться ли нам, не дожидаясь, когда он проснется? – прошептал Имс.

– А? Что? – спросил граф.

И гости вернулись к книгам, обрекая себя на мученичество минут на пятнадцать. По истечении этого времени лакей принес чай.

– А? Что? Чай! – сказал граф. – Прекрасно. Выпьем вместе чаю. Я слышал все, что вы говорили.

Эти слова со стороны графа всегда пробуждали гнев леди Джулии.

– Ты ничего не мог слышать, Теодор, потому что я ничего не говорила, – возражала она.

– Но я услышал бы, если бы ты говорила, – замечал он в свою очередь сердитым тоном.

На этот раз ни Крофтс, ни Имс не противоречили ему, и он пил свой чай далеко не вполне проснувшись.

– С вашего позволения, милорд, я прикажу подать мою лошадь, – сказал доктор.

– Да, лошадь… да, – бормотал граф в полусонном состоянии.

– Как же вы отправитесь, Имс, если я поеду верхом? – спросил Крофтс.

– Я пойду пешком, – прошептал Имс самым тихим голосом.

– Что-что-что? – вскричал граф, вскочив на ноги. – Ах да! Отправляетесь домой? А я думал, что еще посидите здесь и посмотрите, как я сплю. Однако, доктор, ведь я не храпел, не правда ли?

– Так… изредка.

– И не громко? Скажите, Имс, громко ли я храпел?

– Раза два или три, милорд, вы принимались храпеть очень громко.

– В самом деле? – спросил граф с видом крайнего недоумения. – А между тем, знаете ли, я слышал каждое сказанное вами слово!

В это время подали экипаж, и двое молодых людей отправились в Гествик, сопровождаемые лакеем, ехавшим позади них на лошади доктора.

– Послушайте, Имс, – сказал граф, простившись с гостями, на пороге холла, – вы говорите, что послезавтра уезжаете в Лондон, значит, я с вами больше не увижусь?

– Нет, милорд, – сказал Джонни.

– Так слушайте же. Перед Святками я приеду в Лондон на выставку рогатого скота. Двадцать второго декабря вы должны обедать со мной в моем доме, на улице Джермин, в семь часов ровно. Смотрите же, не забудьте! Запишите в памятную книжку, когда приедете домой. Прощайте, доктор, прощайте! Я вижу, что мне должно прибегать к бараньей отбивной в середине дня.

Экипаж покатился.

– Непременно сделает его своим наследником, – сказал Виккерс самому себе, медленным шагом направляясь к своей комнате.

– Вы верно возвращались из Оллингтона, когда встретились с лордом Де Гестом и быком? – спросил Крофтс.

– Да, я ходил туда проститься.

– Все ли они в добром здравии?

– Я видел только одну из обитательниц Малого дома, других не застал.

– Кого же вы видели, мистрис Дейл?

– Нет, Лили.

– И верно, сидит одна и мечтает о своем прекрасном лондонском обожателе? Конечно, мы должны смотреть на нее как на весьма счастливую девушку. Я нисколько не сомневаюсь, что она считает себя вполне счастливой.

– Не знаю, – сказал Джонни.

– Мне кажется, он очень хороший молодой человек, – заметил доктор. – Только мне не совсем нравятся его манеры…

– Мне тоже не нравятся.

– По всей вероятности, и ему не нравятся ни мои, ни ваши манеры. Впрочем, все к лучшему.

– Не вижу тут ничего хорошего. Он просто сноб, а я – нет.

Джонни выпил у графа два стакана «крепленого фалернского» и потому более чем когда-нибудь был расположен к откровенности и вместе с тем к более крепким выражениям.

– Нет, я не думаю, что он сноб, – сказал Крофтс. – Если бы он был таким, мистрис Дейл заметила бы это.

– Увидите, – сказал Джонни, энергично погоняя лошадь графа, – увидите. Человек, позволяющий себе важничать перед другими, это есть и сноб, а он сильно важничает. К тому же я не думаю, что он честный, прямой человек. День его первого приезда в Оллингтон – черный день для нас.

– Я бы не сказал.

– А я – да. Впрочем, никому другому я не говорил об этом, и не намерен. Что тут может быть хорошего? Я полагаю, Лили должна теперь выйти за него.

– Разумеется, должна.

– И быть несчастной всю жизнь. О-о-ох! – И Джонни испустил тяжелый вздох. – Крофтс, я вам вот что скажу. Он берет прелестнейшую девушку нашей округи, девушку, которой он совершенно не заслуживает.

– Я не думаю, однако же, что ее нельзя сравнить с ее сестрой, – сказал Крофтс протяжно.

– Как! Лили ни с кем не может сравниться! – воскликнул Имс, как будто доктор сказал величайшую нелепость.

– Я всегда был такого мнения, что Белл несравненно лучше своей сестры.

– Вот что скажу я вам: мои глаза никогда еще не видели создания, которое было бы очаровательнее Лили Дейл. И это чудовище хочет жениться на ней! Послушайте, Крофтс, я все думаю, как бы мне затеять с ним ссору.

Крофтс, заметив при этих словах свойство болезни, которой страдал его спутник, не сказал больше ни слова ни о Лили, ни о Белл.

Вскоре после того Имс находился уже у дверей своего дома и был встречен матерью и сестрой с тем восторгом, с которым встречают героев.

– Он спас жизнь графа! – восклицала мистрис Имс, читая перед дочерью записку лорда Де Геста. – О Боже! – И она почти в обмороке откинулась на спинку дивана.

– Спас жизнь лорда Де Геста! – сказала Мэри.

– Да, благодаря Провидению.

– Как же он сделал это?

– С помощью своего хладнокровия, мужества и доброты, так, по крайней мере, говорит милорд. Однако и в самом деле, как он сделал это?

– Как бы там ни сделал, только все же он изорвал себе платье и потерял шляпу, – заметила Мэри.

– Я нисколько об этом не думаю, – сказала мистрис Имс. – Не имеет ли граф какого влияния на управление сбора податей? Прекрасно было бы, если бы он мог способствовать повышению Джонни. Ведь это доставило бы сразу семьдесят фунтов в год. Разумеется, он имел полное право остаться и обедать, когда милорд пригласил его. И Крофтс тоже там. Неужели понадобилась медицинская помощь?

– Нет, не думаю, ведь нам говорили только о штанах.

Таким образом, мать и сестра принуждены были ждать возвращения Джонни.

– Расскажи, пожалуйста, Джон, как ты сделал это? – спросила мать, обнимая сына, лишь только отворилась дверь.

– Расскажи, как ты спас жизнь графа? – спросила Мэри, стоявшая позади матери.

– Неужели его сиятельство погиб бы, если б ты не подоспел на помощь? – спрашивала мистрис Имс.

– А он очень сильно пострадал? – спросила Мэри.

– Да тьфу! Ни черта ему не сделалось! – отвечал Джонни, все еще находясь под впечатлением от дневных подвигов и от «крепленого фалернского», выпитого у графа.

В обычное время мистрис Имс рассердилась бы на подобный ответ своего сына, но в эту минуту она смотрела на него как на человека, стоявшего весьма высоко в мнении общества, и потому не чувствовала ни малейшей обиды.

– Расскажи, Джонни, пожалуйста. Нам непременно хочется узнать, как было дело.

– Да, право, нечего рассказывать, кроме того, что на графа бросился бык в то время, когда я проходил мимо его поля. Я побежал на поле, помог графу, и потом он заставил меня остаться у него обедать.

– Однако его сиятельство говорит, что ты спас ему жизнь, – сказала Мэри.

– Благодаря Провидению, – прибавила мать.

– Граф подарил мне золотые часы с цепочкой, – сказал Джонни, вынув из кармана графский подарок, – признаться, я давно нуждался в часах. Мне не хотелось, однако же, брать их.

– С твоей стороны было бы безрассудно отказаться от них, – сказала мать, – я от души радуюсь, что ты был так счастлив. Помни, Джонни, когда тебе встречается счастье, не отворачивайся от него.

Наконец нежность матери и сестры заставили Джонни растаять, и он рассказал им всю историю. Боюсь только, что при описании подвигов графа, вооруженного тяпкой, он едва ли отзывался о своем патроне с должным уважением.

Глава XXIII. Мистер Плантагенет Паллисер[54]

Неделя пролетела для мистера Кросби в замке Курси без особенных неудобств, связанных с хорошо известным фактом о его помолвке. Джордж Де Курси и Джон Де Курси каждый по-своему осуждали его поступок и старались досаждать ему, обращаясь как можно чаще к этому предмету, но Кросби нисколько не тревожили ни остроты, ни злословие Джорджа и Джона Де Курси. Графиня после немногих слов, высказанных в первый день приезда Кросби в замок, даже не намекала на Лили Дейл и, по-видимому, вполне решилась смотреть на его действия в Оллингтоне как на препровождение времени, свойственное молодому человеку в таком положении. Его завезли в скучную деревню, и он, весьма естественно, предавался там удовольствиям, какие могла предоставить эта деревня. В виде вознаграждения за скуку, испытываемую им в обществе сквайра, Кросби стрелял куропаток и влюбился в молоденькую барышню. Быть может, он зашел излишне далеко в своей любви, но никто не знал лучше графини, как трудно бывает для молодого человека не зайти далеко в деле подобного рода. Не ее было дело – надзирать за молодыми людьми. В этом случае, без всякого сомнения, и Кросби, и мисс Дейл были одинаково виноваты. Правда, она сожалела, что молоденькая барышня должна испытать разочарование, но если барышни будут неблагоразумны и в поисках мужа станут забывать о поговорке «не по чину шляпа», то разочарование неизбежно. Так леди Де Курси говорила об этом со своими дочерьми, и ее дочери вполне соглашались с ней, что женитьба мистера Кросби на мисс Лили Дейл – дело несбыточное. В течение недели он не получил со стороны Александрины ни одной насмешки, вопреки ожиданиям. Он обещал объяснить перед отъездом все обстоятельства, сопровождавшие его знакомство с Лили, и потому леди Александрина решилась потребовать исполнения обещания, но до той поры не проявляла ни малейших признаков досады или охлаждения дружбы. К сожалению, я должен сказать, что в последовавшем между ними разговоре эта дружба ни под каким видом не была менее нежна, чем в Лондоне.

– Когда же вы расскажете мне обещанное? – спросила она тихим голосом в то время, когда они стояли у окна бильярдной, в те досужих полчаса, которые всегда следуют прежде, чем настанет необходимость переодеваться к обеду.

Леди Александрина каталась верхом и была в костюме амазонки. Кросби только что возвратился с охоты. Она знала, что была необыкновенно хороша в этом наряде и высокой шляпке. Наступали сумерки, но еще не смеркалось, а в бильярдной не было искусственного освещения. Появился предлог сыграть на бильярде – пока есть свет, но это был только предлог.

– Даже Диана, – сказала она, – не играла на бильярде в подобном костюме.

Александрина положила кий, и они вместе подошли к нише полукруглого окна.

– Что я обещал вам? – спросил Кросби.

– Вы сами знаете. Конечно, для меня это не составляет особенного интереса, но вы обещали, и этим пробудили мое любопытство.

– Если это для вас не составляет особенного интереса, – сказал Кросби, – то вы, вероятно, согласитесь освободить меня от этого обещания.

– От вас этого можно было ожидать, – сказала она. – Как любят мужчины обманывать! Вы, кажется, хотели купить мое молчание о неприятном предмете ложным предложением своей будущей откровенности, и теперь говорите, что не намерены доверить мне вашей тайны.

– Вы с самого начала сказали мне, что предмет этот нисколько вас не интересует.

– Опять ложь, опять обман! Вы хорошо знаете, что я подразумевала под этими словами. Помните, что вы говорили мне в первый день вашего приезда? И после этого я не должна была уверять, что ваша женитьба на той или другой барышне не составляет для меня особенного интереса? Все же, как ваш друг…

– Прекрасно, как мой друг!

– Мне приятно было бы узнать… Впрочем, я не намерена просить вашей откровенности. Одно только скажу вам: в моих глазах низок тот человек, который сражается под фальшивым флагом.

– И вы думаете, что я сражаюсь под фальшивым флагом?

– Да, думаю. – Говоря эти слова, леди Александрина вспыхнула так, что этого нельзя было скрыть под полями шляпки. Как ни был тускл потухающий свет вечера, а Кросби, взглянув ей в лицо, увидел яркий румянец. – Да, думаю. Несомненно, сражается под фальшивым флагом тот джентльмен, который приезжает в дом, где идет общий разговор о его помолвке, и потом ведет себя, как будто ничего не произошло. Разумеется, для меня это все равно, я только называю это сражением под фальшивым флагом. Теперь, сэр, только от вас зависит выполнить обещание, данное мне в первый день вашего приезда сюда, или же пусть оно остается пустым обещанием.

Надо признать, леди Александрина выдерживала бой с большой храбростью и даже с некоторым искусством. Дня через три или четыре Кросби уедет, и если победа и могла быть одержана, то только в эти три или четыре дня. В случае поражения Кросби непременно должен быть наказан, испытать на себе всю тяжесть возмездия, которое она в силах совершить. Впрочем, леди Александрина не замышляла серьезного мщения и не была расположена к тому, чтобы испытывать сильный гнев. Она любила Кросби, как любила всякого другого мужчину. Она полагала, что и Кросби любил ее точно так же. Она не предавалась более сильной страсти, но думала, что замужняя жизнь приятнее блаженного одиночества. Она нисколько не сомневалась, что Кросби обещал жениться на Лили Дейл, но точно такое же или почти такое же обещание он дал и ей. Игра была чистая, леди Александрине хотелось бы выиграть. В случае проигрыша она проявила бы гнев, но гнев мягкий, слабый, она вздернула бы нос перед Лили в присутствии Кросби и сказала бы несколько оскорбительных для него слов за его спиной. Ее гнев не заставил бы ее пойти далее этого.

– Теперь, сэр, только от вас зависит выполнить обещание, данное мне в первый день вашего приезда сюда, или же пусть оно остается пустым обещанием.

Сказав это, она отвернулась и стала смотреть в темную даль.

– Александрина! – воскликнул Кросби.

– Что вам угодно? Позвольте вам заметить, что вы не имеете права обращаться со мной фамильярно. Вы знаете, что не имеете права называть меня просто по имени.

– Вы требуете, чтобы в разговоре с вами я употреблял ваш титул?

– Всякая леди станет требовать от джентльменов этого, если только джентльмены не пользуются привилегией дружбы, на которую вы не имеете права рассчитывать. Ведь вы не называли мисс Дейл по имени, пока не получили на это позволения?

– Но вы позволяли мне называть вас по имени.

– Никогда! Раза два, когда вы сделали это, я не запрещала вам, хоть и следовало бы запретить. Итак, сэр, если вам нечего сказать мне, я оставлю вас. Должна признаться, что не думала обнаружить в вас такую трусость.

Готовясь уйти, она приподняла полы юбки и взяла хлыстик, лежавший на подоконнике.

– Александрина, останьтесь на минуту, – сказал Кросби, – я несчастлив, и уверен, что вы не произнесете слов, которые бы делали меня еще несчастнее.

– Почему же вы несчастны?

– Потому… я скажу вам сию минуту, если могу быть уверен, что говорю вам одной, а не всему дому.

– Разумеется, я не стану рассказывать другим. Неужели вы думаете, что я не умею хранить тайны?

– Я несчастлив потому, что обещался жениться на одной девушке, а люблю другую. Теперь я вам все сказал, и если вам угодно утверждать, что я сражаюсь под фальшивым флагом, то я оставлю замок, прежде чем вы еще раз увидите меня.

– Мистер Кросби!

– Теперь вам все известно, и вы можете себе представить, счастлив я или нет. Вы, кажется, сказали, что время одеваться к обеду.

И без дальнейших объяснений молодые люди разошлись по своим комнатам.

Как только Кросби очутился в комнате один, то опустился в кресло и начал вырабатывать план дальнейших действий. Не следует, однако же, полагать, что сделанное им признание было высказано единственно с той целью, чтобы выйти из затруднительного положения. В течение недели атмосфера замка Де Курси действовала на него. Каждое слово, которое слышал Кросби, и каждая фраза, произнесенная им в ответ, как будто стремилось разрушить в нем все прекрасное и истинное и пробудить в его сердце самолюбие и стремление к обману. В течение этой недели он десятки раз говорил себе, что никогда не мог бы быть счастливым с Лили Дейл, и также никогда не мог бы осчастливить ее. Потом он прибегал к софизмам, с помощью которых старался убедить себя, что с его стороны было бы справедливо поступать соответственно своим желаниями. Не лучше ли было бы для Лили, если бы он решился бросить ее, чем жениться на ней против велений своего сердца? И если он действительно не любил ее, то не совершит ли он гораздо большего преступления, женившись на ней, вместо того чтобы покинуть ее? Он признавался самому себе, что был неправ, позволив внешнему миру поселить в себе убеждение, что любовь такой непорочной девушки, как Лили, это слишком мало для его счастья. Между тем это убеждение окончательно утвердилось в нем, и Кросби оказался не в силах бороться с этим. Если бы он мог каким-либо самопожертвованием обеспечить благополучие Лили, он не поколебался бы ни на минуту. Но благоразумно ли было приносить в жертву и ее, и себя?

Кросби долго рассматривал и обсуждал эти вопросы наедине с собой и наконец пришел к заключению, что его долг – нарушить обещание, данное Лили, и вместе с тем убедил себя, что женитьба на дочери графа Де Курси удовлетворит его честолюбие и поможет ему в борьбе за место под солнцем. Он нисколько не сомневался, что леди Александрина примет его предложение, особенно если удастся убедить ее простить его за помолвку с Лили Дейл. До какой степени леди Александрина склонна к прощению в этом деле, Кросби не мог предугадать, потому что не знал еще, как легко способна женщина простить подобное преступление, особенно если счастье преступника будет зависеть только от нее.

Было еще и другое обстоятельство, сильно влиявшее на Кросби и порождавшее в нем нынешнее настроение и теперешние стремления, хотя в то же время она заставляла его сердце желать совершенно обратного. Он не решался немедленно вступить в брак с Лили Дейл, собственно, из-за ограниченности своего содержания. Теперь же он надеялся на значительное увеличение этого содержания. Один из представителей Кабинета министров в одном из комитетов палаты общин получил более высокое назначение, а все были уверены, что секретарь Генерального комитета, где служил Кросби, займет вакантное место представителя. В этом не было ни малейшего сомнения. Но далее вставал вопрос о том, кто же займет освободившееся место секретаря. Кросби получил уже два или три письма по этому поводу, хотя вероятность сделать шаг на служебном поприще и казалась небольшой. Содержание Кросби увеличилось бы от семисот до тысячи двухсот фунтов стерлингов. Его друг, нынешний секретарь, заверял в письме к нему, что у Кросби нет никаких вероятных соперников на этом поле. Если его ожидало такое счастье, то какие же могли еще встретиться затруднения в его женитьбе на Лили Дейл? Но увы, он смотрел на этот предмет совсем с другой точки зрения! Не могла ли графиня помочь ему в этом повышении? И если судьба уготовила ему такие прекрасные должности, как секретарь Генерального комитета, представитель Кабинета министров, председатель палаты и тому подобное, то не благоразумно ли было бы с его стороны начать борьбу за обладание такими должностями с помощью хороших связей?

Вечером Кросби сидел в своей комнате и думал обо всем этом. Со времени своего приезда в замок Курси, он только два раза писал Лили. С первым письмом мы познакомили наших читателей. Второе письмо было написано в том же духе, хотя Лили, читая его, бессознательно испытывала меньше удовольствия, чем при чтении первого послания. В выражениях любви не было недостатка, но они были слабы и не наполнены чувством. В них не было искренности, хотя сами они и не обнаруживали в себе ничего, за что можно бы было их критиковать. Ведь не многие лжецы способны лгать с совершенной легкостью, точно подражая истине, а Кросби, как ни был испорчен, не достиг еще, однако, такого совершенства. Он ничего не говорил Лили о надеждах на повышение, которое открывалось для него, но снова намекал на свою привязанность к большому свету, признаваясь впрочем, что пышность и суета замка Курси совсем не доставляли ему особого удовольствия. Сказав леди Александрине, что любит ее, он решился проложить себе другую дорогу, он был вынужден признаться самому себе, что жребий брошен.

Размышляя обо всем этом, Кросби испытывал некоторое удовольствие. Вскоре после признания в любви в Оллингтоне, он чувствовал, что вместе с этим признанием как будто перерезал себе горло. Он старался убедить себя, что может жить спокойно и с перерезанным горлом, и пока Лили находилась при нем – был убежден, что в состоянии существовать так, но теперь он начал обвинять себя в самоубийстве. Таково было его настроение даже в то время, когда он находился в Оллингтоне, а в ходе пребывания в замке Курси его суждения по этому поводу сделались еще увереннее. Но так как самозаклание еще не состоялось, то Кросби начал думать, что есть еще возможность спастись. Не считаю нужным говорить, что это не было для него полным торжеством. Даже если бы не имелось материальных затруднений, ставших причиной его размолвки с Лили, и если бы у этой девушки не было родственников, с гневом которых ему предстояло столкнуться, и даже если бы призрак бледного личика невесты в безмолвии своем не был красноречивее бушующего шторма упреков со стороны ее дяди, кузена и матери, Кросби не мог бы казаться совершенно бессердечным. Как сказать ему все это девушке, которая так искренне любила его, которая так обожала его, что, по его собственному признанию, ее любовь служила бы для него источником блага во всей последующей жизни, и все равно, будет ли эта жизнь сопровождаться радостью, или печалью. «Я не достоин ее. Так и скажу ей», – решил он для себя. Как много молодых коварных мужчин старались успокоить свою совесть подобного рода притворным смирением? Во всяком случае, в эту минуту, вставая с кресла, чтобы одеться к обеду, Кросби признавал, что жребий был брошен и что теперь он мог свободно говорить леди Александрине, что ему угодно. «Ведь не я первый прохожу через этот огонь, – говорил он себе, спускаясь в гостиную, – проходили многие другие и выходили без обжога». И при этом он припомнил имена различных джентльменов известных фамилий, которые в дни своей молодости впадали в то же заблуждение, в каком находился и он.

Проходя через зал, Кросби догнал леди Джулию Де Гест и успел отворить для нее дверь в гостиную. При этом он вспомнил, что, когда леди Александрина и он стояли у окна, леди Джулия вошла в бильярдную с одной стороны и вышла с другой. В те минуты он не обратил на леди Джулию особенного внимания, теперь же, отворив для нее дверь, сказал ей какой-то весьма обыкновенный комплимент.

Леди Джулия в некоторых случаях была суровая женщина и обладала значительным запасом присутствия духа. В течение минувшей недели она видела все, что делалось вокруг нее, и становилась все более и более сердитой. Хоть она и отреклась от родственных связей с Лили Дейл, но сейчас несмотря на это испытывала к ней сочувствие и даже симпатию. Почти каждый день она повторяла графине какой-нибудь эпизод из истории с помолвкой Кросби, говорила о помолвке твердо, как о деле решенном во всех отношениях. С рассказами подобного рода она обращалась исключительно к графине, но в присутствии Александрины и всех гостей женского пола. Впрочем, все, что она говорила, принималось просто, с улыбкой недоверия. «Боже мой! Леди Джулия, – сказала наконец графиня, – я начинаю думать, что вы сами влюблены в мистера Кросби: так постоянно твердите одно и то же о его помолвке. Услышав, что так громко трубят об успехе молоденькой девушки, другой, право, подумает, что в вашей округе молодым девицам чрезвычайно трудно находить женихов». Леди Джулия на минуту замолкла, но молчание далось ей нелегко, ведь предмет разговора так близко ее касался.

Теперь же, когда леди Джулия, сопровождаемая мистером Кросби, входила в дверь, почти все, кто съехался в замок Курси, собрались в гостиной. Увидев толпу, леди Джулия вдруг повернулась и обратилась к мистеру Кросби более громким голосом, чем требовалось для разговора в гостиной.

– Мистер Кросби, – сказала она, – давно ли получали известия от нашего милого друга Лили Дейл?

С этими словами, она пристально посмотрела ему в лицо, и в ее взгляде выражалось значения гораздо более, чем в словах. В гостиной повисла тишина, взгляды всех устремились на Джулию и на Кросби.

Кросби вмиг приготовился храбро выдержать атаку, но чувствовал, что не властен над изменившимся цветом лица, и не может сдержать выступившего на лбу холодного пота.

– Я вчера получил письмо из Оллингтона, – сказал он, – надеюсь, вы слышали о неприятной встрече вашего брата с быком?

– С быком! – произнесла леди Джулия.

Очевидно стало, что ее атака отражена и фланг оголен.

– Боже праведный! Какие вы странные, леди Джулия, – сказала графиня.

– Что же это была встреча с быком? – спросил достопочтенный Джордж.

– Дело в том, что граф был атакован быком посреди одного из своих собственных полей.

– Ах, Боже! – воскликнула Александрина, а затем послышались разные другие восклицания от всех собравшихся гостей.

– Впрочем, он не получил никаких ушибов, – продолжал Кросби. – Молодой человек по имени Имс, будто небом посланный на помощь, на своих плечах унес графа.

– Ха-ха-ха-ха! – рассмеялся другой граф, услышав о таком конфузе своего собрата пэра.

Леди Джулия тоже получила письмо из Гествика, и знала, что с ее братом ничего особенного не случилось, но она чувствовала, что на этот раз была побеждена.

– Надеюсь, что с ним все хорошо? – спросил мистер Гейзби с озабоченным видом.

– В прошлый вечер мой брат был совершенно здоров, благодарю вас, – отвечала леди Джулия.

После этого собравшиеся разбились на группы по интересам, а леди Джулия осталась одна в углу дивана.

– Не сами ли вы придумали эту историю? – спросила леди Александрина, обращаясь к Кросби.

– Вовсе нет. Вчера я получил письмо от моего друга Бернарда Дейла, племянника этой старой ведьмы, на лорда Де Геста действительно напал бык. Мне бы еще приятнее было сообщить ей, что этот старый глупец сломал себе шею.

– Фи, мистер Кросби!

– Кто же ее просит вмешиваться в мои дела?

– Но и я хотела спросить вас о том же, что и она, и, вероятно, вы бы не придумали подобной сказки про белого бычка.

В то время, когда леди Александрина намеревалась задать вопрос, гостей пригласили к обеду.

– Правда ли, что на лорда Де Геста поднял на рога его бык? – спросил граф, когда дамы удалились.

За обедом он ничего не говорил, кроме разве немногих слов, сказанных на ухо леди Дамбелло. Ему в его собственном доме разговор редко доставлял удовольствие, теперь же мысль о том, что лорд Де Гест был атакован быком, имела в его глазах свою особенную прелесть.

– Нет, бык только сшиб его с ног, – сказал Кросби.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся граф, налив себе бокал вина и передав бутылку другим. – Бедный граф! В этом мире оставалось для него весьма немногое, что бы доставляло ему удовольствие.

– Ничего смешного в этом я не вижу, – сказал Плантагенет Паллисер, сидевший направо от графа, против лорда Дамбелло.

– В самом деле? – спросил граф. – Ха-ха-ха!

– Пусть меня застрелят, если я вижу в этом что-то смешное. Насколько мне известно, Де Гест отличнейший фермер. Право, ничего нет смешного в том, что бык боднул фермера, который в то же время и джентльмен. Как вы думаете? – спросил Паллисер, обращаясь к мистеру Гейзби, сидевшему напротив.

Граф был хозяин дома и вместе с тем тесть мистера Гейзби. Мистер Плантагенет Паллисер был наследник герцога. Поэтому мистер Гейзби что-то пробормотал вместо ответа. Мистер Паллисер не сказал больше ни слова, не сказал ничего и граф, и, таким образом, шутка потеряла все свое значение.

Мистер Плантагенет Паллисер был наследник герцога Омниума, наследник титула этого аристократа и его огромного богатства, а потому в большом свете слыл за человека замечательного. Разумеется, он заседал в Палате общин. Ему было около двадцати пяти лет, и он был еще холост. Он не охотился, не имел яхты, и, как говорили, ноги его не было еще на ипподроме. Одевался очень скромно, никогда не переменял ни цвета, ни фасона своего платья, в обществе держал себя тихо, скромно и часто хранил молчание. Он был высокого роста, худощав, но имел вид здорового мужчины, и больше этого ничего нельзя сказать относительно его наружности, кроме разве того, что всякий с первого взгляда признал бы в нем джентльмена. Со своим дядей-герцогом он был в хороших отношениях, или, вернее сказать, дядя и племянник никогда между собой не ссорились. Племянник получал от дяди хорошее содержание, но не сходился с ним во вкусах, и потому они редко встречались. Раз в год мистер Паллисер приезжал к герцогу дня на два или на три в его загородное поместье и раза два или три обедал у него во время лондонского сезона. Мистер Паллисер был в парламенте представителем небольшого городка, находившегося в полной зависимости от герцога, но он принял это место с твердым условием, что образ его действий должен быть совершенно независимый. При таких разумных соглашениях герцог и его наследник представляли собой свету образец семейного счастья.

– Какая разница между графом Де Курси и лордом Порлокком! – говорили жители западного Барсетшира. Надо сказать, что имения обоих аристократов находились в западной части этого графства.

Мистер Паллисер был более известен свету как подающий надежды политик. Можно сказать, что для своих удовольствий он имел в распоряжении все, что только способен дать этот мир. Он имел богатство, положение в обществе, власть и перспективы занять наивысшее положение среди, возможно, наиболее блестящих представителей аристократии на этой земле. Его расположения добивались все, кому представлялась возможность приблизиться к нему настолько, чтобы добиваться. Мы скажем без всякого преувеличения, что он мог бы выбрать себе невесту среди прелестнейших и самых лучших женщин Англии. Если бы он вздумал купить скаковых лошадей и тратить тысячи на конный спорт, он доставил бы этим своему дяде величайшее удовольствие. Он мог бы сделаться обладателем бесчисленного множества гончих, мог бы бить птиц сотнями. Но ни к чему подобному у него не было склонности. Он избрал своим поприщем политику и занимался ею с таким постоянством и усердием, с каким во всякой другой профессии или ремесле нажил бы состояние. Он постоянно присутствовал в парламентских комитетах до половины августа. Редко случалось, чтобы он не находился при каком-нибудь замечательном прении, и всегда был налицо при всяком более или менее примечательном разделении голосов. Говорил он редко, но всегда готов был говорить, если того требовали его цели. Никто не замечал в нем гениальных способностей, лишь весьма немногие полагали, что из него со временем сделается оратор или государственный сановник, а между тем свет говорил о нем, как о человеке, быстро возвышающемся, а старый Нестор[55] Кабинета министров смотрел на него, как на человека, который в будущем займет подле него место младшего братца. Поэтому он постоянно отказывался от предложений занять пост в каком-нибудь менее престижном месте, и терпеливо выжидал своего часа. Он не был приверженцем той или другой партии, хотя и был известен как либерал во всех своих политических шагах. Он много читал – не урывками, заглянув то в одну книгу, то в другую, и притом в какую ни попало, нет, он прочитывал огромное число книг, углублялся в историю человечества, запасаясь фактами, хотя и пользовался этими фактами нисколько не лучше своих предшественников. Наконец, он всеми силами старался сделаться лингвистом, и не без успеха, насколько это требовалось для понимания различных языков. Вообще это был человек хоть и не выдающегося ума, но трудолюбивый, заслуживающий полного уважения, человек, который охотно посвящал труду всю свою молодость, чтобы в старости ему представилась возможность заседать между членами Государственного совета.

Вот почему окажется нисколько не удивительным, если мы скажем, что имя мистера Паллисера не присоединялось к имени какой-нибудь женщины, которой бы он, по мнению общества, восхищался. Впрочем, в последнее время замечали, что его часто видели в одной и той же комнате с леди Дамбелло. Только это и можно сказать, не более, а если принять во внимание, до какой степени были сдержанны обе эти особы, как мало тот и другая склонны были к проявлению более сильного чувства, то, кажется, не стоило и упоминать об этом. Правда, время от времени он разговаривал с ней и оказывал ей особенное внимание. Со своей стороны леди Дамбелло, заметив его присутствие, приподнимала голову и с некоторым оживлением оглядывалась по сторонам, как будто отыскивая предмет, заслуживающий того, чтобы на нем остановить взор. Когда отношения подобного рода сделались заметными, то никто, по всей вероятности, не выгадал от этого более графини Де Курси. Многие, услышав, что мистер Паллисер приедет в ее замок, выражали изумление при таком успехе графини в отношении привлечения гостей; другие, узнав, что леди Дамбелло согласилась быть гостьей графини, изумлялись нисколько не меньше. Но когда стало известным, что мистер Паллисер и леди Дамбелло будут в замке в одно время, то добрые друзья графини Де Курси единодушно признали ее весьма умной женщиной. Для графини видеть в своем замке мистера Паллисера или леди Дамбелло было то же, что украсить трофейным пером свою шляпу, а суметь заполучить их обоих, означало для нее верх торжества. Что касается леди Дамбелло, то она ничего особенного не выигрывала, потому собственно, что мистер Паллисер приехал в замок Курси только на две ночи и на один день, и в течение всего этого дня он просидел в кабинете, обложившись синими книгами. Графиня Де Курси не обращала ни малейшего внимания на такое времяпрепровождение. Синие книги и леди Дамбелло были для нее решительно одно и то же. Мистер Паллисер находился в ее замке, и этого факта никто не мог отрицать: ни друг, ни недруг.

Мистер Паллисер проводил в замке Курси второй вечер, а поскольку он обещал встретиться со своими избирателями в Сильвербридже в час пополудни следующего дня с целью объяснить им образ своих действий и политическое положение всего мира вообще, (и поскольку ему нельзя уже было вернуться из Сильвербриджа в замок Курси), то леди Дамбелло должна была воспользоваться непродолжительным сиянием солнечного света, сейчас направленного на нее. Никто, впрочем, не мог бы сказать, что она проявляла особенное желание завладеть вниманием мистера Паллисера. Когда он вошел в гостиную, леди Дамбелло сидела одна на большом низком стуле без ручек, так что ее платье сохраняло всю свою пышность, между тем как впалая полукруглая спинка стула составляла для нее необходимую опору. Оставив столовую, она едва ли сказала три слова, но время проходило для нее нескучно. Леди Джулия снова атаковала графиню своими подробными рассказами о помолвке Лили Дейл и Кросби, так что Александрина, выведенная из себя, ушла на другой конец комнаты, нисколько не скрывая особенной заинтересованности в этом деле.

– Как бы я желала, чтобы они скорее обвенчались, – сказала графиня, – тогда бы мы ничего больше не услышали о них.

Все это леди Дамбелло слушала и понимала, и все это имело для нее некоторый интерес. Она запоминала подобные вещи, изучая по ним различных людей, и с помощью этого выстраивала свое собственное поведение. Надо сказать, она вовсе не была праздна в это или подобное этому время. Она выполняла то, что составляло для нее тяжелый труд. Она сидела молча и только отвечала немногими словами на выражения лести со стороны своего окружения. Но вот отворилась дверь, и, когда мистер Паллисер вошел в гостиную, леди Дамбелло слегка приподняла голову, а на лице ее показался самый слабый проблеск удовлетворения. Она не сделала ни малейшей попытки заговорить с ним, мистер Паллисер подошел к столу, взял книгу, простоял на месте более четверти часа, а леди Дамбелло не обнаруживала ни малейшего признака нетерпения. Вскоре вошел лорд Дамбелло и тоже остановился у стола, но не взял книги. Даже и тогда душевное спокойствие леди Дамбелло не изменило ей.

Плантагенет Паллисер пристально смотрел в книгу и, по всей вероятности, что-нибудь заучивал. Наконец, положив книгу на стол, выпил чашку чая и заметил леди Де Курси, что, по его мнению, до Сильвербриджа не более двенадцати миль.

– Я бы желала, чтобы вместо двенадцати было сто двенадцать, – сказала графиня.

– В таком случае я бы был вынужден уехать отсюда ночью, – возразил мистер Паллисер.

– А если бы вместо ста двенадцати было тысяча двенадцать?

– Тогда я бы вовсе не приехал сюда, – отвечал мистер Паллисер. Он вовсе не хотел быть нелюбезным и только признал факт.

– Нынче молодые люди становятся настоящими медведями, – сказала графиня своей дочери Маргеритте.

Мистер Паллисер пробыл в гостиной около часа, когда оказался подле леди Дамбелло, и притом когда вблизи никого больше не было.

– Я никак не ожидал встретиться здесь с вами, – сказал он.

– А я не думала встретиться с вами, – отвечала леди Дамбелло.

– Хотя, впрочем, вы и я уехали недалеко от дома.

– Мой дом неблизко.

– Я подразумеваю Пламстед, дом вашего отца.

– Да, некогда это был мой дом.

– Как бы я желал показать вам замок моего дяди. Прекрасное место, и там есть несколько хороших картин.

– Я это слышала.

– Долго вы останетесь здесь?

– О нет. Послезавтра я еду в Чешир. Лорд Дамбелло всегда уезжает туда, когда начинается охота.

– Ах да, конечно. Какой счастливец! Не обременен работой и обязанностями. Я полагаю, избиратели его никогда не беспокоят.

– Я тоже так полагаю.

После этого мистер Паллисер отошел, и леди Дамбелло провела остальную часть вечера молча. Надо думать, что они оба были вознаграждены десятью минутами милого разговора за неудобство, которое испытывали по случаю своего приезда в замок Курси.

Но то, что кажется для нас невинным, рассматривалось строгими моралистами замка совершенно в другом свете.

– Клянусь Юпитером! – говорил достопочтенный Джордж своему кузену, мистеру Грешаму. – Не знаю, как смотрит на это сам Дамбелло.

– Мне кажется, что Дамбелло смотрит на подобные вещи сквозь пальцы.

– И то сказать, есть люди, которые на все смотрят сквозь пальцы, – сказал Джордж, для которого после женитьбы все подобного рода вещи стали предметом благоговейного ужаса.

– Начинает понемногу проявляться ее истинная натура, – говорила леди Клэндидлем леди Де Курси, когда обе эти старухи сидели перед камином в одной из дальних комнат замка. – Вы знаете, в тихом омуте черти водятся.

– Для меня нисколько не будет удивительно, если она убежит с ним, – заметила леди Де Курси.

– Ну, он еще не так глуп, чтобы решиться на подобный поступок, – возразила леди Клэндидлем.

– Мне кажется, мужчины достаточно безрассудны для любых глупостей, – продолжала леди Де Курси. – Если он и убежит с ней, то последствий никаких не будет. Я знаю джентльмена, который не станет сожалеть об этом. Если женщина может наскучить мужчине, так лорду Дамбелло она страшно наскучила.

По этому поводу, так и почти по всякому другому, злая старуха сплетничала. Лорд Дамбелло все еще гордился своей женой и любил ее, как мужчина может любить женщину, когда его любовь зависит от гордости.

В разговоре между мистером Паллисером и леди Дамбелло ничего особенно опасного не было, но я не могу сказать этого о разговоре, происходившем в то же самое время между Кросби и леди Александриной. Она, как уже сказано, ушла явно рассерженная, когда леди Джулия возобновила свои атаки по поводу помолвки бедной Лили, и не возвращалась к общему кружку в течение всего вечера. В замке Курси были две большие гостиные, соединявшиеся узкой комнатой, которую скорее можно бы назвать коридором, если бы она не освещалась двумя окнами, доходившими до самого пола, покрытого коврами, и не согревалась отдельным камином. Сюда-то и удалилась леди Александрина, а за ней вскоре последовала и замужняя сестра ее Эмилия.

– Эта женщина приводит меня в бешенство, – сказала Александрина, в то время как они стояли рядом, и каждая оперлась ножкой в туфельке о каминную решетку.

– Но, душа моя, из всех гостей ты одна не должна позволять себе приходить в бешенство при разговоре о ней.

– Тебе хорошо говорить это, Эмилия.

– Вопрос в том, моя милая: что же намерен делать мистер Кросби?

– А откуда я знаю?

– Если ты не знаешь, то благоразумнее было бы полагать, что он намерен жениться на этой девушке, и в таком случае…

– Что же в таком случае? Не хочешь ли ты быть другой леди Джулией? Какое мне дело до этой девушки!

– Я не думаю, чтобы тебе было какое-нибудь дело до нее, а если тебе нет никакого дела и до мистера Кросби, то и кончено, только в таком случае, Александрина…

– Ну что же в таком случае?

– Ты знаешь, Александрина, я не хочу тебе давать наставления. Скажи мне откровенно, действительно ли ты любишь его? Ведь ты и я всегда были добрыми друзьями.

И замужняя сестра приобняла сестру, которая желала быть замужем.

– Он мне нравится.

– И он признавался тебе в любви?

– Что-то было в этом роде. Тише, он идет!

Кросби вышел из большой гостиной и присоединился к сестрам.

– Нас прогнала пустая болтовня леди Джулии, – сказала старшая сестра.

– Я никогда не встречал подобной женщины, – сказал Кросби.

– И мало найдется таких, – сказала Александрина.

Наступила пауза, продолжавшаяся минуты две. Леди Гейзби размышляла в это время, хорошо ли она сделает, если уйдет и оставит свою сестру с мистером Кросби. Если бы знать наверняка, что мистер Кросби женится на Александрине, то, разумеется, благоразумно было бы предоставить ему случай выразить свое желание. Но если Александрина просто строила из себя дурочку, то необходимо было остаться.

«Мне кажется, для нее будет лучше, если я уйду», – сказала себе старшая сестра и, повинуясь правилу, которое должно управлять всеми нашими действиями, удалилась и присоединилась к гостям.

– Не перейти ли нам в другую комнату? – спросил Кросби.

– Мне кажется и здесь хорошо, – отвечала Александрина.

– Я желал бы переговорить с вами, и очень серьезно.

– Разве вы не можете говорить здесь?

– Нет. Здесь беспрестанно ходят взад-вперед.

Леди Александрина без дальнейших возражений перешла в другую гостиную. Гостиная эта была также освещена, и в ней находилось четыре-пять человек. Леди Розина сидела в углу и читала какое-то сочинение о втором пришествии Спасителя и о блаженной жизни праведных после Страшного суда. Ее брат спал в кресле, какой-то молодой джентльмен с дамой играли в шахматы. Для Кросби и Александрины было достаточно места, чтобы сесть отдельно от других.

– Что же вы хотели мне сказать, мистер Кросби? Но, во-первых, я намерена повторить вопрос леди Джулии, как я уже предупредила вас: когда вы получили последнее письмо от мисс Дейл?

– После того, что я рассказал вам, с вашей стороны жестоко задавать подобный вопрос. Вы знаете, что я дал мисс Дейл обещание жениться на ней.

– Знаю очень хорошо. Но не понимаю, зачем вы привели меня сюда, чтобы сообщить мне то, что всем уже известно. При таком герольде, как леди Джулия, это совершенно излишне.

– Если вы намерены отвечать мне в этом тоне, я сейчас же кончу объяснение. Объявляя вам о моей помолвке, я в то же время объявил, что сердцем моим владеет другая женщина. Скажите, справедлив ли я в своем предположении, что вы знали, на кого я намекал?

– Нет, мистер Кросби, я не знала. Я не ворожея и не могу так глубоко заглядывать в душу человека, как ваш друг леди Джулия.

– Александрина, я люблю вас. В настоящую минуту едва ли мне нужно говорить об этом.

– Едва ли, действительно. Особенно теперь, когда вы обещали жениться на мисс Дейл.

– Что касается этого обещания, то, признаюсь, я действовал безрассудно. Пожалуй, более чем безрассудно. Вы не можете упрекать меня за это так сильно, как я сам упрекаю себя. Впрочем, я решился не жениться на женщине, которую не люблю. – О, если бы Лили услышала эти слова! – Я не могу отзываться о мисс Дейл иначе, чем с огромным уважением, но в то же время я совершенно уверен, что, став ее мужем, не смог бы сделать ее счастливой.

– Почему же вы не подумали об этом прежде, чем сделали предложение? – спросила Александрина.

В ее голосе слышался самый легкий упрек.

– Да, мне бы следовало сделать это, но едва ли вы можете винить меня так строго. Если бы вы во время последней нашей встречи в Лондоне были менее…

– Менее чего?

– Менее строги, – сказал Кросби, – тогда, быть может, ничего бы этого не случилось.

Леди Александрина не могла припомнить, когда она была строга, но, как будто вспомнив, сказала:

– Ах да, конечно, это была моя вина.

– Я приехал в Оллингтон со свободным сердцем и теперь нахожусь в трудном положении. Я говорю вам все как было. Жениться на мисс Дейл мне невозможно. С моей стороны было бы жестоко жениться на ней, зная, что сердце мое принадлежит другой. Я сказал вам, кто эта другая, теперь скажите, могу ли я надеяться на ответ?

– Ответ на что?

– Александрина, согласитесь бы вы быть моей женой?

Если бы цель Александрины состояла в том, чтобы довести его до прямого признания в любви и затем предложения руки, то, конечно, теперь эта цель была достигнута. Александрина так сильно верила в свою способность и в способность своей матери устраивать житейские дела, что, принимая предложение, нисколько не боялась, что с ней могут поступить так же, как поступили с Лили Дейл. Она очень хорошо знала свое положение и претендента на ее руку. Приняв предложение, она в скором времени сделалась бы женой Кросби, что бы там ни говорили против этого мисс Дейл и все ее друзья. В этом отношении Александрина решительно ничего не боялась, но несмотря на это не приняла предложение сейчас же. Хоть она и желала владеть этим призом, но женская натура останавливала ее от выражения согласия.

– Давно ли, мистер Кросби, вы задавали тот же самый вопрос мисс Дейл?

– Александрина, я обещал вам рассказать все, и я рассказал. Если за это вы намерены наказать меня…

– Я также спрошу: много ли пройдет времени до той поры, как вы адресуете этот вопрос другой девушке?

Кросби повернулся кругом, как будто намереваясь в гневе удалиться, но, пройдя половину расстояния до дверей, вернулся.

– Клянусь небом, – сказал он довольно сурово, – я должен получить ответ. Вы ни в чем не можете упрекнуть меня. Все дурное, содеянное мной, я совершил из-за вас и для вас. Вы выслушали мое предложение, отвечайте же: намерены ли вы принять его?

– Мистер Кросби, вы меня изумляете. Если бы вы стали требовать от меня деньги или жизнь, мне кажется, и тогда вы не употребили бы такого повелительного тона.

– Я бы сказал: более решительного.

– А если я откажусь от этой чести?

– Тогда буду считать вас самой легкомысленной женщиной.

– А если я приму предложение?

– Я бы поклялся, что вы прекраснейшая, дражайшая, очаровательнейшая из женщин.

– Конечно, мне приятнее заслужить о себе ваше хорошее мнение, нежели дурное, – сказала леди Александрина.

После этих слов тот и другая поняли, что дело было решено. Каждый раз, когда леди Александрине приходилось говорить о Лили, она всегда называла ее «бедная мисс Дейл» и никогда не упрекала своего будущего мужа за эту маленькую проделку.

– Я сегодня же поговорю с мамой, – сказала она, прощаясь с мистером Кросби в уединенном уголке, выбранном ими для своих объяснений.

Когда они вышли из этого уголка, глаза леди Джулии снова остановились на них, но Александрина уже не обращала внимания на нее.

– Джордж, я не могу понять, что такое этот мистер Паллисер. Не следует ли его называть теперь лордом, если он должен сделаться герцогом? – Вопрос этот был адресован мистрис Джордж Де Курси своему мужу, когда они пришли в спальню.

– Да, по смерти старика он будет герцогом Омниумом. Мне кажется, я в жизни не встречал такого неторопливого человека. Вот уж он будет чертовски хорошо заботиться о своей собственности.

– Пожалуйста, Джордж, объясни мне это. С моей стороны так глупо не понимать подобных вещей. Я не смею открыть рот, боясь сделать какой-нибудь промах.

– В таком случае, моя милая, незачем и рот открывать. В свое время ты узнаешь все вещи подобного рода, и право, никто не заметит, что ты не понимаешь их, если ничего не станешь говорить.

– Но Джордж, я не хочу сидеть молча целый вечер. Если уж нельзя ни о чем говорить, то я лучше соглашусь оставаться в этой комнате и читать какой-нибудь роман.

– Посмотри на леди Дамбелло: она не любит много говорить.

– Леди Дамбелло не может служить мне примером. Скажи же мне, пожалуйста, что такое этот мистер Паллисер?

– Племянник герцога. Будь он сыном герцога, его бы называли маркизом Сильвербридж.

– Значит, до смерти дяди он обыкновенный мистер?

– Да, весьма обыкновенный мистер.

– Как жаль. Но скажи мне, Джордж: если у меня будет сын, если он вырастет и если…

– Ах, какой вздор! Когда он будет и когда он вырастет, тогда и станем говорить об этом, а теперь я хочу спать.

Глава XXIV. Теща и тесть

На другое утро мистер Плантагенет Паллисер, исполняя политическую миссию, отправлялся в путь до завтрака, но несмотря на это чувствовал комфорт благодаря предложенной ему булочке и чашке кофе. Общий завтрак в замке Курси подавали в одиннадцать часов, а в это время мистер Паллисер уже сидел в кабинете сильвербриджского мэра.

– Я должен уехать на поезде в три часа сорок пять минут, – говорил мистер Паллисер. – Кто же будет держать мою сторону?

– Со своей стороны я скажу несколько слов, потом Грауди, который надеется, что его будут слушать. Грауди всегда твердо стоял за его сиятельство.

– Помните, что мы явимся в зал собрания ровно в час. У вас на дворе будет стоять кабриолет, чтобы отвезти меня на станцию железной дороги. В случае неудачи, я не хочу терять ни минуты. Я буду здесь через полтора часа. Нет, благодарю вас, утром я никогда не пью вина.

Между тем в замке Курси было более свободного времени. Ни графиня, ни леди Александрина, не спустились вниз к завтраку, но это им простилось. Завтрак в замке был утренним столом, за который гостям предоставлялось полное право являться и не являться. Леди Джулия пришла весьма угрюмой, Кросби сидел подле своей будущей невестки Маргеритты, которая уже проявляла в отношении к нему самые теплые родственные чувства. Когда Кросби кончил пить чай, Маргеритта прошептала ему на ухо:

– Мистер Кросби, если вы можете уделить полчаса времени, маме было бы очень приятно видеть вас в своей комнате.

Кросби объявил, что рад услужить, и был чрезвычайно признателен, что его принимают уже в доме как зятя, но в то же время он чувствовал, что попал в западню и что, поднимаясь в собственные апартаменты графини, будто заверял своей печатью приказ о собственном заточении.

Несмотря на это он шел за леди Маргериттой легкой походкой, удерживая на лице улыбку.

– Мама, – сказала леди Маргеритта, – я привела к вам мистера Кросби. Ах, Александрина! Я не знала, что ты здесь, а то бы я его предупредила.

Графиня и ее младшая дочь завтракали вместе в будуаре графини, они сидели в приятном неглиже. Чайные чашки, из которых они пили, были сделаны из превосходного фарфора, а серебряный чайник и молочник отличались изящной отделкой. Помимо чая завтрак состоял из кусочков французской булки, которым даже не было позволено раскрошиться и превратиться во что-то бесформенное, и из бесконечно малого количества свежего масла. Если эта утренняя пища матери и дочери была до такой степени незначительна, то следовало предполагать, что они решили завтракать ранее обыкновенного. Графиня сидела в шелковом утреннем халате, испещренном роскошными цветами, на леди Александрине был надет белый муслиновый пеньюар, подпоясанный розовой лентой. Волосы ее, которые она обыкновенно носила длинными локонами, сейчас падали на плечи и, разумеется, придавали ее наружности особенную прелесть. При входе Кросби графиня встала и подала ему руку, Александрина оставалась на месте и в ответ на приветствие только слегка кивнула.

– Я опять побегу вниз, – сказала Маргеритта, – иначе бедной Эмилии не справиться со всем хозяйством.

– Александрина рассказала мне все, – сказала графиня с самой сладкой улыбкой. – И я дала ей мое полное согласие. Мне кажется, что из вас выйдет прекрасная пара.

– Премного обязан вам, – сказал Кросби. – Я уверен, что леди Александрина будет для меня прекрасной подругой.

– Да, в этом я не сомневаюсь. Она у меня добрая, умная девушка.

– Фи, мама, пожалуйста, не повторяйте мне детской сказочки о двух башмаках, которые пара друг другу.

– Я говорю правду, моя милая. Не будь ты умной девушкой, тогда не совершила бы того, что делаешь теперь. Будь ты ветрена и безрассудная, или если бы ты обращала внимание только на высокое звание, богатство и тому подобные вещи, ты бы, право, не согласилась выйти замуж за весьма обыкновенного человека, без всякого состояния. Я уверена, что мистер Кросби извинит меня за подобные выражения.

– Не беспокойтесь, графиня, – сказал Кросби, – я знаю, что не имею ни малейшего права считать себя выше обыкновенного.

– Прекрасно, мы не будем больше говорить об этом, – сказала графиня.

– И, пожалуйста, не говорите, – сказала леди Александрина. – Это похоже на проповедь.

– Прошу садиться, мистер Кросби, нам нужно с вами переговорить, а Александрина, если хотите, сядет подле вас. Как тебе не стыдно, Александрина, если он просит об этом.

– Не беспокойтесь, мама, мне и здесь хорошо.

– Ладно, моя милая, оставайся на своем месте. Она у меня откровенная девушка, мистер Кросби. С этим вы согласитесь, когда я скажу вам, что она передала мне все, о чем вы с ней вчера говорили. – Услышав это, Кросби немного изменился в лице, но не сказал ни слова. – Она говорила мне, – продолжала графиня, – о молоденькой леди в Оллингтоне. Какой вы шалун!

– Я был неблагоразумен, леди Де Курси.

– Да, не больше этого. Да, вы были неблагоразумны! Легкомысленно развлекали себя и, может быть, завели интрижку, потому что сердце молоденькой леди не так легко было выиграть, как вы желали. Теперь все это должно быть устроено как можно скорее. Я не хочу задавать вам нескромные вопросы, но если вы заставили эту барышню думать, что намерены на ней жениться, то, вероятно, вы не замедлите разуверить ее.

– Разумеется, мама, он это сделает.

– Да, конечно, вы это сделаете. А для Александрины будет большое утешение, когда она узнает, что все устроено. Вы слышите, что говорит леди Джулия почти ежечасно. Разумеется, Александрина не обращает внимания на слова такой старой девы, как леди Джулия, но, во всяком случае, той и другой стороне станет гораздо спокойнее, когда будет положен конец всем толкам. Если граф услышит об этом, то вы знаете… – И графиня покачала головой, воображая, что этим жестом она лучше всего выразит, что сделал бы граф, если бы только задумал что-нибудь сделать.

Кросби не приготовился к конфиденциальной беседе с графиней насчет Лили, но несмотря на это пробормотал какое-то уверение, что не замедлит сообщить мисс Дейл всю истину. Он не мог с точностью определить время, когда будет писать и кому писать – ей или ее матери, – но, во всяком случае, дал слово написать немедленно по возвращении в Лондон.

– Пожалуй, я сама напишу к мистрис Дейл, если только через это легче может кончиться все дело, – сказала графиня.

Но с этим планом мистер Кросби решительно не согласился.

После этого сказано было несколько слов о графе.

– Я объяснюсь с ним сегодня до обеда, – сказала графиня, – а завтра утром вы сами с ним повидаетесь. Не думаю, чтобы он стал возражать. Может быть, скажет – вы не принимайте, однако, этого на свой счет, – что Александрина могла бы составить себе лучшую партию. Во всяком случае, я уверена, что он не станет много противиться. Конечно, у вас будет разговор насчет денег и тому подобного.

Графиня удалилась, оставив свою дочь с мистером Кросби на полчаса. Когда это время истекло, Кросби готов был отдать все, что имел, лишь бы вернуться на двадцать четыре часа назад. Положение его было безвыходное. Обмануть Лили Дейл, без всякого сомнения, было в его власти, но обмануть леди Александрину Де Курси не представлялось никакой возможности.

На следующее утро, в полдень, Кросби виделся с графом, и свидание это было весьма неприятное. Когда Кросби оказался препровожден в комнату графа, то застал великого пэра стоявшим на ковре, спиной к камину, с руками, засунутыми в карманы штанов.

– Вы намерены жениться на моей дочери? – спросил граф. – Как видите, я не совсем здоров, теперь редко бываю здоров. Последние слова были сказаны в ответ на приветственный вопрос «как поживаете?».

Кросби протянул графу руку, и притом так бесцеремонно, что граф принужден был вынуть из кармана свою и пожать руку будущему зятю.

– Если ваше сиятельство не встретите препятствия. С ее позволения, я прошу вашего согласия.

– У вас ведь нет никакого состояния? У нее тоже нет, вероятно, вам это известно.

– Я имею несколько тысяч фунтов, полагаю, что столько же найдется и у нее.

– У нее найдется на кусок хлеба, чтобы не умереть вам обоим с голода. Это, впрочем, ко мне не относится. Можете жениться на ней, если хотите. Только, послушайте, я терпеть не могу дурачества. Сегодня утром у меня была старуха, одна из тех, которые гостят в моем доме, и рассказала мне историю о какой-то другой девушке, из которой вы сделали дурочку. Мне нет дела, до какой степени вы поступили с ней неблагородно, но чтобы здесь ничего подобного не было. Если вы намерены сыграть подобную штуку со мной, то увидите, что допустили большую ошибку.

Кросби не нашелся даже что ответить на это и поспешил как можно скорее убраться из комнаты.

– Насчет денег вы лучше переговорите с Гейзби, – сказал граф и после того перестал думать об этом предмете, воображая, без всякого сомнения, что вполне выполнил свой долг в отношении дочери.

На другой день после этого Кросби должен был уехать. В последний вечер, незадолго до обеда, он встретился с леди Джулией, которая все утро и день провела в приготовлении ловушек, чтобы поймать его.

– Мистер Кросби, – сказала она, – позвольте мне сказать вам несколько слов! Правда ли это?

– Леди Джулия, я право не знаю, какая вам надобность вмешиваться в мои дела.

– Вы не знаете, сэр! Нет, вы очень хорошо знаете. Эта бедная девушка, у которой нет ни отца, ни брата, моя соседка, ее друзья также и мои друзья. Я считаю ее своим другом и как старуха имею полное право говорить в ее защиту. Правда ли, мистер Кросби, что вы намерены поступить с ней как негодяй?

– Леди Джулия, я твердо отказываюсь от всякого объяснения с вами.

– В таком случае я всем расскажу, какой вы негодяй, какой вы низкий человек, расскажу непременно, вы негодяй и жалкий слабый глупый шут. Вы не стоите ее волоса – да, не стоите!

При этих словах Кросби убежал от леди Джулии наверх, между тем как миледи, остановившись у лестницы, провожала ретирующегося неприятеля громкими и выразительными словами.

– Мы действительно должны отделаться от этой женщины, – сказала слышавшая все это графиня, обращаясь к Маргеритте. – Она нарушает спокойствие всего дома и позорит себя каждый день.

– Поутру она ходила зачем-то к отцу.

– Немного, я думаю, от этого выиграла, – сказала графиня.

На следующее утро Кросби возвращался в Лондон. Перед самым отъездом из замка он получил от Лили Дейл третье письмо. «Сегодня утром я была очень разочарована, – писала между прочим Лили Дейл, – надеялась получить письмо, но не получила. Я знаю, что по приезде в Лондон вы будете исправнее, и потому не хочу бранить вас. В самом деле бранить! Нет, не буду вас бранить, хотя бы ничего не слышала от вас в течение месяца».

Кросби готов был отдать все на свете, если бы только мог вычеркнуть поездку в замок Курси из прошедших событий своего существования.

Глава XXV. Адольф Кросби проводит вечер в своем клубе

Кросби по дороге из замка к ближайшей железнодорожной станции, куда он ехал в догкарте[56], нанятом в гостинице, не мог не вспомнить о том утре, когда недели две тому назад уезжал из Оллингтона. Вспоминая об этом, он вполне чувствовал себя негодяем. В это утро Александрина не вышла из дома, смотреть на его отъезд и ловить последний момент, когда еще видна его удаляющаяся фигура. Так как он отправлялся в дорогу не очень рано, то леди Александрина сидела с ним за чайным столом, но за этим столом сидели также и другие, и потому при прощании она только слегка улыбнулась ему и подала руку. Было уже решено, что Святки он должен провести в замке Курси, как было решено и то, что их ему надо провести в Оллингтоне.

Из всего семейства леди Эмилия более других оказывала ему расположение, и, быть может, из всех других ее благожелательность имела большее значение. Эта женщина не была одарена очень большим умом и не отличалась тонкостью чувств. Она начала жизнь, опираясь на благородство своего происхождения и громко заявляя своим близким, что звание ее отца и фамилия матери возлагают на нее обязанность держаться как можно ближе к своей среде. Несмотря на то, на тридцать четвертом году она вышла замуж за поверенного своего отца при обстоятельствах не совсем для нее благоприятных. В новой сфере своей жизни она выполняла свой долг с некоторым постоянством и с заранее поставленной целью, а теперь, когда сестре ее предстояло выйти замуж, подобно ей, за человека, поставленного в обществе ниже ее, она приготовилась исполнять свой долг, как сестра и свояченица.

– Мы переедем в город в ноябре, и вы, конечно, навестите нас? Вы знаете наш адрес: Альберт Вилла, на Хамильтон Террас, Сент-Джонс-Вуд[57]. Мы обедаем в семь часов, а по воскресеньям в два. За нашим столом для вас всегда будет место. Пожалуйста, приезжайте, без всяких церемоний. Я надеюсь, что вы и Мортимер сойдетесь друг с другом.

– В этом я совершенно уверен, – сказал Кросби.

Кросби, вступая в родство с благородным семейством, однако же, надеялся на большее, чем дружба с каким-то Мортимером Гейзби. В чем состояли эти надежды, он сам не мог определить даже в то время, когда близилось их осуществление. Разумеется, леди Де Курси обещала написать своему двоюродному брату, который был заместителем министра в Министерстве по делам Индии, относительно предоставления Кросби более высокого места в Генеральном комитете, но Кросби, сообразив, какой от этого мог быть результат, пришел к мысли, что его шанс к повышению был довольно верен и без посредничества заместителя министра. Теперь же, когда он принадлежал к этому благородному семейству, он едва ли знал, каких выгод ему следовало ожидать от подобного союза. Бывало, он говорил себе, что иметь тещей графиню значило весьма многое, но теперь, хотя давнишнее желание даже не исполнилось, он уже начинал думать, что оно того не стоило.

В то время когда Кросби сидел в вагоне с газетой в руке, он начинал считать себя действительно низким человеком. Леди Джулия говорила ему правду на лестнице в замке Курси, он признавался в этом самому себе снова и снова. Больше всего он сердился на себя за то, что, сделавшись низким человеком, ничего от своей низости не выигрывал. Делая сравнение между Лили и Александриной, он снова признавался себе, что Лили будет прекраснейшей женой того мужчины, которого пошлет ей судьба. А что касается Александрины, то он знал слабость ее характера. Без сомнения, она будет привязана к нему как жена и мать, будет верна своим обязанностям, но эта верность будет сопровождаться принуждением, неудовольствиями, сетованием на свою судьбу – словом, она будет другим экземпляром леди Эмилии Гейзби. Достаточно ли ценен был этот приз, чтобы обладатель оказался доволен собственной удалью и сноровкой, позволившими завоевать нечто подобное? Лили Дейл он любил и теперь признавался себе, что мог бы любить ее всю жизнь. А в леди Александрине было ли хоть что-нибудь, за что можно было ее любить?

Решившись в течение первых четырех или пяти дней пребывания в замке покинуть Лили Дейл, Кросби старался успокоить свою совесть примерами подвигов у разных героев из разных романов. Он вспомнил о Лотарио[58], о Дон Жуане, о Ловеласе, говорил себе, что в свете никогда не было недостатка в подобных героях и что свет обходился с подобными героями весьма снисходительно: никогда не наказывал их как негодяев, а, напротив, ласково называл их шалунами. Почему же и ему не быть таким же шалуном, как другие? Женщинам всегда нравился характер Дон Жуана, и Дон Жуан своим стилем поведения всегда пользовался популярностью у мужчин тоже. При этом Кросби назвал себе дюжину Лотариев новейшего времени, которые ходили с высоко поднятой головой, хотя всем было известно, что одним женщинам они изменили, а других привели к дверям смерти, а может быть, и к самой смерти. Война и любовь имеют сходство между собой, и свет привык прощать воинам того или другого лагеря всякого рода преступления.

Кросби, совершив подвиг, оказался вынужденным смотреть на него совсем с другой точки зрения. Характер Лотарио вдруг показался ему совершенно в другом свете, в таком, какой ему неприятно было бы видеть, если бы он принадлежал ему самому. Он начал чувствовать, что ему почти невозможно писать письмо Лили, написать которое действительно следовало. Он находился в таком положении, что мысли его невольным образом останавливались на самоубийстве как на единственном средстве выйти из этого положения. Две недели тому назад он чувствовал себя счастливейшим человеком, все улыбалось ему, перед ним было все, чего только мог пожелать человек, а теперь, когда он стал нареченным зятем графа и имел в виду верную, блестящую карьеру, он сделался самым несчастным, самый униженным человеком в целом мире!

Переодевшись на своей квартире, Кросби отправился в клуб обедать. Конечно, в тот вечер он ничего не мог делать.

Письмо в Оллингтон должно быть написано немедленно, но он не мог отправить его раньше вечера следующего дня, поэтому не было особенной необходимости садиться за работу в тот же вечер. Проходя по Пикадилли к северу Сент-Джеймса, ему пришло на мысль, что было бы хорошо написать Лили коротенькое письмецо, не говоря в нем ни слова правды, – письмецо, из которого было бы видно, что связь между ними остается еще непрерванной, в котором бы ничего не говорилось об этой связи, но было бы понятно, что отсрочка окончания дела необходима. Потом он подумал, что было бы хорошо телеграфировать Бернарду или написать ему всю правду. Бернард, разумеется, отмстил бы за свою кузину, но Кросби нисколько не страшился его мщения. Леди Джулия сказала ему, что у Лили не было ни отца, ни брата, и этим самым обвиняла его в низкой трусости.

– Я бы желал, чтобы у нее была дюжина братьев, – говорил Кросби самому себе, но едва ли он мог дать себе отчет в подобном желании.

Кросби возвратился в Лондон в последний день октября, самые многолюдные улицы аристократической части Лондона в Вест-Энде были совершенно пусты, поэтому он счел за лучшее провести вечер в своем клубе, но, как нарочно, при входе в столовую встретил там стоявшего перед камином одного из своих старых задушевных друзей. Фаулер Прат первым ввел его в клуб Себрайта и много содействовал его ранней и успешной карьере. С того времени Кросби и Фаулер Прат жили в тесной дружбе, хотя в этой дружбе Прат всегда сохранял за собой некоторое влияние. Он был немногими годами старше Кросби и значительно превосходил его своими способностями. Прат был менее честолюбив, менее имел склонности блистать в свете и еще менее пользовался популярностью. Он имел небольшое состояние, на которое жил спокойно и скромно, вел холостую жизнь, был кроток и благоразумен. Первые годы своего пребывания в Лондоне Кросби жил вместе с Пратом и привык во многом следовать советам своего друга, но в последнее время, когда Кросби сам сделался примечательным человеком, он находил удовольствие в обществе таких людей, как Дейл, которые не превосходили его ни по уму, ни по летам. Впрочем, прежняя дружба между ним и Пратом нисколько не охладела, и теперь они встретились с полным радушием.

– Я думал, что ты все еще в Барсетшире, – сказал Прат.

– А я думал, что ты все еще в Швейцарии.

– Я был в Швейцарии.

– И я был в Барсетшире, – сказал Кросби, и друзья заказали себе обед.

– Так ты женишься? – спросил Прат, когда кончился обед и когда лакей унес сыр.

– Кто тебе сказал?

– Все равно, кто бы ни сказал, лишь бы сказана была правда.

– Но если это неправда?

– Я слышал еще в прошлом месяце, и мне выдавали это за истину – правда или нет?

– Да, кажется, правда, – отвечал Кросби почти нехотя.

– Скажи, пожалуйста, что это значит, что ты так говоришь о своей женитьбе? Должен ли я поздравить тебя или нет? Невеста, мне говорили, кузина Дейла.

Кросби повернул свой стул от стола к камину и ни слова не ответил. С бокалом хереса он смотрел на раскаленные уголья и размышлял, не лучше ли будет рассказать всю историю Прату. Никто лучше Прата не мог бы подать ему совета, и никто, насколько он знал своего друга, не был бы так изумлен подобной историей. Прат относительно женщин не был романтичен и никогда не проявлял особенно нежных чувств.

– Пойдем в курительную, и там я расскажу тебе все, – сказал Кросби.

Они вышли, и так как в курительной не было ни души, то Кросби представлялась полная возможность высказаться откровенно.

Тяжел был для него этот рассказ – тяжелее, чем он думал.

– Я попал в страшное затруднение, – начал Кросби и рассказал, как он влюбился в Лили, до какой степени он был опрометчив и безрассуден, и как прекрасна Лили («Беспредельно добра и слишком хороша для такого человека, как я», – говорил Кросби), как она приняла его предложение и как потом он раскаивался в своем поступке…

– Я тебе сказывал еще прежде, – говорил он потом, – что я уже вполовину был помолвлен с леди Александриной.

Читатель, вероятно, догадается, что эта полупомолвка была чистейшей выдумкой.

– Неужели ты хочешь сказать, что теперь окончательно помолвлен.

– Так точно.

– Значит, мисс Дейл ты должен объявить, что изменил свое намерение?

– Знаю, что я поступил весьма скверно, – сказал Кросби.

– Действительно, нехорошо, – сказал его друг.

– Это одно из тех затруднений, в которые впадает человек почти бессознательно.

– Да, я тоже смотрю на это совершенно с той же точки зрения. Мужчина может ухаживать за девушкой, может, сколько я понимаю, обмануть ее ожидания, не сделав ей предложения выйти за него замуж, хотя все это совершенно не в моем вкусе. Но, ей-богу, сделать предложение такой девушке в сентябре, прожить месяц в ее семействе в качестве нареченного жениха, потом в октябре хладнокровно переехать в другой дом и сделать предложение другой девушке более высокого происхождения…

– Но ты знаешь, что тут ничего нельзя было сделать.

– Кажется, что так. Каким же образом ты сообщишь это известие мисс Дейл?

– И сам не знаю, – сказал Кросби, становившийся все более и более угрюмым.

– И ты окончательно решился жениться на дочери графа?

Кросби никогда еще не представлялась идея изменить Александрине вместо Лили, и теперь, подумавши об этом, он не видел никакой возможности к ее осуществлению.

– Да, – сказал он. – Я женюсь на леди Александрине, то есть женюсь, если только не успею перерезать этот узел и вместе с тем свое горло.

– Будь я на твоем месте, я бы перерезал только узел. Я бы не вынес этого. Что ты намерен сказать дяде мисс Дейл?

– Я ни на волос не забочусь о дяде мисс Дейл, – сказал Кросби. – Если бы он в эту минуту вошел в дверь, я бы сейчас же рассказал ему все, без…

При этих словах один из клубных лакеев отворил дверь курительной комнаты и, увидев Кросби подле камина, подошел к нему, чтобы подать визитную карточку. Кросби взял карточку и прочитал: «Мистер Дейл, из Оллингтона».

– Джентльмен этот в приемной комнате, – сказал лакей.

В течение минуты Кросби оставался как громом пораженный. Только что выразил он, что не имеет ни малейшего предубеждения к встрече с мистером Дейлом, как джентльмен этот явился в клуб и ожидал его свидания.

– Кто это? – спросил Прат.

Кросби передал ему карточку.

– Фью-ю-ю-ю! – просвистал Прат.

– Ты сказал этому джентльмену, что я здесь? – спросил Кросби.

– Я сказал, сэр, что, вероятно, вы наверху.

– Прекрасно, – сказал Прат, – джентльмен подождет несколько минут.

Лакей вышел из комнаты.

– Теперь, Кросби, ты должен на что-нибудь решиться окончательно. Для одной из этих двух девушек и всех ее друзей ты навсегда будешь считаться подлецом. Они, без всякого сомнения, постараются отомстить тебе, как сумеют. Решай теперь, которая из двух должна быть страдалицей.

Кросби был трус в глубине души. Мысль, что он может даже теперь, в эту самую минуту, видеть у сквайра прежнее к нему отношение или, по крайней мере, не пренебрежение, говорила в пользу Лили красноречивее всех доводов, которые до этой поры придумывал Кросби, чтобы ее покинуть. Он не боялся личного оскорбления, он бы не обиделся, если бы его отколотили, он только боялся столкнуться с гневом рассерженного человека.

– На твоем месте, – сказал Прат. – Я бы не пошел к этому джентльмену.

– Что же я стану делать?

– Бежать из клуба. Но если ты это сделаешь, тебе придется быть в бегах всю жизнь.

– Прат, надо тебе сказать, что я ожидал от тебя более, чем дружбы.

– Что же я могу сделать для тебя? Человек бывает иногда поставлен в такое положение, что посторонняя помощь ни к чему не приведет. Скажу тебе откровенно, что ты поступил весьма скверно. Я решительно не вижу, чем могу помочь тебе.

– Не повидаешься ли ты с ним?

– Конечно нет, если я не должен принимать на себя твоей роли.

– Прими какую хочешь роль, только скажи ему истину.

– В чем же заключается эта истина?

– Что я был прежде помолвлен с другой девушкой, и потом, когда я поразмыслил об этом, то убедился, что я ни под каким видом не могу жениться на мисс Дейл. Я знаю, что поступил низко, но, Прат, разве тысячи людей не делали прежде подобных поступков?

– Я могу сказать только одно, что не считал бы себя несчастным, не имея кого-нибудь из этих тысяч в числе своих друзей.

– Ты, кажется, хочешь сказать, что намерен отступиться от меня? – спросил Кросби.

– Ничего подобного я не говорил. Но, разумеется, я ничего не приму на себя в твою защиту, потому что поведение твое не заслуживает никакой защиты. Если ты желаешь, то я повидаюсь с этим джентльменом и передам ему все, что ты хочешь.

В эту минуту вернулся лакей с запиской к мистеру Кросби. Мистер Дейл потребовал бумаги и конверт и отправил к Кросби следующее послание: «Намерены ли вы спуститься ко мне? Я знаю, что вы в этом доме».

– Ради Бога, сходи к нему, – сказал Кросби. – Он знает очень хорошо, что я обманул его племянницу, что я рассчитывал получить от него какое-нибудь приданое. Он знает это все, как знает и то, что, когда он объявил мне, что она ничего не имеет…

– Клянусь честью, Кросби, я бы желал, чтобы ты нашел другого парламентера.

– Ах, ты меня не понимаешь, – сказал Кросби в отчаянии. – Ты полагаешь, что, говоря о приданом, я придумываю только повод к отказу. Нет, не думай этого. Он поймет, в чем дело. Мы объяснялись с ним об этом, и он знает, как страшно обманулся я в своих ожиданиях. Подождать ли тебя здесь, или ты приедешь ко мне на квартиру? Или я поеду в Бофорт и там подожду тебя.

Наконец решено было, что Кросби должен уйти из этого клуба и дожидаться в другом клубе результатов свидания Прата.

– Так ты спустишься первым? – спросил Кросби.

– Да, лучше я спущусь, – сказал Прат, – а то, пожалуй, он еще увидит тебя, и тогда может выйти скандал.

При этих словах на лице Прата показалась саркастическая улыбка, которая взбесила Кросби и побуждала в нем желание сказать своему другу, чтобы он не беспокоился об этом поручении, и что Кросби сам устроит свои дела, но он был обессилен и морально уничтожен сознанием своей низости, он потерял всякую способность располагать собой, а тем более показывать свое влияние. Он начал сознавать факт, что за такой поступок его следовало наказать – наказать морально, если не физически, – и что без стыда ему не представлялось никакой возможности держать свою голову прямо.

Прат взял записку, спустился в приемную и там нашел сквайра, который стоял так, что чрез открытую дверь мог видеть нижнюю часть лестницы, по которой Кросби должен был выйти из клуба. В виде меры первой предосторожности парламентер затворил дверь, потом поклонился мистеру Дейлу и предложил ему стул.

– Я хотел видеть мистера Кросби, – сказал сквайр.

– У меня в руках ваша записка к этому джентльмену, – отвечал Прат. – Он нашел за лучшее, чтобы я переговорил с вами, и действительно, при его обстоятельствах это будет лучше.

– Неужели он такой трус, что побоялся меня видеть?

– Бывают поступки, мистер Дейл, после которых всякий человек становится трусом. Мой друг Кросби, я знаю, довольно храбр в обыкновенном светском смысле, но он оскорбил вас.

– Так, значит, это правда?

– Да, мистер Дейл, к сожалению, правда.

– И вы этого человека называете своим другом! Мистер… я не знаю вашего имени.

– Прат, Фаулер Прат. Я знаю Кросби четырнадцать лет, знаю с тех пор, как он был еще мальчиком, не в моем характере, мистер Дейл, бросить старого друга при каких бы то ни было обстоятельствах.

– Даже если бы он совершил убийство?

– О нет, да он и не совершил убийства.

– Если слышанное мною – правда, то этот человек хуже убийцы.

– Не знаю, мистер Дейл, что вы слышали. Конечно, мистер Кросби весьма дурно поступил с вашей племянницей, мисс Дейл, я слышал, что он хотел жениться на ней и даже сделал предложение.

– Предложение! Помилуйте, сэр, это было дело решенное, весь округ знал об этом. О свадьбе так твердо условились, что из нее не делали никакой тайны. Клянусь честью, мистер Прат, я не могу понять этого. Если я не ошибаюсь, то прошло менее двух недель, как он оставил мой дом в Оллингтоне… да, менее двух недель. Эта бедная девушка провожала его как нареченная невеста. Никак не больше двух недель! И теперь я получил письмо от старого друга нашего семейства, который пишет, что Кросби намерен жениться на одной из дочерей лорда Де Курси! Я тотчас же отправился в замок Курси и узнаю, что он уехал в Лондон. Я за ним сюда – и вы говорите, что это правда.

– К сожалению, мистер Дейл, сущая правда.

– Не понимаю, решительно не понимаю. Я не в состоянии подумать, чтобы человек, который еще недавно сидел за моим столом, мог быть таким величайшим подлецом. Сознавался ли он в этом самому себе, когда находился в Оллингтоне?

– Нет, конечно нет. Леди Александрина была, мне кажется, старинным его другом, с ней, вероятно, он поссорился, а по приезде в замок Курси помирился, результат вам известен.

– И вы думаете, что этого достаточно для моей бедной Лили?

– Надеюсь, сэр, вы поймете, что я не защищаю мистера Кросби. Все это весьма грустно, да, весьма грустно. Я могу только сказать в его оправдание, что он не первый поступил так низко.

– И в этом заключается все его оправдание? И это все, что я должен сказать моей племяннице? Я должен сказать ей, что она обманута бездельником. Что же потом? Что ты не первая и не последняя! Мистер Прат, даю вам слово джентльмена, что я ничего не понимаю. Я пожил уже на свете, и поэтому меня изумляет подобный поступок более, чем следовало бы.

– Мистер Дейл, я вполне вам сочувствую…

– Вы мне сочувствуете! Но что станется с моей племянницей? Неужели вы думаете, что я позволю состояться этой свадьбе, что я не расскажу всем Де Курси и всему свету вообще, какой это человек, что я оставлю его без наказания? Неужели он думает, что этим дело и кончится?

– Не знаю, что он думает, я только прошу вас не вмешивать меня в это дело, не считать меня за его участника.

– Не можете ли вы передать ему, что я хочу видеть его самого?

– Не думаю, чтобы это привело к чему-нибудь хорошему.

– Ничего, вы явились сюда по его желанию, будьте же так добры, исполните и мою просьбу.

– Вы хотите его видеть сегодня, теперь?

– Да, сегодня, теперь, сию минуту.

– К сожалению, это невозможно, он ушел уже из клуба, теперь его здесь нет, он ушел, когда я явился к вам.

– Значит, он и трус, и подлец.

В ответ на это мистер Фаулер Прат только пожал плечами.

– Он трус и подлец. Не угодно ли вам передать вашему другу, что он трус и подлец… и вдобавок лжец.

– Если это так, то мисс Дейл будет довольна, что брак ее с таким человеком не состоится.

– В этих словах заключается ваше утешение? Да, сейчас, быть может, оно и хорошо, но когда я был молодым человеком, я бы скорее отжег себе язык, чем позволил бы себе говорить в этом роде о подобном предмете. Непременно бы отжег. Доброй ночи, мистер Прат. Пожалуйста, скажите вашему другу, что он еще увидится с Дейлом, по крайней мере, как вы намекаете, дамы этой фамилии убедятся, что такой человек не достоин их общества.

Сквайр взял шляпу и вышел из клуба.

– Я бы не поступил таким образом, – сказал Прат про себя, – не поступил бы ни за какую красоту, ни за какие богатства и почести, которыми бы обладала женщина.

Глава XXVI. Лорд Де Курси среди своего семейства

Леди Джулии Де Гест в течение жизни редко приходилось писать письма к оллингтонскому мистеру Дейлу, да к тому же она и не слишком его жаловала. Теперь же, когда она увидела, что происходило или, вернее сказать, что произошло в замке и семействе Де Курси, то взяла в руки перо и села за письменный стол, воображая, что исполняет свой долг в отношении к ближнему.

«Любезный мистер Дейл, – писала она, – полагаю, нет надобности скрывать, что мне известно о помолвке вашей племянницы с мистером Кросби. Если это правда, то вменяю себе в обязанность сообщить вам в виде предостережения о том, как ведет себя здесь этот мистер Кросби.

Я не принадлежу к числу женщин, которые имеют привычку вмешиваться в чужие дела, и при обыкновенных обстоятельствах поведение мистера Кросби ничего бы для меня не значило, – даже менее, чем ничего, – но я поступаю с вами так, как бы желала, чтобы поступали и со мной. Дело в том, что мистер Кросби сделал предложение леди Александрине Де Курси и получил ее согласие. Смею думать, что вы поверите, что я говорю это не без основания и что ради бедной вашей племянницы мне необходимо было познакомить вас с этой неприятной истиной.

Примите уверение в искренней вам преданности, Джулия Де Гест.

Замок Курси, четверг».

Сквайр никогда не чувствовал расположения к фамилии Де Гест вообще, а к леди Джулии в особенности. Он обыкновенно называл ее старой пронырой, припоминая, вероятно, ее злобу и гордость в те давно минувшие дни, когда храбрый майор Дейл бежал с леди Фанни. Получив это письмо, он после первого прочтения не хотел поверить ни одному слову.

– Злая сплетница, – сказал он громко своему племяннику. – Посмотри, что пишет мне твоя тетка.

Бернард два раза прочитал письмо, и во время чтения в лице его прибавлялось все более и более суровости и гнева.

– Неужели ты веришь этому? – спросит сквайр.

– С нашей стороны было бы неблагоразумно оставить это без внимания.

– Как! И ты думал, что друг твой способен на подобные вещи?

– Это весьма возможно. Он страшно сердился, когда узнал, что Лили не имеет состояния.

– Боже мой, Бернард! И ты можешь говорить так?

– Я не говорю, что это истина, но, во всяком случае, нам не следует пренебрегать этим известием. Я съезжу в замок Курси и узнаю истину.

Сквайр решил наконец, что поедет сам. Приехав в замок Курси, он узнал, что Кросби выехал оттуда часа за два до его приезда. Он спросил леди Джулию и узнал от нее, что Кросби действительно оставил дом в качестве нареченного мужа леди Александрины.

– Графиня, вероятно, согласится принять вас, если вы желаете ее видеть, – сказала леди Джулия.

Но сквайр этого не пожелал. Более того, сколько было необходимо, он не хотел разглашать тайну о несчастном положении своей племянницы, и потому пустился в погоню за Кросби. Нам известно, каков был успех этой погони.

Леди Александрина и ее мать слышали, что мистер Дейл приезжал в замок, но между ними ни слова не было сказано по этому поводу. Слышала о приезде мистера Дейла и леди Эмилия и решилась завести об этом речь.

– Ты разве не знаешь, как далеко зашел он в этой связи?

– Да… нет, в точности не знаю, – сказала Александрина.

– Я полагаю, он говорил ей что-нибудь на счет женитьбы?

– Кажется, говорил.

– Ах Боже! Это большое несчастье. Да что это за люди эти Дейлы? Вероятно, он говорил тебе о них?

– Нет, не говорил, так… немного. Должно быть, это хитрая лукавая девушка! Жаль, что мужчины поступают подобным образом.

– Да, очень жаль, – сказала леди Эмилия. – Я полагаю, что в этом отношении винить нужно больше его, чем ее. Ведь я говорю тебе правду.

– Но что же я могу сделать?

– Я не говорю, что ты можешь что-нибудь сделать, но все же тебе бы следовало знать.

– А я не знаю, да и ты не знаешь, и, право, я не вижу никакой пользы рассуждать об этом. Я знала его задолго прежде нее, и если она позволила ему одурачить себя, то вина не моя.

– Никто, душа моя, этого не говорит.

– Только ты, кажется, намерена прочитать мне проповедь. Что же могу я сделать для этой девушки? Дело в том, что он не любит ее и никогда не любил.

– В таком случае ему не следовало бы говорить, что он ее любит.

– Все это прекрасно, Эмилия, но согласись, что люди не всегда делают то, что следовало бы. Я полагаю, что мистер Кросби не первый сделал предложение двум девушкам. Я не говорю, что это хорошо, но поправить дело не могу. Что касается приезда мистера Дейла сюда с объяснением горести своей племянницы, то это нелепо, в высшей степени нелепо. Это заставляет думать, что у них была ловушка, в которую хотели заманить мистера Кросби, и я убеждена, что ловушка эта была на самом деле.

– Надеюсь, что тут не будет ссоры.

– Ты знаешь, Эмилия, в нынешнее время мужчины не дерутся на дуэлях.

– А ты помнишь, что сделал Франк Грешам мистеру Моффату, когда последний так низко поступил с бедной Огустой?

– Мистер Кросби не боится подобных вещей. Притом же я всегда такого мнения, что Франк был неправ, решительно неправ. И что хорошего – подраться на улице?

– Конечно, все же лучше было бы, если бы дело обошлось без ссоры. Признаюсь тебе, однако, это дело мне очень не нравится. Ты видишь, что дядя узнал обо всем. Он сам дал согласие на женитьбу, иначе бы он не приехал сюда.

– Для меня, Эмилия, это решительно все равно.

– Нет, нет, душа моя. Мы скоро переедем в город, и я постараюсь как можно чаще видеться с мистером Кросби. Надеюсь, что ваша свадьба будет в скором времени.

– Он говорит, в феврале.

– Пожалуйста, не позволяй откладывать. В подобного рода делах, ты знаешь, очень много скользких мест.

– Вот уж этого-то я нисколько не боюсь, – сказала Александрина, вскинув голову.

– Разумеется, чего тут бояться! Ты можешь быть уверена, что мы не спустим глаз с него. Мортимер будет как можно чаще приглашать его к обеду, и притом же теперь, когда отпуск его кончился, он не уедет из города. На Рождество он будет здесь, не правда ли?

– Непременно.

– Смотри же, держи его крепче. А что касается этих Дейлов, то я бы на твоем месте была как можно осторожнее и ни перед кем не стала отзываться о них с невыгодной стороны. В твоем положении это было бы не совсем хорошо.

С этим советом леди Эмилия прекратила разговор.

В тот самый день леди Джулия возвращалась домой. Ее прощание со всем семейством замка Курси было очень холодно, хотя о мистере Кросби и его оллингтонской невесте не было и речи. Александрина вовсе не показывалась при этом случае, она даже не говорила со своим врагом с того вечера, когда вынуждена была удалиться из гостиной.

– Прощайте, – сказала графиня. – Вы были так добры, что приехали сюда и доставили нам величайшее удовольствие.

– Очень, очень благодарна вам. Доброго утра, – сказала леди Джулия, сделав величавый реверанс.

– Поклонитесь от меня вашему брату. Нам было бы очень приятно повидаться с ним. Надеюсь, что он не пострадал от нападения быка.

И леди Джулия удалилась.

– Как глупо я сделала, пригласив сюда эту женщину, – сказала графиня прежде, чем затворилась дверь за уезжавшей гостьей.

– В самом деле? – вскричала леди Джулия сквозь щель незакрытой двери.

Наступило довольно продолжительное молчание, потом послышался шепот и вслед за тем громкий смех.

– Ах, мама! Что мы будем делать? – спросила леди Эмилия.

– Что делать? – сказала Маргеритта. – К чему этот вопрос? Пусть она хоть раз в жизни услышит истину.

– Милая леди Дамбелло, что вы подумаете о нас? – спросила графиня, обращаясь к другой гостье, которая намеревалась тоже уехать. – Скажите, знавал ли кто прежде подобную женщину!

– Мне кажется, она очень мила, – сказала леди Дамбелло, улыбаясь.

– Я не могу с вами согласиться, – сказала леди Клэндидлем. – Впрочем, я уверена, что она всем хочет добра. Она благотворительница, подает милостыню и прочее.

– Не знаю, – сказала Розина. – Я просила ее подписать что-нибудь на миссию к подавлению католицизма на западе Ирландии, и она отказала мне наотрез.

– Ну что, душа моя, готова ли? – спросил лорд Дамбелло, войдя в гостиную.

Состоялись и вторые проводы, на этот раз графиня подождала, пока не затворились двери и не затихли шаги удалявшейся леди Дамбелло.

– Заметили вы, – сказала графиня, обращаясь к леди Клэндидлем, – что с тех пор, как уехал мистер Паллисер, она больше не оглядывается по сторонам?

– Да, заметила, – отвечала леди Клэндидлем. – Что касается бедного Дамбелло, то, по моему мнению, это самое слепое создание, которое мне случалось видеть в жизни.

– В будущем мае мы что-нибудь услышим новенькое, – сказала леди Де Курси, выразительно покачав головой. – Но все же ей никогда не бывать герцогиней Омниум.

– Желала бы я знать, что скажет обо мне ваша мама, когда я завтра поеду отсюда, – говорила леди Клэндидлем, проходя с Маргериттой через зал.

– Она не скажет, что вы намерены убежать от мужа с каким-нибудь джентльменом, – сказала Маргеритта.

– Уж разумеется, не с графом, – сказала леди Клэндидлем. – Ха-ха-ха! Какие мы все добренькие, не правда ли? Слава Богу, что никому не вредим.

Таким образом, гости один за другим разъехались, и семейству Де Курси предоставлена была полная свобода наслаждаться блаженством семейной жизни. Эта жизнь, весьма естественно, не лишена была своих прелестей, особенно когда между чувствами матери и ее дочерей было так много общего. Без всякого сомнения, выпадали и не совсем приятные минуты, но это происходило преимущественно от телесных недугов графа.

– Когда твой отец заговорит со мной, – говорила мистрис Джордж своему мужу, – со мной делается такая дрожь, что я не в состоянии раскрыть рта, чтобы ответить ему.

– Ты, пожалуйста, не потакай ему, – сказал Джордж. – Ведь он тебе ничего не может сделать. У тебя есть свои собственные деньги, а если мне суждено быть наследником, то это сделается без него.

– Он так и заскрипит зубами, когда увидит меня.

– Не обращай на это внимания, не укусит. Бывало, он скрежетал зубами и при встрече со мной, когда я приходил просить у него денег. Это мне не нравилось, а теперь я и думать об этом не хочу. Раз как-то бросил в меня книгой, да не попал.

– Если он бросит в меня, Джордж, то я тут же и упаду.

Для старой графини же самые худшие минуты были те, когда ей приходилось иметь дело с мужем. Ей необходимо было видеться с ним ежедневно, необходимо было высказывать такие вещи, которых он терпеть не мог слушать. И еще обращаться к нему с такими просьбами, которые заставляли его скрежетать зубами. Граф принадлежал к числу тех людей, которые могли жить не иначе, как на широкую ногу, и в то же время были страшно скупы даже на мелочные текущие расходы. Ему, конечно, следовало бы знать в это время, что мясник, булочник, мелочные торговцы и продавцы каменного угля никого даром не снабжают своими припасами, а между тем казалось, как будто он надеялся, что они обязаны делать это. После неудачных спекуляций в Ньюмаркете[59] и Хомбурге он находился в довольно затруднительном положении, но несмотря на это у него все-таки были средства, чтобы жить без ежедневной пытки: его страдания относительно денег происходили скорее от его характера, чем от нужды. А жена вовсе не знала, действительно ли он был разорен или только показывает вид разоренного человека. В этом отношении она так привыкла к своему положению, что для сохранения своего счастья никогда не прибегала к финансовым соображениям. Одежда и пища всегда являлись к ней – включая бархатные платья, дорогие безделушки и повара, – и она была уверена, что такой порядок вещей сохранится вечно. Но все же ежедневные совещания с мужем становились для нее невыносимыми. Всеми силами она старалась избежать их, и в случаях, когда дело касалось способов и средств, она позволяла им устраиваться самим собой, если только со стороны мужа не встречалось препятствия. Между тем граф требовал, чтобы она виделась с ним ежедневно в его кабинете, и графиня нередко признавалась своей любимой дочери Маргеритте, что полчаса, которые она проводила с мужем, скоро будут для нее смертью. «Иногда я чувствую, – говорила она, – что сойду с ума прежде, чем выйду из кабинета». Она упрекала себя, вероятно, без всякой причины, в том, что многое переносила в этом отношении. В прежние дни граф постоянно находился в отъезде, и графиня жаловалась на это. Подобно многим другим женщинам, она не знала, когда и в чем состояло ее благополучие. Она сетовала и представляла своему мужу различные доводы, что он большую часть времени должен посвящать своему очагу. По всей вероятности, доводы и убеждения ее сиятельства были не так сильны, а постоянное пребывание в доме состоялось вследствие расстройства здоровья, и теперь графиня с горькими сожалениями вспоминала те счастливые дни, когда была покинута, ревнива и сварлива! «Не попросить ли нам сэра Омикрона, чтобы он приказал ему отправиться в Германию на минеральные воды?» – говорила графиня Маргеритте. Сэр Омикрон был знаменитый лондонский врач и мог, без всякого сомнения, оказать им эту услугу.

Однако приказания этого не было отдано, и отец семейства решился провести зиму в замке Курси. Гости, как я уже сказал, все уехали, и в доме, кроме семейства графа, никого не оставалось, когда ее сиятельство в двенадцать часов утра, спустя несколько часов после визита мистера Дейла, вошла в кабинет своего супруга. Граф всегда завтракал один и после завтрака находил во французском романе и сигаре то утешение, какое могли еще доставлять ему эти невинные развлечения. Когда роман переставал возбуждать его, и когда сигара теряла свой аромат, граф посылал за женой, а после нее являлся камердинер одевать его. «Ей хуже моего переносить капризы этого человека, – говорил камердинер своим собратьям. – Мне еще можно отказаться от места, а ей нельзя».

– Лучше ли? Нет, нисколько не лучше, – сказал муж в ответ на женины вопросы о здоровье. – Мне никогда не будет лучше, пока вы будете держать этого повара.

– Но, отказав ему, где мы возьмем другого?

– Не мое же дело – приискивать поваров. Я не знаю, где вы возьмете другого. В скором времени у вас вовсе не будет повара, я уверен в этом. Мне кажется, вы взяли в дом двух лишних людей, не сказав мне ни слова.

– При таком собрании гостей нам нужны были лишние люди. Пригласить сюда леди Дамбелло – и не дать ей прислуги!

– Кто приглашал сюда леди Дамбелло? Я не приглашал.

– Однако, мой друг, ты был доволен ее присутствием.

– Чтоб ей провалиться!

И затем наступила пауза. Графиня не противоречила и радовалась, что вопрос о прислуге был замят с помощью леди Дамбелло.

– Взгляните-ка на это письмо от Порлокка, – сказал граф, передавая несчастной матери письмо от ее старшего сына.

Из всех ее детей он был одним из любимейших, но ей никогда не позволялось видеться с ним под кровом своего дома.

– Иногда я думаю, что это величайший из бездельников, с которым мне когда-либо доводилось иметь дело, – сказал граф.

Графиня взяла письмо и прочитала. Послание это не принадлежало к числу таких, какое отец с удовольствием мог бы получить от сына, но за неприятное свойство его содержания, скорее, следовало винить отца, нежели сына. Автор письма говорил между прочим, что ему не доставляют с надлежащей пунктуальностью известную сумму и что если он не получит ее, то вынужденным найдется предложить своему адвокату принять меры к взысканию путем суда и закона. Лорд Де Курси получил известную сумму денег от продажи некоторой фамильной собственности, чего он, однако ж, не мог сделать без соглашения со своим наследником, а так как соглашения этого не состоялось, то он обязан был выплатить из приобретенной суммы старшему сыну определенную часть. Граф смотрел на подобную уплату как на добровольное пожертвование или вспомоществование, между тем как лорд Порлокк считал ее своей собственностью по закону. В этом письме лорд Порлокк не употреблял фраз, в которых выражалась бы сыновняя покорность и преданность. Оно начиналось следующими словами: «Лорд Порлокк сим извещает лорда Де Курси», и проч.

– Я полагаю, что он должен получить свои деньги, иначе чем же он будет жить? – спросила графиня, чуть дрожа.

– Чем жить?! – прокричал граф. – Значит, вы оправдываете его и находите, что он должен писать своему отцу подобные письма?

– Я только сожалею об этом, – отвечала она.

– Я сам не знаю, откуда взять денег. Что касается него, то если бы он даже умер с голоду, я бы сказал только, что так ему и следует. Он служит позором моему имени и моему семейству. Сколько я знаю, он недолго проживет.

– Ах, Де Курси! Не говорите об этом таким тоном.

– Каким же тоном я буду говорить? Если бы я сказал, что он составляет для меня единственное утешение, что он живет, как следует благородному человеку, что он отличается отличным здоровьем, что у него добрая жена и несколько законных детей, неужели вы бы этому поверили? Вы, женщины, все легкомысленны. От слов моих он не сделается хуже.

– Но он может исправиться.

– Исправиться! Ему за сорок лет, а когда я видел его в последний раз, он показался мне шестидесятилетним стариком. Ну что же, отвечайте на его письмо, а я не хочу.

– Что же сказать ему насчет денег?

– Почему он не напишет к Гейзби насчет своих поганых денег? Зачем он меня беспокоит? У меня нет его денег. Спросите о них Гейзби.

Наступила другая пауза, во время которой графиня сложила письмо и положила в карман.

– Долго ли Джордж будет оставаться здесь с этой женщиной? – спросил граф.

– Мне кажется, она никому здесь не мешает, – возразила графиня.

– Садясь обедать, я всегда думаю, что сажусь за стол вместе со своей горничной. В жизнь свою не видывал подобной женщины. Не могу понять, как он терпит ее! Впрочем, он, по-видимому, нисколько о ней не заботится.

– Эта связь делает его степенным.

– Степенным!

– Она скоро разрешится от бремени и поэтому должна оставаться здесь. Если Порлокк не женится, то вы знаете…

– Так, значит, он намерен поселиться здесь навсегда? Я вам вот что скажу. Этому не бывать. Ему будет лучше и легче, чем мне, держать на своих плечах и на плечах жены свой собственный дом и хозяйство, и это вы можете им сказать. Я не хочу, чтобы они были здесь. Слышите ли?

Наступила новая пауза.

– Слышите ли?! – прокричал граф.

– Да, разумеется, слышу. Я как раз думала о том, что вы, вероятно, не захотите, чтобы я их выгнала из дому, особенно теперь, когда так скоро ожидается разрешение от бремени.

– Знаю, к чему это клонится, но этому не бывать. Не хочу, чтобы они были здесь, и если вы не скажете им этого, то я сам скажу.

В ответ на это леди Де Курси обещала выразить им волю своего супруга, полагая, быть может, что способ этого выражения самим графом далеко не может подействовать благотворно, в такую особенную эпоху, какая сейчас наступала в жизни мистрис Джордж.

– Знаете ли вы, – сказал граф, переменив тему разговора, – что сегодня приезжал сюда какой-то человек, который называл себя Дейлом?

Графиня отвечала утвердительно.

– Почему же вы скрываете это от меня?

И при этом начался тот скрежет зубов, который казался таким неприятным и страшным для мистрис Джордж.

– Потому что в этом я не видела никакой важности. Он приезжал повидаться с леди Джулией Де Гест.

– Да, то есть он приезжал объясниться насчет этого Кросби?

– Надо так думать.

– И зачем вы позволили этой девчонке быть такой дурой? Вы увидите, что он сыграет с ней какую-нибудь низкую шутку.

– О, никогда!

– Почему она хочет выйти замуж за такого человека?

– Он настоящий джентльмен и к тому же имеет положение в обществе. Тут я не вижу ничего дурного. Сейчас так трудно для девушки выйти замуж без денег.

– Значит, поэтому они должны выходить за кого ни попадя. Насколько я вижу, это замужество хуже, чем у Эмилии.

– Эмилия, мой друг, вышла замуж очень хорошо.

– Гм! Вот уж ничего не вижу в этом хорошего. Напротив, по-моему, это чрезвычайно скверно, так скверно, что хуже этого ничего и быть не может. Впрочем, это ваше дело. Я никогда не вмешивался и не намерен вмешиваться в ваши дела.

– Я вполне уверена, что она будет счастлива, она так искренно привязана к этому молодому человеку.

– Искренно привязана к этому молодому человеку!

Тон голоса и манера, с которыми граф повторил эти слова, были таковы, что казалось – его сиятельство имел бы блистательные успехи на сцене, если бы только его внимание обратилось на профессию актера.

– Я чувствую себя плохо, когда слышу подобные вещи. Она хочет замуж, так пусть же на себя и пеняет, я не могу ничем помочь, только помните, как бы здесь не вышло скандала насчет той, другой, девушки. Если он из-за нее наделает мне хлопот, то клянусь… я буду ему хуже смерти. Когда же назначена свадьба?

– Говорят, в феврале.

– Чтобы во время свадьбы не было каких-нибудь глупостей и издержек. Если она хочет выйти за клерка, так пусть и свадьба будет такая, какая бывает у клерков.

– Он еще до свадьбы получит место секретаря.

– Велика разница! Секретарь! А как вы думаете, что это за люди – секретари? Нищие, которые являются, никто не знает откуда! Я не хочу, чтобы были дурачества, слышите?

Графиня ответила, что слышит, и воспользовалась первой минутой, чтобы удалиться. Наступила очередь камердинера. После часовой службы он не раз повторял в лакейской, что старый хрыч расходился, точно сатана в аду.

Глава XXVII. «Клянусь честью, я этого не понимаю»

Между тем леди Александрина старалась представить себе как можно вернее все выгоды и невыгоды своего положения. Она не имела ни особенно нежных чувств, ни силы характера, ни возвышенных целей. Много раз она себя спрашивала, была ли настоящая жизнь ее достаточно счастлива, чтобы постоянное пребывание в ней могло удовлетворить ее желаниям, и каждый раз отвечала себе, что перемена на всякую другую жизнь была необходима. Нередко также советовалась она с собой насчет своего звания, которым немало гордилась, и всегда говорила себе, что не может понизить себя в свете без тяжелых мучений. Впрочем, в последнее время Александрина приучила себя к мысли, что гораздо более выигрывала, сделавшись женою такого человека, как Кросби, нежели оставаясь незамужней дочерью своего отца. В положении сестры ее Эмилии было много такого, чему она не завидовала, но еще менее было завидного в положении ее сестры Розины. Дом Гейзби не отличался таким великолепием, как замок Курси, но все же он не был таким скучным, не служил источником постоянных огорчений и сверх того составлял собственность ее сестры.

– Очень многие выходят замуж за подобных мужчин, – говорила она Маргеритте.

– Да, разумеется. Большая, однако же, разница, когда мужчина имеет состояние.

Разумеется, тут большая разница. Кросби не имел состояния, не был даже так богат, как Гейзби, не мог держать экипажа и не имел загородного дома, но зато был светским человеком и снискал в обществе более уважения, чем Гейзби. Он также мог, по всей вероятности, занять высокое место в своей профессии, и вообще был видный мужчина в строгом смысле этого слова, а леди Александрина, конечно, отдала бы преимущество джентльмену с пятью тысячами фунтов годового дохода, но раз подобного джентльмена не оказывалось, то почему же бы ей не быть за мистером Кросби, чем вовсе не иметь мужа? Она не была влюблена в мистера Кросби, но надеялась, что может жить с ним комфортабельно, да и вообще быть замужем дело хорошее.

Александрина составила себе правила, по которым должна была исполнять свой долг по отношению к мужу. Ее сестра Эмилия была полной госпожой в своем доме, управляя всем умеренно и сносно, и доставляя таким управлением пользу своему мужу. Александрина боялась, что ей не позволят управлять, но, во всяком случае, решила, что она попробует. Она приложит все усилия, чтобы дать мужу спокойствие, и будет в особенности стараться не раздражать его напоминаниями о своем высоком происхождении. В этом отношении она будет весьма кроткой, а если пойдут дети, она будет заботиться о них так, как будто отец их обыкновенный священник или адвокат. Много думала она также о Лилиане Дейл, задавала себе различные вопросы с целью убедить себя в высоких правилах относительно своего долга в этом случае. Виновата ли она в том, что отбивает мистера Кросби у Лилианы Дейл? В ответ на этот вопрос Александрина спокойно уверяла себя, что она не виновата. Мистер Кросби ни под каким видом не женился бы на Лилиане Дейл. Он не раз признавался ей в этом, причем самым торжественным образом. Поэтому она нисколько не вредила Лилиане Дейл. Внутренне Александрина была убеждена, что преступный обман Кросби в отношении Лилианы Дейл не так значителен, ведь разве не была Александрина дочерью графа! – ее высокое положение до некоторой степени смягчало степень падения ее возлюбленного – но в этом казалось трудно признаться даже самой себе.

Александрина в этом вопросе не получила большого сочувствия от своих родных. «Я боюсь, что он мало думает о своих религиозных обязанностях. Мне сказывали, что молодые люди подобного рода редко думают об этом», – говорила Розина. «Я не виню тебя, – говорила Маргеритта. – Ни под каким видом не виню. Признаться тебе, я думаю об этом браке гораздо меньше, чем думала в то время, когда Эмилия выходила замуж, но сама ни в каком случае этого бы не сделала». Отец Александрины объявил ей, что, по его мнению, она не ребенок и знает, что делает. Ее мать старавшаяся утешать и до некоторой степени поощрить ее, несмотря на то, постоянно твердила, что Александрина выходит замуж за человека без звания и без состояния. В поощрениях выражалось нравоучение, а ее утешения принимали вид увещаний: «Разумеется, душа моя, ты не будешь богата, но я уверена, что будешь жить хорошо. Мистер Кросби может быть принят где угодно, тебе никогда не придется краснеть за него». При этом графиня намекала, что ее старшей замужней дочери приходилось стыдиться своего мужа. «Я бы желала, чтобы он имел возможность держать экипаж для тебя, но может, со временем и это будет».

Александрина нисколько не раскаивалась в своем поступке и решительно объявила отцу своему, что она уже не ребенок и знает, что делает.

В течение всего этого времени Лили Дейл по-прежнему наслаждалась своим счастьем. Дня два замедления в получении ожидаемого письма от своего обожателя не нарушали ее спокойствия. Она обещала ему верить в искренность его любви и твердо решилась выполнять свое обещание. Нарушить его в это время ей не приходило и в голову. Она разочаровывалась, обманывалась в своих ожиданиях, когда почтальон не приносил ей письма, как обманывается землепашец, когда долго ожидаемый дождь не спадает с неба на иссохшую землю, но она нисколько не сердилась. Он объяснил это, говорила она про себя и потом уверяла Белл, что мужчины не в состоянии понять голода и жажды писем, которые испытывают женщины, находясь вдали от тех, кого любят.

Но вот в Малом доме услышали, что сквайр уехал из Оллингтона. В течение последних дней Бернард редко бывал у них, и об отъезде сквайра они узнали не от него, а от садовника Хопкинса.

– Уж, право, не знаю, как вам сказать, мисс Белл, куда уехал наш сквайр. Наш господин не имеет обыкновения говорить мне, куда отправляется, говорит только, когда едет за семенами или за чем-нибудь в этом роде.

– Однако он уехал совершенно внезапно, – сказала Белл.

– Против этого, мисс, я ничего не могу сказать. Да и почему бы ему не поехать внезапно, если вздумается? Знаю только, что он поехал в кабриолете на станцию железной дороги. Похороните меня живого, а больше этого я ничего не могу сказать.

– Я бы попробовала выпытать у него еще что-нибудь, – сказала Лили, удаляясь с сестрой своей от садовника. – Это такой угрюмый господин. Не знаю, уехал ли Бернард со своим дядей.

После этого ни та, ни другая сестра не думали больше об отъезде сквайра.

На другой день Бернард зашел в Малый дом, но ничего не мог сказать о причине отсутствия сквайра.

– Я знаю только, что он в Лондоне, – сказал Бернард.

– Надеюсь, он заедет к мистеру Кросби, – сказала Лили.

Но и на это Бернард не сказал ни слова. Он спросил Лили, что пишет ей Адольф? Лили отвечала таким спокойным тоном, какой только в состоянии была придать своему голосу, что в тот день не получала еще письма.

– Я рассержусь на него, если он не будет хорошим корреспондентом, – сказала мистрис Дейл, оставаясь с Лили наедине.

– Нет, мама, вы не должны на него сердиться. Я не позволю вам сердиться на него. Помните, пожалуйста, что он мой жених, а не ваш.

– Но я не могу равнодушно смотреть, как ты поджидаешь почтальона.

– Я не буду поджидать его, если это наводит на вас дурные мысли относительно Адольфа. Я хочу, чтобы вы думали, что все его действия прекрасны.

На следующее утро почтальон принес письмо или, вернее сказать, записку, и Лили сразу увидела, что записка эта от Кросби. Она поспешила перехватить ее у самого входа, так чтобы мать не могла заметить ни ее ожиданий, ни разочарования в случае неполучения письма.

– Благодарю тебя, Джейн, – очень спокойно сказала она, когда запыхавшаяся девушка подбежала к ней с маленьким посланием в руках, и Лили удалилась в уединенный уголок, чтобы скрыть свое нетерпение.

Записка была так мала, что изумила Лили, но когда она распечатала ее, то изумление еще более увеличилось. В записке этой не было ни начала, ни конца, в ней не было ни приветствия, ни подписи, она заключала в себе только две строчки: «Завтра я напишу вам больше. Сегодня первый день моего приезда в Лондон. Дорога так утомила меня, что решительно не могу писать». Вот все ее содержание, и это было нацарапано на лоскутке бумаги. Что это значит, если он даже не назвал ее своей дражайшей Лили? Почему он не прибавил в конце уверения, что принадлежит ей на всю жизнь? Подобные выражения можно было бы, кажется, включить в записку одним росчерком пера.

– А если бы он знал, – сказала Лили, – как мне нужна его любовь!

Прежде чем пойти к матери и сестре, Лили на несколько минут осталась одна, и использовала эти минуты, чтобы вспомнить о своих обещаниях.

«Я знаю, что все хорошо, – сказала она про себя. – Не так, как я, он думает об этих вещах. Он должен был бы пожертвовать на письмо последнюю минуту…»

И потом со спокойным, улыбающимся лицом она вошла в столовую.

– Ну, что он пишет? – спросила Белл.

– А что вы дадите, чтобы узнать, что он пишет?

– Я бы не дала и двух пенсов, – сказала Белл.

– Когда у тебя будет жених, то не знаю, согласишься ли ты показывать всякому его письма к тебе?

– Но если в письме заключаются какие-нибудь особенные лондонские новости, то, мне кажется, нам можно было бы узнать о них, – сказала мистрис Дейл.

– А если, мама, в письме нет никаких новостей. Бедняжка, он только что приехал в Лондон, и притом же в это время года какие могут быть в Лондоне новости?

– Видел он дядю Кристофера?

– Едва ли, по крайней мере, он ничего не говорит об этом. Вот когда приедет дядя, тогда мы узнаем все новости. Лондонские новости занимают его больше, чем Адольф.

На этом и прекратился разговор о письме. До этого Лили по нескольку раз перечитывала за завтраком два прежних письма Адольфа, читая их про себя, она вслух произносила некоторые слова и так протяжно и выразительно, что ее мать могла бы тут же записать их. Теперь же Лили даже не показала письма, ее отсутствие, в течение которого она читала его, продолжалось не более двух минут. Мистрис Дейл все это видела и знала, что дочь ее еще раз обманулась в своих ожиданиях.

Действительно, в этот день Лили была очень серьезна, но не показывала виду, что она огорчена. Вскоре после завтрака Белл отправилась в дом приходского священника, мистрис Дейл и младшая дочь остались дома и вместе сидели за каким-то шитьем.

– Мама, – сказала Лили, – когда я уеду в Лондон, то надеюсь, вы и я разлучимся не навсегда.

– Сердцами, душа моя, мы никогда не разлучимся.

– Ах, мама! Этого недостаточно для счастья, хотя, быть может, и весьма довольно для избежания действительного несчастья. Мне бы хотелось постоянно видеть вас, обнимать вас и ласково говорить с вами, как теперь.

Лили подошла к матери и опустилась на колени на подножную подушку.

– Тебе, девочка моя, и без меня будет кого приголубить и обнять, и даже, может быть, многих других.

– Не думаете ли вы сказать, мама, что намерены бросить меня?

– Боже меня упаси, ангел мой. Это уже не матери, которые бросают детей своих. Но что мне делать, когда ты и Белл оставите меня одну?

– Нет, мама, мы никогда вас не оставим. В отношении к вам мы всегда останемся теми же, хоть и будем замужем. Я оставляю за собой право находиться здесь, сколько мне вздумается, а взамен этого вы получите право быть у меня сколько вам угодно. Его дом должен быть вашим родным очагом, а не каким-нибудь холодным местом, которое вы можете посещать время от времени, надевая лучшие наряды. Вот что я подразумеваю под словами: мы не должны разлучаться.

– Но Лили…

– Что же, мама?

– Я нисколько не сомневаюсь, что мы будем счастливы вместе, ты и я.

– Вы, кажется, хотели сказать что-то другое.

– Только то, что твой дом будет его домом и что в нем ты не будешь замечать пустоты и без меня. Замужество дочери всегда влечет за собой грустную разлуку.

– В самом деле, мама?

– По крайней мере, для меня это грустная разлука. Ты не подумай, что я желаю удержать тебя при себе. Весьма естественно вы должны обе выйти замуж и оставить меня. Я надеюсь, что тот, кому ты посвящаешь себя, будет любить и защищать тебя.

Сердце вдовы переполнилось материнской любовью, она отвернулась от Лили, чтобы скрыть свое лицо.

– Мама, мама, я бы не хотела уезжать от вас.

– Нет, Лили, не говори этого. Я не буду довольна жизнью, если не увижу замужем обеих моих дочерей. Мне кажется, это единственный жребий, который может дать женщине покой и удовольствие. Я хочу, чтобы вы обе были замужем, иначе я была бы самым себялюбивым созданием.

– Белл устроится вблизи вас, вы будете чаще видеть ее и любить ее больше, чем меня.

– Я буду одинаково любить и тебя, и ее.

– Я бы желала, чтобы она тоже вышла замуж за лондонского жителя, тогда бы вы поехали с нами и находились бы вблизи нас. Знаете ли, мама, мне иногда думается, что вам не нравится здешнее место.

– Ваш дядя был так добр, что предоставил его нам.

– Я это знаю, и мы были очень счастливы здесь. Но если Белл оставит вас…

– Тогда и я уеду отсюда. Ваш дядя очень добр, но иногда я чувствую, что его доброта служит для меня бременем, нести которое у меня одной недостанет сил. И что тогда будет привязывать меня к здешнему месту?

Говоря это, мистрис Дейл понимала, что «здешнее место» выходило за пределы дома, который она занимала по милости сквайра. Мог ли весь ее мир ограничиваться только этим местом? Как будет она жить, если у нее заберут обеих дочерей? Она почти уже убедилась, что дом Кросби не станет для нее родным очагом и даже временным пристанищем, а ее визиты туда должны быть непременно того парадного свойства, на который намекала сама Лили. Объяснить все это Лили не представлялось никакой возможности. Она не хотела предрекать, что герой сердца ее дочери будет негостеприимным в отношении матери своей жены, но так и не иначе мистрис Дейл понимала характер будущего своего зятя. Увы! Ни та, ни другая не знали еще характера мистера Кросби, в противном случае они не стали бы не только говорить, но и думать о его гостеприимстве или негостеприимстве.

После полудня обе сестры снова сидели вместе, Лили была серьезнее обыкновенного. Из всех ее поступков нельзя было не заключить, что свадьба должна состояться в непродолжительном времени и что она приготовлялась разлучиться с домом.

– Скажи, пожалуйста, Белл, отчего это доктор Крофтс не навестит нас?

– Не прошло, мне кажется, и месяца, как он был у нас на вечере.

– Месяца! А было время, когда он являлся к нам почти каждый день.

– Да, когда мама была нездорова.

– Даже и после ее выздоровления. Впрочем, я не должна нарушать обещания, которое ты взяла с меня. О нем вовсе не следует говорить.

– Я ничего подобного не говорила. Ты знаешь, что было тогда на уме у меня, а что было у меня тогда на уме, то это же самое остается и теперь.

– Скоро ли будет на уме у тебя что-нибудь другое? Я бы желала, чтобы это случилось как можно скорее, право бы, желала.

– Этого никогда не будет, Лили. Было время, когда я мечтала о докторе Крофтсе, но это была одна мечта. Я знаю это, потому что…

Белл хотела объяснить, что в убеждениях своих она непогрешима и что с того памятного вечера она узнала, что может полюбить другого человека. Но этот другой человек был мистер Кросби, и потому она замолчала.

– Пусть бы он сам приехал да расспросил тебя.

– Никогда он этого не сделает. Никогда он не задаст вопроса о вещах подобного рода, если я не подам к тому повода, а повода к этому от меня он никогда не дождется. Он до тех пор не подумает о женитьбе, пока не будет иметь состояния. У него есть достаточно твердости духа, чтобы переносить бедность без всякого сетования, но он не в состоянии будет переносить эту бедность вместе с женой. В этом я совершенно уверена.

– Посмотрим, посмотрим, – сказала Лили. – Для меня нисколько не покажется удивительным, если ты выйдешь замуж раньше меня. Со своей стороны, я приготовилась ждать, пожалуй, хоть три года.

В тот вечер сквайр возвратился в Оллингтон поздно, и Бернард ездил встретить его на станцию железной дороги. Сквайр телеграфировал своему племяннику, что приедет на последнем поезде, и больше этого ничего не было слышно от него с самого отъезда. Днем Бернард не видел никого из обитательниц Малого дома. Теперь ему не представлялось возможности обращаться с Белл с прежней непринужденностью, он не мог встречаться с ней, не начав разговора о предмете общего для них интереса, и при этом не мог говорить без особенной предусмотрительности. Он не знал еще самого себя, начав ухаживать за кузиной так легко, он считал это за самую обыкновенную вещь, все равно, приняли бы его предложение или нет. Теперь для него это уже не было более легкодоступным предметом. Не знаю, действительно ли в этом случае управляла его действиями искренняя, чистая любовь. Как бы то ни было, раз поставив себе цель, он с настойчивостью, свойственною всем Дейлам, решился достичь ее во что бы то ни стало. Он не допускал идеи отказаться от кузины и утешал себя тем, что ее нельзя привлечь к себе без некоторого труда и, быть может, без некоторого пожертвования временем.

Не было у Бернарда и желания побеседовать с мистрис Дейл или с Лили. Он боялся, что донос леди Джулии справедлив, что в нем, во всяком случае, заключалась частица правды. Находясь таким образом в некотором сомнении, он не мог с спокойной душой явиться в Малый дом. Ну, что ему придется делать, если Кросби действительно окажется виновным в той низости, в которой обвиняла его леди Джулия? Тридцать лет тому назад он вызвал бы его на дуэль и убил бы его, не дав ему прицелиться. Сейчас подобный поступок невозможен, а между тем что скажет свет, если он оставит такое оскорбление без отмщения?

Дядя Бернарда по выходе из вагона с саквояжем в руке был мрачен, угрюм и молчалив. Он сел в кабриолет, не промолвив ни слова. На станции были посторонние люди, и потому Бернард считал неудобным приступить к расспросам, но когда кабриолет завернул за угол вокзала, он спросил: что нового?

Сквайр даже и теперь не хотел отвечать. Покачав головой, он отвернулся, как будто ему не нравилось, что его спрашивают.

– Видели ли вы его? – спросил Бернард.

– Нет, он не смел показаться мне.

– Значит, это правда?

– Правда? Да, сущая правда. Зачем ты привез сюда этого мерзавца? Ты всему виной.

– Нет, сэр, я не виню себя. Я не думал, что он такой бездельник.

– Но прежде чем привести его сюда, ты должен был узнать, что это за человек. Бедная девушка! Что я ей скажу?

– Разве она еще не знает?

– Кажется, нет. Ты видел их?

– Я видел их вчера, и они еще ничего не знали, но, может, сегодня она получила письмо.

– Не думаю. Это такой гнусный трус, что побоится написать к ней. Трус, трус! Да и может ли человек найти в себе столько твердости духа, чтобы написать подобное письмо?

Мало-помалу сквайр разговорился и рассказал, как он виделся с леди Джулией, как отправился в Лондон и выследил Кросби до его клуба, где и узнал всю истину от друга Кросби, Фаулера Прата.

– Трус убежал от меня, в то время как я разговаривал с его посланным, – говорил сквайр. – Это они уж вместе составили план, и я думаю, он был прав, а то я бы раскроил ему голову в клубе.

На другое утро Прат приходил к нему, в его гостиницу с извинением от Кросби.

– С извинением! Оно в моем кармане. Гнусная тварь, презренная гадина! Не могу этого понять. Клянусь честью, Бернард, я этого не понимаю. Мужчины, с тех пор как я поближе их узнал, кажется, совсем переменились. Для меня невозможно было бы написать такое письмо.

Он рассказал, как Прат принес письмо и объявил, что Кросби уклоняется от свидания.

– Джентльмен этот был столь добр, что убедил меня, что из нашего свидания не вышло бы ничего хорошего. Вы знаете, сказал я ему, не тронь смолу – не замараешься. Прат соглашался, что приятель его чернее смолы. Действительно, он ни одного слова не мог сказать в защиту своего друга.

– Я знаю Прата, это настоящий джентльмен, он не решится его извинить, за это я ручаюсь.

– Извинить его! Да кто и каким образом мог бы извинить его? Да найдутся ли слова, которые бы можно было привести в его оправдание? – И сквайр в течение нескольких минут оставался безмолвным.

– Клянусь честью, Бернард, я все еще не могу прийти в себя, чтобы поверить этому. Это так ново для меня. Это заставляет меня думать, что свет совершенно извратился и что честному человеку не стоит больше жить в нем.

– И он дал слово жениться на другой?

– О да, с полного согласия родителей. Дело уже решенное, и брачные условия, вероятно, теперь в руках какого-нибудь поверенного. Решившись бросить ее, он должен был уехать отсюда. Я уверен даже, что он вовсе не был намерен жениться на ней. Он сделал предложение, собственно, для препровождения времени.

– Однако у него было желание оставаться здесь до самого конца отпуска.

– Не думаю. Если бы он увидел возможность и намерение с моей стороны дать ей приданое, быть может, тогда бы он и женился на ней. Но с той минуты, как я объявил ему, что Лили ничего не будет иметь, он выбросил из головы всякую идею о женитьбе на ней. Наконец мы приехали. Откровенно скажу, что в жизни ни разу не возвращался в свой собственный дом с таким растерзанным сердцем.

За ужином дядя и племянник сидели молча, сквайр выражал свою горесть гораздо свободнее, чем можно бы ожидать от человека с его характером.

– Что скажу я им завтра поутру? – снова и снова повторял он. – Как мне сделать это? И если я скажу матери, то как она передаст это своей дочери?

– Неужели вы думаете, что он сам не напишет о своем намерении?

– Насколько я понимаю, не напишет. Прат, по крайней мере, говорил мне, что до вчерашнего вечера он ни к кому не писал. Я спросил о намерениях его подлого друга, и он отозвался незнанием, прибавив, что Кросби, вероятно, пишет об этом мне самому. Он подал мне письмо. Вот оно. – И сквайр швырнул его через стол. – Прочитай его и отдай мне назад. Он, кажется, думает, что этим дело и кончится.

Это было низкое, подлое письмо, не потому, что в нем были употреблены дурные выражения или искажены были факты, но потому, что заключавшееся в нем объяснение само по себе было низко и подло. Есть поступки, которые не допускают никаких толкований и объяснений, преступления, в которых признаваться может не иначе как сделавшая их гадина, бывают обстоятельства, которые меняют человека и ставят его в уровень с пресмыкающимися. Большого труда стоило Кросби написать это письмо, когда он вернулся домой после последнего свидания в тот вечер с Пратом. Он долго и угрюмо сидел в кресле на своей квартире, не будучи в состоянии взять в руки перо. Прат обещал прийти к нему утром на службу, и Кросби лег в постель, решившись написать письмо за своей конторкой. Прат явился на другой день, но Кросби не написал еще ни слова.

– Терпеть не могу подобных вещей, – сказал Прат. – Если хочешь, чтобы я отнес письмо, то пиши его сейчас же.

С внутренним стоном Кросби сел за стол, и на бумаге начали появляться слова. Вот эти слова: «Знаю, что не могу представить никаких извинений ни вам, ни ей. Но я поставлен в такие обстоятельства, что истина лучше всего. Я чувствую, что не мог бы дать мисс Дейл счастья, и потому, как благородный человек, считаю своей непременной обязанностью отказаться от чести, которую она и вы предложили мне».

Довольно, кажется, мы все знаем, из каких слов составляются подобные письма людьми, когда они чувствуют себя принужденными писать, как твари.

– Как благородный человек! – повторил сквайр. – Клянусь честью джентльмена, Бернард, этого я не понимаю. Я не могу верить себе, чтобы человек, написавший это письмо, сидел когда-то за моим столом в качестве гостя.

– Что же мы сделаем с ним? – спросил Бернард после непродолжительной паузы.

– Сделаем то же, что с крысой. Отколоти ее тростью, когда попадет тебе под ногу, но берегись: главное, чтобы она не забралась к тебе в дом. Теперь, впрочем, это уже слишком поздно.

– Этого, дядя, недостаточно.

– Не знаю, чего же еще более. Есть поступки, за которые человек осуждается вдвойне потому, что он прикрывает себя от открытого наказания свойством своей собственной подлости. Мы должны помнить имя Лили и сделать все, что только можно для ее утешения. Бедная, бедная девушка!

Снова наступило молчание, наконец сквайр встал и взял свою спальную свечу.

– Бернард, – сказал он, уходя, – рано поутру дай знать моей невестке, что я желаю видеть ее у себя, если она будет так добра и придет сюда после завтрака. Чтобы больше этого ничего не было сказано в Малом доме. Быть может, сегодня он писал туда.

Сквайр удалился, между тем как Бернард долго еще оставался в столовой, размышляя обо всем случившемся. Чего ожидает от него общество относительно Кросби? И что он должен сделать, когда встретится с Кросби в клубе?

Глава XXVIII. Совет

Кросби, как нам уже известно, отправился в офис, в Уайтхолл, на другое утро после побега из клуба Себрайта, где он оставил оллингтонского сквайра совещаться с Фаулером Пратом. В тот вечер он еще раз виделся с Фаулером Пратом. Продолжение рассказа покажет, что происходило при этом свидании.

На службу он пришел довольно рано, зная, что ему предстояло написать два письма, которые в особенности не повиновались его перу. Одно из них, к сквайру, должен был взять его друг для передачи адресату, другое письмо, и самое роковое, письмо для бедной Лили, составляло такой тяжелый труд, который он решительно не в состоянии был выполнить в течение целого дня. Письмо сквайру он написал под влиянием некоторых угроз, оно, как мы уже видели, унизило его до степени пресмыкающегося.

По прибытии в Уайтхолл он увидел, что его ожидали там другие заботы – заботы, которые доставили бы ему особенное удовольствие, если бы душа его была настроена к восприимчивости этого удовольствия. В приемном зале он заметил, что собравшиеся там курьеры оказывали ему уважение более обыкновенного. В Генеральном комитете он всегда считался великим человеком, но как в величии, так и в уважении, отдаваемом этому величию, бывают своего рода оттенки, точно определить которые хоть и невозможно, но несмотря на это они для опытного взгляда становятся совершенно очевидными. Кросби прошел в свой кабинет, где на столе ожидали его два официальных письма. Первое из попавшихся ему под руку было небольшое, с надписью «секретно» и с адресом, написанным рукою его старого друга, Буттервела, бывшего секретаря комитета. «Я увижусь с вами сегодня утром, почти сразу после получения вами этого письма, – говорилось в полуофициальной записке, – но считаю долгом прежде всех других поздравить вас с приобретением моих старых башмаков. Для вас они будут довольно свободны, хоть сначала и натерли мне мозоли. Надо сказать, что они нуждаются в новых подошвах, и, может быть, придется немного приподнять каблуки, но вы найдете сами превосходного художника по этой части, который приведет их в порядок и придаст им фасон, которого ощутимо недоставало все время, пока они принадлежали мне. Желаю вам от души наслаждаться ими, и проч. и проч.». После этого Кросби распечатал другое письмо, но оно уже не имело для него особенного интереса. Не прочитав еще, он уже угадывал его содержание. Совет представителей с величайшим удовольствием предоставлял ему место секретаря, сделавшееся вакантным по случаю назначения мистера Буттервела в члены совета, письмо это было подписано самим Буттервелом.

Как бы был восхищен он этим приветствием по возвращении к служебным занятиям, если бы на сердце его в других отношениях не лежало тяжелой заботы. Размышляя об этом, он припоминал все чарующие прелести Лили. Он сознавался самому себе, насколько превосходила она благородную дочь фамилии Де Курси, с которой судьба определила ему сочетаться брачными узами. Отвергнутая невеста превосходила избранную им в грации, свежести, красоте, преданности и всех женских добродетелях! О, если бы только представилась ему какая-нибудь возможность исключить последние две недели из событий его жизни! Но подобного рода вещи нельзя стереть из памяти людей, даже если бы на это потрачено было несколько печальных лет трудоемкого очищения.

В эту минуту ему казалось, как будто совершенно исчезли все те препятствия, которые страшили его, когда он думал жениться на Лили Дейл. То, что было бы страшным при семи– или восьмистах фунтах годового дохода, сделалось бы очаровательным при доходе почти вдвое большем. Зачем судьба была так немилостива к нему?.. Зачем это повышение не состоялось двумя неделями раньше? Зачем не объявили ему об этом перед роковой поездкой в этот страшный замок? Он даже говорил себе, что, если бы этот факт был точно известен ему до свидания Прата с мистером Дейлом, он послал бы к сквайру совсем другое письмо и выдержал бы гнев всего поколения Де Курси. Но в этом случае он обманывал самого себя – и знал, что обманывал. Граф в его воображении представлялся таким существом, что даже мысль об измене леди Александрине казалась невозможной. Он мало беспокоился, задумав обмануть племянницу незначительного деревенского сквайра, но обмануть дочь графини – страшно и подумать.

Дом, полный ребятишек, в отдаленной части Лондона, принимал теперь вид совершенно различный от того, в каком он представлялся в то время, когда Кросби сидел в своей комнате в замке Курси в первый вечер своего приезда. Тогда от этого дома отзывалось чем-то могильным, как будто Кросби предстояло заживо похоронить себя в нем. Теперь же, когда этот дом сделался для него недосягаемым, он казался ему земным раем. Потом он представлял себе какой-то рай приготовит для него Александрина. Смотря в настоящую минуту сквозь увеличительные стекла, нельзя было не удивляться, какою безобразною представлялась леди Александрина, какою старою, до какой степени лишенною грации и прелести.

В течение первого часа Кросби ничего не делал. К нему приходили два младших чиновника и искренне его поздравляли. Кросби пользовался между сослуживцами популярностью, его повышение послужило поводом и к повышению других. Потом он встретился с двумя старшими чиновниками, которые тоже поздравили его, но без всякой искренности.

– По-моему, оно так и следует, – сказал один толстый старый джентльмен. – Мое время прошло, я это знаю. Я женился слишком рано, чтобы иметь возможность носить красивый мундир в молодости, и притом же я вовсе не был знаком ни с лордами, ни с семействами лордов.

Жало это было тем острее, что Кросби начинал решительно чувствовать, как бесполезны были теперь все связи, которые он составлял. Он получил повышение, потому что знал свое дело лучше всех других, влиятельный родственник леди Де Курси не успел еще написать и записки по этому поводу.

В одиннадцать часов в кабинет Кросби вошел мистер Буттервел, и новый секретарь вынужден был натянуть на лицо улыбку. Мистер Буттервел был приятной, красивой наружности мужчина лет пятидесяти, который никогда не «изобретал порох» и даже не делал подобной попытки. Он был чрезвычайно вежлив и услужлив перед великими мира сего и принимал на себя покровительственный вид перед низшими. Впрочем, даже в его покорности перед сильными было что-то искреннее и английское, в его любезности с равными и низшими не обнаруживалось ни малейшей гордости. Он знал, что не был очень умен, и в то же время умел использовать умных людей. Он редко делал ошибки и боялся наступить кому-нибудь на ногу. Не имея врагов, он имел очень немного друзей, и поэтому мы смело можем сказать, что мистер Буттервел шел по дороге жизни весьма скромно. На тридцать пятом году он женился на одной даме с небольшим состоянием и теперь проводил приятную, легкую, веселую жизнь на небольшой вилле к Путни. Когда мистер Буттервел слышал – а это удавалось ему нередко – о затруднениях, с какими английский джентльмен должен зарабатывать насущный хлеб в своем отечестве, он оглядывался на свою собственную карьеру с особенным удовольствием. Он знал, что миру давал очень немного, а между тем получал от него щедро, и никто ему не завидовал.

«Такт, – говаривал про себя мистер Буттервел, прохаживаясь по ковровым дорожкам своей виллы. – Такт, такт и такт».

– Кросби, – сказал он с веселым лицом, войдя в кабинет, – от души поздравляю вас, чисто от души. Вы рано сделали большой шаг в жизни, впрочем, вы вполне этого заслуживаете, гораздо полнее, чем я заслуживал, когда меня назначили на это место.

– О нет, – угрюмо сказал Кросби.

– А я говорю, о да. Мы должны считать за особенное счастье, что имеем подобного человека, это я сказал всем представителям Кабинета министров.

– Чрезвычайно много вам обязан.

– Я давно знал об этой перемене. Сэр Рэфль Бофль говорил мне, что намерен перейти в управление сбора податей, там ему предложили две тысячи фунтов в год, первую же вакансию в нашем совете обещали мне.

– Жаль, что я не знал этого раньше, – сказал Кросби.

– От подобного незнания вы ничего не потеряли. Нет ничего приятнее, как получать сюрпризы! Кроме того, иногда и знаешь о чем-нибудь, да и не знаешь! Я не говорю, что не знал, напротив, знал достоверно, но до вчерашнего дня не открывал ни одному живому существу. Иногда, кажется, что может быть вернее, а смотришь и ошибешься в расчете. Ну, если бы сэр Рэфль не перешел в управление сбора податей!

– Совершенно так, – сказал Кросби.

– Теперь все кончено. Вчера я заседал в совете и подписал вам предложение. Кажется, однако же, что я больше теряю, чем выигрываю.

– Как! Получив на триста фунтов стерлингов больше и при этомутомительных меньше обязанностей?

– Так, но не надо смотреть на интересы предмета. Секретарь все видит, и все ему известно. Правда, я начинаю стареть, и, следовательно, чем меньше работы, тем для меня лучше. Кстати, не приедете ли завтра в Путни? Мистрис Буттервел будет в восторге, увидев нового секретаря. В городе теперь нет никого, поэтому вы не можете иметь предлога к отказу.

Но у мистера Кросби нашелся такой предлог. При нынешнем настроении ему не представлялось ни малейшей возможности сидеть за столом мистрис Буттервел и улыбаться. Таинственным, полудоверительным тоном он дал понять мистеру Буттервелу, что некоторые частные дела особенной важности заставляют его по необходимости оставаться в городе.

– Сейчас, – заключил он, – я уже более не господин своего времени.

– Да-да, и в самом деле. Я совсем забыл поздравить вас. Так вы женитесь? Прекрасно, я очень рад, и надеюсь, что вы будете так же счастливы, как я.

– Благодарю вас, – сказал Кросби довольно угрюмо.

– На молоденькой барышне близ Гествика? Кажется, там или где-то около тех мест?

– Н-нет, – пробормотал Кросби, – эта барышня живет в Барсетшире.

– Я даже слышал ее имя. Кажется, ее зовут Белл или Тэйт, или Балл?

– Нет, – сказал Кросби, призвав на помощь всю смелость. – Ее зовут Де Курси.

– Одна из дочерей графа?

– Да.

– Извините, пожалуйста. Значит, я ослышался. Вы вступаете в близкое родство с весьма благородной фамилией, и, право, от души радуюсь вашему успеху в жизни.

После этого Буттервел искренно пожал ему руку, не выразив, однако, особенного одобрения, какое приготовился выразить, находясь при убеждении, что Кросби женится на Белл, Тэйт или Балл. Мистер Буттервел начал думать, что тут что-то кроется. Он слышал из самого верного источника, что Кросби сделал предложение племяннице одного сквайра, у которого гостил, близ Гествика, девушке без всякого состояния.

– Прекрасно, заседание у нас начнется в два часа, вы знаете и, без всякого сомнения, пожалуете к нам. Если до собрания у вас найдется свободное время, то я приготовлю бумаги, которые должен вам передать. Я ведь не был лордом Ильдоном, и потому они не составят вам тяжелого бремени.

Вслед за этим в кабинет Кросби вошел Фаулер Прат, и Кросби под его взорами написал письмо сквайру Дейлу.

Повышение не доставляло радости Кросби. Когда Прат удалился, он старался облегчить свое сердце. Он старался забыть и Лили, и ее горе и сосредоточить все мысли на своих успехах в жизни, но не мог. От добровольно принятых на себя хлопот нелегко отделаться. Человек, теряя тысячи фунтов стерлингов через оплошность приятеля или чрез неблагоприятный поворот колеса фортуны, может, если только он мужчина в строгом значении этого слова, бросить на пол свое горе и растоптать ногами, он может это сделать, когда причиной горя бывает не его собственная глупость и в особенности когда оно не проистекает из его эгоизма. Подобные случаи заставляют мужчин искать утешения в пьянстве, производят отсутствие всякой мысли, создают игроков и мотов, побуждают к самоубийству. Но каким образом Кросби мог бы уклониться от необходимости писать к Лили? Чтобы положить всему конец, оставалось только размозжить себе голову. Таков был результат размышлений, когда Кросби сидел и старался извлечь удовольствие из своего повышения.

Но Кросби не такой был человек, чтобы совершить самоубийство. Отдавая ему справедливость, я должен сказать, что он еще не был так малодушен. Он знал очень хорошо, что пуля не могла еще положить всему конец, и что в нем было еще слишком много мужества, чтобы прибегнуть к свойственному одним только трусам способу выпутываться из затруднительного положения. Упавшее на него бремя должно быть вынесено. Но как его вынести? Таким образом, Кросби просидел до двух часов, забыв и мистера Буттервела, и официальные бумаги, он не трогался с места до тех пор, пока посланный не пригласил его в совет. Совет, когда Кросби вошел в него, не был таким советом, каким бы он должен быть по мнению публики. В зале совета стоял круглый стол, с несколькими на нем перьями, в отдаленном от дверей конце стояли удобные кожаные кресла. Сэр Рэфль Бофль оставлял своих сослуживцев и стоял к камину спиной, громко разговаривая. Сэр Рэфль любил побурлить, и совет необыкновенно радовался, что наконец от него отделался, а так как это было последнее его заседание, то члены кротко покорились его голосу. Мистер Буттервел стоял подле него и тихонько смеялся при его шутках. Маленький человек, никак не более пяти футов роста, с небольшими, но добрыми глазами и коротко остриженными волосами, стоял позади кресла и потирал себе руки, ожидая, когда удалится сэр Рэфль, чтобы можно было сесть и открыть заседание. Это был мистер Оптимист, новый председатель, о котором газета «Дейли Юпитер» громко кричала, что нынешний председатель показал себя лучше всех своих предшественников, предоставив высшее место человеку собственно за его заслуги. Газета эта недели две тому назад напечатала весьма красноречивую статью, в которой подавала советы мистеру Оптимисту, и весьма естественно, она осталась очень довольной, когда узнала, что советы ее были приняты. Да и то сказать, разве послушный председатель не имеет права на похвалы тех властей, которым он повинуется?

Мистер Оптимист был трудолюбивый человек, с хорошими связями, человек, который всю свою жизнь служил общественному делу, и служил во всех отношениях честно. Он не умел кричать, как его предшественник, даже представлялся вопрос: в состоянии ли он будет управлять вверенной ему командой? В совете находился еще один член, майор Фиаско, недовольный, убитый горем, молчаливый человек, его посадили в главный комитет несколько лет тому назад, потому что во всех других местах в нем не встречалось особенной надобности. Это был человек, который, поступив в общественную службу и обладая весьма хорошими способностями и энергией, намеревался совершать великие дела, но по какому-то случаю ему, как говорится, не везло: совершая свое поприще, он постоянно сбивался с дороги. Он был еще в лучшей поре жизни, но уже всем было известно, что майору Фиаско ничего нельзя ожидать ни от общества, ни от правительства. Находились даже и такие, которые говорили, что майор Фиаско получал от общества щедрое вознаграждение, за которое ничего не давал обществу, что он четыре или пять раз в неделю, по четыре часа каждый раз, даром только занимал кресло, подписывал некоторые бумаги, читал или показывал вид, что читает газеты, но, в сущности, ничего не делал. С другой стороны, майор Фиаско считал себя глубоко обиженным человеком и проводил свою жизнь в размышлениях о своих обидах. В настоящее время он не верил никому и ничему. Он начал общественную жизнь, стараясь быть честным, и теперь всех окружавших его считал бесчестными. Только тогда он и испытывал некоторое удовольствие, когда какой-нибудь случай показывал ему, что тот или другой из его сослуживцев заботится о своих собственных интересах и для этого использует ложь и обман. «Пожалуйста, не говори мне, Буттервел, – говаривал он, потому что с мистером Буттервелем он поддерживал полуофициальную дружбу и в разговоре с ним всегда брал его за петлю сюртука. – Пожалуйста, не говори мне. Я знаю, что такое люди. Я насмотрелся на свет. Я смотрел на вещи открытыми глазами. Я знаю, что делает этот человек». И потом он рассказывал о проделке какого-нибудь чиновника, хорошо известного им обоим, не делая на него прямого доноса, но только стараясь доказать, что чиновник этот поступает бесчестно. Буттервел пожимал плечами, улыбался и говорил, что он не считает свет таким дурным, каким его находит Фиаско.

И действительно, Буттервел смотрел на все с лучшей стороны и веровал во многие вещи. Он веровал в свою Путнейскую виллу в этом мире, как веровал в приобретение виллы вроде Путнейской и в будущем мире, без испытания мученических страданий. Путнейская вилла, со всеми атрибутами комфорта, стояла у него на первом плане, и уже за ней – его обязанности к обществу. Таким-то образом мистер Буттервел располагал своими действиями, а так как он заботился, чтобы вилла была комфортабельна и для жены, и для него, и в особенности комфортабельна для его друзей, то, мне кажется, нет надобности осуждать его верования.

Мистер Оптимист веровал во все вообще, и в особенности в первого министра, в газету «Дейли Юпитер», в Генеральный комитет и в самого себя. Он долго полагал, что все окружающее его близко к совершенству, а теперь, сделавшись председателем в Генеральном комитете, был уверен, что все должно быть совершенством. В сэра Рэфля Бофля он никогда не веровал, и теперь, быть может, величайшая радость его жизни заключалась в том, что ему не придется больше слышать ненавистный голос этой страшной особы.

Вполне зная состав нового совета, нельзя не допустить, что Кросби предвидел выгодное и даже влиятельное положение в своей канцелярии. Некоторые чиновники, не колеблясь, говорили, что новый секретарь будет во всем действовать по-своему. Что касается «старого Опта», то с ним нетрудно вести дело. Стоит только доложить ему, что такая-то и такая резолюция была его собственная, и он, без сомнения, поверит докладчику. Буттервел не любил работать и привык в течение многих лет выезжать на Кросби. Что касается Фиаско, то он был циником на словах и совершенно равнодушным на деле. Если бы всему управлению угрожало какое-нибудь бедствие, Фиаско, не изменяя угрюмого выражения, в глубине души порадовался бы общему испугу и смятению.

– Поздравляю вас, Кросби, – сказал сэр Рэфль, стоя перед камином на ковре и ожидая, что новый секретарь подойдет к нему пожать руку.

Но сэр Рэфль оставлял комитет, и потому новый секретарь считал подобную любезность совершенно излишней.

– Благодарю вас, сэр Рэфль, – сказал Кросби, не приближаясь к ковру.

– Мистер Кросби, от души поздравляю вас, – сказал мистер Оптимист. – Ваше повышение есть результат ваших собственных заслуг. Вы были избраны на высшую должность, исполнять которую вы теперь призваны, собственно, потому, что все признали вас самым способным человеком для отправления тяжелых обязанностей, соединенных с этой должностью. Гм-гм! Что касается моего участия в рекомендации, которую мы все обязаны были представить государственному казначею, то долгом считаю заявить, что в этом отношении я нисколько не колебался, и мне кажется, могу сказать то же самое относительно других членов совета.

И мистер Оптимист посмотрел во все стороны, надеясь встретить взоры одобрения. Он сделал несколько шагов и искренно пожал руку мистеру Кросби. Фиаско тоже встал со своего места и прошептал Кросби на ухо, что тот необыкновенно хорошо устроил свое гнездышко, и потом снова сел.

– Да, относительно меня, смело можете сказать, – сказал Буттервел.

– Я говорил государственному казначею, – сказал сэр Рэфль весьма громким голосом и с большим авторитетом, – что если он желает иметь отличного человека на открывшуюся вакансию, то я могу назвать способного кандидата. Сэр Рэфль, – сказал он, – я хочу поддержать порядок в канцелярии и потому буду рад вашему мнению. В таком случае, господин канцлер, сказал я, место это должно принадлежать мистеру Кросби. Ну так и пусть оно принадлежит мистеру Кросби, сказал канцлер. И оно принадлежит теперь мистеру Кросби.

– Ваш друг Сарк тоже говорил об этом лорду Броку, – сказал Фиаско. Надо заметить, что граф Сарк был молодой джентльмен с большим влиянием, а лорд Брок – первый министр. – Вам следует благодарить лорда Сарка.

– Столько же следует благодарить его, сколько и моего лакея, – сказал сэр Рэфль.

– Премного обязан господам членам совета, – сказал Кросби серьезным тоном. – Обязан и лорду Сарку, а также и вашему лакею, сэр Рэфль, если только он принимал участие в моем повышении.

– Я ничего подобного не говорил, – сказал сэр Рэфль. – Я находил справедливым дать вам понять, что государственный казначей принял именно мое мнение, заявленное, разумеется, официально. Однако меня ждут в Сити, и потому, джентльмены, я должен пожелать вам доброго утра. Богс, готова ли моя карета?

При этом дежурный курьер открыл дверь, и великий сэр Рэфль Бофль окончательно удалился со сцены своего прежнего поприща.

– Что касается обязанностей на вашей новой должности, – продолжал мистер Оптимист, ничем не показывая радости от отъезда своего неприятеля – ничем, кроме разве как особенным блеском глаз и более довольным тоном голоса, – вы увидите, что совершенно знакомы с ними.

– Это так, – сказал Буттервел.

– И я вполне уверен, что вы будете исполнять их к собственной чести, к удовольствию управления и на пользу общества. Мы всегда с особенным удовольствием будем принимать ваше мнение о предметах более или менее важных, что касается внутренней дисциплины управления, мы убеждены, что спокойно можно оставить ее в ваших руках. В делах более серьезных вы будете, без всякого сомнения, советоваться с нами, и я совершенно уверен, что мы будем трудиться спокойно и с взаимным доверием.

После этого мистер Оптимист окинул взглядом своих собратьев представителей, занял свое кресло и, взяв в руки лежавшие перед ним бумаги, приступил к занятиям текущего дня.

Было около пяти часов, когда, при этом особенном случае, секретарь вернулся из зала собрания в свой кабинет. Ни в то время, когда сэр Рэфль хвастался своим влиянием, и ни в то, когда мистер Оптимист держал свою речь, мистера Кросби не покидало тяжелое бремя, лежавшее на его плечах. Он не думал ни о том, ни о другом, а об одной только Лили Дейл, и хотя оба эти джентльмена не угадывали его мыслей, но они заметили, что Кросби не был похож на себя.

– В жизнь свою не видел человека, который бы так мало радовался своему счастью, – сказал мистер Оптимист.

– У него что-нибудь есть на душе, – сказал Буттервел. – Кажется, он думает жениться.

– В таком случае неудивительно, что его ничто не радует, – сказал майор Фиаско, который сам был холостяком.

По приходе в кабинет Кросби схватил лист почтовой бумаги, как будто торопливость могла помочь ему написать письмо в Оллингтон. Но хотя бумага лежала перед ним, хотя перо было в его руке, письмо, однако ж, не писалось и не хотело писаться. Какими словами он должен был начать его? К кому следовало его писать? Каким образом объявить себя низким человеком, которым он сделался? Конверты из его отделения отправлялись на почту каждый вечер, вскоре после шести часов, а между тем к шести часам он не написал еще ни слова. «Я напишу у себя на квартире, ночью», – сказал он про себя и потом, оторвав лоскуток бумаги, набросал несколько строчек, которые получила Лили и которых она не хотела показать ни сестре, ни матери. Кросби воображал, что эти несколько строчек некоторым образом приготовят бедную девушку к ожидавшему ее удару, что они, по крайней мере, заставят ее подумать, что тут скрывается что-нибудь недоброе, но, воображая это, он не рассчитывал на постоянство ее натуры, не вспомнил об обещании, которое она дала ему, что ее ничто не принудит усомниться в нем. Кросби написал эти строчки и потом, взяв шляпу, пошел к Чэринг-Кроссу, по улице Сен-Мартин, к Семи углам и Блумсбери, и очутился в той части города, до которой ему не было никакого дела и в которой до этого раза он никогда не бывал. Он сам не знал, куда и зачем он шел. Он не знал, каким образом освободиться от тяжести, которая давила его. Ему казалось, что он с благодарностью променял бы свое положение на положение младшего чиновника в его отделении, лишь бы только этот чиновник не сделал такой измены доверию, в какой он сам был виновен.

В половине восьмого Кросби очутился в клубе Себрайт и там обедал. Человек в состоянии обедать, хотя бы сердце его разрывалось на части. После обеда Кросби взял кеб и отправился домой, в улицу Маунт. Во время поездки он дал себе клятву не ложиться спать, пока не напишет письма и не снесет его на почту. Когда на листе почтовой бумаги показались первые слова, была уже полночь; несмотря на это Кросби решился выполнить клятву. Около трех часов, при холодном лунном освещении, Кросби вышел из квартиры и опустил свое письмо в ближайший почтовый ящик.

Глава XXIX. Джон Имс возвращается в Буртон-Кpесцент

Джон Имс и Кросби вернулись в Лондон в один и тот же день. Не мешает припомнить, каким образом Имс оказал услугу лорду Де Гесту при встрече последнего с быком и как велика была при этом случае благодарность лорда. Воспоминание об этом событии и сильное одобрение, которое он получил от матери и сестры за приобретение своей храбростью подобного друга, доставляли Имсу некоторое удовольствие в последние часы его пребывания под родным кровом. Но все-таки и для него были два несчастья, слишком серьезные, чтобы позволить ему испытывать что-нибудь близкое к совершенному счастью. Он, во-первых, оставлял Лили, которая должна была выйти замуж за ненавистного ему человека, во-вторых, он возвращался в Буртон-Кресцент, где ему предстояло встретиться с Эмилией Ропер – Эмилией взбешенной или влюбленной. Перспектива Эмилии в ее бешенстве была страшна для него, но еще страшнее представлялась ему Эмилия влюбленная. В письме своем он уклонился от супружества, но что, если она не захочет принять во внимание все приводимые им затруднения и поведет его к алтарю наперекор его желанию?!

По приезде в Лондон Джонни Имс, взяв кеб и положив в него чемодан, едва мог собраться с духом, чтобы отдать извозчику приказание ехать в Буртон-Кресцент. «Не лучше ли мне ехать на ночь в какой-нибудь отель? – спросил он про себя. – Тогда я могу узнать от Кредля, что делается в их квартире». Как бы то ни было, он велел везти себя в Буртон-Кресцент и, обозначив направление поездки, стыдился отменить его. По мере приближения к знакомым дверям сердце до такой степени замирало в нем, что его, можно сказать, почти не существовало. Когда извозчик спросил, не нужно ли постучать, Джонни не мог ответить, а когда служанка дома встретила его, он готов был убежать.

– Кто дома? – спросил он тихим голосом.

– Хозяйка дома, – отвечала девушка, – мисс Спрюс и мистрис Люпекс, мистер Люпекс снова запил, дома и мистер…

– А мисс Ропер здесь? – спросил он тоже вполголоса.

– О да! Мисс модистка здесь, – отвечала девушка немилосердно громким голосом. – Она сейчас была в столовой, накрывала стол. – Мисс модистка!

При этих словах девушка открыла дверь столовой. Джонни Имс чувствовал, что ноги его подкашиваются.

Между тем мисс модистки не оказалось в столовой. Завидев приближающийся кеб с ее обожателем, она сочла за лучшее оставить хозяйственные обязанности и укрепиться за кистями, лентами и другими принадлежностями дамского туалета. Если бы она знала, до какой степени был слаб и труслив неприятель, с которым предстояло ей вступить в бой, она, по всей вероятности, применила бы совсем другую тактику и выиграла бы победу, сделав только два-три удачных выстрела. Однако она этого не знала. Она считала весьма вероятным, что возьмет над ним верх и овладеет им, но ей и в голову не приходило, что ноги под ним так были слабы, что стоило бы только дунуть, и он бы упал. Только одни самые дурные и бездушные женщины знают, до какой степени простирается их власть над мужчинами, как, с другой стороны, только самые дурные и самые бессердечные мужчины знают, до какой степени простирается их власть над женщинами. Эмилию далеко нельзя было считать хорошим образцом женского пола, но были женщины гораздо хуже ее.

– Ее тут нет, мистер Имс, вы увидите ее в гостиной, – сказала девушка. – Ей будет приятно снова с вами встретиться.

Но мистер Имс осторожно прошел мимо дверей гостиной, не заглянув даже в нее, и старался пробраться в свою комнату, не быв никем замеченным.

– Вот и теплая вода для вас, мистер Имс, – сказала девушка, войдя к Джонни через полчаса. – Обед подадут через десять минут. За обедом будут мистер Кредль и сын хозяйки.

Для Джонни Имса была еще возможность отобедать где-нибудь в трактире на улице Странд. Он мог уйти из дома, сказав, что отозван, и таким образом отдалить от себя минуту неприятной встречи. Он уже решился сделать это, и, конечно, сделал бы, если бы дверь гостиной не отворилась в то время, когда он находился на лестнице. Дверь отворилась, и он оказался лицом к лицу перед целым обществом. Первым вышел Кредль, ведя под руку, к сожалению, я должен сказать, мистрис Люпекс – Egyptia conjux![60] За ним следовала мисс Спрюс с молодым Ропером, а Эмилия и ее мать заключали шествие. О побеге теперь нельзя было думать, и бедный Имс бессознательно был увлечен за обществом. Все были рады видеть его, все горячо поздравляли его с возвращением, но он до такой степени растерялся, что даже не заметил, присоединялся ли голос Эмилии к прочим голосам. Джонни уже сидел за столом, и перед ним стояла тарелка супа, когда увидел, что с одной стороны подле него сидела мистрис Ропер, а с другой – мистрис Люпекс. Последняя при входе в столовую отделилась от Кредля.

– При всякого рода обстоятельствах, быть может, гораздо лучше для нас обоих быть разъединенными, – сказала она. – Не правда ли, мистрис Ропер? Дело другое между нами, мистер Имс, от меня вам не может быть никакой опасности, особенно когда напротив сидит мисс Эмилия.

Последние слова предполагалось прошептать Джонни Имсу на ухо. Джонни, однако же, ничего не ответил, он только вытер пот, выступивший на лице. Напротив действительно сидела Эмилия и смотрела на него – та самая Эмилия, которой он писал письмо, уклоняясь от чести жениться на ней. По ее взглядам он не мог понять, в каком она настроении. Лицо ее было угрюмо, неодушевленно, казалось, она намеревалась просидеть весь обед молча. Легкая усмешка пробежала по ее лицу, когда она услышала шептание мистрис Люпекс, и при этом заметно было, что нос ее немного вздернулся, но она все-таки не сказала ни слова.

– Надеюсь, мистер Имс, вы приятно провели время среди юных сельских красавиц? – спросила мистрис Люпекс.

– Весьма приятно, благодарю вас, – отвечал Джонни.

– Теперь, в осеннюю пору что может быть лучше сельской жизни. Что касается меня, то я не привыкла оставаться в Лондоне после того, как уедет отсюда beau-monde[61]. Мы обыкновенно отправлялись в Бродстейрс[62], очаровательное место, с элегантным обществом, но теперь…

И мистрис Люпекс покачала головой; сидевшие за столом сейчас же догадались, что она намекала на пороки мистера Люпекса.

– Я так вовсе не желаю выезжать из Лондона, – сказала мистрис Ропер. – Когда у женщины есть свой дом, свое хозяйство, то вряд ли она будет испытывать удовольствие вдали от того и другого.

Мистрис Ропер вовсе не думала упрекнуть мистрис Люпекс в том, что у нее нет ни дома, ни хозяйства, но мистрис Люпекс приняла эти слова на свой счет и сейчас же ощетинилась:

– Так говорят, мистрис Ропер, одни улитки. Конечно, иметь свой дом и свое хозяйство – вещь весьма хорошая, но не всегда, это зависит от обстоятельств. В последнее время мне больше нравится жить на квартире, но кто знает, может, я паду еще ниже, и тогда…

Мистрис Люпекс остановилась и, взглянув на мистера Кредля, кивнула ему головой.

– И тогда будете отдавать квартиры, – сказала мистрис Ропер. – Надеюсь, что вы будете более довольны своими жильцами, чем я некоторыми из своих. Джемима, подай картофель мисс Спрюс. Мисс Спрюс, позвольте положить вам соусу. Здесь еще довольно, не беспокойтесь.

– Надеюсь, что буду довольна, – сказала мистрис Люпекс. – Но все-таки скажу, что Бродстейрс – очаровательное местечко. Мистер Кредль, бывали вы когда-нибудь в Бродстейрсе?

– Никогда, мистрис Люпекс. На время отпуска я обыкновенно отправляюсь за границу. Через эти поездки больше знакомишься со светом. В июне прошлого года я был в Дьеппе и нашел это местечко весьма очаровательным, хотя оно и не многолюдно. В этом году отправляюсь в Остенде, только в декабре ехать в Остенде чересчур уже поздно. Предосадно, что на мою долю выпал декабрь, не правда ли, Джонни?

– Да, досадно, – отвечал Имс, – я лучше распорядился.

– И что же вы делали, мистер Имс? – спросила мистрис Люпекс с одной из своих очаровательных улыбок. – Впрочем, что бы там ни делали, вы, верно, не изменили красоте.

И мистрис Люпекс с выразительной улыбкой посмотрела на Эмилию. Эмилия, между тем, продолжая заниматься обедом, не поднимая взгляда от тарелки ни на мистрис Люпекс, ни на Джонни Имса.

– Ничего особенного не делал, – отвечал Имс. – Находился все время при матушке.

– А мы довольно весело проводили время. Не правда ли, мисс Эмилия? – продолжала мистрис Люпекс. – Только время от времени на небо находят тучи, и огни за банкетом тускнеют. – Мистрис Люпекс, сказав это, приложила платок к глазам и зарыдала, все знали, что она снова намекала на беспорядочную жизнь своего мужа.

После обеда, когда дамы с молодым Ропером удалились, Имс и Кредль остались перед камином столовой за бокалом вина или, пожалуй, за стакан джина с водой.

– Ну что, Кодль? Старый дружище, – сказал один из них.

– Ну, что Имс? – сказал другой.

– Что новенького в канцелярии? – спросил Имс.

– Моджридж просто с ума сходит. – Моджридж был второй чиновник в комнате Кредля. – Мы решились избегать его и не говорить с ним, разве только по службе. Впрочем, надо тебе сказать, что у меня столько было дела дома, что я мало и думал о службе. Скажи, пожалуйста, что мне делать с этой женщиной?

– Что делать с ней? Как, что делать с ней?

– Да, что мне с ней делать? Каким образом распорядиться мне? Люпекс опять находится в припадке ревности.

– Так что же, полагаю, тут не твоя вина?

– Не знаю, как тебе сказать. Я люблю ее, в этом вся моя вина, и люблю ее страстно.

– Но, любезный мой Кодль, ты знаешь, что она жена этого человека.

– Конечно, знаю. Я не защищаю себя. Знаю, что это нехорошо, но приятно, а вместе с тем и дурно. Что же станешь тут делать? Следуя правилам строгой нравственности, мне бы должно оставить эту квартиру, но, ей-богу, я не вижу достаточного основания, да и к тому же не имел бы возможности расквитаться со старухой Ропер. Однако, любезный, кто подарил тебе золотую цепочку?

– Старинный друг нашего семейства… или, вернее сказать, человек, который знал моего отца.

– И он подарил тебе цепочку только потому, что знал твоего отца. Есть и часы при цепочке?

– Как же, вот и часы. Я тебе не совсем верно сказал. Тут, видишь ли, вышли хлопоты с быком. Сказать тебе правду, мне подарил эти часы и цепочку лорд Де Гест, самый странный человек, какого ты, Кодль, не встречал за всю жизнь. На Рождество он будет здесь, и я должен у него обедать.

После этого была рассказана знакомая уже нам история о быке.

– Желал бы я найти в поле лорда при встрече его с бешеным быком, – сказал Кредль.

Со своей стороны мы позволяем себе усомниться в том, что едва ли бы мистер Кредль получил часы, даже если бы и исполнилось его желание.

– Так ты видишь, Джонни, – продолжал Кредль, обращаясь к предмету, в разговоре о котором всегда находил особенное удовольствие, – ведь я ни под каким видом не отвечаю за дурное поведение этого человека.

– Разве кто говорит, что ты отвечаешь?

– Нет, никто этого не говорит. Но мне кажется, есть люди, которые так думают. Когда он здесь, я почти не говорю с ней. Она же такая беспечная и ветреная, как и все женщины, берет меня за руку и делает другие подобные вещи, разумеется, это приводит его в бешенство, но клянусь тебе честью, я не думаю, что она замышляет что-нибудь дурное.

– Я тоже не думаю, – сказал Имс.

– Ну, да все равно, замышляет или нет, конечно, я бы от души желал, чтобы она не замышляла.

– А где он теперь?

– Между нами будь сказано, сегодня она ходила искать его. Если он не даст ей денег, она не может оставаться здесь и по той же причине не в состоянии будет выехать отсюда. Если я сообщу тебе еще кое-что, ты, вероятно, никому не перескажешь?

– Разумеется, будь уверен.

– Я бы хотел, чтобы никто об этом не знал. Я дал ей в долг семь с половиной фунтов стерлингов. Вот поэтому-то я и не могу расквитаться со старухой Ропер.

– Сам виноват, не на что и жаловаться.

– Ну да, этого я ожидал от тебя. Я всегда говорил тебе, что ты не имеешь понятия о действительном романе. Полюбив женщину, я готов отдать ей фрак со своих плеч.

– Я бы сделал еще лучше, – сказал Джонни. – Я бы отдал ей сердце, вынув его из груди. Для любимой девушки я позволил бы разрубить себя на куски, но не сделал бы этого для женщины, которая замужем.

– Это, друг мой, дело вкуса. Так вот, видишь ли, сегодня она ходила к Люпексу в тот дом, где он работает, там у них происходила страшная сцена. Он хотел лишить себя жизни среди улицы, и она утверждает, что это все происходит от ревности. Подумай, какое время наступило для меня… постоянно, как говорится, стоишь на порохе. Он может прийти сюда каждую минуту. Но, клянусь честью, я не могу покинуть ее. Если и я ее брошу, то у нее не будет ни одного друга в мире. А как поживает Л.Д.? Я вот что должен сказать, у тебя будут большие хлопоты с этой божественной Эмилией.

– В самом деле?

– Клянусь Юпитером, будут. Но скажи, как проводил ты время с Л.Д.?

– Л.Д. выходит замуж за некоего Адольфа Кросби, – протяжно произнес бедный Джонни. – Пожалуйста, не будем больше говорить о ней.

– Фью-ю-ю! Оттого ты и невесел! Л.Д. выходит замуж за Кросби! Это тот самый, которого недавно сделали секретарем в Генеральном комитете. Старый Рэфль, который был там председателем, перешел к нам, ты это знаешь. В Генеральном комитете были большие перемены, Кросби получил место секретаря. Он служит счастливо, не правда ли?

– Ничего не знаю о его счастье. Это один из тех людей, которые заставляют ненавидеть себя с первого взгляда. Я имею некоторое предчувствие, что мне придется когда-нибудь поколотить его.

– Тоже и для тебя хорошее времечко. Значит, Эмилии теперь нечего и беспокоиться.

– Я тебе вот что скажу, Кодль, я скорее заберусь на крышу и брошусь на мостовую, чем женюсь на Эмилии Ропер.

– Говорил ты с ней о чем-нибудь после приезда?

– Ни слова.

– Ну так я тебе прямо скажу, что у тебя будут хлопоты. Эмилия и Мэри, то есть мистрис Люпекс, большие друзья теперь, часто рассуждали о тебе. Мери, то есть мистрис Люпекс, все передает мне. Будь осторожен, мой друг.

Имс не имел желания продолжать этот разговор и потому молча допил свой грог. Кредль, чувствуя, что в его поступках было нечто такое, чем он мог гордиться, вскоре возвратился к рассказу о своем весьма необыкновенном положении.

– Клянусь Юпитером, я не знаю человека, который бы находился в подобных обстоятельствах, – сказал он. – Она, конечно, рассчитывает на мою защиту, но что я могу сделать?

Наконец Кредль встал и объявил, что должен идти к дамам.

– Она такая нервная, что, если ее никто не занимает, она делается больной.

Имс заявил свое намерение отправиться на диван или в театр или прогуляться по улицам. Улыбки буртон-кресцентских красавиц потеряли для него всю свою прелесть.

– Они будут ждать тебя к чаю, ведь это первый вечер после приезда, – сказал Кредль.

– Могут ждать, сколько им угодно, у меня вовсе нет настроения видеть их. Я тебе вот что скажу, Кредль, я оставлю эту квартиру и буду жить сам по себе.

В это время он стоял уже в дверях столовой, но ему не позволено было так легко скрыться из дому. В коридоре стояла Джемима с треугольной записочкой в руке.

– От мисс Эмилии, – сказала она. – Мисс Эмилия в дальней комнате.

Бедный Джонни взял записку и прочитал ее перед фонарем парадного входа:

«Неужели вы не намерены поговорить со мной в день вашего приезда? Не может этого быть, чтобы вы ушли из дома, не повидавшись со мной. Я в дальней комнате».

Прочитав эти слова, Джонни остановился в коридоре. Джемима, не понимая, почему молодой человек должен колебаться, когда предмет его любви приглашает его на свидание в дальней комнате, снова прошептала ему довольно внятно:

– Мисс Эмилия там одна, все прочие наверху, в гостиной!

Джонни вынужден был снять шляпу и тихим шагом вошел в комнату позади столовой.

Каким образом предстояло ему поступить с неприятелем? Придется ли ему встретиться с Эмилией взбешенной или Эмилией влюбленной? Она показалась ему суровою и вызывающею на бой, когда он осмелился украдкой взглянуть на нее во время обеда, и теперь он ожидал, что она нападет на него с громкими упреками и угрозами. Но случилось совсем иначе. Когда Джонни вошел в комнату, Эмилия, склонясь на каминную полку, стояла к нему спиной и в момент его прихода не сказала ни слова. Джонни пришел на середину комнаты и остановился там, ожидая, когда она заговорит.

– Затворите дверь! – сказала Эмилия, взглянув на Джонни через плечо. – Полагаю, вы не захотите, чтобы служанка подслушала ваш разговор.

Джонни затворил дверь, Эмилия продолжала стоять к нему спиной, облокотясь на каминную полку.

Казалось, что Джонни ничего не имел сказать, потому что оставался совершенно безмолвным.

– Ну, что же, мистер Имс? – сказала Эмилия после продолжительной паузы, снова взглянув на него через плечо.

– Джемима доставила мне вашу записку, и потому я пришел сюда, – сказал Джонни.

– Неужели же мы так должны встретиться? – вскричала она, внезапно повернувшись к нему и отбросив на плечи свои длинные черные волосы.

В этот момент она была хороша. У нее были большие и светлые глаза и прекрасные плечи. Для художника она могла бы послужить превосходной моделью при изображении Юдифи, но я сомневаюсь, чтобы мужчина, посмотрев ей в лицо, мог подумать, что она будет превосходной женой.

– О Джон! При такой любви, как наша, неужели мы должны так встретиться! – сказала она, всплеснув руками.

– Не знаю, что вы хотите сказать, – возразил Имс.

– Если вы женитесь на Л.Д., то так и скажите мне сразу. Будьте же мужчиной, сэр, и признайтесь.

– Нет, – отвечал Имс. – Я не женюсь на той леди, на которую вы намекаете.

– Честное слово?

– Я бы не хотел, чтобы о ней говорили. Я не думаю жениться на ней, и, кажется, этого довольно.

– Неужели вы думаете, что я желаю говорить о ней? Какая мне надобность до Л.Д., если она и для вас не имеет никакого значения? Ах, Джонни, почему вы написали мне такое жестокое письмо?

При этом вопросе она склонилась на его плечо или, по крайней мере, сделала попытку склониться. Джонни Имс, за недостатком твердости духа, не оттолкнул ее, но опустил плечо свое так, что опора для нее была весьма непрочна, и Эмилия вынуждена была снова выпрямиться.

– Почему вы написали мне такое жестокое письмо? – повторила она.

– Потому, Эмилия, что я нашел это за лучшее. Скажите сами, что может сделать мужчина с годовым доходом в девяносто фунтов стерлингов?

– Ваша мать дает вам от себя двадцать фунтов.

– Ну, что же можно сделать и со ста десятью фунтами?

– Ваше жалованье с каждым годом будет увеличиваться пятью фунтами, – возразила Эмилия, имевшая, как видно, запас довольно верных сведений. – Мы можем жить здесь, вместе с мама, и вы только будете платить ей то, что вы платите теперь. Если вы искренни, Джонни, вам нет надобности думать так много о деньгах. Если бы вы любили меня так, как говорили мне…

Дальнейшие слова были прерваны слезами, и Эмилия снова склонилась на плечо Джонни. Что ему оставалось делать? Говоря по правде, его единственным желанием было убежать, а между тем его рука, вовсе не согласовавшаяся с его желаниями, обвилась вокруг талии Эмилии. В подобной борьбе, сколько преимуществ имеет женщина на своей стороне!

– О, Джонни! – сказала Эмилия, лишь только почувствовала прикосновение его руки. – Ах боже мой! Какие у вас хорошенькие часы! – И она вынула из его кармана эту игрушку. – Купили?

– Нет, мне подарили.

– Джон Имс, неужели вам подарила их Л.Д.?

– Нет, нет, нет, – сказал Джонни, притопнув ногой.

– Ах, извините, пожалуйста, – сказала Эмилия, пораженная на минуту его энергиичностью. – Может, вам подарила их мама?

– Нет, это подарок одного мужчины. Пожалуйста, теперь не напоминайте мне больше о часах.

– Ни о чем не буду напоминать вам, Джонни, если вы скажете, что любите меня по-прежнему. Быть может, мне не следовало бы просить вас об этом, оно и неприлично, но что же стану я делать, когда вы овладели моим сердцем?! Пойдемте наверх и вместе напьемся чаю.

Что оставалось делать Джонни? Он согласился идти наверх и пить вместе чай; ведя Эмилию под руку к двери, он наклонился к ней и поцеловал ее. О, Джонни Имс! Но что станете делать вы, когда в подобной борьбе на стороне женщины так много преимуществ?!

Глава XXX. «Разве это от него?»

Я уже сказал, что Кросби написал и опустил в почтовый ящик роковое письмо в Оллингтон, теперь мы последуем за этим письмом к месту его назначения. На другое утро после возвращения сквайра в свой дом мистрис Кромп, почтмейстерша в Оллингтоне, получила пакет, адресованный на ее имя. Мистрис Кромп вскрыла этот пакет и нашла в нем письмо на имя мистрис Дейл, с приложенной запиской, в которой просили немедленно передать письмо в собственные руки мистрис Дейл.

– Это от жениха мисс Лили, – сказала мистрис Кромп, взглянув на почерк. – Что-нибудь особенное, иначе к чему такие предосторожности.

Не теряя ни минуты времени, мистрис Кромп надела шляпку и поплелась в Малый дом.

– Я должна лично видеть хозяйку дома, – сказала мистрис Кромп.

– Мистрис Дейл была вызвана в прихожую и там получила пакет. Лили сидела в столовой и видела, как пришла почтмейстерша, видела также, что почтмейстерша принесла какое-то письмо. С минуту времени она полагала, что письмо это адресовано ей и что старушка сама принесла его, собственно, из радушия. Но, услышав, что в переднюю вызвали мать, а не ее, Лили тотчас же удалилась в свою комнату и затворила дверь. Сердце говорило ей, что тут скрывается что-нибудь недоброе. Лили старалась разгадать, в чем именно заключается это недоброе, и не могла. Она надеялась, что обыкновенный почтальон принесет письмо, которое давно ожидает. Белл еще не было внизу, и Лили стояла у чайного стола одна, чувствуя, что тут было что-то для нее такое, чего она должна страшиться. Ее мать не вошла сейчас же в столовую, напротив, промедлив две-три минуты, снова удалилась наверх. Лили, оставаясь в столовой, то подходила к столу, то садилась на одно из двух кресел, и таким образом прошло минут десять, когда Белл вошла в комнату.

– Разве мама еще не спускалась? – спросила Белл.

– Белл, – сказала Лили вместо ответа, – случилось что-то плохое. Мама получила письмо.

– Случилось плохое?! Что же могло случиться? Разве кто-нибудь захворал? От кого письмо?

С этим вопросом Белл хотела выйти из столовой и отыскать свою мать.

– Погоди, Белл, – сказала Лили. – Не ходи пока к ней. Я думаю, это письмо… от Адольфа.

– О, Лили! Почему ты так думаешь?

– Я и сама не знаю, душа моя. Подожди немного. Что ты так странно смотришь на меня?

Лили старалась казаться спокойной, и успешно.

– Ты меня так перепугала, – сказала Белл.

– Я сама перепугалась. Вчера он прислал мне одну строчку, а сегодня и того не прислал. Неужели с ним случилось какое-нибудь несчастье? Мистрис Кромп сама принесла письмо и отдала его маме. Это так странно, не правда ли?

– И ты уверена, что письмо от него?

– Нет, я не говорила с ней. Теперь я пойду к ней. Ты, пожалуйста, не приходи. О, Белл! Не смотри так печально.

Лили поцеловала сестру и потом самыми тихими шагами подошла к спальне своей матери.

– Мама, могу ли я войти? – спросила она.

– О, дитя мое!

– Я знаю, что это от него, мама. Скажите сразу, в чем дело? Мистрис Дейл прочитала письмо. С первого взгляда она угадала все его содержание и уже заранее знала о свойстве и обширности ожидавшей их горести. Это была горесть, не допускавшая даже надежды на утешение. Тот, кто написал это письмо, больше уже к ним не вернется. Удар был нанесен, предстояло перенести его. Внутри письма к ней самой находилась небольшая записочка на имя Лили. «Передайте ее по принадлежности, – говорил Кросби в письме своем, – если, впрочем, признаете это необходимым. Я нарочно не запечатал, чтобы вы могли прочитать сами». Мистрис Дейл, однако же, не прочитала приложенной записки и теперь спрятала ее под носовой платок.

Не буду приводить здесь в подробности письма Кросби к мистрис Дейл. Оно занимало четыре страницы почтовой бумаги и относилось к числу таких писем, что всякий человек, писавший нечто подобное, должен считать себя величайшим негодяем. «Я знаю, вы будете проклинать меня, – говорил Кросби, – и я вполне это заслуживаю. Знаю, что меня следует наказать за это, и я должен перенести наказание. Самым жестоким наказанием для меня будет служить уже то, что мне никогда больше не держать своей головы прямо». Дальше он говорил: «Мое единственное оправдание состоит в том, что я никогда бы не мог доставить ей счастья. Она воспитана как ангел, с чистыми мыслями, святыми надеждами, с верою во все доброе, возвышенное, благородное. Всю жизнь я был окружен предметами низкими, чуждыми всякого благородства. Каким же образом мог жить я с ней или она со мной. Теперь я в этом убежден совершенно, моя вина заключается в том, что я не сознавал этого в то время, когда находился при ней. Я хочу высказаться вполне, – продолжал он к концу письма, – и потому должен сообщить вам, что я дал уже слово жениться на другой. О, я предвижу, до какой степени отравлены будут ваши чувства по прочтении этого известия, но не будут так отравлены, как мои теперь, когда я пишу об этом. Да, я дал слово жениться на другой, которая будет соответствовать мне, а я – ей. Конечно, вы не захотите, чтобы я отзывался дурно о той, которая должна быть для меня и самым близким, и самым дорогим созданием, с которым я могу соединить свою судьбу без внутреннего убеждения, что подобным соединением разрушу все свое счастье. Лилиана всегда будет первою в моих молитвах. Надеюсь, что, полюбив честного человека, она скоро забудет, что знала когда-то такого бесчестного, как Адольф Кросби».

Каково должно быть выражение его лица, когда он писал о себе эти слова при тусклом свете своей небольшой, одинокой лампы? Если бы он писал это письмо днем, в своей канцелярии, при людях, беспрестанно входящих и выходящих из его кабинета, он едва ли выразился бы о себе так откровенно. Он думал бы тогда, что написанные им о себе слова могут быть прочтены другими глазами, кроме тех, для которых они предназначались. Но в то время, когда он сидел один, глубокой ночью, и раскаивался в своем преступлении почти чистосердечно, он был уверен, что написанного им никто другой не прочитает. В этих словах, говорил он, должна заключаться истина. Теперь они были прочитаны той, кому были адресованы, перед матерью стояла дочь, ей предстояло выслушать свой приговор.

– Скажите мне все сразу, – повторила Лили.

Но какими словами могла мать передать ей содержание письма?

– Лили, – сказала она, встав с места и оставив оба письма на кушетке: из них адресованное на имя Лили было спрятано под носовым платком, а другое, прочитанное, лежало развернутым и на виду. Мистрис Дейл взяла обе руки дочери в свои руки, посмотрела ей в лицо и сказала: – Лили, дитя мое!

Больше она ничего не могла сказать, рыдания заглушили ее слова.

– Разве это от него, мама? Могу я прочитать? Надеюсь, он…

– Да, это от мистера Кросби.

– Неужели он болен, мама? Не мучьте меня, скажите мне сразу. Если он болен, я поеду к нему.

– Нет, нет, моя милочка, он не болен. Но подожди… не читай еще. О, Лили! В этом письме заключаются дурные вести, весьма дурные вести.

– Мама, если он не в опасности, то я могу прочитать. Дурные вести относятся к нему или только ко мне?

В этот момент служанка постучала в дверь и, не дождавшись ответа, наполовину отворила ее:

– Извините, внизу мистер Бернард желает переговорить с вами.

– Мистер Бернард! Попроси мисс Белл принять его.

– Мисс Белл уже с ним, но он говорит, что ему непременно нужно видеться с вами.

Мистрис Дейл чувствовала, что ей нельзя оставить Лили одну. Она не могла взять с собой письмо и в то же время не могла оставить свою дочь при раскрытом письме.

– Я не могу с ним увидеться, – сказала мистрис Дейл. – Спроси, что ему угодно. Скажи, что сейчас я не могу спуститься.

Служанка удалилась, и Бернард передал Белл свое поручение.

– Скажите, Бернард, что это значит? – спросила Белл. – Не случилось ли чего-нибудь дурного с мистером Кросби?

Бернард в немногих словах рассказал все и, понимая, почему его тетка не вышла к нему, отправился назад в Большой дом. Белл, пораженная таким известием, бессознательно села за стол и, утвердив на нем локти, подпирала голову руками.

«Это убьет ее, – говорила она. – Лили, моя бедная, милая, дорогая Лили! Это решительно убьет ее».

Мать между тем оставалась с дочерью, горестное известие еще не было сообщено.

– Мама, – сказала Лили, – что бы там ни было, но я должна знать это. Я начинаю угадывать истину. Вам больно передать ее. Позвольте. Могу ли я сама прочитать его?

Спокойствие Лили изумляло мистрис Дейл. Нельзя было не думать, что Лили угадывала истину, иначе она не проявляла бы такой твердости духа, слезы в ее глазах как будто высохли.

– Ты можешь прочитать, но прежде я должна рассказать тебе его содержание. О дитя мое, родное мое дитя!

В это время Лили склонилась к постели, и ее мать остановилась перед ней и начала ее ласкать.

– В таком случае расскажите мне, – сказала она. – Впрочем, я знаю, в чем дело. На свободе, вдали от меня, он передумал о браке и находит, что это не должно быть так, как мы полагали. Я предлагала ему до отъезда взять назад свое слово, и теперь он убедился, что лучше принять предложение. Так ли это, мама?

Мистрис Дейл ничего не сказала в ответ, но Лили понимала по выражению ее лица, что это совершенно так.

– Он мог бы написать мне самой, – сказала Лили с особенной гордостью. – Мама, пойдемте завтракать. Значит, мне он ничего не прислал?

– К тебе есть записка. Он просит, чтоб я ее прочитала, но я ее не распечатала. Вот она.

– Дайте ее мне, – сказала Лили почти сердито. – Позвольте мне прочитать его последние слова ко мне.

И Лили взяла записку из рук матери.

«Лили, – говорилось в записке, – ваша мать расскажет вам все. Прежде чем вы прочитаете эти немногие слова, вы узнаете, что доверялись человеку, не заслуживающему ни малейшего доверия. Я знаю, что вы будете презирать меня. Не смею даже просить у вас прощения, понадеюсь, что вы позволите мне молиться о вашем счастье. А. К.».

Лили прочитала эти слова, не изменяя своего положения. Потом она встала, подошла к стулу и села на него спиной к матери. Мистрис Дейл тихонько пошла вслед за ней и стала позади стула, не смея говорить с несчастной дочерью. С запиской Кросби в руке Лили просидела минут пять, устремив взоры в открытое окно.

– Я не буду презирать его, я прощаю ему, – сказала она наконец, стараясь владеть своим голосом и почти не выказывая признаков, что не может успешно выполнить свое намерение. – Мне больше нельзя писать к нему, но вы, мама, напишите и скажите ему, что я прощаю его. Теперь пойдемте завтракать.

Сказав это, Лили встала со стула.

Мистрис Дейл боялась начать разговор: до такой степени было невозмутимо спокойствие Лили, до такой степени было строго и неподвижно выражение ее лица. Она не знала, каким образом выразить свое сожаление или сочувствие, но в выражении сожаления, по-видимому, не представлялось ни малейшей надобности, как не требовалось даже и сочувствия. Кроме того, мистрис Дейл не могла понять всего, что говорила Лили. Что хотела она выразить фразой: «Я предлагала ему взять назад свое слово»? Неужели между ними до отъезда его поселилась ссора? В письме своем Кросби не намекал на это. А все-таки мистрис Дейл не смела пуститься в расспросы.

– Ты на меня наводишь страх, Лили, – сказала мистрис Дейл. – Твое спокойствие ужасает меня.

– Милая мама! – И бедная девушка улыбнулась, обняв свою мать. – Вам незачем бояться за мое спокойствие. Мне хорошо известна вся истина. Я несчастлива, очень несчастлива. Самые светлые, самые отрадные надежды моей жизни разрушились, мне уже никогда не видеть того, кого я люблю больше целого мира!

Сердце бедной Лили переполнилось, и она зарыдала в объятиях матери.

Ни одного слова, выражавшего гнев, не было произнесено против виновника всего этого горя. Мистрис Дейл чувствовала, что ей не хватает твердости, чтобы выразить свой гнев, а тем более не была способна на это бедная Лили. Она, впрочем, не прочитав его письма, не знала, до какой степени простиралась нанесенная обида.

– Дайте же мне его письмо, мама, – сказала она. – Ведь рано или поздно, но вы должны это сделать.

– Не теперь, Лили, подожди немного. Я все сказала тебе, все, что нужно тебе знать сейчас.

– Теперь, мама, непременно теперь. – И нежный серебристый голос Лили снова сделался суровым. – Я прочитаю его, и затем всему конец.

Мистрис Дейл передала письмо, и Лили молча его прочитала. Мать хоть и стояла поодаль, но пристально следила за малейшим изменением в выражении лица своей дочери. Лили сидела на постели, поддерживая рукой голову, так как письмо лежало перед ней на подушке. Из ее глаз текли слезы, и время от времени она прекращала чтение, чтобы вытереть глаза. Слезы Лили были весьма заметны, но она довольно спокойно продолжала чтение, пока не дошла до той строки, где Кросби говорил, что дал слово жениться на другой. Мистрис Дейл заметила при этом, что Лили вдруг остановилась и что по всему телу дочери пробежала дрожь.

– Он поторопился, – сказала Лили почти шепотом и потом окончила читать письмо. – Скажите ему, мама, что я не буду его презирать. Вы ему скажете это от меня, не правда ли?

С этим вопросом Лили встала с постели.

Мистрис Дейл не хотела дать ей обещания. В нынешнем ее состоянии все чувства в отношении Кросби были такого свойства, что она сама не понимала их, не могла дать в них отчета. Она ощущала, что сейчас могла бы броситься на него, как тигрица. Никогда еще она не питала к этому человеку такой злобы и ненависти, как теперь. В глазах ее он был убийцей, более чем убийцей. Он, как волк, прокрался в ее маленькое стадо и, вырвав из него овечку, сделал ее на всю жизнь калекой. Каким же образом могла мать простить подобное преступление или согласиться быть посредницей, через которую должно изречься слово прощения!

– Мама, вы должны это сделать. Если не напишете вы, я сама напишу. Помните, что я люблю его. Вы знаете, что значит полюбить мужчину. Он сделал меня несчастною, я еще и не знаю, до какой степени несчастною, но я любила и люблю его. В глубине души я убеждена, что он все еще любит меня, а при такой уверенности ненависть и злопамятность существовать не могут.

– Буду молиться, да поможет мне Бог простить этого человека, – сказала мистрис Дейл.

– Во всяком случае, вы должны передать ему мои слова, непременно должны. Вы так и напишите, мама. Лили просит передать вам, что она простила вас и презирать вас не будет. Обещайте мне сделать это!

– Теперь, Лили, я ничего не могу обещать. Я подумаю об этом и постараюсь исполнить свой долг.

Лили снова села, держась руками за платье матери.

– Мама, – сказала она, пристально глядя в лицо матери, – теперь вы должны любить меня, а я должна любить вас. Теперь мы будем неразлучны. Я должна быть вашим другом и советником, быть для вас всем на свете, более чем когда-нибудь. Теперь я должна влюбиться в вас.

Лили снова улыбнулась, слезы на ее щеках почти высохли.

Наконец обе они спустились в столовую, из которой Белл не выходила. Мистрис Дейл вошла первой, Лили следовала за ней и при самом входе как будто пряталась за матерью, но потом смело выступила вперед и, обняв Белл, крепко прижала ее к своей груди.

– Белл, – сказала она, – его уж нет.

– Лили, бедная Лили! – сказала Белл, рыдая.

– Его уж нет! Поговорим об этом после и узнаем, как нужно говорить о подобных вещах, не вдаваясь в глубокое горе. Сегодня мы не скажем об этом ни слова. Белл, мне страшно хочется пить, пожалуйста, дай мне чаю. – И Лили села за стол.

Чай был подан, и Лили его выпила. Не могу сказать, чтобы кто-нибудь из них разделил эту утреннюю трапезу с особенным удовольствием. Мать и две дочери сидели вместе, как сидели бы даже в то время, когда бы упала между ними страшная громовая стрела, о Кросби и его поступке не было и помину. Сейчас же после завтрака все вышли в другую комнату, где Лили, по обыкновению, села за акварельный рисунок. Мистрис Дейл внимательно следила за ней, ей хотелось дать совет своей дочери поберечь себя, и в то же время она как-то отстранялась от разговора с нею. С четверть часа Лили, с кистью в руке, просидела за рисовальной доской и потом встала и убрала ее.

– Притворство ни к чему не ведет, – сказала она. – Я только порчу хорошее, завтра мне будет лучше. Пойду лучше прилягу, мама.

И Лили удалилась.

Вскоре после этого мистрис Дейл, получив через Белл приглашение от сквайра, надела шляпу и отправилась в Большой дом.

– Я уже знаю все, что он хочет сообщить мне, – сказала она, – но все же сходить надо. Нам необходимо вдвоем переговорить об этом.

Через лужайку, садовый мостик и по садовым дорожкам мистрис Дейл пришла в приемную Большого дома.

– Мой брат в библиотеке? – спросила она, обращаясь к одной из служанок, и, постучав в дверь, вошла без доклада.

Сквайр встал со своего кресла и встретил невестку.

– Мэри, – сказал он, – полагаю вам все уже известно?

– Да, можете и вы прочитать вот это, – сказала мистрис Дейл, передавая сквайру письмо Кросби. – Можно ли было и каким образом знать, что человек этот поступит до такой степени низко?

– И Лили все уже знает? – спросил сквайр. – В состоянии ли она перенести это?

– Переносит удивительно! Ее твердость изумляет меня. Она страшит меня: я знаю, что за этим последует реакция. Лили ни на минуту не падала духом. Что касается меня, то мне кажется, что ее твердость дает мне силы переносить эту горесть.

После этого мистрис Дейл рассказала сквайру все утреннее происшествие.

– Бедная девушка! – сказал сквайр. – Бедная девушка! Что бы нам сделать для нее? Не лучше ли будет на время увезти ее отсюда? Она кроткая, милая, добрая девушка и, право, заслуживает лучшей участи. Печаль и разочарование посещают нас всех, но они бывают вдвойне тяжелее, когда приходят так рано.

Мистрис Дейл крайне изумляло проявляемое сквайром сочувствие.

– В чем же должно состоять его наказание? – спросила она.

– В презрении, которое будут питать к нему мужчины и женщины, по крайней мере, те мужчины, в глазах которых уважение или презрение имеют значение. Другого наказания я не знаю. Надеюсь, вы не захотите, чтобы имя Лили упоминалось в суде?

– Конечно нет.

– А я не захочу, чтобы Бернард вызвал его на дуэль. Это ни к чему не поведет, сейчас можно спокойно не принять вызова.

– Вы не можете думать, что я этого желаю.

– Поэтому какое же может быть другое наказание? Решительно не знаю. Есть преступления, которые человек может совершать безнаказанно. Решительно не знаю. Я поехал в Лондон за ним, и он побоялся встретиться со мной. Ну что вы станете делать с какой-нибудь гадиной? Ведь только отстранитесь от нее, ни больше ни меньше.

Мистрис Дейл про себя полагала, что самое лучшее наказание для Кросби состояло бы в том, чтобы переломать ему все кости. Не знаю, можно ли одобрение подобного рода наказаний считать свойственной всем женщинам, но могу уверенно сказать, что в настоящую минуту мистрис Дейл такое одобряла. Ей не хотелось, чтобы его вызвали на дуэль. К ее понятию о дуэли много примешивалось дурного и ничего справедливого. Она предчувствовала, что если бы Бернард отмутузил как следует этого труса за его низость, за его малодушие, то она стала бы любить своего племянника больше, чем прежде. Бернард тоже считал весьма вероятным, что если от него ожидают, чтобы он прошелся бичом по спине человека, оскорбившего его кузину, то он не встретил бы непреодолимых препятствий к выполнению этого труда. Но труд подобного рода был для него неприятен во многих отношениях. Во-первых, он презирал идею произвести скандал в своем клубе, во-вторых, ему не хотелось предавать гласности имя кузины, и, наконец, он желал уклониться от всего, что носило бы на себе характер неблагопристойности. Низкий поступок сделан, и Бернард вполне был готов отвечать Кросби тем презрением, которое Кросби заслуживал, что же касается его личности, то он приходил в отчаяние от одной мысли, что, может, общество, к которому он принадлежал, ожидало от него наказания или мести человеку, который так недавно был его другом. С другой стороны, Бернард не знал, где поймать Кросби и каким образом поступить с ним в случае его поимки. Бернард как нельзя более сожалел о своей кузине и в глубине души сознавал, что Кросби не должен от него уйти безнаказанно. Но каким же образом поступить ему с подобным человеком?

– Не хочет ли она куда-нибудь поехать? – снова спросил сквайр, всеми силами стараясь доставить утешение выражением своего великодушия. В этот момент он готов был назначить племяннице сто фунтов годового дохода, если бы только это могло дать ей какое-либо утешение.

– Для нее будет лучше остаться дома, – сказала мистрис Дейл. – Бедняжка! Правда, на некоторое время она согласилась бы удалиться отсюда.

– Я тоже так думаю, – заметил сквайр, и затем наступила пауза. – Не понимаю я этого, Мэри, клянусь честью, не понимаю. Для меня это такая удивительная вещь, как будто я поймал мошенника, вытащившего кошелек из моего кармана. В мое время, когда я был молод, ни один мужчина, поставленный на степень джентльмена, не решился бы на подобный поступок, никто бы не осмелился сделать такую низость. А теперь всякий может безнаказанно поступать в этом роде. У него есть друг в Лондоне, который пришел ко мне и говорил об этом поступке как о деле весьма обыкновенном… Можешь войти, Бернард, бедной девушке уже все известно.

Бернард утешал свою тетку как умел, проявлял глубокое сочувствие ее горю и даже частично выразил извинение, что привел такого волка в ее стадо.

– В клубе нашем все были о нем весьма хорошего мнения, – говорил Бернард.

– Не знаю я ваших нынешних клубов, – сказал его дядя, – и не желаю знать, если общество подобного человека могут терпеть после того, что он сделал.

– Не думаю, чтобы об этом узнали более пяти или шести человек, – заметил Бернард.

– Только-то! – воскликнул сквайр.

Так как имя Лили было тесно связано с именем Кросби, то он не мог выразить желания, чтобы гласность о низости последнего распространилась как можно шире. И все же он не мог не держаться идеи, что Кросби должен быть наказан презрением целого света. Ему казалось, что с этой поры и навсегда всякий человек, вступивший в разговор с Кросби, должен, собственно, за этот разговор считать себя опозоренным.

– Поцелуйте ее, – сказал он, когда мистрис Дейл стала собираться домой, – передайте ей мои заверения в любви. Если старый дядя может что-нибудь сделать для нее, то пусть она только скажет ему. Она встретила этого негодяя в моем доме, и я считаю себя обязанным перед ней. Пусть она придет повидаться со мной. Для нее это будет гораздо лучше, чем сидеть дома и скучать. Да вот что, Мэри… – И сквайр прошептал ей на ухо: – Подумайте о том, что я говорил насчет Белл.

В течение всего наступившего дня имя Кросби ни разу не было упомянуто в Малом доме. Ни одна из сестер не выходила в сад, Белл большую часть времени сидела на софе, обняв талию Лили. У каждой из них было по книге, говорили они мало, и еще меньше того прочитали. Кто в состоянии описать мысли, толпившиеся в голове Лили при воспоминании часов, проведенных вместе с Кросби, его пламенных уверений в любви, его ласк, его беспредельной и непритворной радости? Все это было для нее в то время свято, а теперь всякая вещь, которая была тогда священною, покрывалась чрез поступок Кросби мрачною тенью. Несмотря на это Лили, вспоминая о прошедшем, снова и снова говорила себе, что она простит его, мало того – что она простила его.

– И пусть он узнает об этом, – проговорила она вслух.

– Лили, милая Лили, – сказала Белл, – пожалуйста, перестань об этом думать, направь мысли на что-нибудь другое.

– Что же стану я делать, если они меня не слушаются? – отвечала Лили.

Вот все, что было сказано в течение дня об этом грустном предмете.

Теперь все узнают об этом! Действительно, я не думаю, чтобы это не были самые горькие капли в чаше, которую девушке в подобных обстоятельствах предстояло осушить. Еще в начале дня Лили заметила, что горничной уже было известно, что ее барышне изменили. Горничная своими манерами старалась выразить сочувствие, но они выражали сожаление, и Лили готова была рассердиться, но вспомнила, что это так и должно быть, и потому улыбалась своей горничной и ласково с ней говорила. Что за беда? Через день, через два весь свет узнает об этом.

На другой день Лили, по совету матери, отправилась повидаться с дядей.

– Дитя мое, – сказал он, – ты не знаешь, как мне жаль тебя. Кровью обливается сердце мое, глядя на тебя.

– Дядя, – сказала Лили, – не вспоминайте об этом. Я только и прошу, не говорите об этом, разумеется, не говорите только мне.

– Нет, нет, не скажу ни слова. Подумать только, что в моем доме гостил такой величайший бездельник…

– Дядя! Дядя! Я не хочу, чтобы вы говорили подобные вещи! Я не хочу слышать ни от одного человеческого создания что-нибудь дурное о нем… ни слова! Помните это!

И глаза ее засверкали.

Дядя не возражал, взяв руку Лили, он крепко пожал ее, и затем Лили удалилась.

– Дейлы отличались постоянством, – говорил сквайр, прохаживаясь взад и вперед по террасе перед своим домом. – Всегда были постоянны!

Примечания

1

Система наследования, при которой недвижимое имущество – земельное владение – полностью переходит к старшему сыну или к старшему в роду, то есть дробление земли не допускается.

2

Жрицы древнеримской богини Весты, главной обязанностью которых было поддержание неугасимого огня на алтаре храма богини.

3

То есть Генеральном комитете палаты общин – одной из структур нижней палаты британского парламента. Обычно Генеральные комитеты не имеют названий и различаются по буквам A, B, C и т. д.

4

Он же Корпус королевских инженеров британской армии, занимавшийся вопросами строительства фортификационных сооружений, минированием, картографией, вопросами телеграфной связи для армейских нужд и т. д.

5

Пятая заповедь гласит: «Чти отца своего и мать свою».

6

Провинция на северо-западе Британской Индии, существовавшая с 1849 по 1947 год.

7

Дамон и Пифиас – аллегорически: неразлучные друзья – в Древней Греции двое жителей города Сиракузы, ставшие олицетворением крепкой дружбы. Пифиас был приговорен к смерти, но попросил отпустить его ненадолго по делам, а Дамон, чтобы просьбу выполнили, согласился стать заложником и при необходимости умереть вместо приговоренного. В назначенное время Пифиас не вернулся, поэтому все решили, что он сбежал, и уже собрались казнить Дамона, но именно в этот момент Пифиас появился, объяснив, что его задержали непредвиденные обстоятельства, но он спешил как мог.

8

Уайтхолл – улица в центре Лондона. Ведет от здания британского парламента к Трафальгарской площади. Ее название также используется как нарицательное обозначение британского правительства.

9

Рассел-сквер – прямоугольная площадь в историческом центре Лондона, рядом с Британским музеем.

10

В Англии XIX века под словом «сленг» понимали любые выражения, не относящиеся к литературному языку, в том числе жаргон, диалектизмы, просторечие и т. д.

11

Деревянные молотки для игры в крикет.

12

Ручаюсь жизнью (лат.).

13

Феб Аполлон! (лат.) Феб – прозвище Аполлона, означающее «лучезарный», «сияющий».

14

Риджентс-канал – судоходный канал, ответвляющийся от Темзы и ведущий на север. Частично проходит по западной окраине Риджентс-парка – популярного парка для прогулок в историческом центре Лондона.

15

Английская народная игра, популярная в то время на ярмарках, в парках и на курортах. Суть игры в бросании твердых мячиков в куклу или фанерную фигуру, именуемую Тетушка Салли. У каждого игрока есть шесть попыток, чтобы метким броском выбить курительную трубку изо рта Тетушки.

16

Небольшие по сравнению с Риджентс-парком сады на северном берегу Темзы, также популярное в Лондоне место для прогулок.

17

Поверенный – адвокат, оказывающий посреднические услуги в различных делах, не обязательно судебных.

18

Графиня Де Курси – персонаж, фигурирующий в серии из шести романов Э. Троллопа под общим названием «Барсетширские хроники». Сюжетные линии этих книг частично пересекаются. Роман «Малый дом в Оллингтоне» является пятым романом серии.

19

В оригинале романа игра слов построена на созвучии между L.D. и L.S.D. Второе обычно пишется как Lsd – сокращенное обозначение британской денежной системы, доставшейся в наследство от Римской империи: либра (фунт серебра), солид, денарий. Впоследствии эти единицы стали называться «фунт, шиллинг, пенс».

20

Одна из самых широких и оживленных улиц старого Лондона.

21

То же, что Нью-роуд. Платная дорога, построенная через поля вокруг северных границ Лондона, первая часть ее открылась в 1756 году.

22

То есть Бахусом, богом вина.

23

То есть из шерстяной ткани. Меринос – особая порода овец.

24

Ягдташ – охотничья сумка.

25

Чуть более 175 см.

26

Тантал – в древнегреческой мифологии царь, разгневавший олимпийских богов и за это ввергнутый в Аид, где терпел страшные муки от голода и жажды. Стоя по шею в воде не мог дотянуться до воды, а ветвь со спелыми плодами отдалялась каждый раз, как он протягивал к ней руку. Отсюда происходит выражение «Танталовы муки».

27

В середине XIX века, когда разворачивается действие романа, Британская империя перестала пополнять население своих австралийских колоний за счет заключенных, которых отвозили туда принудительно. С конца 1840-х годов население колоний в Австралии пополнялось только за счет переселенцев, приехавших туда добровольно. В 1850-х годах в Австралии началась золотая лихорадка, что стало причиной притока большого количества людей самых разных профессий.

28

В древнегреческом эпосе – троянский царевич, похитивший замужнюю красавицу Елену, что для ее мужа, спартанского царя Менелая, стало поводом для начала войны с Троей.

29

Она же Гризельда Грантли – персонаж, фигурирующий в серии романов Э. Троллопа «Барсетширские хроники», а также в серии «Романы Паллисера». Дочь архидьякона Грантли, барчестерского епископа. Вышла замуж за лорда Дамбелло.

30

Персонаж, фигурирующий в серии «Барсетширские хроники». Впервые появляется в романе «Доктор Торн», третьем романе серии.

31

Барчестер – вымышленный город, фигурирующий в серии романов «Барсетширские хроники».

32

Крепленого белого вина.

33

Остров у западного побережья Канады. На тот момент – владения Британской империи.

34

Имеются в виду библейские патриархи, то есть потомки Адама. Согласно Ветхому Завету, средний срок их жизни составлял значительно больше, чем 100 лет. Особенно известен Мафусаил, проживший 969 лет.

35

Руфь – библейская праведница, которая настолько привязалась к мужу, что даже после его смерти продолжала добровольно жить со свекровью, его матерью, и в итоге последовала за ней в Израиль, покинув родные места.

36

Огр – в кельтской мифологии уродливый и злобный великан-людоед.

37

Кафедральный город – в Соединенном Королевстве Британия населенный пункт, который независимо от количества жителей получил статус города благодаря тому, что на его территории находится собор.

38

Литургия – то же, что обедня. Главная церковная служба дневного круга богослужений. Полная литургия включает в себя освящение хлеба и вина.

39

Ектения – дословно «протяжная молитва», часть богослужения, в том числе литургии.

40

Септимий Хардинг – один из персонажей «Барчестерских хроник».

41

Френсис Арабин – один из персонажей «Барчестерских хроник».

42

Теофил Грантли, архидьякон – барчестерский епископ, один из персонажей «Барчестерских хроник».

43

Не желаю быть настоятелем (лат.).

44

Трансепт – поперечный неф в базиликальных и крестообразных по плану храмах, пересекающий основной (продольный) неф под прямым углом

45

Здесь слово «доктор» означает, что настоятель имел ученую степень по богословию.

46

Цитата из Псалтыри 15:6.

47

История, рассказанная в романе «Смотритель», первом романе серии «Барсетширские хроники».

48

Историческая область Шотландии, также известная как Шотландское высокогорье или Северо-Шотландское нагорье.

49

Титул достопочтенного (Honourable) в Великобритании давался детям пэров и некоторых сановников.

50

В Британии с синими обложками публиковались отчеты о решениях парламента и Тайного королевского совета (вопреки названию его указы не были тайной).

51

Взбитые сливки, куда в процессе взбивания добавляют сидр или белое вино. Блюдо было популярным вплоть до конца XIX века.

52

Помещение, где хранится упряжь и сбруя.

53

Фаэтон – конная коляска с откидным верхом.

54

Плантагенет Паллисер – главный герой серии из шести романов Э. Троллопа под общим названием «Романы Паллисера». Роман «Малый дом в Оллингтоне» не входит в эту серию, но впервые персонаж представлен именно здесь.

55

Нестор – в древнегреческой мифологии царь Пилоса, проживший три человеческих века, поскольку бог Аполлон даровал ему все годы жизни, которые отнял у братьев матери Нестора. В аллегорическом смысле Нестор – старейшина в некоем кругу, политический долгожитель.

56

Догкарт – высокий двухколесный экипаж с местом для собак под сиденьями.

57

Сент-Джонс-Вуд – фешенебельный жилой район в Лондоне к северу от Риджентс-парка. Хамильтон Террас – большая широкая улица в этом районе.

58

Лотарио – персонаж из «повести о Безрассудно-любопытном» в XXXIII главе романа Мигеля де Сервантеса о Дон Кихоте. Имя Лотарио стало нарицательным для бессовестного соблазнителя женщин.

59

Городок в 100 км к северу от Лондона. Приобрел известность благодаря скачкам, которые проводились там. Также является центром разведения скаковых лошадей.

60

Египетская жена! (лат.)

61

Высший свет (фр.).

62

Курортный город на юго-восточном побережье Англии, в графстве Кент.

Content

Троллоп Энтони Малый дом в Оллингтоне. Том 1 [litres]

Энтони Троллоп Малый дом в Оллингтоне. Т. 1

Глава I. Оллингтонский сквайр

Глава II. Две оллингтонские жемчужины

Глава III. Вдова Дейл

Глава IV. Квартиры и квартиранты мистрис Ропер

Глава V. О Лилиане Дейл

Глава VI. Прелестные дни

Глава VII. Начало забот и затруднений

Глава VIII. Этого быть не может

Глава IX. Собрание у мистрис Дейл

Глава X. Мистрис Люпекс и Эмилия Ропер

Глава XI. Общественная жизнь

Глава XII. Лилиана Дейл становится бабочкой

Глава XIII. Поездка в Гествик

Глава XIV. Джон Имс совершает прогулку

Глава XV. Последний день

Глава XVI. На пути в замок Курси мистер Кросби встречает старого священника

Глава XVII. Замок Курси

Глава XVIII. Первое любовное письмо Лили Дейл

Глава XIX. Сквайр посещает малый дом

Глава XX. Доктор Крофтс

Глава XXI. Джон Имс переживает два приключения и проявляет в ходе обоих большое присутствие духа

Глава XXII. Лорд Де Гест в своем доме

Глава XXIII. Мистер Плантагенет Паллисер

Глава XXIV. Теща и тесть

Глава XXV. Адольф Кросби проводит вечер в своем клубе

Глава XXVI. Лорд Де Курси среди своего семейства

Глава XXVII. «Клянусь честью, я этого не понимаю»

Глава XXVIII. Совет

Глава XXIX. Джон Имс возвращается в Буртон-Кpесцент

Глава XXX. «Разве это от него?»

Примечания