Троллоп Энтони

Малый дом в Оллингтоне. Том 2 [litres]

Энтони Троллоп

Малый дом в Оллингтоне. Т. 2

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

* * *

Глава XXXI. Раненая лань

Прошло почти два месяца, и в Оллингтоне настало время рождественских праздников. Смею предположить, что в Большом и Малом оллингтонских домах не предполагалось проводить торжество шумно и весело. Рана, полученная Лилианой Дейл, была из числа тех, от которых нескоро оправляются, поэтому все семейство ощущало на сердце тяжесть, делающую невозможным любое веселье. Что касается самой Лили, то надо сказать, что она со всем мужеством, которое только можно ожидать от женщины, переносила свое несчастье. В первую неделю она стояла, как дерево, которое сопротивляется ветру и скоро должно разлететься в щепки, потому что не хочет гнуться. В течение этой недели спокойствие Лили пугало ее мать и сестру. Она выполняла все домашние обязанности, прогуливалась по деревне и в первое воскресенье показалась в церкви на своем месте. По вечерам Лили садилась за книгу, удерживая слезы, и выражала легкий гнев на мать и сестру, когда замечала, что они смотрели на нее с особенным беспокойством.

– Мама, пусть все будет так, словно ничего не случилось, – сказала она.

– Ах, милая! Если бы это было возможно!

– Боже упаси, чтобы это было возможно ощутить сердцем, – отвечала Лили, – но внешне изобразить это очень даже возможно. Я чувствую, что вы выказываете мне гораздо более нежности, чем прежде, и это меня огорчает. Мне было бы несравненно лучше, если бы вы бранили меня за леность.

Но ее мать не могла обращаться с Лили так, как, может, обращалась бы с ней, если бы на нее, бедняжку, не обрушилось такое тяжелое горе. Она не могла перестать бросать на младшую дочь тревожные взгляды, которые показывали Лили, что на нее смотрят, как на смертельно раненную лань.

В конце первой недели Лили склонилась под бременем своей горести.

– Мне не хочется вставать, Белл, – сказала Лили однажды поутру. – Я нездорова. Я лучше полежу здесь одна. Пожалуйста, не поднимай из-за этого шум. Я глупа и сумасбродна и от этого захворала.

Мистрис Дейл и Белл перепугались, обе побледнели, когда они вспомнили рассказы о несчастных девушках, умиравших от несчастий в любви, потухавших, как тухнут небольшие светильники, когда на них довольно сильно пахнет ветерок. Но надо сказать, Лили не была таким легким светильником, как не была и деревом, которое должно бы сломиться, потому что не хотело гнуться. Она согнулась наконец под напором сильного ветра и оставалась в этом положении в течение недели, потом встала, сохранив свою прямую грациозную осанку, и огонек в ее глазах не потух.

После этого она свободнее могла говорить с матерью о своей потере – свободнее и с трезвой оценкой постигшего ее несчастья, но в то же время с такой верой в свою твердость, благодаря которой всякая мысль о разбитом сердце казалась глупостью.

– Я знаю, что перенесу это, – говорила Лили, – и перенесу, не оставаясь несчастной до конца дней. Но, разумеется, я должна всегда любить его и испытывать то чувство, которое вы сами испытали, лишившись моего отца.

Мистрис Дейл ничего не могла сказать на это. Она не могла выразить своего мнения относительно Кросби и объяснить Лили, что он недостоин ее любви. Любовь не знает оценок и не дарится за какие-либо преимущества, она не охладевает от дурных поступков, а удары, как бы они ни были тяжелы, не убивают ее. Лили заявила, что она все еще любит человека, который так низко поступил с ней, и потому мистрис Дейл должна была молчать. Обе вполне понимали друг друга, но по этому предмету они не могли свободно обмениваться мнениями.

– Обещайте мне, мама, что я никогда не наскучу вам, – сказала Лили.

– Мало найдется таких матерей, моя милая, которым бы наскучивали дети, как бы ни были они тяжелы для матерей.

– Мне трудно в это поверить, особенно если дети сделаются старыми девами. Я хочу, мама, также поступать по собственной воле, идти своим путем, если это возможно. Когда Белл выйдет замуж, я буду считать совместную жизнь с вами товариществом, и уж больше не буду исполнять того, что мне приказывают.

– «Предостережен» – значит «вооружен».

– Совершенно так, я не хочу застать вас врасплох. Еще год, другой, пока Белл не выйдет замуж, я намерена повиноваться, но согласитесь, что для кого бы то ни было нелепо повиноваться всю жизнь.

Все это мистрис Дейл понимала вполне. Это следовало из слов Лили, сказавшей, что она любила однажды и уже больше никогда не сможет любить, что она сыграла свою игру, надеясь, как надеются и другие девушки, выиграть мужа, но не выиграла его, и потому игра не должна повторяться. Лили высказала это своей матери убежденно, но мистрис Дейл ни под каким видом не хотела разделять этого убеждения. Она надеялась, что время залечит рану Лили и что дочь ее, по всей вероятности, еще будет наслаждаться блаженством счастливого брака. В глубине души она никак не хотела согласиться с тем планом, по которому судьба Лили должна считаться решенной. В действительности ей никогда не нравился Кросби в качестве будущего зятя, и она отдавала предпочтение Джону Имсу, несмотря на его молодость, на его ребячество и малодушие. Могло еще случиться, что любовь Имса осчастливит Лили.

Между тем Лили, как я уже сказал, становилась более и более твердою в своих намерениях и начала новую жизнь без той грустной самоуверенности, что если она сделалась несчастнее других, то может позволить себе оставаться более праздною. Утром и вечером она молилась за него и ежедневно, почти ежечасно уверяла себя, что она все еще обязана, что все еще на ней лежит долг любить его. Но такой долг любви, без всякой возможности выразить свою любовь, долг весьма тяжелый.

– Мама, скажите мне, пожалуйста, когда настанет день его свадьбы, – сказала Лили однажды утром. – Умоляю вас, не скрывайте от меня.

– Его свадьба состоится в феврале, – сказала мистрис Дейл.

– Вы ведь скажите мне число, когда она будет? Этот день не должен быть для меня обыкновенным. Но ради Бога, мама, зачем у вас такой печальный вид? Поверьте, я не намерена вести себя глупо. Я не убегу от вас и не явлюсь перед брачным алтарем, как привидение.

После этих слов, сказанных в шутку, Лили заплакала и в ту же минуту спрятала лицо на груди матери. Прошла еще минута, и девушка успокоилась.

– Мама, поверьте мне, что я вовсе не несчастна, – сказала Лили.

По истечении второй недели, мистрис Дейл написала Кросби письмо:

«Полагаю (писала она), что долг вежливости требует, чтобы я уведомила вас о получении вашего письма. Не знаю, нужно ли говорить вам еще что-нибудь. Я не собираюсь становиться той, кто выскажет свое мнение относительно вашего поступка, но я уверена, что вместо меня вам все скажет ваша совесть. Если нет, то надо думать, что она совсем очерствела. Я обещала моей дочери написать вам от ее имени несколько слов: Лили просит передать вам, что она все прощает и не презирает вас. Да простит вас Бог, и да возвратите вы себе Его любовь.

Мэри Дейл.

Прошу вас не отвечать на это письмо ни мне, ни кому-либо из моих родственников».

Сквайр не писал ответа на полученное письмо и не принимал никаких мер к наказанию Кросби. Он говорил самому себе, что никакие меры к этому случаю неприменимы, и объяснял своему племяннику, что с подобным человеком следует поступить, как поступают с крысами.

– Мне не удастся встретиться с ним, – говорил он неоднократно. – А если встречусь, то нисколько не постыжусь ударить его тростью по голове, – разумеется, я не позволю себе такой глупости, чтобы преследовать его для этой цели.

А между тем старику было страшно досадно, что негодяй, так сильно оскорбивший его самого и его родных, должен остаться безнаказанным. Он не прощал Кросби. Ему не приходила в голову даже мысль о прощении. Он возненавидел бы самого себя, если бы подумал только, что его можно убедить в необходимости простить подобное оскорбление.

– В этом поступке заключается столько подлости, столько низости, что, право, я не понимаю, – снова и снова повторял он своему племяннику.

Прогуливаясь по террасе, он часто углублялся в размышления, стараясь угадать, примет ли Бернард какие-нибудь меры к отмщению за оскорбление своей кузины. «Он прав, – говорил сквайр… Бернард совершенно прав. Но в молодости я бы этого не вытерпел. В былое время за такой поступок этого негодяя вызвали бы на дуэль. Человек был бы удовлетворен, зная, что он исполнил свой долг. Нет-нет, свет, как я вижу, совсем изменился». Действительно, свет изменился, но сквайр ни под каким видом не хотел сознаться самому себе, что эти перемены были отчасти и к лучшему.

Бернард тоже был сильно встревожен. Он был совсем не прочь драться дуэли, если бы теперь дуэли были возможны. Он считал дуэль делом невозможным, а если и возможным, то не без скандала. А если ему не представлялось возможности подраться на дуэли, то каким же другим путем можно было наказать негодяя? Не очевиден ли был факт, что за подобное преступление свет не вынес никакого приговора? Не во власти ли человека, подобного Кросби, было получать удовольствие в течение двух-трех недель за счет счастья девушки и потом бросить ее без всяких последствий для себя? «После дуэли с Кросби меня исключат из клуба, – говорил Бернард про себя, – а его не исключат». Кроме того, какое-то неопределенное чувство подсказывало, что этот поступок доставлял Кросби некоторое торжество. Доставив себе удовольствие ухаживанием за такой девушкой, как Лили Дейл, без всякой расплаты, обычно следующей за подобным удовольствием, он многим будет представляться как человек, заслуживающий особенного внимания. Он провинился против всех Дейлов, а между тем все тяготы и скорби, возникшие по его вине, должны пасть исключительно на Дейлов. Таковы были размышления Бернарда, когда он рассматривал это дело, – размышления довольно грустные: он хотел отмстить, а между тем не видел никаких способов. Со своей стороны, мне кажется, Бернард сильно ошибался относительно того, как, по его мнению, друзья Кросби оценили бы этот поступок. Правда, мужчины всегда будут легко судить о подобных предметах, допуская, что в любви, как на войне, все дозволено, – будут даже с некоторой завистью говорить о счастье какого-нибудь отъявленного обманщика. Но я никогда не встречал человека, который бы думал так относительно самого себя. Собственные суждения Кросби насчет последствий, ожидавших его за тот поступок, были гораздо правильнее составленных Бернардом Дейлом. Он считал такой поступок позволительным, пока лишь собирался совершить его, и пока еще мог оставить его несовершенным, но с минуты совершения это дело представлялось ему в истинном свете. Он знал, что поступил как негодяй, и знал, что другие люди будут считать его таковым. Так считал уже и его друг Фаулер Прат, который смотрел на женщин как на игрушки. Вместо того чтобы хвалиться своим поступком, он боялся намекнуть на какое-нибудь обстоятельство, имевшее связь с его женитьбой, боялся говорить о браке, как иной боится говорить о вещах, которые им украдены. Он уже замечал, что в клубе на него посматривают косо, и хотя он не опасался за сохранность своей шкуры и костей, но все же испытывал неопределенную тревогу по поводу того, что ему придется встретиться с Бернардом, нарочно для этой встречи вооруженным палкой. Сквайр и племянник его сильно ошибались, полагая, что Кросби оставался безнаказанным.

По мере приближения зимы Кросби более и более убеждался, что благородное семейство Де Курси следит за ним весьма внимательно. Некоторых членов этой благородной фамилии он уже научился ненавидеть всем сердцем. Достопочтенный Джон приехал в Лондон в ноябре и самым наглым образом начал преследовать Кросби, требовал от него давать обеды в клубе Себрайта, целый вечер курил в квартире своего будущего зятя и даже занимал деньги в счет будущих благ. Наконец, Кросби решил, что было бы благоразумно поссориться с достопочтенным Джоном, и соответственно поссорился, выгнав из своей квартиры и рассказав ему подробно, что не хочет иметь с ним никаких дел.

– Вы точно так же поступите с ним, как я, – говорил Мортимер Гейзби. – Я совестился семейства, но леди Эмилия сказала мне, что это должно быть так, а не иначе.

И Кросби принял этот добрый совет Мортимера Гейзби.

Между тем гостеприимство Гейзби становилось для Кросби невыносимее нахальства достопочтенного Джона. Казалось, что будущая невестка решилась не оставлять его одного. Мортимер получил приказание привозить Кросби каждое воскресенье, и Кросби обнаружил, что вынужден отправляться на виллу в Сент-Джон-Вуд наперекор собственным желаниям. Он не мог полностью проанализировать все обстоятельства своего положения, но чувствовал, что похож на петуха с обрезанными шпорами или на собаку с вырванными зубами. Он стал послушным и кротким: не раз признавался самому себе, что боится леди Эмилии и не менее того боится Мортимера. Кросби знал, что они следили за ним и что им известен каждый его шаг. Они называли его Адольфом и сделали его ручным. По поводу приближающегося злополучного февральского дня ему прозвенели все уши. Леди Эмилия ездила искать мебель для него и по целым часам разговаривала о постелях и постельном белье. «Кухонные принадлежности я бы советовала взять у Томкинса. У него эти вещи превосходные, и притом же он уступит десять процентов, если вы купите на чистые деньги, в чем, конечно, нечего и сомневаться!» Неужели он только для этого и пожертвовал Лилианой Дейл? – неужели только для этого он и должен породниться с благородной фамилией Де Курси?

Мортимер с минуты возвращения в Лондон приступил к составлению брачного контракта и успел связать Кросби по рукам и ногам. Жизнь Кросби была застрахована, и полис находился в руках Мортимера. Небольшие собственные деньги Кросби уже были переданы Мортимеру для присоединения к небольшим деньгам леди Александрины. Кросби казалось, что все распоряжения делались с расчетом, что он должен скоро умереть и что тогда леди Александрина получит порядочный годовой доход, совершенно достаточный, чтобы проживать в Сент-Джон-Вуд. Между прочим, было установлено, что Кросби не может тратить доходов ни со своего капитала, ни с капитала леди Александрины. Они должны были идти чрез отеческие руки Мортимера Кросби на уплату страховых. Умри он на другой день свадьбы, и тогда леди Александрина получит порядочную сумму денег, принять которую не побрезговала бы дочь графа. Шесть месяцев тому назад Кросби считал себя способным обвести Мортимера Гейзби вокруг пальца в разговоре о каком угодно предмете, при встрече с ним Гейзби становился тогда покорнейшим слугою, считая Кросби за существо далеко его превосходящее. Тогда Кросби свысока смотрел на Гейзби, теперь же в руках этого человека Кросби казался совершенно бессильным.

Но сама графиня, пожалуй, становилась для Кросби предметом еще большего отвращения. Она беспрестанно писала ему маленькие записочки, в которых давала множество поручений, и вообще рассылала его по разным местам как лакея. Она надоедала ему советами, которые были в тысячу раз хуже всяких поручений, объясняла ему, какой образ жизни должна вести леди Александрина, и постоянно твердила, что такой человек, как он, не мог быть принят в столь благородное семейство, не заплатив весьма дорого за такую неоценимую привилегию. Ее письма становились для него отвратительными, и он откладывал их в сторону, не распечатывая их иногда по целым дням. Кросби уже решился поссориться и с графиней в самом непродолжительном времени после женитьбы, он готов был отделаться от всего семейства, если бы это было возможно. А между тем он вступал в этот брак, собственно, с целью воспользоваться всеми выгодами, которые могли бы дать ему родственные связи с Де Курси! Сквайр и его племянник сильно ошибались, думая, что этот человек отделался от них без негативных последствий. Они не согласились бы подвергнуть себя такой пытке, которую переносил Кросби.

Нам уже известно, что Кросби должен был провести Рождество в замке Курси. Отделаться от этого удовольствия ему не представлялось никакой возможности, но он решил сделать свой визит как можно более кратким. К несчастью, Рождество приходилось на понедельник, а в семействе Де Курси все знали, что суббота в Генеральном комитете считалась днем почти что свободным от присутствия. Эти три дня принадлежали ему и семейству Де Курси неотъемлемо; что же касается дальнейшего срока, то он не замедлил предупредить леди Александрину, что начальники его – люди железные. «А вы знаете, что я должен взять отпуск еще и в феврале, – сказал он таким тоном, в котором почти что слышался вопль его души, – и потому дольше понедельника ни под каким видом не могу остаться». Если бы в замке Курси что-нибудь привлекало его, то, мне кажется, он мог бы без всякого затруднения получить от мистера Оптимиста отпуск дней на семь и даже на десять. «Мы будем одни, – писала Кросби графиня, – и вам представится случай узнать нас гораздо лучше, чем до сей поры». Это для Кросби было горше самой желчи. Но что же делать, в этом мире все более или менее дорогие удобства в жизни имеют свою цену, а когда люди, подобные Кросби, пожелают вступить в родство с благородной фамилией, они должны заплатить рыночную цену за ту вещь, которую покупают.

– Итак, в понедельник вы у нас обедаете, – сказал сквайр мистрис Дейл в середине недели, предшествовавшей Святкам.

– Мм, не думаю, – отвечала мистрис Дейл. – Мне кажется, будет лучше, если мы останемся дома.

В это время сквайр и его невестка были более дружны, чем прежде, и потому, уважая ее чувства, сквайр принял этот ответ почти за шутку. Он начал настаивать на своем и преуспел.

– А мне так кажется, вы ошибаетесь, – сказал он. – Я не думаю, что таким образом у нас получится счастливое Рождество. Вам и вашим дочерям вряд ли окажется весело в любом случае: будете ли вы кушать рождественский пудинг здесь или в Большом доме. Но лучше было бы для всех нас сделать попытку порадоваться празднику. Мне кажется, это совершенно справедливо. Так, по крайней мере, я смотрю на это дело.

– Я спрошу Лили, – сказала мистрис Дейл.

– Спросите, спросите. Поцелуйте ее и передайте ей от меня, что наперекор всему день Рождества Христова должен быть и для нее днем радости. Мы отобедаем в три часа и вечером отпустим прислугу.

– Разумеется, мы пойдем, – сказала Лили. – Почему же не пойти? Мы всегда проводили этот день в Большом доме. Как и в прошлом году, мы будем играть в жмурки со всеми Бойсами, если дядя пригласит их.

Но Бойсы в этот раз не были приглашены.

Лили, хотя и изображала веселость, в глубине души должна была страдать, и действительно страдала сильно. Если вам, читатель, случалось в мокрую погоду поскользнуться и попасть в сточную канаву, то не думали ли вы, что сочувственное внимание прохожих – самое худшее обстоятельство вашего неприятного положения? Не говорили ли вы в то время себе, что все бы ничего, если бы народ шел своей дорогой и не останавливался посмотреть на вас? А все-таки вы не можете винить тех, которые, останавливаясь, выражали свое сожаление, быть может, помогали вам очистить грязь и подавали запачканную шляпу. Вы сами, увидев падающего человека, не можете пройти мимо, как будто с ним ничего особенного не случилось. Так точно было и с Лили. Жители Оллингтона не могли смотреть на нее равнодушно. Они взирали на нее с особенной нежностью, принимая ее за раненую лань, и этим только увеличивали боль ее раны. Старая мистрис Харп соболезновала ей, уверяя при этом, что она скоро поправится.

– Мистрис Харп, – говорила Лили. – Эта тема мне неприятна.

И мистрис Харп не говорила больше об этом, но при каждой встрече показывала глубокое сожаление.

– Мисс Лили! – сказал однажды Хопкинс. – Мисс Лили! – И когда взглянул ей в лицо, в его старых глазах показались слезы. – Я с самого начала знал, что это за человек. О, если бы я мог тогда его убить!

– Хопкинс, как вы смеете? – спросила Лили. – Если вы скажете мне еще что-нибудь подобное, я пожалуюсь дяде.

Лили отвернулась от садовника, но потом в ту же минуту подбежала к нему и протянула ему руку.

– Извините меня, Хопкинс, – сказала она, – я знаю, что вы добрый человек, и люблю вас за это.

«Не уйдет еще от меня, я ему сверну его грязную шею», – сказал себе Хопкинс, уходя в противоположную сторону от Лили.

Перед самым Рождеством Лили вместе с сестрой была приглашена в дом приходского священника. Во время визита Белл с одной из дочерей вышла из гостиной. Мистрис Бойс воспользовалась этим случаем, чтобы выразить сочувствие.

– Милая Лили, – сказала она, – не сочтите меня холодной, если я не говорю вам ни слова о вашей потере.

– Нет-нет, – сказала Лили довольно резко, будто хотела отпрянуть от неосторожной руки, которая собиралась тронуть ее рану, – бывают вещи, о которых никогда не следует говорить.

– Да-да, правда, – сказала мистрис Бойс, но в течение нескольких минут никак не могла перейти на другую тему разговора и вместо того с грустной нежностью смотрела на Лили.

Не считаю нужным говорить, каковы были страдания бедной Лили под такими взглядами, но Лили переносила их твердо, вполне сознавая, что мистрис Бойс не виновата в этом. Да и могла ли мистрис Бойс смотреть на нее иначе?

Наконец решено было, что Лили в день Рождества должна обедать в Большом доме и таким образом доказать оллингтонскому свету, что ее нельзя считать девушкой, которая под тяжестью постигшего ее несчастья должна оставаться в четырех стенах своего дома. Что Лили в этом отношении была благоразумна, тут, мне кажется, не может возникнуть ни малейшего сомнения, но когда после обедни Лили с матерью и сестрой переходила маленький садовый мостик, то отдала бы все на свете за возможность вернуться домой и лечь в постель вместо того, чтобы сесть за банкетный стол своего дяди.

Глава XXXII. Гостиница Покинса на улице Джермин

Выставка рогатого скота в Лондоне состоялась в этом году двадцатого декабря, и я имею достоверные сведения, что один из быков, выставленных лордом Де Гестом, был признан столичными мясниками за образец совершенства во всех отношениях. Нет сомнения, что спустя полстолетия мясники сделаются гораздо взыскательнее и гествикский бык, если бы его можно было забальзамировать и представить на выставку, послужил бы только поводом к осмеянию сельскохозяйственного неумения нынешних времен. Как бы то ни было, лорд Де Гест принимал похвалы и чувствовал себя на седьмом небе. В кругу мясников и людей, занимающихся разведением скота, он считал себя счастливейшим человеком, одни только эти люди и умели оценить труды его жизни, они одни считали его образцом джентльмена.

– Посмотрите-ка на этого молодца, – сказал он Имсу, указывая на быка, получившего приз. Имс, проведя положенные часы на службе, присоединился на выставке к своему патрону и любовался живым мясом при газовом освещении. – Не правда ли, что он похож на своего господина? Он прозван Ягненком.

– Ягненком? – сказал Джонни, который не успел еще хорошо ознакомиться с произведениями Гествика.

– Да, Ягненком. Это тот самый бык, который наделал нам хлопот. Точь-в-точь, как сам господин, и спереди, и сзади. Неужели вы не видите?

– Кажется, да, – отвечал Джонни. Он хоть и смотрел пристально, но сходства не находил.

– Очень странно, – продолжал граф. – Но бык после того дня сделался такой тихий, такой тихий, что я уж и не знаю, с кем его сравнить. Тогда всему виной был красный носовой платок.

– Очень может быть, – заметил Джонни. – А может быть, и мухи.

– Мухи!? – гневно воскликнул граф. – Вы полагаете, что он не привык к мухам? Вздор! Пойдемте домой. Я заказал обед к семи часам, а теперь половина седьмого. Зять[1] мой, полковник Дейл, тоже в Лондоне, он будет обедать вместе с нами.

С этими словами лорд Де Гест взял Джонни под руку и повел по выставке, обращая его внимание на различных животных, далеко уступавших во всем его собственным.

Миновав Портман-сквер, Гросвенор-сквер и пройдя Пикадилли, они очутились на улице Джермин[2]. Во время этого перехода Джонни Имсу казалось чрезвычайно странным идти под руку с графом. Дома, в столичной жизни, его ежедневными собеседниками были Кредль и Эмилия Ропер, мистрис Люпекс и мистрис Ропер. Разница была огромная, а между тем он обнаружил, что ему так же легко беседовать с графом, как и с мистрис Люпекс.

– Вы, вероятно, знаете оллингтонских Дейлов, – сказал граф.

– Как же, знаю.

– Но, может, никогда не встречали полковника?

– Кажется, никогда.

– Большой чудак, живет довольно порядочно, а между тем ничего не делает. Он с моей сестрой живет в Торки, и, насколько мне известно, они оба не имеют никакого занятия. Он приехал в Лондон, чтобы встретиться со мной у наших поверенных для подписания некоторых бумаг. Эта поездка для него наказание. Я старше него всего на год, а, право, для меня ничего бы не значило ездить сюда из Гествика хоть каждый день.

– Чтобы посмотреть на быка, – заметил Джонни.

– Ей-богу, вы угадали, мистер Джонни! Сестра моя и Крофтс могут говорить, что им угодно, но когда человек проводит каждый день часов по восьми или девяти на чистом воздухе, то после этого ему, я думаю, захочется заснуть. Вот и гостиница Покинса – отличная гостиница, но не так впрочем хороша, как была при жизни старого Покинса. Проводите мистера Имса в его комнату.

Полковник Дейл в лице имел большое сходство с братом, но был выше его ростом, сухощавее и на вид старше. Когда Имс вошел в общую гостиную, полковник сидел там один, и потому Джонни должен был принять на себя труд отрекомендоваться. Полковник не встал с места, но ласково поклонился молодому человеку:

– Мистер Имс? Я знал вашего отца в Гествике много-много лет тому назад.

Сказав это, полковник Дейл вздохнул и снова повернулся к камину.

– Сегодня что-то очень холодно, – сказал Джонни, стараясь завязать разговор.

– В Лондоне всегда бывает холодно, – заметил полковник.

– Если бы вы побывали здесь в августе, вы бы этого не сказали.

– Избави Боже побывать, – сказал полковник и снова вздохнул, не отводя глаз от камина.

Имс слышал о храбром поступке Орландо Дейла, когда тот увез сестру лорда Де Геста, несмотря на страшные, непреодолимые преграды, и теперь, глядя на такого неустрашимого героя, подумал, что с того времени в нем произошла большая перемена. После этого ничего больше не было сказано до прихода графа.

Гостиница Покинса была старинная во всех отношениях. Потомок Покинса стоял позади стула графа и, когда начался обед, сам снял крышку с суповой миски. Лорд Де Гест не требовал особенного внимания к своей личности, но ему было бы досадно, если бы вовсе не оказывали внимания. Он сказал Покинсу несколько любезных слов, показав этим, что он не принимает Покинса за одного из лакеев. Получив приказание его сиятельства насчет вина, Покинс удалился.

– Он довольно сносно поддерживает это старое заведение, – сказал граф своему зятю, – правда, теперь далеко не то, что было лет тридцать тому назад, все как-то становится хуже и хуже.

– Полагаю, да, – сказал полковник.

– Помню время, когда у старого Покинса бывал такой портвейн, какой я держу дома, или почти такой. Теперь у них не найдется такого вина.

– Я никогда не пью портвейна, – сказал полковник. – Вообще после обеда я редко пью что-нибудь, разве иногда немного негуса[3].

Граф ничего не сказал, но, наклонившись к тарелке, сделал самую красноречивую гримасу. Имс видел это и едва удержался от смеха. В половине десятого, когда за удалившимся полковником затворилась дверь, граф всплеснул руками и, передразнивая зятя, произнес: «Негус!» В это время Имс не мог удержаться и разразился хохотом.

Обед был весьма скучный, так что Джонни до ухода полковника сожалел, что его принудили обедать в гостинице Покинса. Конечно, прекрасная вещь – получить приглашение к графскому обеду. Все предшествовавшие обстоятельства возвышали его в глазах сослуживцев, и это немало льстило его самолюбию, но, сидя за столом, на котором лежало четыре или пять яблок и стояла тарелка с орехами, и посматривая то на графа, который всеми силами старался держать глаза открытыми, то на полковника, для которого было решительно все равно, спят его собеседники или бодрствуют, Джонни признавался себе, что честь находиться за графским столом обходится ему слишком дорого. За чайным столом мистрис Ропер не бывало весело, но все же Джонни отдавал ему предпочтение пред столом Покинса с обществом двух скучных стариков, с которыми он не имел ничего общего для разговора. Раза два он старался заговорить с полковником, во все глаза смотревшим на каминный огонь, но полковник отвечал односложно, поэтому стало очевидно, что он вовсе не имел желания беседовать. В послеобеденные часы полковник Дейл находил удовольствие в молчании, сложив руки на коленях.

Граф, однако же, знал, что его гости скучают. Во время страшной борьбы с дремотой, в которой бог сна одержал над ним минут на двадцать решительную победу, совесть упрекала его, что он поступает со своими гостями весьма неделикатно. Он сердился на себя, старался не дремать и завести разговор, но зять не оказывал ему ни малейшей помощи в его усилиях, и даже Имс не блистал в этом отношении. Поэтому минут двадцать проведены были в самом сладком сне, и граф проспал бы еще больше, но его разбудило одно из его сильных всхрапываний.

– Ей-богу! – сказал он, вскочив на ноги и встав на ковер. – Выпьемте кофе!

После этого он более не спал.

– Дейл, – сказала, он, – не хочешь ли бокал вина?

– Больше нет, – отвечал полковник, отрицательно покачав головой и не отрывая глаз от камина.

– Джонни, наливайте свой бокал.

Граф, узнав, что мистрис Имс называла своего сына не иначе как Джонни, тоже начал обращаться к нему так.

– Я наполнял его все это время, – сказал Имс и все-таки взялся за графин.

– Я рад, что для вас было хоть какое-нибудь развлечение. Кажется, вы и Дейл не слишком-то разговорились друг с другом. Ведь я все время слушал вас.

– Ты все время спал, – сказал полковник.

– Это может служить извинением моему молчанию, – сказал граф. – Кстати, Дейл, какого ты мнения об этом… Кросби?

– Какого я мнения?

Имс навострил уши, в один момент исчезла вся скука.

– Ему следовало бы переломать все кости, – продолжал граф.

– Непременно бы следовало, – сказал Имс, вскочив со стула и заговорив несколько громче, чем, может, подобало в присутствии старших. – Непременно бы следовало, милорд. Это самый гнусный мерзавец, какого я встречал в жизни. Желал бы я быть братом Лили Дейл.

После этого он снова сел, вспомнив, что говорил в присутствии дяди Лили, отца Бернарда Дейла, который должен для Лили занимать место брата.

Полковник отвернулся от камина и с удивлением посмотрел на молодого человека.

– Извините, сэр, – сказал Имс. – У меня вырвались эти слова, потому что я знаю мистрис Дейл и ваших племянниц с тех пор, как себя помню.

– В самом деле? – спросил полковник. – Но все же не следовало бы обращаться так свободно с именем молоденькой барышни. Впрочем, мистер Имс, я не обвиняю вас.

– Есть ли еще за что обвинять? – спросил граф. – Я уважаю в нем это чувство. Джонни, мой друг, если, к несчастью, придется мне встретиться с этим человеком, я ему выскажу свое мнение. Думаю, и вы сделаете то же самое.

Выслушав это, Джон Имс подмигнул графу и сделал движение головой, по направлению к полковнику, сидевшему к нему спиной. Граф ответил ему тем же жестом.

– Де Гест, – сказал полковник, – я отправляюсь наверх, пора принять аррорут[4].

– Я позвоню, чтобы подали свечу, – сказал граф.

Полковник удалился, и в это самое время, когда дверь закрылась, граф и произнес слово «негус», передразнивая полковника. Джонни разразился хохотом и, подойдя к камину, занял кресло Дейла.

– Конечно, это прекрасно, – сказал граф, – но сам я бы не желал пить негус, а тем меньше принимать аррорут.

– Ведь от этого вреда не может быть.

– О нет. Интересно, что бы сказал о нем Покинс! Впрочем, здесь много всякого рода чудаков.

– Лакей, мне кажется, особо не задумывается о том, что ему приносит.

– Разумеется. Если бы мой зять приказал ему принести александринского листу с английской солью, то, право, лакей не обнаружил бы ни малейшего удивления. Однако вы его тронули за живое, заговорив насчет этой бедной девушки.

– Неужели, милорд? Я говорил без всякого умысла.

– Ведь вы знаете, он отец Бернарда Дейла, и тут сейчас рождается вопрос: накажет ли Бернард этого негодяя за его гнусный поступок? Кто-нибудь должен же наказать. Нельзя же позволить ему отвертеться. Кто-нибудь должен дать знать мистеру Кросби, каким он сделался подлецом.

– Я завтра же это сделаю, только боюсь…

– Нет, нет, нет! – вскричал граф. – Вы совсем не подходящий для этого человек. Какое вам дело до этого? Вы человек посторонний, положим, что друг семейства, но этого недостаточно.

– Я тоже думаю, что недостаточно, – печально сказал Джонни.

– Мне кажется, лучше всего оставить это дело, как оно есть. Какая будет польза, если его поколотить? И притом если мы христиане, то и должны поступать по-христиански.

– Какой он христианин?

– Правда-правда, будь я на месте Бернарда, я бы, по всей вероятности, забыл библейские уроки о кротости и милосердии.

– Знаете ли, милорд, по моему мнению, большинство христиан во всем мире избили бы его хорошенько. Бывают поступки, за которые следует так избить, чтобы не осталось у человека на теле живого места.

– Чтобы впредь этого не делал?

– Да. Вы скажете, пожалуй, что и повесить человека – это не по-христиански.

– Убийцу я бы всегда повесил, но несправедливо было бы вешать людей за кражу овец.

– Гораздо лучше повесить такого мерзавца, как Кросби, – сказал Имс.

– С этим я совершенно согласен. А если кто хочет снискать милость этой молоденькой барышни, то вот хорошая возможность – избить ее обидчика.

Минуты две Джонни оставался безмолвным.

– Нет, я этому не верю, – уныло сказал Джонни. Казалось, огорченный от сознания того, что, поколотив бывшего поклонника Лили, не может рассчитывать на ее милость.

– Правда, я мало знаком с сердцами молоденьких девушек, – сказал лорд Де Гест, – но мне кажется, что это должно быть так. Я полагал, что ничто в мире не доставило бы такого удовольствия Лили Дейл, как известие, что мерзавца отколотили и что об этом сделалось известно всему свету.

Граф, заявив, что мало знаком с сердцами молоденьких девушек, сказал, без всякого сомнения, истину.

– Если бы я полагал так же, – сказал Имс, – то завтра же отыскал бы его.

– Это зачем? Разве для вас не все равно: будет он побит или нет?

Наступила пауза, в течение которой Джонни едва не расплакался.

– Не хотите ли вы сказать, что влюблены в мисс Лили Дейл?

– Не знаю, влюблен ли я в нее, – сказал Джонни, весь вспыхнув. Он решился рассказать своему другу всю истину. Портвейн Покинса как-то особенно располагал к откровенности. – Но знаю, милорд, что для нее я готов идти в огонь и воду. Я знал ее много лет прежде, чем он впервые ее увидел, и любил ее так, как ему никогда не любить. Когда я услышал, что она приняла его предложение, то готов был перерезать горло или себе, или ему.

– Вот оно что, – проговорил граф.

– Это смешно, я знаю, – сказал Джонни. – Моего предложения она, разумеется, не приняла бы.

– Я не вижу причины для отказа.

– За душой у меня нет ни шиллинга.

– Да девушки и не думают об этом.

– И притом я всего лишь клерк в управлении сбора податей! А это такая ничтожная должность.

– Да и тот всего лишь клерк, только в другом учреждении.

Граф, живя в Гествике, вовсе не знал, что управление сбора податей находилось в Сити, а Генеральный комитет – в Уайтхолле и что их разделяла страшная бездна.

– О да, – сказал Джонни, – только его учреждение – вещь совсем другого рода, и притом еще он такой франт, такой молодец.

– Ей-богу, ничего этого я в нем не замечаю, – возразил граф.

– Нисколько не удивительно, что она приняла его предложение. Я возненавидел его с первой минуты, как его увидел, но это еще не может служить поводом к тому, что она должна тоже ненавидеть его. У него такие элегантные манеры, а девушкам это и нравится. На нее я никогда не сердился, а его так бы вот и прибил.

Говоря это, Джонни сделал движение, как будто намеревался применить слово к делу, если бы перед ним стоял Кросби.

– А вы ей делали предложение? – спросил граф.

– Нет, да и мог ли я сделать это, когда у меня самого нет куска хлеба?

– И вы даже не сказали ей… что влюблены в нее или что-нибудь в этом роде?

– Теперь она это знает, – отвечал Джонни. – Перед отъездом сюда, полагая, что она непременно выйдет за него, я пришел проститься с ней и, право, не мог не высказать, что было на душе.

– Мне кажется, мой милый друг, что вы должны быть премного обязаны Кросби, если вы намерены…

– Знаю, милорд, что вы хотите сказать. Я ему ни на волос не обязан. Я убежден, что все это убьет ее. Что касается меня, то, если бы я знал, что она примет…

Снова наступила пауза, граф видел, что на глаза Джонни навернулись слезы.

– Кажется, я начинаю понимать, в чем дело, – сказал граф, – и могу дать вам хороший совет. На Рождество приезжайте-ка в Гествик провести со мной праздники.

– О, милорд!

– Пожалуйста, без милордства, а сделайте так, как я вам говорю. Да, кстати, леди Джулия дала мне поручение, чуть было не позабыл. Она лично хочет поблагодарить вас за подвиг в моем поле.

– Все это, милорд, чистейшие пустяки.

– Прекрасно, вы ей так и скажите. Честное слово, она ненавидит Кросби не меньше вашего и готова бы, по вашему выражению, прибить его до полусмерти, да не знает, как это сделать. Вы приедете на Святки в Гествик, а оттуда отправитесь в Оллингтон и откровенно расскажете там, что у вас на душе.

– Теперь я не в состоянии сказать ей ни слова.

– В таком случае объяснитесь со сквайром. Поезжайте и смело расскажите ему, что думаете. Пожалуйста, не говорите мне об этих франтах, об этих молодцах. Кто честно поступает во всем, тот и молодец. Только такого человека я и признаю за молодца. Поезжайте прямо к старому Дейлу и скажите ему, что приехали от меня, из гествикского дома. Скажите ему, что если он подложит под котел тростинку, чтобы вскипятить его, то я подбавлю хворостину. Он поймет, что это значит.

– О нет, милорд.

– А я говорю «да». – И граф, стоявший в это время на ковре перед камином, глубоко запустил руки в карманы своих штанов. – Я очень люблю эту девушку и готов сделать для нее многое. Спросите леди Джулию, не говорил ли я ей это задолго прежде, чем узнал, что вы смотрите на нее овечьими глазами. А теперь тем больше, ведь я у вас в долгу, мистер Джонни. Господь с вами! Ведь я отлично знал вашего отца и, сказать по правде, кажется, я-то и помог ему разориться. Он арендовал землю у меня, вы знаете, и это его разорило, тут нет и не может быть сомнения. Он столько же знал о какой-нибудь скотине, столько… сколько вон этот лакей. Доживи он до сегодняшнего дня, право, не был бы умнее.

Джонни молчал, глаза его были полны слез. Да и что мог он сказать своему другу.

– Поедемте со мной, – продолжал граф, – и вы увидите, что все будет устроено как нельзя лучше. Действительно, вы правы, ей сейчас нельзя говорить об этом. Но расскажите все ее дяде, а потом и матери. Главное – не думайте, что вы ее не стоите. Мужчина никогда не должен так думать. Поверьте, что в жизни ценят людей по их собственному достоинству. Если бы вы были сделаны из грязи, как этот Кросби, то, без сомнения, вас бы разгадали. Но ведь я не думаю, что вы сделаны из грязи.

– Я тоже так не думаю.

– То-то же. Вы можете, полагаю, отправиться со мной послезавтра.

– Боюсь, что нельзя. Я уже был в отпуске.

– Хотите, я напишу старому Бофлю и попрошу его об одолжении?

– Нет, – сказал Джонни, – не хочу. Завтра я посмотрю и дам вам знать. Во всяком случае я, могу приехать в субботу вечером, на почтовом поезде.

– Это будет не совсем удобно. Нельзя ли поехать со мной? Теперь, доброй ночи, мой милый, помните, что если я что скажу, то и сделаю. Могу похвастаться, что от слова своего никогда еще не отрекался.

С этими словами граф протянул своему гостю левую руку и, посмотрев довольно величественно поверх головы молодого человека, правой ладонью три раза ударил себя в грудь. В продолжение этой небольшой сцены Джон Имс чувствовал что перед ним настоящий граф.

– Не знаю, что вам сказать, милорд.

– Ничего… ничего мне не говорите. Твердите лучше себе, что трус никогда не сыщет хорошей невесты. Доброй ночи, мой друг, доброй ночи. Завтра я дома не обедаю, но вы можете зайти ко мне часов в шесть и сказать, как вы решите насчет поездки.

Имс вышел из комнаты, не сказав больше ни слова, и вскоре очутился в объятиях холода, ступив на мостовую улицы Джермин. Была светлая лунная ночь, мостовая лоснилась и была так чиста, как ручка какой-нибудь леди. С той минуты, как он вошел в гостиницу Покинса, весь мир для него изменился. Неужели вероятно, что Лили Дейл еще может сделаться его женой? Правда ли, что он даже теперь находился в таком положении, что смело мог идти к оллингтонскому сквайру и объявить ему свои виды на его племянницу Лили? До какой степени можно было полагаться на слово графа Де Геста? Чтобы жениться на Лили Дейл, необходимо иметь состояние. Двести или триста фунтов в год, это по меньшей мере! Неужели граф дал ему понять, что любая необходимая сумма будет предоставлена ради такого дела? Как бы там ни было, шагая по направлению к дому, в Буртон-Кресцент, Джонни решил, что должен ехать в Гествик, повиноваться повелению графа. Относительно самой Лили он чувствовал, что перед ней еще долго, долго нельзя будет открыться.

– Ах, Джон, как вы запоздали, – воскликнула Эмилия, выскочив из дальней комнаты, когда Джонни показался в приемной.

– Да, очень запоздал, – сказал Джонни и, взяв свечку, прошел мимо нее, не сказав ни слова.

Глава XXXIII. «Придет время»

– Слышали, что молодой Имс гостит в гествикском поместье?

Так как это были первые слова, которые сквайр сказал мистрис Дейл, когда она со своими дочерьми явилась в Большой дом после обедни в первый день Рождества, то было очевидно, что известие о приезде Джонни произвело на него некоторое впечатление.

– В гествикском поместье? – переспросила мистрис Дейл. – Скажите пожалуйста! Слышала, Белл? В гору, в гору пошел мастер Джонни!

– Разве вы не помните, мама, – произнесла Белл, – что он помог лорду Де Гесту в той трудной ситуации с быком?

Лили, помнившая все моменты своего последнего свидания с Джоном Имсом, ничего не сказала, но почувствовала в сердце боль при одной мысли, что он так близко от нее и в такое время. Ей нравилось, что он приходил к ней проститься и рассказал все, что было на душе. После сцены в саду она уважала его больше прежнего. Но теперь она считала бы себя обиженной, если бы он явился к ней при таких обстоятельствах.

– Я никак не думал, что лорд Де Гест выкажет так много признательности за такую пустую услугу, – сказал сквайр. – Как бы то ни было, завтра я еду к нему обедать.

– И повидаться с молодым Имсом? – спросила мистрис Дейл.

– Да, в особенности повидаться с молодым Имсом. По крайней мере, лорд Де Гест убедительно меня просил приехать и при этом объявил, что у него будет молодой человек, о котором идет речь.

– Бернард тоже едет?

– Нет, я не поеду, – отвечал Бернард. – Завтра я обедаю у вас.

У Лили мелькнуло не вполне осознанное подозрение, что происходящее об обеде у Де Геста как-нибудь непременно должно касаться ее. Но эта идея так же быстро исчезла, как и появилась, оставив после себя неприятное чувство. Бывают болезни, при которых страдает весь организм. Стоит только прикоснуться или даже сделать вид, что вы намерены прикоснуться к пациенту, и он закричит от боли, как будто у него изранено все тело. То же самое бывает и с душевными болезнями. Такая скорбь, в какой находилась бедная Лили, производит в сердце боль во всех его частях и заставляет страдальца постоянно страшиться новых ран. Лили терпеливо несла свой крест, но тем не менее он тяготил ее при каждом повороте, потому, собственно, что у нее доставало силы ходить под его тяжестью, как будто она не несла этого ига. Что бы ни случилось с ней самой, о чем бы ни говорили в ее присутствии, все имело некоторую связь с ее горьким положением. Так и теперь, ее дядя отправлялся повидаться с Джонни Имсом в доме лорда Де Геста, следовательно, там непременно будут говорить о ней, а разговор подобного рода был для нее убийствен.

Время после обеда прошло не очень весело. Пока слуги находились в столовой, обед шел совершенно так, как и другие обеды, с той лишь разницей, что если за столом сидят свои родные, то между ними допускается частица притворства. За обедом в смешанной компании люди могут произносить в присутствии Ричарда и Вильяма те же слова, которые они употребили бы, если бы тут не было ни Ричарда, ни Вильяма. В таком обществе никто не высказывает своих сокровенных мыслей. Но когда соберутся родные и близкие друзья, то разговор невольно становится сдержанным, пока не удалится прислуга.

– Мой отец был в Лондоне, – сказал Бернард после обеда. – Он останавливался с лордом Де Гестом в одной гостинице.

– Почему же вы не съездили повидаться с ним? – спросила мистрис Дейл.

– И сам не знаю. Впрочем, кажется, и он этого не желал. В феврале думаю съездить в Торки. Недели через две я должен совсем уехать в Лондон.

После этого все молчали в течение нескольких минут. Если бы Бернард хотел сказать правду, он бы сознался, что у него вовсе не было настроения ехать в Лондон, потому собственно, что он еще не знал, как поступить при встрече с Кросби. Его размышления по этому поводу бросали некоторую тень на душу бедной Лили, заставляя девушку ощущать, что ее рана снова открылась.

– Я хочу, чтобы он совсем оставил службу, – сказал сквайр твердо и несколько протяжно. – Было бы гораздо лучше для нас обоих, если он сделает это.

– Однако будет ли это благоразумно в такой период его жизни, – возразила мистрис Дейл, – и особенно когда дела идут так хорошо?

– Я думаю, что будет благоразумно. Если бы он был моим сыном, он должен был бы жить в имении, между людьми, которые впоследствии сделались бы его арендаторами, а отнюдь не оставаться в Лондоне, откуда того и гляди, что отправят в Индию. Как наследник этого места, он должен служить здесь, и этого, мне кажется, довольно.

– Только я здесь совсем изленюсь, – сказал Бернард.

– В этом сам будешь виноват. Если ты поступишь так, как я мне бы хотелось, твоя жизнь не будет праздной.

Этими словами сквайр намекнул на предположительную женитьбу, но в присутствии Белл дальнейший разговор становился невозможным. Белл все поняла и молчала, приняв серьезный вид, – на лице ее отразилась даже некоторая суровость.

– Но дело в том, – продолжала мистрис Дейл вполголоса, сообразив, что ей нужно говорить, – дело в том, что Бернард для вас не все равно что родной сын.

– Почему же нет? – спросил сквайр. – Я даже предложил передать ему все имение, если он оставит службу.

– Вы не обязаны делать для него то, что обязаны были бы сделать для сына, а потому и он не обязан вам настолько, насколько был бы обязан своему отцу.

– Если вы хотите сказать, что я не могу приневоливать его, то я знаю это очень хорошо. Что касается денег, то я решился сделать для него все, что только должен сделать по совести отец для своего единственного сына.

– Надеюсь, вы не считаете меня неблагодарным, – сказал Бернард.

– Нет, совсем нет, но я считаю тебя беззаботным. Впрочем, больше я не стану говорить ни о том, ни о другом. Если ты женишься…

И сквайр остановился, сознавая, что в присутствии Белл дальше этого идти нельзя.

– Если он женится, – сказала мистрис Дейл, – то, может быть, его жена захочет оставаться в своем доме.

– Почему же не в этом? – сердито сказал сквайр. – Разве он не достаточно велик? Для меня самого довольно одной комнаты, да я и ту отдам, если понадобится.

– Ну, это пустяки, – сказала мистрис Дейл.

– Нет, не пустяки.

– Вы будете оллингтонским сквайром еще лет двадцать, – сказала мистрис Дейл. – А пока вы сквайр, вы должны быть хозяином этого дома, по крайней мере, я так думаю.

Разговор о перспективе Бернарда этим и кончился.

– Мистрис Харп, полагаю, обедает сегодня у священника? – спросил сквайр.

– Да, из церкви она отправилась туда, – сказала Белл, – я видела, что она пошла с мистрис Бойс.

– Она мне говорила, что зимой, после сумерек, никогда не будет обедать у них, – сказала мистрис Дейл. – В последний раз, когда она возвращалась оттуда домой, какой-то мальчик затушил ей фонарь, и она сбилась с дороги. По правде сказать, она рассердилась на мистера Бойса за то, что он не пошел проводить ее.

– Она всегда и на всех сердится, – заметил сквайр. – Сейчас она со мной не говорит. Отдавая как-то Джоллифу арендные деньги, она выразила надежду, что деньги эти меня успокоят, как будто она считает меня за какого-то зверя.

– Она так и считает, – сказал Бернард.

– Она очень стара, – сказала Белл.

– На вашем месте, дядя, – сказала Лили, – я бы позволила ей жить даром.

– Нет, моя милая, на моем месте ты бы этого не сделала. Сделав это, я поступил бы несправедливо. Почему же мистрис Харп должна жить даром – и, пожалуй, еще получать даром стол и одежду? Было бы гораздо благоразумнее с моей стороны выдавать ей ежегодно известную сумму, но и это было бы тоже несправедливо, потому что она не принадлежит к числу людей, которым нужно подавать милостыню, несправедливо было бы и с ее стороны принимать подаяние.

– Она не примет его, – сказала мистрис Дейл.

– Не думаю и я, что примет. Но если бы и приняла, то, право, стала бы ворчать, что ей не дали вдвое больше. Если бы мистер Бойс и пошел провожать ее, она стала бы ворчать, что он идет слишком скоро.

– Ведь она очень стара, – повторила Белл.

– Однако это не дает ей никакого права говорить обо мне перед моими слугами с пренебрежением. Она не должна этого делать из уважения к самой себе.

По тону сквайра заметно было, что это его оскорбляет.

Весьма длинный и весьма скучный был этот рождественский вечер, он укрепил Бернарда в мысли, что с его стороны было бы в высшей степени нелепо оставить службу и привязать себя к Оллингтону. Женщины легче мужчин привыкают к длинным, скучным, без всяких занятий, часам, и поэтому мистрис Дейл и ее дочери спокойно и терпеливо переносили скуку. Пока Бернард зевал, потягивался, выходил из гостиной и опять входил, они скромно сидели, слушая, как сквайр высказывал суждения по пустым предметам, и время от времени возражали и противоречили, когда все единодушно видели в его доводах вопиющую несправедливость.

– Разумеется, вы знаете лучше моего, – говорил сквайр после подобных возражений.

– Вовсе не лучше, – отвечала мистрис Дейл, – я даже могу сказать, что ничего не знаю об этом, но…

Таким образом прошел весь вечер, и, когда сквайр в половине десятого остался один, то чувствовал, что день для него прошел недурно. Проведенное время вполне соответствовало его образу жизни, и лучшего он не ожидал. Он не рассчитывал на какие-нибудь особенные удовольствия, и если не был счастлив в этот вечер, то, во всяком случае, был очень доволен.

– Подумать только, что Джонни Имс гостит в гествикском поместье! – сказала Белл по дороге к дому.

– Почему же и не гостить, – сказала Лили. – Конечно, я бы не желала быть на его месте, потому что леди Джулия такая сварливая старуха.

– И что же это значит, что вашего дядю приглашают туда, в особенности для свидания с Джонни? – сказала мистрис Дейл. – Разумеется, тут есть какая-нибудь причина.

Нам всем известно, что тут была особенная причина и что сердце бедной Лили не обманулось в своем таинственном предчувствии. Имс вечером после обеда в гостинице Покинса виделся с графом и объяснил ему, что раньше субботы он не может выехать из Лондона, но зато останется в Гествике до среды. Он должен быть в управлении в среду к двенадцати часам и, следовательно, на раннем поезде мог поспеть к этому времени.

– Очень хорошо, Джонни, – сказал граф своему молодому другу, держа в руке свечу, потому что отправлялся наверх переодеваться. – В таком случае я вот что скажу: я обдумал наше дело. Во вторник я приглашу Дейла к обеду, и если он приедет, то объяснюсь с ним сам. Он деловой человек и сразу поймет меня. Если же он не приедет, тогда вы должны отправиться в Оллингтон и увидеться с ним в тот же вторник утром, или я сам к нему съезжу, смотря по тому, что будет лучше. Теперь же прошу меня не задерживать, я уже и так опоздал.

Имс и не думал задерживать его, он сам торопился, довольный, что все устраивается для него удивительным образом. По приезде в Оллингтон он узнал, что сквайр принял предложение графа. Тут уже Джонни увидел, что отступление невозможно, да он вовсе и не думал отступать. Единственным и величайшим его желанием в жизни было называть Лили Дейл своею женой. Джонни только побаивался сквайра, он думал, что сквайр отвергнет его предложение и, еще, пожалуй, отнесется с пренебрежением, и что граф Де Гест осознает свою ошибку, когда услышит, что его подопечный получил отказ да еще с пренебрежением. Решено было, что граф за несколько минут до обеда пригласит сквайра в свой кабинет. Джонни чувствовал, что будет едва ли в состоянии удержаться на месте, когда два старика после совещания явятся в гостиную.

Леди Джулия обошлась с ним очень хорошо, не важничала перед ним, а напротив – старалась быть очень любезной. Брат рассказал ей всю историю, и она не менее его стремилась найти Лили другого мужа вместо этого чудовища Кросби.

– Ей еще очень повезло избавиться от него, – говорила леди Джулия своему брату. – Очень повезло.

Граф соглашался с этим, говоря, что, по его мнению, его любимец Джонни будет для нее отличным мужем. Леди Джулия сомневалась только насчет согласия Лили.

– Во всяком случае, Теодор, он пока ничего не должен говорить ей.

– Разумеется, – отвечал граф, – не должен говорить, по крайней мере, с месяц.

– А по-моему, чтобы вернее был успех, то месяцев шесть.

– Сохрани Боже! За это время ее подцепит кто-нибудь другой, – сказал граф.

В ответ на это леди Джулия только покачала головой.

Из церкви в день Рождества Джонни отправился к матери, там его приняли с большим почетом. Мистрис Имс дала ему множество наставлений относительно его поведения за столом графа, касаясь даже малейших подробностей насчет сапог и белья. Но Джонни начинал убеждаться в гествикском доме, что люди не так сильно различаются в своих привычках и образе жизни, как некоторые полагают. Правда, манеры леди Джулии были далеко не те же, что манеры мистрис Ропер, но она точно так же готовила и разливала чай, как его готовили и разливали в Буртон-Кресценте, и Джонни на другое же утро увидел, что может есть яйца всмятку без малейшего дрожания в руках, несмотря на то что на рюмке, куда вставлялось яйцо, красовалась графская коронка. Накануне Рождества, в церкви, сидя на графской скамье, он чувствовал себя не на своем месте. Казалось, что на него устремлены глаза всех прихожан, но в день Рождества он уже не испытывал этого неудобства, ему так спокойно было на мягкой подушке, что он во время проповеди чуть не заснул. А когда Джонни по выходе из церкви вместе с графом приблизился к тем воротам, через которые граф не так давно перелезал, напрягая последние силы, и когда осмотрел живую изгородь, сквозь которую проскочил сам, спасаясь от быка, то чувствовал себя совершенно как дома. Джонни шутил и подтрунивал над акробатикой своего величавого спутника. Надо заметить, что молодые люди могут держать себя свободно и позволять себе шутки двояким образом – приятным и обидным. Если бы в натуре Джонни была склонность к последнему, то граф сейчас же повернулся бы к нему спиной и положил бы конец неравной игре. В Джонни этого не было, и потому он нравился графу.

Наконец наступил вторник, а потом и час обеда, или, вернее, час, в который сквайр должен был явиться в гествикский дом. Имс, по условию со своим патроном, мог спуститься в гостиную не раньше, как по окончании свидания. Леди Джулии как участнице заговора предстояло принять сквайра, после чего лакей должен был пригласить его в кабинет графа. Надо было видеть и любоваться этими заговорщиками, когда между ними происходило совещание. Столько тут было и серьезного, и смешного.

– Ведь если он захочет, то сделается таким твёрдым, как старая дубина, – заметил граф, говоря о сквайре. – Нам нужно стараться, чтобы как-нибудь не погладить его против шерсти.

– Не знаю, что мне делать и говорить ему, когда я сойду вниз, – сказал Джонни.

– Только поздороваться и больше ничего, – ответила леди Джулия.

– Я его попотчую добрым портвейном, который смягчит его сердце, – добавил граф. – А потом и посмотрим, каков он будет вечером.

Джонни Имс задрожал, когда коляска сквайра подкатилась к гествикскому дому. Сквайр – в полном неведении о заговоре – был встречен леди Джулией, а минуты через две его пригласили в кабинет.

– С удовольствием, с удовольствием, – говорил сквайр, следуя за лакеем.

При входе сквайра граф стоял посредине кабинета, его круглое, румяное лицо лучилось радушием и весельем.

– Очень рад, что вы приехали, очень рад. Мне нужно с вами кое о чем поговорить.

Мистер Дейл, не будучи ни по настроению, ни по поведению так светел и радостен, как граф, пожал ему руку и слегка наклонил голову, показывая этим, что он готов слушать.

– Кажется, я сообщил вам, – продолжал граф, – что у меня в гостях молодой Джон Имс, – завтра он уезжает, в управлении без него не могут обойтись. Он славный малый, сколько могу судить, отличный молодой человек. Я его очень полюбил.

В ответ на это мистер Дейл сказал весьма немного. Он сел и в общих выражениях заявил о своем расположении ко всему семейству Имса.

– Вы знаете, Дейл, что я не мастер говорить и потому, чтобы не переливать из пустого в порожнее, обращаюсь прямо к делу. Разумеется, мы все слышали об этом негодяе Кросби и его поступке с вашей племянницей Лилианой.

– Это несомненно негодяй. Только чем меньше будем говорить об этом, тем лучше. Я бы не хотел, чтобы имя этой бедной девушки упоминалось вместе с именем этого подлеца.

– Но, любезный мой сосед, в настоящую минуту я должен упомянуть его. Бедняжка! Я хотел что-нибудь сделать для ее утешения и надеюсь, что сделаю. Знаете ли вы, что этот молодой человек был влюблен в нее еще до знакомства ее с Кросби?

– Как! Джон Имс!

– Да, Джон Имс. И право, я от души жалею, что он не овладел ее сердцем раньше этого мерзавца, которому вы позволяли гостить в своем доме.

– Что же делать, Де Гест, в этом я не виноват, – произнес сквайр.

– Нет, нет, нет! Так уж эти люди ведут себя в обществе, с одного взгляда не узнаешь их. Он был друг моего племянника, которого тоже винить нельзя. Жаль, очень жаль, что она с самого начала не знала чувств этого молодого человека.

– Может, она имела о нем совсем другие понятия, смотрела на него не так, как смотрите вы.

– Да, у этого молодого человека необыкновенно красивая наружность, он статен, плечист, с добрыми честными глазами и вдобавок обладает таким присутствием духа, какое встретишь не во всяком молодом человеке. В своих манерах он не похож на ученую обезьяну – словом, прекрасный молодой человек.

– Все это прекрасно, Де Гест, только теперь поздно.

– Вовсе нет, напротив, самая пора. Не должно быть поздно! Нельзя же, чтобы девушка отказалась на всю жизнь от супружеского счастья потому только, что ее обманул какой-то негодяй. Конечно, она немного погорюет. Сейчас я сам знаю: нельзя ей объявить, что у нее есть другой обожатель. Придет время, Дейл, придет время, свое время всегда приходит.

– Только ко мне и к вам оно никогда не придет, – сказал сквайр, и на сухих губах его показалась едва уловимая улыбка.

История их жизни была почти одна и та же: тот и другой любили в свое время, тот и другой испытали разочарование, а затем тот и другой на всю жизнь остались холостыми.

– Но оно приходило, – сказал граф с особенным чувством. – Было время, когда и нас пригревало солнышко, наша жизнь не была совсем постылой. Во всяком случае, вы и ее мать рано или поздно должны выдать ее замуж.

– Я не думал об этом.

– А я хочу, чтобы вы подумали. Я хочу расположить вас в пользу этого молодого человека и с этой целью намерен быть с вами откровенным. Надеюсь, вы за ней что-нибудь дадите?

– Не знаю, – отвечал сквайр, почти оскорбленный подобным вопросом.

– Все равно, дадите ли вы или нет, но Имсу я кое-что дам, – сказал граф. – Я бы не вмешался в эту историю, если бы не имел намерения взять на себя роль его благодетеля, и это дает мне право спрашивать. – Говоря это граф, выпрямился во весь рост. – Если этот брак состоится, то в денежном отношении будет для вашей племянницы совсем не плох. Мне приятно будет наградить Имса, но еще было бы приятнее, если бы она могла разделить с ним эту награду.

– Она должна быть премного вам обязана, – сказал сквайр.

– Она и была бы обязана, если бы узнала молодого Имса. Надеюсь, впрочем, придет время, когда она его узнает. Надеюсь также, что мы вместе желаем им счастья и что вы будете благодарить меня за то, что я помог их счастью. Не отправиться ли нам теперь к леди Джулии?

Граф чувствовал, что не вполне преуспел в своем деле, и что его предложение было принято довольно холодно, он мало надеялся, что в течение дня сумеет изменить положение в лучшую сторону даже с помощью самого прекрасного портвейна.

– Полминуты, граф, – сказал сквайр. – Бывают дела, в которых я не способен быстро соображать, к числу таких дел относится и это. Позвольте мне подумать, о чем вы говорили, и потом побывать у вас.

– Извольте, извольте.

– А теперь за ваше участие в этом деле, за ваше великодушие и доброе сердце позвольте выразить вам самую искреннюю благодарность.

Сквайр низко поклонился и последовал за графом.

Граф Де Гест все-таки чувствовал, что беседа не увенчалась желаемым успехом. Судя по характеру сквайра и некоторым его странностям, со своей стороны мы можем сказать, что в деле подобного рода нельзя было рассчитывать на успех с первого раза. Он сам объявил, что в серьезных вопросах соображает медленно. Как бы то ни было, граф был разочарован, но, если бы он мог читать в сердце сквайра, его разочарование не было бы так сильно. Мистер Дейл видел, что с ним поступают великодушно и что граф делал предложение, собственно, из особенной симпатии к Джонни и Лили, но не в его натуре было соглашаться немедленно на всякого рода предложения. Поэтому он вошел в гостиную с холодным, спокойным лицом, заставлявшим Имса и леди Джулию полагать, что в кабинете ничего хорошего не случилось.

– Как ваше здоровье, сэр? – спросил Джонни, подходя к сквайру в величайшем смущении и произнося то, что ему велели, но без всякой осмысленности.

– Как поживаете, Имс? – отвечал сквайр самым спокойным и холодным тоном голоса.

После этого до приглашения к столу ничего не было сказано.

– Дейл, я знаю, вы пьете портвейн, – сказал граф, когда леди Джулия, после обеда вышла из столовой. – Если вы скажете, что такой портвейн вам не нравится, это будет означать, что вы ничего в нем не смыслите.

– Да, этому вину лет двадцать, – сказал сквайр, отведав портвейна.

– Прибавьте еще десяток, мне удалось запастись им пораньше, его не починали лет тридцать. Мне приятно предложить его такому человеку, как вы, который узнал его с одного взгляда. Дело другое Джонни. Для него все равно.

– Нет, милорд, не все равно. Мне кажется, он чрезвычайно вкусен.

– Чрезвычайно вкусен! Вкусно и шампанское, и имбирное пиво, и леденцы – для тех, разумеется, кому это нравится. Не хотите ли вы сказать, что можете различить вкус вина, когда у вас во рту пол-апельсина?

– Скоро и он войдет во вкус, – сказал сквайр.

– Двадцатилетний портвейн не придется ему по вкусу, когда ему самому будет столько, сколько нам, – сказал граф, забывая, что к тому времени, как молодому Имсу стукнет шестьдесят, двадцатилетнее вино еще больше состарится и станет как раз по вкусу пожилым джентльменам, как нынешний портвейн был по вкусу самому Де Гесту. Доброе вино до некоторой степени растопило сердце старого сквайра, но все-таки с его стороны ничего не было сказано насчет брачного заговора. Граф заметил, однако же, что мистер Дейл был очень любезен и внимателен к его молодому другу, спрашивал его время от времени о городской жизни и занятиях в управлении сбора податей.

– Работа трудная, – говорил Имс. – Если у вас в подсчетах получается хоть малейшая недостача, поднимется такая суматоха, пошлют за вами и смотрят на вас, как будто вы намеревались ограбить банк, для них ничего не значит держать вас в присутствии до пяти часов.

– Много ли вы имеете времени для завтрака и для прочтения газет? – спросил граф.

– Не больше десяти минут. Газета во время присутствия побывает в двадцати руках, а это как раз приходится по десять минут на человека, что касается завтрака, то мы довольствуемся бисквитом, обмакнутым в чернила.

– Обмакнутым в чернила? Что это значит? – спросил сквайр.

– А это значит, что вы должны его кушать и в то же время писать.

– Я о вас все узнаю, – сказал граф. – Сэр Рэфль Бофль – мой товарищ.

– Не думаю, что он знает о моем существовании, – сказал Джонни. – А вы хорошо его знаете, лорд Де Гест?

– Не видал его лет тридцать, но до того времени был с ним в хороших отношениях.

– Мы называем его Надуфль Крикуфль[5].

– Надуфль Крикуфль! Ха-ха-ха! Он всегда был таким, любит покричать, с большими претензиями, пустоголовый. Мне бы не следовало этого говорить в вашем присутствии, молодой человек. Перейдемте-ка в гостиную.

– Ну что же он сказал? – спросила леди Джулия вслед за отъездом сквайра. Скрытничать не представлялось надобности, и потому вопрос этот был сделан в присутствии Джонни.

– Ничего особенно хорошего, но ничего и дурного. Он подумает и потом повидается со мной. Не унывай, Джонни, и помни, что тебе не нуждаться в добром друге.

На другое утро в семь часов Джонни Имс отправился назад в Лондон, а в полдень появился за своей конторкой, как и было условлено с его начальником в управлении сбора податей.

Глава XXXIV. Битва

Я сказал, что Джонни Имс прибыл в свое управление пунктуально – в двенадцать часов, но до этого случилось событие, которое должно занять на страницах нашей летописи почетное место, событие столь важное, что представляется существенная необходимость описать его во всех подробностях.

Лорд Де Гест в своих беседах с Имсом относительно нынешнего положения Лили Дейл всегда говорил о Кросби с отвращением.

– Это чертовки подлая тварь! – восклицал граф, сверкая округлившимися глазами.

Граф употреблял эту фразу не для того, чтобы ввернуть крепкое словцо, как их обычно употребляют в определенных случаях. Произнося ее, он придавал ей буквальный смысл, и имел в виду именно то, что говорил, таким образом показывая, что Кросби своим поведением вполне заслуживал подобное осуждение, как наказание за самый низкий поступок.

– Ему бы следовало переломать все ребра, – произнес Джонни.

– Не знаю, что на это сказать, – отвечал граф. – Сейчас телесные наказания вышли из моды. Я бы ни слова не сказал против этого, если бы его заменили каким-нибудь другим наказанием. Во всяком случае, мне кажется, что такой мерзавец, как Кросби, не должен оставаться безнаказанным.

– Он еще не ушел от наказания, – сказал Джонни.

– Пожалуйста, только вы не связывайтесь с ним, не делайте из себя дурака, – посоветовал граф.

Уж если кому и следовало совершать жестокую месть за то зло, которое причинил Кросби семье Дейлов, то мстителем должен быть Бернард Дейл, племянник графа. Граф это знал, но при нынешних обстоятельствах не допускалось никакое жестокое наказание. «Не так это делалось, когда я был молод», – говорил он себе. Как бы то ни было, но по тону графа Джонни заключал, что слова Де Геста совсем не согласовывались с его мыслями, и потому снова и снова повторял самому себе, что Кросби не ушел еще от наказания.

На Гествикской станции железной дороги Джонни взял место в вагоне первого класса, собственно, потому, что его провожал лакей в ливрее графа Де Геста. Не будь этого провожатого, он занял бы место подешевле. Малодушие, не правда ли? Но скажите, не сделали бы вы то же самое, будучи на его месте? Совершенно ли вы уверены, что не сделали бы этого, даже если вы вдвое его старше? Вдобавок к этой глупости Джонни Имс подарил еще лакею полкроны.

– Надеемся, мистер Джон, скоро снова вас видеть, – сказал лакей, понимавший, по-видимому, что мистер Имс становился в своем роде господином в гествикском доме.

Джонни заснул в вагоне и не просыпался до Барчестерской узловой станции.

– Придется подождать поезд из Барчестера, сэр, – сказал кондуктор. – Они всегда опаздывают.

Джонни снова заснул, но через несколько минут его разбудил кто-то, торопливо вошедший в вагон. Поезд барчестерской ветки пришел наконец в то самое время, когда кондукторы ожидающего поезда решили, что их пассажиры не могут ждать дольше. Вот почему пересадка мужчин, женщин и переноска багажа из новоприбывшего состава в поезд на Лондон совершались весьма торопливо, так что занявшие новые места едва успевали осмотреться. В вагон к Джонни, где до той поры кроме него сидела еще какая-то старушка, первым вошел старый джентльмен с очень красным лицом. Он бранился, потому что его торопили, и никак не мог устроиться в купе, а замер в дверях, стоя на ступеньке.

– Сэр, долго ли вы намерены здесь отдыхать? – раздался голос позади старого джентльмена, прогнавший у Джонни всю дремоту и заставивший его выпрямиться.

– Отдохнёшь здесь! Как же! – отвечал старик. – Я это знаю и потому не хочу переломать себе ноги.

– Не торопитесь, сэр, – сказал кондуктор.

– Я и не тороплюсь, – отвечал старик, заняв угол, ближайший к выходу, напротив старушки.

Потом Имс ясно увидел, что пассажир, начавший перепалку, был Кросби и что он садится в то же купе.

Кросби с самого начала не рассмотрел никого, кроме старого джентльмена и старушки, и тотчас же занял другое угловое место. Взволнованный необходимостью спешить и торопиться, он некоторое время возился со своим зонтиком и саквояжем. Поезд уже тронулся, когда Кросби заметил, что напротив него сидит Джон Имс, между тем как Имс инстинктивно поджал ноги, чтобы не коснуться такого попутчика. Джонни чувствовал, что раскраснелся и что, сказать по правде, на лбу у него выступил пот. Случай для Имса был особенный – во-первых, потому что ставил в затруднительное положение, а во-вторых, потому что давал возможность действовать. Как вести себя в ту минуту, когда враг узнает попутчика, и что делать дальше?

Думаю, не нужно объяснять читателям, что Кросби тоже провел первые дни Рождества в семействе знакомого графа и что теперь тоже возвращался на службу. В одном отношении он был счастливее бедного Имса, потому что наслаждался улыбками своей невесты. Александрина и графиня порхали около него, обходились с ним как с движимым имуществом, теперь принадлежащим благородному дому Де Курси, и в этом качестве он был вовлечен в домашнюю жизнь этой знаменитой фамилии. Два лакея, нанятые прислуживать леди Дамбелло, уже исчезли. Шампанское перестало литься рекой. Леди Розина прекратила свое молчаливое уединение и постоянно читала Кросби проповеди. Леди Маргеритта давала ему некоторые уроки в экономии. Достопочтенный Джон, несмотря на недавнюю ссору, успел занять у него пять гиней. Достопочтенный Джордж обещал приехать к своей сестре на май месяц. Граф пользовался привилегией тестя и называл Кросби глупцом. Леди Александрина беспрестанно и довольно резким тоном приказывала ему делать то одно, то другое. И наконец графиня давала Кросби распоряжения так, как будто исполнять их было его долгом, в порядке вещей, повиноваться каждому ее слову. Таковы были рождественские радости для Кросби, и теперь, удаляясь от них, он встречается лицом к лицу в вагоне железной дороги с Джонни Имсом.

Взгляды соседей встретились, и Кросби слегка кивнул. Имс не ответил на это и вместо поклона начал пристально смотреть в лицо Кросби. Кросби сразу понял, что они не должны знать друг друга, и был очень этим доволен. Среди множества затруднений вражда со стороны Джона Имса не тревожила его. Он не показал ни малейшего смущения, тогда как наш молодой друг был сам не свой. Кросби открыл саквояж, вынул книгу и вскоре углубился в нее, как будто против него сидел совершенно незнакомый человек. Не могу сказать, чтобы Кросби мысленно не отрывался от книги, ведь нашлось бы много вещей, о которых ему было невозможно не думать, но Джон Имс не принадлежал к их числу. Вот почему, когда поезд остановился в Паддингтоне, Кросби почти забыл о попутчике, а выйдя из вагона с саквояжем в руке, считал себя совершенно свободным от дальнейшего беспокойства.

Не то было с Джонни Имсом. Каждое мгновение поездки голова его полнилась мыслями о том, что он должен делать теперь, когда его враг благодаря случаю сделался досягаемым. Джонни изнемогал под бременем своих дум, а между тем, когда поезд остановился, он ничего еще твердо не решил. С той минуты, как Кросби расположился напротив него, лицо Имса покрылось испариной, его руки и ноги отказывались повиноваться ему. Такой великолепный случай, а он чувствовал так мало уверенности в себе, что, казалось, не сумеет воспользоваться ситуацией надлежащим образом. Раза два или три он хотел было взять Кросби за лацканы в вагоне, но его удерживала мысль, что его осудит и общество, и полиция, если только он сделает подобную вещь в присутствии старой леди.

Но когда Кросби повернулся к нему спиной и начал выходить из вагона, Джонни увидел, что решительно необходимо что-нибудь сделать. После того, как он столько говорил о настоятельной необходимости поколотить этого человека, не следовало дать ему ускользнуть. Любой другой позор можно было снести, но не такой. Во почему, опасаясь, что враг окажется проворнее, Джонни поспешил за ним и в тот момент, когда Кросби обернулся лицом к вагонам, с бешенством налетел на него.

– Ты отъявленный мерзавец! – вскрикнул Джонни. – Ты отъявленный мерзавец! – И с этими словами схватил его за лацканы, готовый уничтожить.

Толпа на платформе была незначительная, но все же достаточное число респектабельных лиц сделались зрителями и свидетелями этой сцены. Изумленный донельзя внезапным нападением, Кросби отступил шага на два, чему, впрочем, во многом способствовало самое нападение. Он старался освободиться из рук Имса, но решительно не мог. Он успел, однако ж, отбить несколько серьезных ударов, и в этом отношении обязан был скорее неловкости Имса, чем своим усилиям. С большим трудом смог он выговорить «полиция», и, разумеется, в ту же минуту на платформе раздался призыв блюстителей порядка. Минуты через три трое полисменов с шестью носильщиками схватили нашего бедного друга Джонни, но это состоялось не так быстро, как желал мистер Кросби. Окружавшие, пораженные внезапностью происходящего, позволили сражавшимся завалиться на книжную лавочку мистера Смита, и там Имс уложил своего врага между газетами, а сам по инерции очутился между обрушившимися на него грудами дешевых романов в желтеньких обложках. Однако во время падения Джонни успел-таки нанести кулаком весьма верный удар в правый глаз Кросби, – удар, говоривший за себя, и таким образом цель была достигнута: Кросби получил на первый раз приличное возмездие.

– Отъявленный мерзавец, негодяй, подлец! – кричал Джонни, срывая голос, в то время как полиция оттаскивала его прочь. – Если бы вы только знали… что он… сделал!

Между тем полиция окончательно им завладела.

Разумеется, первое проявление сочувствия публики было на стороне Кросби. На него напали, и нападение сделано Имсом. В груди британцев кроется столько крепкой любви к благоустроенному порядку, что достаточно было одних этих фактов, чтобы привести еще двадцать рыцарей в помощь трем полисменам и шести носильщикам, так что если бы Джонни и желал, то не представлялось никакой возможности уйти. Впрочем, он этого и не желал. В минуты ареста его снедала только одна печаль. Ему казалось, что нападение на Кросби сделано было напрасно. Ему представился случай, и он не сумел воспользоваться им, как следовало бы. Он оставался в совершенном неведении насчет счастливого удара и того важного факта, что глаз его неприятеля уже распух и закрылся, и что еще через час он сделается черным, как его шляпа.

– Это отъяв… ленный него… дяй! – восклицал Имс, когда полисмены оттаскивали его в сторону. – Вы не знаете, что он сделал.

– Что он сделал, мы не знаем, – сказал старший констебль, – но мы знаем, что сделали вы. Послушай, Бушерс, где же тот джентльмен? Пусть и он идет с нами.

Другой полисмен, а также два или три носильщика подняли Кросби с груды газет и повели его вслед за Джонни. Кондуктор поезда, знавший Кросби и знавший также, что Кросби приехал из замка Курси, счел нужным проводить его. За ними последовало несколько любопытных, в том числе какой-то услужливый медик, предлагавший Кросби немедленно поставить пиявки. Если бы Кросби позволили действовать по своему желанию, он бы преспокойно уехал, предоставив полное право и Джонни сделать то же самое. С ним приключилась большая беда, но он ни под каким видом не мог смягчить этой беды, призвав всю карающую силу закона на человека, который напал на него. Ему было желательнее всего, чтобы об этом как можно меньше говорили. Какая ему польза из того, что Джонни Имса возьмут под арест и оштрафуют, а потом судья городского полицейского суда сделает ему строгое внушение? Это ни в коей мере не облегчит его несчастия. Если бы ему удалось отбить удар, если бы вместо полученного фонаря он сам мог поставить фонарь своему врагу, тогда в своем клубе он посмеялся бы над этим происшествием, и его низкий поступок, быть может, несколько смягчился бы успехом в битве. Но ему не выпало такого счастья. Теперь он принужден был подумать и решить, что ему делать.

– Мы посадим его под стражу вот в эту комнату, – сказал Бушерс, прикасаясь к полям своей шляпы.

Через кондуктора на платформе сделалось известным, что Кросби в некотором роде большой человек, частый гость замка Курси, и пользуется известностью в высших сферах столичного общества.

– Судьи будут в Паддингтоне в скором времени, сэр, а до того он будет содержаться под арестом.

В это время на сцену явился какой-то джентльмен, облеченный большой властью, и осведомился о причинах шума и беспорядка. Это был суровый чиновник, на плечах которого лежала, по-видимому, тяжесть всей паровозов железной дороги, чиновник, при появлении которого курильщики бросали сигары, а носильщики опускали руки, прекращая выспрашивание шестипенсовиков, – человек большой, с вздернутым подбородком, с быстрой походкой, в хорошо начищенной шляпе с эффектно заломленным краем. Это был смотритель станции, в распоряжении которого находились полисмены.

– Потрудитесь пройти в мою комнату, мистер Кросби, – сказал он. – Стобс, приведи ко мне того человека.

И прежде чем Кросби успел составить себе план относительно дальнейших действий, он, сопровождаемый кондуктором, оказался в комнате смотрителя, а вслед за ним два полисмена ввели туда же Джонни Имса.

– Что все это значит? – спросил смотритель, не снимая шляпы. Он знал, как много блеск его собственных достоинств зависел от наличия этого аксессуара на голове. Обращаясь к виновному, он не замедлил нахмуриться самым суровым образом: – Мистер Кросби, мне очень жаль, что вы подверглись такому грубому обращению на моей станции.

– Вы не знаете, что он сделал, – сказал Джонни. – Это отъявленный мерзавец. Он…

Джонни остановился. Он думал было сказать смотрителю, что этот отъявленный мерзавец разбил сердце молоденькой девушки, но раздумал: ему не хотелось упоминать имя Лили Дейл в таком месте и при таких обстоятельствах.

– Вы знаете, мистер Кросби, что это за человек? – спросил смотритель.

– О да, – отвечал Кросби, глаз которого начинал уже синеть. – Это клерк в управлении сбора податей, его зовут Имс. Но позвольте вас просить оставить это дело.

Смотритель, однако же, немедленно записал в свою памятную книжку «управление сбора податей – Имс».

– Нет, мы не можем допускать таких беспорядков на нашей станции. Я доведу это до сведения руководства. Вы совершили, мистер Имс, самый постыдный поступок, самый постыдный.

В это время Джонни заметил, что глаз Кросби находился в таком состоянии, которое полнейшим образом доказывало, что утренняя работа не прошла даром, поэтому Имс ободрился. Джонни нисколько не заботился ни о донесении смотрителя, ни о полисменах, лишь бы впоследствии история сегодняшнего свидетельствовала в его пользу. Цель его была поколотить Кросби, и теперь, глядя в лицо своего врага, он мысленно признавался, что Провидение было к нему весьма милостиво.

– Это ваше мнение, – сказал Джонни.

– Да, сэр, таково мое мнение, – отвечал смотритель. – И я уж знаю, как представить это дело вашему начальству, молодой человек.

– Вы ровно ничего не знаете, – сказал Имс. – И не думаю, что вы что-нибудь узнаете. С первой минуты, как я увидел этого мерзавца в вагоне, я решился отколотить его, и, как видите, отколотил. Жаль, что в вагоне сидела дама, а то бы там ему досталось еще больше.

– Мистер Кросби, мне кажется, было бы гораздо лучше представить его в городской полицейский суд.

Кросби не согласился на это. Он уверял смотрителя, что знает сам, как поступить, чего, однако же, он вовсе не знал. Не позволит ли смотритель одному из служителей железной дороги нанять кеб для него и отыскать его багаж? Кросби торопился домой, заботясь о том, чтобы еще раз сделаться жертвой дерзости мистера Имса.

– Могу вам сказать, что дерзость мистера Имса этим еще не ограничится. Весь Лондон услышит о ней и узнает о ее причине. Если у вас есть совесть, то вам стыдно будет показать свое лицо.

Несчастный Кросби! Кто может сказать, что наказание не постигло его? Сейчас он должен прятаться дома с подбитым глазом, с внутренним сознанием, что его побил клерк из управления сбора податей, а в будущем Кросби предстояло жениться на леди Александрине Де Курси!

Не имея надобности выходить больше на платформу, Кросби, почти крадучись, пробрался в кеб, куда два услужливых носильщика принесли его багаж. Но во всем этом было мало целительного бальзама для его уязвленной гордости. Отдавая приказание везти его на улицу Маунт, он чувствовал, что погубил себя, сделав шаг в жизни, который вводил его в родство с семейством графа Де Курси. Куда бы он ни посмотрел, нигде не видел утешения.

– Будь проклят этот мальчишка! – сказал он вслух в своем кебе, но хотя звуки этого проклятия относились к Имсу, но в глубине души он проклинал самого себя.

Джонни Имсу позволено было выйти на платформу и там отыскать свой саквояж. Один молодой носильщик подошел к нему и почти дружески сказал:

– Ловко, очень ловко поднесли вы ему в самый последний момент. Но только, сэр, вам бы не следовало вцепляться в него с самого начала. К чему вам было хватать его за лацканы?

Было четверть двенадцатого, но несмотря на это Имс явился на службу аккуратно к двенадцати.

Глава XXXV. Vae victis[6]

В тот день Кросби должен был явиться по двум адресам. По одному, совершенно естественно, – на службу. По другому, что теперь тоже часто становилось совершенно естественным, – на обед в Сент-Джонс-Вуд к леди Эмилии Гейзби. Взглянув в зеркало, он сразу убедился, что не представлялось никакой возможности исполнить ни того, ни другого.

– Ах Боже мой, мистер Кросби, что это у вас? – спросила хозяйка дома, увидев подбитый глаз.

– Видите ли, – отвечал Кросби, – несчастный случай, из-за которого я получил синяк под глазом. Скажите, чем бы лучше всего помочь этому горю?

– Ах Боже! Несчастный случай! – сказала хозяйка, знавшая очень хорошо, что в этом несчастье участвовал кулак другого человека. – Говорят, самое лучшее – это сырое мясо. Но тогда вы должны беспрестанно прикладывать его целое утро.

Что угодно – только не пиявки, которые надолго оставляют следы, и поэтому Кросби провел большую часть утра в прикладывании сырого мяса к подбитому глазу.

Между тем ему необходимо было написать две записки – одну к мистеру Буттервелу в комитет, другую – к своей будущей свояченице. Он сознавал, что безрассудно было бы скрывать свойство постигшей его катастрофы, так как некоторые из сопровождавших ее обстоятельств, по всей вероятности, сделаются известными. Если он скажет, что споткнулся об угольный ящик или каминную решетку, упал и расшиб себе лицо, то многие сочтут это за выдумку и станут доискиваться причин подобной выдумки. Поэтому он составил свои записки из фраз, не обязывавших его излагать подробности. Буттервелу он сказал, что попал в неприятную историю или, вернее, в ссору, из которой вышел со значительным повреждением своей физиономии. Он намеревался явиться на службу на другой день, все равно, будет это прилично или нет, но ради приличия он считал необходимым оставить за собой половину присутственного времени. Леди Эмилии он тоже написал, что с ним приключилось несчастье, сопровождавшееся небольшим ушибом. «Опасного нет ничего, страдает только моя наружность, так что на этот день необходимо остаться дома. В воскресенье я буду у вас непременно. Пусть Гейзби не беспокоится приезжать ко мне, тем более что завтра меня целый день не будет дома».

Гейзби так часто беспокоился приезжать на улицу Маунт, где квартировал Кросби, и на улицу Одли, где находился комитет, в котором служил Кросби, на улицы, расположенные в столь неприятно близком соседстве одна от другой, что Кросби нарочно поместил последние слова, чтобы избавиться от посещения. Отправив записки, Кросби отдал приказание говорить, что его нет дома ни для кого, он боялся, что Гейзби заедет к нему после своих занятий и всецело увезет его в Сент-Джонс-Вуд.

Сырое мясо, компрессы из примочки и холодной воды, прикладываемые к подбитому глазу в течение всей ночи, не в состоянии были вывести этого страшного темно-синего пятна к десяти часам следующего утра.

– Опухоль опала, мистер Кросби, совсем почти опала, – говорила хозяйка дома, дотрагиваясь пальцем до пораженного места, – но синяк так скоро не проходит, уж вы извините. Нельзя ли вам остаться дома еще на денек?

– Да пройдет ли он через день, мистрис Филлипс?

Мистрис Филлипс не решалась дать утвердительного ответа.

– Перед тем как пройти, на нем еще появятся багровые полосы с желтоватым отливом, – отвечала мистрис Филипс. Казалось, что она была жена кулачного бойца: до такой степени хорошо она знала свойство синяков, поставленных под глазом.

– Значит, не пройдет и до завтра, – сказал Кросби, показывая веселость, между тем как в глубине души испытывал страшную муку.

– Пройдет дня через три, да и после того будет заживать постепенно. Пиявки… не знаю, чтобы они приносили когда-нибудь пользу.

Кросби и второй день пробыл дома, но на третий решился во что бы то ни стало отправиться на службу с синими и желтыми пятнами под подбитым глазом. В одной из утренних газет того дня он прочитал описание всего приключения. В ней говорилось, каким образом мистер К., который служит в Генеральном комитете и который в скором времени должен привести к брачному алтарю прекрасную дочь графа Де К., сделался предметом наглого нападения на платформе железной дороги, а вследствие этого должен оставаться безвыходно в своей квартире. Дальше говорилось, что виновный, как полагают, осмелился иметь виды на ту же самую леди и за эту дерзость получил в ответ презрение со стороны каждого члена упомянутого благородного семейства. «Утешительно, однако же, знать, – говорила газета, – что мистер К. вполне отмстил за себя, и так выпорол молодого человека, что тот не в состоянии встать с постели».

Прочитав это, Кросби увидел, что ему необходимо показаться немедленно и объяснить истину хотя бы настолько, насколько общество узнало бы ее без его объяснения. Поэтому на третий день Кросби надел шляпу и перчатки и отправился в комитет, хотя для подбитого глаза и не наступил период багровых полос с желтоватым отливом. Переход по коридору через курьерскую в его кабинет было делом весьма неприятным. Разумеется, все смотрели на него, как, конечно, ему не удалось притвориться, что он на это не обращает внимания.

– Боггс, – сказал Кросби одному из курьеров, – посмотри, не здесь ли мистер Буттервел!

Через несколько минут, как и ожидал Кросби, мистер Буттервел вошел в его кабинет.

– Кажется, дело серьезное, – сказал мистер Буттервел, взглянув на подбитый глаз своего сослуживца. – На вашем месте я бы не вышел.

– Конечно, неприятно, – сказал Кросби. – Но нельзя же все время сидеть дома. Вы знаете, что если человек день-другой не покажется, где нужно, про него сразу придумывают ужасные лживые истории.

– Но ради Бога скажите, как это случилось? В газетах пишут, что вы чуть не убили человека, который сыграл над вами такую шутку.

– Газеты по обыкновению лгут. Я до него не дотронулся.

– Неужели? Ну уж извините, после такого удара по лицу я переломал бы ему все ребра.

– Явились полисмены, и тем дело кончилось. Не позволят же поднимать шум и драку на платформе, ведь это не поле в Солсбери[7]. И притом, кто же знает заранее, что он может или не может сделать?

– Разумеется, это только и можно сказать после того, как сам поколотишь или тебя поколотят. Но что это за человек и что такое говорится в газетах насчет презрения к нему со стороны благородной фамилии?

– Все это вздор и ложь, и больше ничего. Он ни разу не встречал никого из фамилии Де Курси.

– Значит, правда в том, где дело касается другой девушки, не так ли, Кросби? Я ведь знал, что при нынешней помолвке вы находились в каком-то затруднительном положении.

– Не знаю, из-за чего и почему он изображал такого разъяренного зверя. Вы, верно, что-нибудь слышали о моих оллингтонских знакомых?

– О да, слышал.

– Клянусь, как перед Богом, что у меня и в мыслях не было ничего дурного против них.

– Молодой человек тоже был знаком с ними? О, теперь я все понимаю! Он просто хочет занять ваше место. Как видно, он недурно принялся за дело. Что же вы намерены с ним делать?

– Ничего.

– Ничего! Очень странно! Я бы представил его судьям.

– Дело в том, Буттервел, что я обязан пощадить имя той девушки. Я знаю, что поступил весьма дурно.

– Да-да, мне кажется, что очень дурно.

Мистер Буттервел произнес эти слова весьма решительным тоном, как будто он не намерен был допустить ни малейшего извинения в этом поступке и, во всяком случае, скрывать свое мнение. Кросби осуждал себя в деле своей женитьбы и вместе с тем заботился, чтобы другие, услышав от него самого подобное обвинение, сказали бы что-нибудь в его оправдание. Ведь приятелю нетрудно сказать, что подобные интрижки весьма обыкновенны и что в жизни нередко случается поступать неосмотрительно, даже опрометчиво. Он надеялся на такую благосклонность со стороны Фаулера Прата, но тщетно. Буттервел был добрый, снисходительный человек, старался всем угодить и никогда не брал на себя обязанности читать мораль, а все-таки и Буттервел ни слова не сказал в утешение Кросби. Кросби не имел на своей стороне ни одного человека, который бы смотрел сквозь пальцы на его проступок, считал бы это не проступком, но безрассудным увлечением. На стороне Кросби не было никого, кроме членов семейства Де Курси, которые совершенно овладели им и, как говорится, проглотили его живьем.

– Теперь этого дела не поправить, – сказал Кросби. – Что касается человека, который совершил на меня такое жестокое нападение, то он знает, что за ее юбками его никто не тронет. Я решительно ничего не могу сделать без того, чтобы не упоминать ее имени.

– Да, я понимаю, – сказал Буттервел. – Неприятно, весьма неприятно. Не знаю, могу ли я что-нибудь сделать для вас. Будете вы сегодня в совете?

– Непременно, – отвечал Кросби, становясь более и более печальным.

Его острый слух говорил ему, что он потерял к себе всякое уважение Буттервела, по крайней мере на некоторое время. Буттервел хоть и занимал высшую должность, но по привычке всегда обходился с Кросби как с человеком, которого следует уважать. Кросби пользовался и умел пользоваться, как в комитете, так и в обществе, почетом, гораздо выше того, на который по своему положению имел законное право. Теперь он был низведен со своего пьедестала. Никто лучше Буттервела не видел этого. Он шел по одному направлению с обществом, замечая почти инстинктивно, какое направление намеревалось избрать общество. «Такт, такт и такт», – говорил он про себя, прогуливаясь по тропинкам Путнейской виллы. Кросби теперь секретарь, тогда как несколько месяцев тому назад был обыкновенным клерком, но несмотря на это инстинкт мистера Буттервела говорил ему, что Кросби попал в неприятную ситуацию. Поэтому у него не было ни малейшего желания выразить сочувствие человеку, которого постигло несчастье, и, оставляя секретарский кабинет, он знал заранее, что пройдет много времени до той поры, когда он снова заглянет в него.

Под влиянием досады Кросби решился действовать, с этой минуты заглушив в себе всякую совесть. Он решился показаться в совете с таким равнодушием к своему подбитому глазу, как только можно, и, если ему скажут что-нибудь, он приготовился ответить. Он решился идти в клуб и обрушить свой гнев на того, кто обнаружит к нему хоть малейшее пренебрежение. Он не мог выместить свою досаду на Джонни Имсе и хотел выместить ее на других. Не для того он приобрел видное положение в обществе и сохранял его в течение нескольких лет, чтобы позволить уничтожить себя потому только, что сделал ошибку. Если общество, к которому он принадлежал, намерено объявить ему войну, он готов был вступить в бой немедленно. Что касается Буттервела – Буттервела неспособного, Буттервела несносного, Буттервела, который при всяком затруднении в течение многих лет прибегал к нему за советом, – он даст ему понять, каково быть таким вероломным в отношении к тому, кого он считал своим другом. Он решился показать всем членам совета, что пренебрегает ими и держит их в своих руках. Составляя себе таким образом план действий, он ввел в него два пункта относительно членов благородного семейства Де Курси. Он решился показать им, что вовсе не намерен быть их покорнейшим слугой. Он решился высказаться перед ними откровенно, и если после этой откровенности они захотят разорвать «брачный союз», то могут это сделать – горевать он не станет. В то время как он, облокотясь на ручку кресла, размышлял об этом, в голове его мелькнула мысль – мысль, породившая воздушный замок, мечту, осуществление которой казалось возможным, и в этом замке он видел себя стоящим на коленях перед Лили Дейл, умоляющим простить его и снова полюбить.

– Мистер Кросби явился сегодня, – сказал мистер Буттервел мистеру Оптимисту.

– Явился? – спросил мистер Оптимист весьма серьезно, ему уже известен был весь скандал на платформе железной дороги.

– Его обезобразили страшным образом.

– Очень неприятно слышать. Это так… так… так. Если бы это был кто-нибудь из клерков, мы должны были бы сказать ему, что он срамит наш комитет.

– Чем же виноват человек, если ему поставят фонарь? Ведь не сам же он подбил себе глаз, – сказал майор Фиаско.

– Я знаю, что он не сам себе подбил глаз, – продолжал мистер Оптимист, – но, мне кажется, в его положении он должен бы держаться как можно дальше от всякого скандала.

– Он бы с радостью это сделал, если бы представилась возможность, – сказал майор. – Я думаю, ему точно так же не хотелось бы ходить с подбитым глазом, как и мне, как и всякому другому.

– Не знаю, мне никто не ставил синяк под глаз, – сказал мистер Оптимист.

– Скажите лучше, пока никто не ставил, – заметил майор.

– И надеюсь, никогда не поставят, – сказал мистер Буттервел.

В это время наступил час общего собрания, и в зал совета вошел мистер Кросби.

– Мы очень сожалели, услышав о вашем несчастье, – сказал Оптимист весьма серьезно.

– Я думаю, вдвое меньше, чем сожалел я сам, – сказал Кросби со смехом. – Чрезвычайная гадость иметь подбитый глаз, другой может принять меня за кулачного бойца.

– Притом еще за кулачного бойца, который не выиграл боя, – заметил Фиаско.

– Не думаю, что тут есть большая разница, – возразил Кросби. – Вообще подобная вещь неприятна, и, пожалуйста, не будем говорить об этом.

Мистер Оптимист был однако же того мнения, что он должен, в силу своих обязанностей, поговорить об этом. Как бы то ни было, он был председательствующий в Совете представителей, а мистер Кросби всего лишь секретарь комитета. Учитывая разницу их положения, разве ему не следовало сделать замечание за такую неблагопристойность? Неужели Рэфль Бофль не сказал бы ни слова, если бы мистер Буттервел, будучи секретарем, явился на службу с подбитым глазом? Он желал выказать права председателя во всей их полноте, но, несмотря на то, он чувствовал большое замешательство и не имел никакой возможности приискать приличные выражения.

– Гм, да, хорошо, приступим же к делу, – сказал он, удерживая, однако же, за собой право возвратиться к подбитому глазу секретаря немедленно после окончания обыкновенных занятий совета.

Но когда обычные занятия кончились, секретарь удалился из зала собрания, не дав председателю ни минуты времени собраться с мыслями и начать разговор о подбитом глазе.

Возвратясь в свой кабинет, Кросби застал там Мортимера Гейзби.

– Любезный мой друг, – сказал Гейзби, – да ведь это прескверная вещь.

– Чрезвычайно скверная, – отвечал Кросби. – Такая скверная, что я ни с кем не хочу говорить о ней.

– Леди Эмилия страшно беспокоится.

Гейзби жену свою всегда называл леди Эмилией, даже в то время, когда говорил о ней с ее братьями и сестрами. Ни под каким видом он не позволял себе называть дочь графа просто по имени, хоть это была его законная жена.

– Она думает, что вы больны.

– Нет, не болен, но, как видите, обезображен.

– Но зато вы его порядочно побили?

– И не думал, – с досадой сказал Кросби. – Я пальцем его не тронул. Пожалуйста, не верьте всему, что читаете в газетах.

– Разумеется. Да, например, можно ли поверить, что говорится в них насчет его видов на леди Александрину? Это чистейшая ложь.

– Не верьте ничему, кроме разве того, что мне подбили глаз.

– Ну, это очевидно. Леди Эмилия полагает, что вам будет гораздо спокойнее, если вы сегодня приедете к нам. Конечно, вам не следовало бы выезжать, но леди Эмилия так снисходительна, что с ней вам нечего стесняться.

– Благодарю покорно, я приеду в воскресенье.

– Но вы знаете, что леди Александрина с беспокойством будет ждать письма от своей сестры, притом же леди Эмилия убедительно просит вас приехать.

– Благодарю-благодарю, приеду, только не сегодня.

– Почему же?

– Просто потому, что дома мне будет лучше!

– Уж может ли быть лучше дома? У нас найдется все, что нужно. А вы знаете, леди Эмилия не взыскательна.

Сырое мясо, компрессы из холодной воды и какая-нибудь примочка – вот все, что невзыскательная леди Эмилия могла ему предоставить.

– Нет, сегодня я не хочу ее беспокоить, – сказал Кросби.

– Клянусь честью, вы дурно поступаете. До замка Курси и, следовательно, до слуха графини дойдут всякого рода истории, и вы не знаете, какой вред может произойти от этого. Леди Эмилия полагает, что лучше всего написать туда и объяснить, но она не может этого сделать, пока не услышит что-нибудь от вас.

– Послушайте, Гейзби, мне решительно все равно, какие бы истории ни дошли до замка Курси.

– Но если что-нибудь услышит граф и оскорбится?

– И пусть как знает, так и отделывается от этого оскорбления.

– Любезный друг, ведь говорить подобные вещи – чистейшее сумасбродство.

– Да что же, по вашему мнению, может сделать мне граф? Неужели вы думаете, что я вечно должен бояться графа Де Курси потому только, что женюсь на его дочери? Сегодня я сам напишу леди Александрине, вы можете сказать это ее сестре. Если глаз мой пройдет, то в воскресенье я буду к обеду.

– Значит, вы не будете и в церкви?

– Неужели вы еще хотите, чтобы я с таким лицом явился в церковь?

Мистер Мортимер утих и, возвратясь домой, объявил жене, что Кросби совсем выходит из повиновения.

– Дело в том, душа моя, он стыдится самого себя и потому берет на себя подобную смелость.

– Глупо было с его стороны встречаться с этим молодым человеком, весьма глупо, в воскресенье я ему выскажу это. Если он намерен важничать передо мной, то я ему дам понять, что он очень ошибается. Он должен помнить, что его поведение должно иметь весьма важное значение для всей нашей фамилии.

– Разумеется, – сказал мистер Гейзби.

С наступлением воскресенья наступил и период багровых полос с желтыми оттенками: следы меткого удара еще вовсе не исчезли. Сослуживцы Кросби уже привыкли к необычному состоянию его физиономии, но сам Кросби, несмотря на свою решимость отправиться в клуб, нигде еще не показывался. В церковь, конечно, он не пошел, но в пять часов явился в дом мистера Гейзби. По воскресеньям Гейзби и леди Эмилия обедали в пять часов, держась мнения, что, поступая таким образом, соблюдали праздник[8] гораздо лучше, нежели обедая в семь часов. Если соблюдение состоит в том, чтобы раньше лечь спать, то, конечно, они были правы. Для поварихи этот немного ранний обед имел свои удобства в том отношении, что оправдывал ее отсутствие в церкви во время вечерней службы, а приготовление обеда для слуг и для детей извиняло ее отсутствие в церкви во время обедни. Такое вялое стремление к благочестию, когда все делается лишь наполовину или, как в этом случае, лишь на четверть, потому что путь к благочестию полон огорчений, весьма обыкновенно у людей, подобных леди Эмилии. Если бы она обедала в час и кушала холодные мясные блюда, другой точно так же думал бы, что она достойна некоторой похвалы.

– Боже мой! Ведь это весьма неприятно, Адольф, не правда ли? – это были первые слова леди Эмилии, которыми она встретила Кросби.

– Да, Эмилия, весьма неприятно, – отвечал Кросби. Он всегда называл ее Эмилией, потому собственно, что она называла его Адольфом, – а самому Гейзби крайне не нравилась подобная фамильярность. Леди Эмилия была старше Кросби и потому предоставляла себе право называть его как вздумается, тогда как он должен был бы помнить огромную разницу в их положении. – Весьма неприятно, Эмилия, – сказал Кросби. – Прошу вас, сделайте мне одно одолжение!

– Какое, Адольф?

– Не говорить об этом ни слова. Подбитый глаз, без всякого сомнения, вещь скверная, я много на это досадовал, а сочувствие друзей только увеличивает досаду. В пятницу Гейзби уже выразил сожаление всего семейства, и если это повторится, то мне остается умереть.

– Дядя Дольф, ты умрешь от подбитого глаза? – спросил маленький Де Курси Гейзби – старший из детей, на которых возлагала надежду графская фамилия.

– Нет, мой герой, – отвечал Кросби, взяв мальчика на руки, – от этого не умирают. Большой беды от подбитого глаза не бывает, и тебе не раз придется испытать это самому, прежде чем оставишь школу. Неприятно только то, что люди любят много говорить об этом.

– Тетя Дина не будет любить тебя за такой страшный глаз.

– Прекрасно, Адольф, – сказала леди Эмилия, – я не скажу ни слова, сожалею, что мое участие сделалось причиной досады для вас теперь, но все же, согласитесь сами, другому очень трудно, почти невозможно не сказать ни слова о подобном предмете. Я получила письмо от мамы.

– Надеюсь, леди Де Курси в добром здравии.

– Совершенно здорова, благодарю вас, но, разумеется, она очень встревожена этим происшествием. Она прочитала, что было написано в газетах, и для Мортимера как поверенного нашей фамилии, может, необходимо заняться этим делом.

– Совершенно ни к чему, – сказал Адольф.

– Я сам такого мнения, что это совершенно лишнее, – сказал Гейзби.

– Быть может, очень может быть. Но согласитесь, Мортимер, что мама при подобных обстоятельствах пожелает узнать все факты этого дела.

– С этим я согласен, – сказал Гейзби.

– В таком случае вот вам эти факты. Когда я вышел из вагона, какой-то человек, которого я где-то видел, напал на меня и, прежде чем подоспела полиция, подбил мне глаз. Довольно вам этого?

В эту минуту объявили, что обед на столе.

– Не угодно ли вам сопроводить леди Эмилию? – спросил Гейзби.

– Печальное событие, очень печальное, – сказала леди Эмилия, покачав головой. – Я боюсь, что оно будет для моей сестры большим огорчением.

– Вы, верно, одного мнения с маленьким Де Курси, что тетя Дина не будет любить меня за такой страшный глаз?

– Право, я ничего тут не вижу смешного, – сказала леди Эмилия.

Этим кончился разговор о подбитом глазе, и в течение обеда о нем не упоминали.

Пусть за трапезой об этом не говорили, но по выражению лица Эмилии нельзя было не заключить, что ей крайне не нравилось поведение ее будущего зятя. Она была очень радушна, упрашивала Кросби отведать то и другое, но при этом все-таки не могла обойтись без намеков на свое неприятное положение. Она говорила, что фламбированный сливовый пудинг[9] окажется плох для его желудка, и что не рекомендовала бы пить портвейн после обеда.

– Мортимер, ты бы лучше велел подать красного вина, – заметила она. – Адольфу нельзя пить вина, которое горячит.

– Благодарю вас, – сказал Кросби. – Я лучше выпью разбавленного бренди, если Гейзби предложит его мне.

– Бренди? – повторила леди Эмилия с видом крайнего изумления.

Кросби, по правде сказать, никогда не пил бренди, но он решился бы попросить еще и чистого джина, если бы леди Эмилия продолжала проявлять заботливость.

После этих воскресных обедов хозяйка дома никогда не уходила в гостиную, ей подавали чайный прибор на тот же самый стол, на котором обедали. Это была тоже в своем роде необходимая мера к соблюдению благочестия и к освящению первого дня недели[10]. Когда гостила Розина и когда со стола убирались бутылки, перед ней, по обыкновению, являлось несколько книг религиозного содержания. Во время своего первого и довольно продолжительного посещения она выпросила себе привилегию читать после обеда поучения, но так как при этом случае леди Эмилия и мистер Гейзби отправлялись спать и так как единственный в доме лакей тоже обнаружил склонность к послеобеденному сну, то чтение проповедей было оставлено. Впоследствии хозяин дома во время посещений своей невестки должен быть проводить эти вечера в ее присутствии и, за неимением другого развлечения, искать его в одном из душеспасительных сочинений. На этот раз леди Розина находилась в деревне, и потому стол оставался пустым.

– Что же я напишу моей матери? – спросила леди Эмилия, когда со стола убрали наконец и чайный прибор.

– Засвидетельствуйте ей от меня глубочайшее почтение, – сказал Кросби.

Было очевидно как для мужа, так и для жены, что Кросби приготовился к бунту против власти. Наступило молчание, продолжавшееся минут десять. Для развлечения Кросби начал играть с маленьким Де Курси, прозвав его Птичка.

– Мама, он называет меня Птичка. Разве я Птичка? А вы так Кросс, за это тетя Дина не будет вас любить.

– Адольф, пожалуйста, не давайте мальчику прозвищ, мне это очень не нравится. Мне кажется, что тем самым вы хотите бросить тень на фамилию, которую он представляет.

– Ну, я не думаю, что Кросби делает это с таким умыслом, – сказал мистер Гейзби.

– Я назвал его Птичка без всякого умысла.

– Во всяком случае, это мне не нравится. Поверьте, Адольф, что я несколько дорожу своей фамилией, как дорожит этим и мой муж.

– Даже очень дорожу, – сказал мистер Гейзби.

– Не меньше вашего и я дорожу своей фамилией, – возразил Кросби. – Это весьма естественно для каждого. Один из моих предков пришел сюда с Вильгельмом Завоевателем. Сколько я знаю, так он был поваренком в палатке короля.

– Поваренком! – воскликнул маленький Де Курси.

– Да, мой милый, поваренком. Ведь именно этим путем множество из наших старинных фамилий и сделались известными. Предки этих фамилий были или поварами, или дворецкими при королях, или, пожалуй, еще чем-нибудь хуже.

– Неужели вы считаете свою фамилию неблагородной?

– Нет. Я вам скажу, как это было. Король пожелал, чтобы мой предок отравил с полдюжины придворных, которые хотели распоряжаться по-своему, но предок мой сказал: «Нет, господин король, я повар, а не палач». За это его разжаловали и поставили мыть посуду, и в то время как всех других слуг называли баронами и лордами, его называли просто Куки, поваренком. Впоследствии прозвание это постепенно изменялось и наконец остановилось на настоящей моей фамилии – Кросби.

Мистер Гейзби сидел, как громом пораженный, лицо леди Эмилии приняло мрачное выражение. Разве не очевидно было, что уж, которого Де Курси хотели отогреть на своей груди, становился ядовитой змеей и готовился ужалить всех членов этой благородной фамилии? Разговор не вязался в тот вечер, и Кросби вскоре после истории о поваренке отправился домой.

Глава XXXVI. Торжествующий герой

Джон Имс прибыл в свое управление ровно в полдень и, подойдя к своей конторке, не знал, на чем он стоит – на ногах или на голове. Все утро было для него продолжительным, глубоким возбуждением и вместе с тем до некоторой степени торжеством. Он вовсе не знал, какие могли быть результаты сцены на платформе. Возьмут ли его в суд и там посадят под арест? Что заговорят об этом в управлении? Вызовет ли его Кросби на дуэль, и если вызовет, то в состоянии ли он будет выйти победителем, стреляясь на пистолетах? Что скажет лорд Де Гест – лорд Де Гест, который особенно предостерегал его не принимать на себя обязанность мстителя за оскорбление Лили? Что скажет о его поступке вся фамилия Дейлов? А главнее всего, что скажет и подумает сама Лили? Однако чувство торжества было преобладающим, и теперь, в это время, он начинал с удовольствием припоминать испытанное им ощущение, когда его кулак заехал в глаз Кросби.

В первый день присутствия в управлении ничего не было слышно об этом происшествии, а сам он никому не рассказывал. В его отделении было известно, что он ездил провести первые дни Рождества с лордом Де Гестом, и вследствие этого ему оказывали особенное внимание. Кроме того, отдавая Джонни Имсу полную справедливость, я должен сказать, что он постепенно приобретал уважение у своих начальников. Он знал свое дело и исполнял его с уверенностью в своих силах и способностях, а также с совершенным равнодушием к недовольным взглядам, которые время от времени бросали на него начальствующие лица. Сделавшись чем-то вроде радикала в своем официальном поведении и отстаивая свои права, он пользовался среди сослуживцев популярностью. Словом, Джонни Имс вышел из поры юношества и стал мужчиной, наделав, конечно, в минувший период своего существования множество глупостей, которые, однако же, нисколько не мешали умевшим понимать его характер составить убеждение, что из него выйдет хороший человек.

В первый день присутствия много было расспросов о его развлечениях в праздники, но по этому поводу он не мог рассказать много. Действительно, праздники были бы для него более чем обыкновенны, если бы не имелось в виду весьма важной цели, принудившей его отправиться в провинцию, и если бы не обстоятельство, которым кончилась его поездка. Ни об одном из этих предметов Джонни не имел желания говорить откровенно. Возвращаясь, однако же, с Кредлем в Буртон-Кресцент, он рассказал ему о своей встрече с Кросби.

– И ты побил его на станции железной дороги? – спросил Кредль с видом удовольствия и недоверия.

– Побил. Если бы я не сделал этого на станции, то не знаю, где бы довелось сделать. Я сказал, что побью его, и побил при первой встрече.

После этого во всех подробностях было рассказано о встрече, о подбитом глазе, о полиции и смотрителе станции.

– Не знаю, что же из этого выйдет? – спросил наш герой.

– Передаст это дело в руки какого-нибудь приятеля, без всякого сомнения, как сделал это я, передав свое дело с Люпексом Фишеру. И клянусь тебе честью, Джонни, с ним у меня скоро опять будет история. Вчера он опять неистовствовал, поверишь ли…

– Он просто дурак.

– Но я бы тебе не советовал встречаться с этим дураком, когда он находится в припадке бешенства. Вчера весь вечер я точно должен был просидеть в своей комнате. Матушка Ропер говорила, что если бы я остался в гостиной, то необходимость заставила бы ее послать за полисменом. Что же мог я сделать? Я приказал затопить камин в моей комнате…

– И потом лег спать?

– Нет, я долго сидел, думая, что Мэри понадобится увидеть меня. Наконец она принесла мне записку. Ведь ты знаешь, Мэри так неосторожна. Если бы он нашел лоскуток бумаги, исписанный ее рукой, последствия были бы ужасны, клянусь честью, ужасны. А кто может поручиться, что Джемима не расскажет ему?

– Что же Мэри писала тебе?

– Все пустяки, мастер Джонни. Боясь дурных последствий, я озаботился отнести записку в управление.

Находясь под влиянием ощущений от своих собственных приключений, Джонни Имс не обращал особенного внимания на приключения своего приятеля.

– По мне все равно, – сказал Джонни, – передаст ли Кросби дело свое какому-нибудь приятелю или сам отправится к полицейскому судье.

– Поверь, что передаст приятелю, – сказал Кредль, с видом человека вполне опытного в делах подобного рода, – и я полагаю, что посредником своим ты выберешь меня. Вести дело судебным порядком – неприятнейшая вещь, но я не такой человек, чтобы отступиться от друга. Я буду защищать тебя всеми силами.

– Благодарю тебя, – сказал Имс. – Не думаю только, что мне понадобятся твои услуги.

– Во всяком случае, тебе нужно иметь наготове доброго человека.

– Я напишу к одному приятелю в провинцию и попрошу его совета, этот приятель постарше и поопытнее нас обоих.

– Клянусь Юпитером, дружище, подумай прежде. Не дай твоим врагам распустить молву, что ты трус. Клянусь честью, пусть обо мне говорят, что хотят, только не это.

– Я и этого не боюсь, – сказал Имс с некоторой досадой в голосе, – сейчас мало обращают внимания на трусость, особенно когда дело коснется дуэли.

После этого Кредль снова перевел разговор на мистрис Люпекс и на свое собственное исключительное положение, а так как Имс не думал просить у приятеля дальнейших советов по своим делам, то и слушал он его молча всю дорогу до Буртон-Кресцента.

– Надеюсь, вы нашли благородного графа в добром здравии, – сказала мистрис Ропер, когда ее жильцы сели за стол.

– Я нашел благородного графа в отличном здравии, благодарю вас, – отвечал Джонни.

Надо заметить, что все жильцы мистрис Ропер и сама она ясно понимали, что положение Имса совершенно изменилось с тех пор, как он удостоился дружбы лорда Де Геста. Мистрис Люпекс, всегда садившаяся за обедом подле Джонни, с целью защитить себя, как она выражалась, от опасного соседа Кредля, обращалась с ним особенно любезно. Мисс Спрюс не иначе называла его, как «сэр». Мистрис Ропер первому ему подавала кушанье и обращала внимание на его блюда, Эмилия менее прежнего рассчитывала на обладание его сердцем и любовью. Конечно, не следует полагать, что Эмилия решилась оставить это дело без боя и позволить неприятелю спокойно удалиться с места битвы со всеми своими силами, но она не видела необходимости оказывать ему уважение, это было бы несовместно с совершенным равенством, которое должно сопровождать всякий сердечный союз.

– Что ни говорите, а я считаю за большую привилегию находиться на дружеской ноге с такими людьми, как граф Де Гест, – сказала мистрис Люпекс. – Когда я была девушкой, я состояла в весьма близких отношениях…

– Вы теперь не девушка, и потому лучше бы вам не говорить об этом, – сказал Люпекс.

Мистер Люпекс, спустившись с подмостков, на которых расписывал декорации, заходил в этот день в небольшую лавочку по соседству с Друрилейнским театром[11].

– Друг мой, вам бы не следовало показывать себя зверем перед обществом мистрис Ропер. Если, увлеченная чувствами, которых сейчас невозможно описать, я оставила прекрасный круг своих знакомых и вышла за вас замуж, вам не нужно бы напоминать мне перед целым светом, что я должна сожалеть о многом, весьма многом.

И мистрис Люпекс, положив ножик и вилку, поднесла к глазам носовой платок.

– Это одно из удовольствий, которое доставляется мужу во время обеда, не правда ли? – спросил Люпекс, обращаясь к мисс Спрюс. – Такого рода удовольствий у меня множество, и вы не можете представить себе, как же я это все люблю.

– Кого Бог соединил, тех человек не разлучит, – сказала мисс Спрюс, – что касается меня, то вы знаете, что я старуха.

Эти слова навеяли хмурое настроение на всех обеденным столом, и уже больше ничего не было сказано насчет блестящей карьеры Джонни Имса. В течение вечера Эмилия услышала о происшествии на станции железной дороги и сразу поняла, что может использовать его в своих собственных целях.

– Джон, – прошептала она своей жертве, выбрав случай, когда в гостиной не было никого из посторонних. – Правду ли я слышала, что вы хотите драться на дуэли? Я требую от вас, чтобы вы сказали мне истину.

– Вздор, – сказал Джонни.

– Нет, не вздор. Вы не знаете, не можете понять моих чувств при одной мысли о подобном предположении. Ах, Джон! У вас жестокое сердце.

– У меня совсем не жестокое сердце, и я не намерен драться на дуэли.

– Но правда ли, что вы побили мистера Кросби на станции железной дороги?

– Это правда, я побил его.

– О, Джон, не хочу сказать, что вы поступили дурно – напротив, я уважаю вас за этот поступок. Ничего не может быть ужаснее, как обмануть молоденькую девушку и бросить ее, завладев ее сердцем, особенно когда он дал ей обещание просто на словах или, может, даже и письменно. – Джонни вспомнил при этом о той страшной, глупой, несчастной записке, которую он написал. – И если бедная девушка не может иметь права взыскивать за нарушение данного ей обещания, то что же она будет делать?

– Девушка, которая захотела бы требовать взыскания, не заслуживает этого права.

– Ну, я этого не знаю. Знаю только, что когда девушка будет находиться в таком положении, то за нее вступятся ее родственники или друзья. Полагаю поэтому, что и мисс Лили Дейл не захочет взыскивать судебным порядком за нарушение данного ей обещания.

Упоминание имени Лили Дейл в таком разговоре звучало в ушах бедного Имса святотатством.

– Ничего не могу сказать о намерениях девушки, о которой вы говорите, – отвечал Джонни. – Но, зная ее друзей, я не думаю, чтобы от подобного процесса пострадала ее честь.

– Конечно, все это хорошо относительно мисс Лили Дейл… – начала Эмилия и потом остановилась. Она подумала, что неблагоразумно было бы так круто прибегать к угрозам. По крайней мере, она считала неблагоразумным, пока есть еще возможность одержать победу без угроз. – Ведь она была ваша Л.Д… Не подумайте, что я ревную ее. Для вас она была лишь подруга вашего детства. Не правда ли, Джонни?

Джонни топнул ногой и соскочил с места:

– Вы знаете, что я терпеть не могу пустой болтовни о подругах детства. Вы заставите меня дать клятву, что я больше никогда не загляну в эту комнату.

– Джонни!

– Да, да. Мне это страшно опротивело. А что касается этой мистрис Люпекс…

– Если только в этом заключается все, чему вы научились в гостях у какого-то лорда, то, мне кажется, лучше бы вам оставаться дома с вашими близкими друзьями.

– Разумеется, лучше оставаться дома с друзьями, такими, например, как мистрис Люпекс, которую я не могу терпеть.

Сказав это, Джонни почти выбежал из дому, обошел вокруг Буртон-Кресцент, вышел на Новую дорогу к Риджентс-парку и во все время прогулки думал о Лили Дейл и о своей трусости перед Эмилией Ропер.

На другой день, в час пополудни, Джонни получил через курьера приглашение пожаловать в зал совета.

– Вас желает видеть сэр Рэфль Бофль.

– Желает меня видеть, мистер Таппер! Зачем? – спросил Джонни, обращаясь к курьеру с видом крайнего изумления.

– Не могу знать, мистер Имс. Сэр Рэфль Бофль только и сказал, что желают вас видеть.

Подобное приглашение в официальной жизни всегда порождает страх в сердце молодого человека, хотя молодые люди возвращаются после таких свиданий живыми и невредимыми и обыкновенно с сарказмом отзываются о старых джентльменах, с которыми виделись. Индюк считается господином на птичьем дворе и своим величием наводит страх на мелкую птицу. Епископ на кафедре, судья на своем месте в зале заседаний, председатель в огромной комнате за отдаленным концом длинного стола, полисмен с круглым фонарем на поясе – все они внушают страх с помощью аксессуаров, придающих им известную степень величия. Но каким ничтожным становится полисмен в своем доме, и как мало думают о сэре Рэфле Бофле, когда он дремлет после обеда в своих старых туфлях! Я хорошо припоминаю овладевший мной ужас при виде разгневанного прекрасного старого джентльмена, давно уже отошедшего к праотцам, когда он, медленно потирая одну руку о другую, глядел в потолок и слегка покачивал головой, как будто теряясь в рассуждениях о моих проступках! У меня вдруг разболелся желудок, я не чувствовал ног под собой, они подгибались, как будто их кто-нибудь сломал. Этот поднятый кверху взор до такой степени обезоружил меня, что я решительно онемел, не мог произнести слова в свое оправдание. Мне кажется, что старый джентльмен едва ли сознавал всю обширность своего могущества.

Однажды беспечный юноша, которому поручено было отправить пачку писем, адресованных на имя короля, прошений и тому подобных бумаг, которые, следуя официальным путем, остановились бы в руках дежурного лорда-секретаря, отправил эти бумаги не туда, куда следовало, – в Виндзор, быть может, тогда как двор находился в Лондоне, или в Сент-Джеймский дворец, когда королевская фамилия была в Виндзоре. Его потребовали в зал совета, великий муж, заседавший в главе членов совета, встал со своего кресла, воздел руки к небу и два раза воскликнул: «Не туда отправлена сумка! Не туда отправлена сумка!» Молодой человек не знал, как выбраться из зала совета, он лишился всякой возможности заниматься делом и мог приступить к своим занятиям не ранее как после шестимесячного отпуска, в течение которого укреплял свои силы ромом с ослиным молоком. В этом случае особенное повторение слова имело такое могущество, на какое официальный магнат никогда не рассчитывал. Анекдот существует, по преданию, но мне кажется, что обстоятельство это случилось в царствование Георга Третьего[12].

Джон Имс подсмеивался над нынешним председателем в совете управления сбора податей и называл его старым Надуфлем Крикуфлем и другими сатирическими именами, но теперь, когда его приглашали в совет, он, наперекор сатирическим своим наклонностям, почувствовал небольшую слабость в коленях. Он знал, что его требуют для объяснений по делу на станции железной дороги. Ему сейчас же представилось, что существуют правила, по которым всякий клерк, употребивший в дело свои кулаки в публичном месте, должен быть уволен со службы. Правил увольнения было много, как много было и проступков, которые влекли за собой подобное наказание. Джонни хотел вообразить одно из таких постановлений, но время не ждало, и потому он встал, посмотрел на своих сослуживцев и отправился за Таппером в зал собрания.

– Зачем это старый Крикуфль потребовал к себе Джонни, – сказал один клерк.

– Вероятно, по поводу его схватки с Кросби, – отвечал другой. – Совет ничего не может сделать ему за это.

– Не может? – возразил первый. – А молодой Аутонэйтс из-за чего должен был выйти в отставку, как не из-за драки в погребке, несмотря на то, что его кузен, сэр Констант Аутонэйтс, сделал для него все, что только можно.

– Это был самый безалаберный человек.

– Но все же мне бы не хотелось быть на месте Джонни Имса. Кросби – секретарь Генерального комитета, где Крикуфль, до поступления в наше управление, был председателем, нет никакого сомнения, что они друг с другом в хороших отношениях. Неудивительно, если Имса заставят просить извинения.

– Джонни этого не сделает.

Между тем Джонни Имс стоял перед могущественной особой Рэфля Бофля, который сидел в большом дубовом кресле у конца длинного стола в весьма обширной комнате, а поодаль от него сидел один из секретарских помощников. За столом находился еще один член совета, который читал и подписывал бумаги, не обращая ни малейшего внимания на происходившее вокруг него. Помощник секретаря заметил, что сэр Рэфль был недоволен таким отсутствием внимания со стороны своего сослуживца, но Имс ничего этого не видел.

– Мистер Имс? – спросил сэр Рэфль, стараясь придать своему голосу особенную суровость и глядя на виновного сквозь очки в золотой оправе, которые для этого случая он нарочно надел на свой огромный нос. – Это мистер Имс?

– Да, – отвечал помощник секретаря. – Это Имс.

– Гм! – И затем последовала пауза. – Подойдите поближе, мистер Имс.

Джонни приблизился, сделав несколько неслышимых шагов по турецкому ковру.

– Позвольте, кажется, он во втором классе? Да, так. Знаете ли, мистер Имс, я получил письмо из секретариата управления Великой Восточной железной дороги, в котором изложены обстоятельства, не делающие вам чести, если только письмо во всех отношениях верно.

– Вчера, сэр, я там попал в историю.

– Попали в историю! Кажется, что вы попали в весьма скверную историю и мне предстоит объявить управлению железнодорожной компании, что с вами поступят по всей строгости закона.

– Этого я нисколько не боюсь, сэр, – сказал Джонни, немного оживившиь при таком повороте дела.

– Нисколько этого не боитесь, сэр! – сказал сэр Рэфль или, вернее, прокричал эти слова в лицо собеседнику.

Со своей стороны я полагаю, что сэр Рэфль чересчур разгорячился, и слова его потеряли эффект, которого он бы достиг, употребив тон более мягкий. Быть может, тут недоставало того величия в позе и драматизма в голосе, как в анекдоте о сумке с королевскими письмами. Как бы то ни было, Джонни слегка ощетинился и после этого чувствовал себя гораздо лучше, чем прежде.

– Вы нисколько не боитесь, сэр, если вас приведут в уголовный суд вашей страны и накажут как того, кто совершил тяжкое преступление? Или не тяжкое преступление, граничащее с административным нарушением… Не важно! Главное, что за бесчинство, совершенное в публичном месте. Вы нисколько не боитесь? Что вы этим хотите сказать, сэр?

– Я хочу сказать, что судья, по всей вероятности, не придаст этому делу серьезного значения, и Кросби не посмеет протестовать.

– Мистер Кросби должен протестовать, молодой человек. Неужели вы думаете, что нарушение порядка и спокойствия в столице должно пройти безнаказанно потому только, что он не желает преследовать его путем закона? Мне кажется, вы еще очень неопытны, молодой человек.

– Быть может, сэр, – отвечал Джонни.

– Да, очень неопытны, очень неопытны. И знаете ли, сэр, что если судья городского полицейского суда публично признает вас виновным в таком позорном поступке, то членам нашего совета придется разрешить вопрос: можете ли вы быть терпимы на службе в здешнем управлении?

Джонни посмотрел на другого члена совета, но тот не сводил глаз своих с бумаг.

– Мистер Имс весьма хороший чиновник, – произнес помощник секретаря таким тихим голосом, который был слышен только Имсу. – Один из лучших молодых людей, которые у нас состоят, – прибавил он тем же голосом.

– Ну да, так очень хорошо. Я вам вот что скажу, мистер Имс, надеюсь, что это будет для вас уроком, весьма серьезным уроком.

Помощник секретаря откинулся назад в своем кресле, так чтобы быть позади головы сэра Рэфля и в то же время уловить взгляд другого члена совета, который как раз оторвался от бумаг и слегка улыбнулся. Помощник секретаря ответил улыбкой, а Имс заметил это и тоже улыбнулся.

– Каких можно ожидать дальнейших последствий от нарушения порядка, в чем вы оказываетесь виновным, сейчас я не в состоянии сказать, – продолжал сэр Рэфль. – Теперь вы можете идти.

И Джонни вернулся на место, не вынеся с собой из зала собрания впечатления, которое бы увеличивало уважение к особе председателя.

На другой день один из товарищей Джонни показал ему с особенной радостью статью, в которой объявлялось публике, что Кросби до такой степени избил молодого человека, что тот и в настоящую минуту не может встать с постели. Это обстоятельство возбудило сильный гнев в Джонни, он начал ходить по обширной комнате своего управления, не обращая внимания ни на помощников секретарей, ни на старших чиновников, ни на все другие чиновные власти, осуждая недобросовестность публичной прессы и заявляя свое мнение, что гораздо лучше жить у варваров, чем в государстве, где дозволяют распространять такую дерзкую ложь.

– Веришь ли, Фишер, он пальцем меня не тронул, я даже не думаю, что у него была мысль тронуть меня. Клянусь честью, он меня пальцем не тронул.

– Но, Джонни, с твоей стороны также довольно дерзко иметь виды на дочь графа Де Курси, – сказал Фишер.

– Я в жизни не видел ни одной из них.

– Он теперь все между аристократами, – сказал другой. – Я полагаю, что если ты женишься, то не меньше как на дочери виконта.

– Что же тут станешь делать, когда негодяй-издатель помещает в своей газете подобные вещи? Избили! Высекли! Надуфль Крикуфль назвал меня преступником, а какое же дать название этому человеку! – И Джонни швырнул газету в противоположный конец комнаты.

– Напиши на него хороший пасквиль, – сказал Фишер.

– Особенно за его выдумку, что ты хотел жениться на дочери графа, – сказал другой.

– В жизни не слышал подобного скандала, – прибавил третий. – Еще смел сказать, что дочь графа не хотела и смотреть на тебя.

Тем не менее, в управлении все сознавали, что Джонни Имс становился между ними передовым человеком, с которым каждый из них с удовольствием готов был сблизиться. Скандальная история на станции железной дороги нисколько не повредила Джонни, даже во мнении высших должностных лиц. Известно было, что Кросби заслужил, чтобы его поколотили, и Джонни Имс поколотил его. Сэр Рэфль Бофль сколько угодно мог говорить о судье, о преступлениях, но все служащие в управлении сбора податей знали очень хорошо, что Имс вышел из этого дела как честный человек, с поднятой головой и шагая с правой ноги.

– Плюньте вы на эту газету, – сказал рассудительный старший чиновник. – Ведь не он вас, а вы его побили, ну и смейтесь над газетой.

– Вы бы ничего не написали редактору?

– Ни за что на свете. Я думаю, кроме осла, никто не захочет защищать себя перед газетой: напишите им какую угодно истину, и они все-таки сумеют обратить ее в смешное.

Поэтому Джонни отказался от идеи написать к редактору письмо, выразив в нем все свое негодование, но в то же время считал себя обязанным объяснить все это дело лорду Де Гесту. История случилась после его отъезда из дома графа, и, следовательно, все относившееся к ней должно составлять такой интерес для его доброго друга, что он не хотел позволить графу удовлетвориться искаженными в газете фактами. Поэтому, прежде чем кончилось присутствие, Джонни написал следующее письмо:

«Управление сбора податей, 29 декабря 186*.

Милорд…»

Джонни долго думал над тем, как должно ему обратиться к графу, к которому никогда еще не писал. Он написал сначала «любезный милорд», но сейчас же зачеркнул и взял другой лист бумаги, ему показалось, что такое начало чересчур фамильярно.

«Милорд.

Так как вы весьма добры ко мне, то я вменяю себе в обязанность сообщить вам о моем приключении на станции железной дороги, по приезде из Гествика в Лондон. Негодяй Кросби попал на Барчестерской станции в один со мною вагон и всю дорогу до Лондона сидел напротив меня.

Ни я ему, ни он мне не сказал ни слова, но когда поезд остановился у Подингтонской станции, я подумал, что мне нельзя позволить ему ускользнуть от меня, поэтому я… не могу сказать, что я отколотил его, как бы мне хотелось, во всяком случае, я сделал попытку и подбил ему глаз – поставил ему отличный фонарь. Нас окружила полиция, и положение мое было далеко не приятное. Я знаю, вы будете думать, что я поступил нехорошо, быть может, оно и так, но что же мог я сделать, когда он целых два часа просидел напротив меня с таким видом, как будто считал себя самым лучшим человеком в Лондоне!

В газете напечатали прегнусную статью по этому поводу, в которой между прочим говорится, что будто меня так „высекли“, что я не в состоянии пошевелиться. Это отвратительная ложь, как и все остальное в статье. Кросби до меня не дотронулся. Впрочем, с ним легче было справляться, чем с быком: он очень спокойно выдержал эту операцию. Я должен, однако же, признаться, что все же он получил гораздо меньше, чем заслуживал.

Ваш приятель сэр Р.Б. вызвал меня сегодня к себе и объявил, что я преступник. Я не обратил на это никакого внимания: он мог назвать меня, пожалуй, хоть убийцей или ночным вором, я беспокоюсь только об одном, что вы будете сердиться на меня, а больше всего боюсь гнева известной вам особы – в Оллингтоне.

Имею честь быть, милорд, вашим преданнейшим и покорнейшим слугою

Джон Имс».

– Я знал, что он сделает это при первом удобном случае, – сказал граф, прочитав письмо. Он вышел из кабинета, потирая руки от удовольствия, и потом засунул большие пальцы в карманы жилета. – Я знал, что он из хорошего теста, – продолжал он говорить про себя, восхищаясь доблестью своего любимца. – Я сам бы это сделал, если бы встретился с ним.

– Ты только подумай, – сказал граф, обращаясь к леди Джулии, когда пришел в столовую. – Джонни Имс встретился с Кросби и отличным образом поколотил его.

– Неужели? – сказала леди Джулия, положив на стол газету и очки, а засверкавшие глаза ее выражали скорее удовольствие, чем негодование на такой нечестивый поступок.

– Да-да, поколотил. Я знал заранее, что он сделает это при первой встрече.

– Поколотил! Действительно?

– Отправил его к леди Александрине с двумя фонарями.

– С двумя фонарями! Ах, негодный! А ему не досталось?

– Ни царапинки.

– Что же с ним сделают?

– Ничего. Кросби не захочет быть дураком, чтобы начать дело. Человек, совершив такую подлость, как Кросби, не имеет права рассчитывать на покровительство законов. На него безнаказанно может опуститься чья угодно рука. Он не может показать своего лица, не может защищать себя, отвечать на вопросы относительно своего поступка. Есть преступления, до которых закон касается, но которые так сильно возмущают общественное чувство, что всякий может принять на себя обязанность наказания за них. Его отколотили, опозорили, и этот позор останется с ним на всю жизнь.

– Напиши, пожалуйста, Джонни, что я надеюсь, что он здоров, – сказала леди Джулия. Старая леди не могла открыто поздравить Джонни с победой, но и эти слова были равносильны поздравлению.

Зато граф поздравил его и выразил свое полное одобрение.

«Я полагаю, – писал он Джонни, – что сделал бы то же самое в твои лета и при подобных обстоятельствах. Душевно радуюсь, что пришлось справляться легче, нежели с быком. Я совершенно уверен, что ты не нуждался в посторонней помощи, вступив в бой с мистером Кросби. Что касается оллингтонской особы, то, насколько я понимаю подобные вещи, мне кажется, она простит тебя». (Вопрос еще, действительно ли граф понимал подобные вещи.)

В постскриптуме граф прибавил: «Когда будешь писать ко мне, и надеюсь, что это будет в скором времени, то начинай письмо: „Любезный лорд Де Гест“, – это будет вернее».

Глава XXXVII. Сетования старика

– Подумали ли вы о том, о чем я говорил вам, Белл? – спросил Бернард у своей кузины однажды утром.

– Подумала ли я, Бернард? Зачем же мне думать? Я даже надеялась, что вы сами забыли об этом.

– Нет, – сказал Бернард. – Я не так легкомыслен. Для меня это не то же, что купить лошадь, от которой я бы мог отказаться без всякого сожаления, если бы животное оказалось мне не по карману. Я не говорил вам о моей любви, пока не уверился в самом себе, а раз уверившись, я вовсе не способен измениться.

– А между тем хотите, чтобы я изменила себе.

– Да, я бы хотел. Если ваше сердце еще свободно, то, конечно, оно должно изменить себе, прежде чем вы полюбите кого бы то ни было. Подобной перемены нельзя не ожидать. Но раз полюбив, трудно изменить себе.

– Я еще никого не любила.

– Следовательно, я имею право надеяться. Я ждал дольше, чем следовало бы. Ждал потому, что не мог принудить себя оставить вас в покое, не поговорив еще раз об этом. Мне не хотелось казаться вам докучливым…

– И не казались бы, стоило только поверить моим словам.

– Нет, это не потому, что я не верю вам. Я не мальчик и не какой-нибудь глупец, чтобы льстить себя несбыточной надеждой, что вы влюблены в меня. Я совершенно вам верю. Но все же не позволяю себе думать, что ваше мнение не изменится.

– Не изменится.

– Не знаю, говорили ли вам об этом деле ваш дядя или ваша мать?

– Это ни к чему не приведет, даже если они и говорили.

Действительно, ее мать говорила с ней, но Белл решительно сказала, что подобный разговор ни к чему. Если ее кузен не мог одержать победы с помощью своего собственного искусства, то, зная характер Белл, он мог быть вполне уверен, что никакое искусство других не в состоянии сделать его победителем.

– Нас всех сильно огорчило несчастье, постигшее бедную Лили, – продолжал Бернард.

– И потому, что ее обманул человек, которого она любила, а вы хотите, чтобы я поправила это дело, выйдя замуж за человека, которого… – И Белл остановилась. – Милый Бернард, не принуждайте меня употреблять такие слова, которые могут показаться вам неприятными.

– Что может быть неприятнее тех слов, которые вы уже произнесли! Во всяком случае, Белл, вы должны меня выслушать.

И Бернард рассказал ей, как было бы желательно, относительно всего, что касалось семейства Дейлов, чтобы она превозмогла себя и приняла его предложение. Это было бы полезно для всех родных, говорил Бернард, особенно для Лили, к которой дядя сейчас так благоволит. По словам Бернарда, сквайр до такой степени искренно желал этого брака, что готов был сделать все, что бы от него ни потребовалось, ради достижения желанной цели. А если бы его желание не уважили, он бы получил повод к выражению неудовольствия.

Белл, которую просили выслушать, выслушала все очень терпеливо. Но когда ее кузен закончил, ее ответ был очень короток.

– Все, что бы дядя ни сказал, что бы он ни подумал или ни сделал, не может изменить этого дела, – сказала она.

– Значит, вы нисколько не хотите и думать о счастье других?

– Чтобы упрочить счастье других, я не хочу выходить за человека, которого не люблю. Я знаю, по крайней мере, что не должна этого делать. Притом же я не верю, что этим браком могу упрочить чье-либо счастье, а тем более ваше.

После этого Бернард увидел, что затруднения на его пути были очень велики.

– Я уеду и не возвращусь до будущей осени, – сказал он дяде.

– Если б ты бросил свою службу и оставался здесь, Белл не была бы так непреклонна.

– Этого я не могу сделать, сэр. Я не могу рисковать благополучием моей жизни за такой шанс.

После этого дядя вознегодовал и на него, и на племянницу. В досаде своей он собрался идти еще раз к невестке, и каким-то непонятным образом решил, что ему будет очень кстати рассердиться и на нее, если бы она отказалась помочь ему своим материнским влиянием. «И почему бы им не сойтись?» – говорил он себе.

Предложение лорда Де Геста касательно молодого Имса было очень великодушно. Сквайр объявил тогда, что не может вдруг выразить своего мнения, но, обдумав слова лорда, был вполне готов залечить семейную рану предложенным средством, если только подобное излечение возможно. Этого, однако ж, теперь нельзя было сделать. Придет время, а сквайру казалось, что оно должно прийти очень скоро, может, весной, когда наступят хорошие дни, длинные вечера, тогда он согласился бы оказать графу Де Гесту содействие в устройстве этого нового брака. Кросби он решительно отказал в вопросе приданого, и по случаю этого отказа его совесть была не совсем спокойна. Но если бы Лили оказалась склонна полюбить другого молодого человека, то сквайр был бы более щедр. Лили получила бы тогда в приданое свою долю, как получила бы его родная дочь. А имея намерение сделать так много для обитателей Малого дома, не вправе ли он ожидать, чтобы обитатели эти сделали что-нибудь и для него. Размышляя таким образом, он еще раз отправился к невестке объяснить свои цели, даже если бы при этом случае пришлось обменяться жесткими выражениями. Что касается собственно его, то он мало заботился о жестких выражениях. Он почти постоянно находился в убеждении, что людские речи должны быть всегда и жестки, и обидны. Он никогда не надеялся услышать от людей что-нибудь ласковое, нежное, да и не сумел бы оценить этого, если бы и довелось услышать. Сквайр встретил мистрис Дейл в саду и повел ее в свою собственную комнату, чувствуя, что там ему представлялось более шансов, нежели у нее дома. Со своей стороны мистрис Дейл, питая давнишнее отвращение к наставлениям, которые ей часто делались в этой комнате, старалась избегнуть свидания, но не удалось.

– Я все-таки виделся с Джоном Имсом в гествикском доме, – сказал сквайр еще в саду.

– Ах да, ну как он поживает там? Я не могу себе представить, что бедный Джонни проводит праздники с графом и его сестрой. В каких отношениях он с ними и как они с ним обращаются?

– Могу уверить вас, что он там как дома.

– В самом деле? В таком случае это послужит ему на пользу. Он премилый молодой человек, только такой неловкий.

– Мне он вовсе не показался неловким. Вы увидите, Мэри, что он его дела пойдут хорошо, лучше, чем у его отца.

– Сердечно желаю ему всяческого успеха.

После этого мистрис Дейл хотела было уйти, но сквайр взял ее в плен и повел свою пленницу в дом.

– Мэри, – сказал он, как только уговорил ее присесть, – пора бы решить дело между моим племянником и племянницей.

– Боюсь, что тут нечего будет решать.

– Что вы хотите этим сказать? Разве лишь то, что вы не одобряете этого брака?

– Совсем нет, говоря собственно о себе, я вполне его одобряю, но мое одобрение совсем не относится к делу.

– Извините, оно очень даже относится и должно относиться. Разумеется, я не говорю, что сейчас можно кого-нибудь принудить вступить в брак.

– Надеюсь.

– Я никогда не говорил о таком принуждении относительно Белл, никогда не думал об этом, но тем не менее я полагаю, что желания всего семейства должны иметь больший вес в глазах хорошо воспитанной девушки.

– Не знаю, хорошо ли воспитана Белл, но для нее в деле подобного рода ничьи желания не могут иметь особенного веса, а со своей стороны я даже не решилась бы выразить такого желания. Вам, конечно, могу сказать, что я была бы совершенно счастлива, если бы она могла смотреть на своего кузена, как вы того желаете.

– Вы хотите сказать, что боитесь заявить ей свое желание?

– Я боюсь поступить несправедливо.

– Я не вижу никакой несправедливости, а потому сам переговорю с ней.

– Делайте как хотите, мистер Дейл, я не могу вам препятствовать. Я думаю, что вы поступите несправедливо, поставив ее в затруднительное положение, и очень боюсь, что ее ответ не будет для вас удовлетворителен. Если вы хотите выразить ей ваше мнение, то выразите. Все-таки я буду думать, что вы поступаете нехорошо, вот и все тут.

Когда мистрис Дейл произносила эти слова, голос и выражение лица ее были суровы. Она не могла запретить дяде выразить свое мнение племяннице, но ей очень не нравилась мысль о его вмешательстве в сердечные дела ее дочери. Сквайр встал и начал ходить по комнате, стараясь успокоиться, чтобы иметь возможность отвечать рассудительно и без гнева.

– Можно ли мне уйти теперь? – спросила мистрис Дейл.

– Можно ли вам уйти? Конечно можно, если вы желаете. Если вы находите затруднительным для себя разговор о благополучии ваших дочерей, на которых я стараюсь смотреть как на моих собственных дочерей – хотя, сколько мне известно, их никогда не учили любить меня как отца… Так вот если вы считаете мою заботу об их благополучии неуместным вмешательством, то, конечно, можете уйти.

– Я не имела намерения огорчить вас, мистер Дейл.

– Огорчить меня! Кому какое дело, огорчаюсь ли я или нет. У меня нет своих детей, и потому я считаю своей обязанностью устроить жизнь племянников и племянниц. Я буду старым дураком, если стану надеяться, что взамен этого они будут любить меня. Я хочу выразить свое желание, а мне говорят, что я мешаюсь не в свои дела и поступаю дурно! Горько, очень горько, я хорошо знаю, что их научили не любить меня, а все-таки стараюсь исполнить мой долг в отношении к ним.

– Мистер Дейл, ваше обвинение несправедливо: их никто не учил не любить вас. Я думаю, они обе любили и уважали вас как родного дядю, но все же эта любовь и уважение не дают вам права вершить их судьбы в вопросе брака.

– Да кто же хочет вершить судьбы?

– Бывают обстоятельства, в которые, мне кажется, никакой дядя, никакой родитель не должны вмешиваться, и из всех таких обстоятельств нынешнее – самое главное. Если и после этого вы решите высказать ей свое желание, то, разумеется, можете.

– Мало будет пользы в том, особенно если вы восстановили ее против меня.

– Мистер Дейл, вы не имеете права говорить мне такие вещи, и в этом случае вы более чем несправедливы. Если вы думаете, что я восстановила моих дочерей против вас, то будет гораздо лучше совсем оставить Оллингтон. Я находилась в таких обстоятельствах, которые мешали исполнить мой долг в отношении детей, но я старалась исполнять его, оставляя в стороне все мои личные желания. Я совершенно убеждена, однако же, что с моей стороны было бы неблагоразумно дозволить им оставаться здесь, после вашего упрека, что я научила их смотреть на вас с неприязнью. Я решительно не потерплю, чтобы мне говорили подобные вещи.

Все это мистрис Дейл высказала решительно, голосом, выражающим чувство нанесенного ей оскорбления, это заставило сквайра понять, что она говорила серьезно.

– Разве не правда, – сказал он, оправдываясь, – что во всем, касающемся ваших дочерей, вы всегда смотрели на меня с подозрением?

– Нет, неправда. – И потом мистрис Дейл старалась поправить свою ошибку, чувствуя, что в последних словах сквайра была доля истины. Уж никак не с подозрением, – сказала она. – Но если мы зашли так далеко, то я объясню вам мои истинные чувства. В материальном отношении вы многое можете сделать для моих дочерей, да и многое сделали.

– И желаю сделать еще более, – сказал сквайр.

– Я уверена. Но из-за этого я не могу вам уступить моего места, места матери, заменяющей им в то же время и отца. Они мои дети, а не ваши. Если бы я даже согласилась дозволить вам действовать в качестве опекуна и самого близкого покровителя, они бы и тогда не согласились на подобную сделку, этого вы не можете назвать подозрением.

– Но могу назвать ревностью.

– А разве мать не должна ревновать к любви своих детей?

Все это время сквайр ходил по комнате взад и вперед, засунув руки в карманы штанов. И когда мистрис Дейл произнесла последние слова, он все еще молча продолжал свою прогулку.

– Может быть, и к лучшему, что вы наконец высказались, – сказал он.

– Ваше обвинение сделало это необходимым.

– Я не хотел вас обвинять, не хочу и теперь, но думаю, что вы и прежде поступали, и сейчас поступаете со мной жестоко, очень жестоко. Я старался разделить с вашими детьми и с вами то благосостояние, какое выпало на мою долю. Я старался как можно больше обеспечить удобства вашей жизни и счастье ваших дочерей. Я забочусь не менее вашего о том, чтобы упрочить их будущее благополучие. Вы бы очень несправедливо поступили, если бы отказались от всего, что делается в их пользу, и мне кажется, что взамен этого вам не следовало бы жалеть о привязанности и повиновении, которые обыкновенно идут вслед за такими добрыми услугами.

– Мистер Дейл, я ничего не жалею и не жалела.

– Я огорчен, я очень огорчен, – продолжал сквайр, а мистрис Дейл удивилась выражению страдания на его лице гораздо больше, чем необыкновенной эмоциональности его слов. – То, что вы сказали, мне уже давно известно. Хоть я и чувствовал, что это так было, но, признаюсь, ваша откровенность меня крайне огорчила.

– Разве только потому, что я сказала, что мои дети должны всегда оставаться моими?

– О, вы сказали более. Вы и ваши дети жили здесь, близко от меня – уж сколько лет! – и за все эти годы у вас не появилось ко мне ни одного доброго чувства. Неужели вы думаете, что я не вижу, не слышу, не чувствую? Не думаете ли вы, что я одурел и ничего не понимаю? Что до вас самих, вы бы никогда не ступили в этот дом, если бы не считали себя вынужденной сделать это ради приличия. Я нахожу, что все это так и должно быть. Хоть у меня и нет собственных детей, на мне все-таки лежат родительские обязанности по отношению к моим племянницам, и за это-то мне говорят, что я не вправе ожидать ни любви, ни расположения, ни послушания. Знаю, Мэри, что я вас задерживаю здесь против вашего желания. Не стану вас долее удерживать. – И он сделал знак, что она может уйти.

Вставая со своего места, мистрис Дейл чувствовала, что ее сердце смягчилось к нему. В последнее время он был очень ласков к ее детям, и это ласковое обращение имело даже сходство с нежностью любви, которой он никогда не проявлял прежде. Участь Лили, казалось, смягчила его суровость, и он старался быть как можно более мягким и в словах и в поступках. Теперь же сквайр говорил так, как будто при всей своей любви к этим девочкам он любил их напрасно. Без всякого сомнения, он был неприятным соседом для своей невестки, заставляя ее беспрестанно чувствовать, что ей он никогда бы не протянул открытой ладони. Нет сомнения, что он был движим бессознательным желанием сделать подкоп под ее власть над ее собственными детьми. Нет также никакого сомнения, что он всегда смотрел на нее косо с первого дня ее замужества. Она живо чувствовала все это с того времени, как узнала его, и еще живее после неудачи в своих усилиях жить с ним на дружеской ноге, усилиях, которые она делала в течение первых двух лет своего пребывания в Малом доме. Но тем не менее, несмотря ни на что, ее сердце в эту минуту скорбело за него. Она одержала над ним победу, вполне сохранив за собой позицию для защиты детей, но теперь, когда он жаловался, что он разбит в этом состязании, сердце мистрис Дейл обливалось кровью.

– Брат, – сказала она и, говоря это, подала ему обе руки, – может быть, мы до сих пор не так понимали друг друга, как следовало бы.

– Я старался, – отвечал старик, – я старался… – И он остановился или от избытка чувства, или не находя слов, которые бы надлежащим образом выразили его мысль.

– Постараемся снова понять друг друга надлежащим образом, постараемся оба!

– Как? Начинать это снова, когда стукнуло почти семьдесят лет! Нет, Мэри, для меня нет более начинаний. Это, впрочем, нисколько не относится к девушкам. Пока я жив, пусть они владеют моим домом. Если выйдут замуж, я сделаю для них все, что могу. Я полагаю, что Бернард серьезно относится к своему предложению, и если Белл послушает его, то всегда будет принята здесь как полноправная хозяйка Оллингтона. А то, что вы сказали, ни к чему не приведет… начинания для меня совершенно невозможные.

После этого мистрис Дейл одна прошла домой через сад. Сквайр нарочно сказал ей, что, пока он жив, ее дети, а не она, могли пользоваться домом, в котором обитали. Он решительно отказался от предложенного ею более искреннего расположения. Он заставил ее понять, что они должны смотреть друг на друга как неприятели, но, в какой бы степени она ни была для него неприятелем, он дозволял ей пользоваться его щедротами, потому что желал выполнять свою обязанность в отношении племянниц.

Глава XXXVIII. Посылают за доктором Крофтсом

Мистрис Дейл недолго просидела в своей гостиной, когда ей принесли известие, которое на время отвлекло ее внимание от мысли о переезде.

– Мама, – сказала Белл, входя в комнату, – я начинаю серьезно думать, что у Джейн скарлатина.

Горничной Джейн нездоровилось уже два дня, но до сих пор в ее болезни не подозревали ничего серьезного. Мистрис Дейл вскочила с места.

– Кто теперь при ней? – спросила она.

Из ответа Белл оказалось, что как она, так и Лили были при девушке, и что Лили находилась там в эту минуту. При таком ответе мистрис Дейл поспешила наверх, и в доме поднялась суматоха. Через час с небольшим явился сельский аптекарь, который исполнял и обязанности врача. Он выразил мнение, что девушка действительно больна скарлатиной, но мистрис Дейл, не довольствуясь этим, отправила мальчика в Гествик за доктором Крофтсом. Она много лет лично поддерживала оппозицию против медицинской репутации аптекаря и решительно приказала обеим своим дочерям не навещать более бедную Джейн. У самой мистрис Дейл уже была скарлатина и, следовательно, она могла поступать как ей угодно. Вслед за тем была нанята сиделка.

Все это на несколько часов изменило течение мыслей мистрис Дейл, и не ранее как вечером она могла возвратиться к утреннему разговору. Только тогда и перед тем, как ложиться спать, обитательницы Малого дома держали открытый военный совет по этому предмету. Оказалось, что доктора Крофтса не было в Гествике, но им объявили, что он приедет в Оллингтон рано поутру. Мистрис Дейл почти решила, что болезнь ее любимой горничной – вовсе не скарлатина, но тем не менее нисколько не смягчила строгость своего запрета дочерям приближаться к постели больной служанки.

– Чем скорее уедем отсюда, тем лучше, – сказала Белл, которая пуще матери противилась проявлению всякого деспотизма со стороны дяди. При разбирательстве по ниточке всего, что происходило между ними, сватовство Бернарда не могло не вылезти наружу. Белл молчала о предложении, сделанном ее кузеном, пока было возможно, но коль скоро дядя начал настаивать на этом предмете перед мистрис Дейл, Белл не было уже возможности долее молчать.

– Мама, вы, вероятно, не хотите, чтобы я вышла за него, скажите? – спросила она, когда мать в своих словах выказала некоторое расположение к Бернарду.

В ответ на это мистрис Дейл с одушевлением уверяла, что у нее вовсе не было подобного желания, а Лили, которая все еще держалась веры в доктора Крофтса, была воодушевлена одинаково с матерью. Всем им особенно неприятна была мысль, что дядя их решается вмешиваться в их планы, и вмешиваться из-за денежного пособия, которое они от него получали. Тем более было неприятно, что он осмелился даже навязывать свое мнение насчет их замужества. Они уверяли друг друга, что дядя их не может иметь никакого права противиться какому бы то ни было браку, в который они захотели бы вступить, лишь бы на этот брак было изъявлено согласие матери. Бедный старый сквайр был прав, утверждая, что на него смотрели с подозрением. На него действительно так смотрели. Впрочем, он сам был тому виной, стараясь расположить к себе дочерей и не считая нужным завоевать расположение матери.

Девушки бессознательно чувствовали, что со стороны дяди была сделана попытка распоряжаться ими, и потому мужественно восстали против этого. Они были не виноваты, что их заставляли жить в доме дяди, что принуждали ездить на его поля и отчасти есть его хлеб. И они ели этот хлеб, и жили в его доме, и показывали, что признательны. Сквайр был добр на свой лад, и они сознавали его доброту, но из этого еще не следовало, что они могли уступить хоть на одну йоту в преданности, которую как дети были обязаны проявлять к матери. Когда мистрис Дейл рассказала им и объяснила значение слов, употребленных дядей в то утро, они выразили сожаление, что он был так огорчен, но, тем не менее, уверяли мать, что причиной его огорчения была не она, а он сам.

– Уедемте отсюда теперь же, – сказала Белл.

– Да, моя милая, это легко сказать, но не исполнить.

– Конечно, да, мама, иначе нас давно бы здесь не было. По моему мнению, нужно приступить к делу немедленно. Ясно, дядя полагает, что, оставаясь здесь, мы предоставляем ему некоторое право распоряжаться нами. Я не говорю, что он не должен так думать. Может быть, это и естественно. Может быть, принимая его милости, мы должны покоряться ему. А если так, то этого совершенно достаточно для нашего отъезда.

– Нельзя ли нам платить ему аренду за дом? – спросила Лили. – Так, как это делает мистрис Харп? А вы бы желали, мама, остаться здесь, если бы это было возможно?

– В том-то и дело, Лили, что это невозможно. Нам надо выбрать дом поменьше этого и такой, который бы не требовал издержек на сад. Если бы даже мы платили за этот дом умеренную аренду, у нас все-таки не хватит средств, чтобы жить здесь.

– Даже если б мы питались одним чаем и тостами? – спросила Лили, смеясь.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы, мои милые, питались одним чаем с тостами. Мне бы самой такая пища показалась диетой.

– Никогда, мама, – сказала Лили. – Что касается меня, то, признаюсь, я бы довольствовалась бараньими котлетами. Только не думаю, чтобы вам нравились такие простонародные блюда.

– Во всяком случае, нам невозможно оставаться здесь, – сказала Белл. – Дядя Кристофер не согласится взять арендных денег от мамы, а если бы и согласился, мы бы не сумели справиться с другими бытовыми делами после такой перемены. Нет, нам надо отказаться от милого старого Малого дома.

– В самом деле, милый старый дом, – сказала Лили, вспоминая при этих словах более о последних сценах в саду, когда Кросби гостил у них в осенние месяцы, нежели о прежних радостях своего детства.

– Но все еще не знаю, хорошо ли я поступлю, переехав в другое место, – сказала мистрис Дейл с сомнением.

– Хорошо, хорошо, – сказали обе девушки в один голос, – вы будете правы, мама, это не подлежит никакому сомнению. Если бы нам удалось найти какой-нибудь коттедж или даже квартиру, то все будет лучше, чем оставаться здесь, зная мнение дяди Кристофера.

– Это его очень огорчит, – сказала мистрис Дейл.

Но даже и этот последний аргумент нисколько не подействовал на девушек. Они будут очень сожалеть, что дядя огорчится, будут всячески стараться доказать ему, что они всегда питали к нему привязанность. Если он вздумает говорить с ними, то они постараются объяснить ему, что их мнение в отношении него было совершенно дружелюбное, но что им нельзя оставаться в Оллингтоне, не увеличив этим бремя признательности и зная притом, что он ожидал от них оплаты, которой они не в состоянии внести.

– Остаться здесь – значило бы тянуть из его кармана, – сказала Белл, – значило бы преднамеренно отнимать у него то, на что он имеет, по его мнению, полное право.

И так было решено известить дядю о намерении Дейлов оставить Оллингтонский Малый дом.

Потом возник вопрос об их новом жилище. Мистрис Дейл хорошо понимала, что ее средства, во всяком случае, лучше средств мистрис Имс, а потому имела основание полагать, что ей можно будет держать свое хозяйство в Гествике.

– Уж если ехать, то в Гествик, – сказала она.

– Там мы будем гулять с Мэри Имс вместо Сюзан Бойс, – сказала Лили. – Впрочем, тут нет большой разницы.

– Мы выигрываем столько же, сколько проигрываем, – сказала Белл.

– К тому же там будет приятно, что магазины рядом, – сказала Лили с иронией.

– Да, особенно когда не будет денег на покупки, – заметила Белл.

– Кроме того, мы окажемся ближе к высшему обществу, – сказала Лили. – Карета леди Джулии приезжает в город два раза в неделю, а девицы Груфен разъезжают очень парадно. В целом, мы будем в большом выигрыше, жаль только, что не будет старого сада. Мама, я право думаю, что умру с горя, расставшись с Хопкинсом, а что до него самого, то я действительно разочаруюсь во всем человечестве, если он перенесет нашу разлуку.

Что ни говорите, а в их решении было много грустного, и мистрис Дейл казалось, что она очень дурно распоряжается относительно дочерей, позволяя им испытывать голод, нужду и огорчения из-за своей собственной ошибки. Ей было хорошо известно, какое тяжелое бремя горести лежало на сердце Лили, хотя Лили и старалась прикрыть свои чувства легкими шутками. Когда Лили говорила о разочаровании в человечестве, мистрис Дейл едва удерживалась от содрогания, которое бы выдало ее сокровенные мысли. Она, мать этих двух созданий, решалась забрать их из уютного дома, от прелести газонов и садов и увезти в какой-нибудь темный закоулок провинциального городка. Из-за чего? Только из-за того, что сама не могла ужиться с деверем. Справедливо ли она поступала, отказываясь от всех выгод, которыми дети ее пользовались в Оллингтоне, выгод, которые получали они из совершенно законного источника, – отказываясь от этих выгод только потому, что ее собственные чувства были уязвлены? При всех будущих лишениях в удобстве, при неуютности и неряшестве нового жилища, куда она намеревалась переместить их, не станет ли она беспрестанно укорять себя в том, что довела их до такого положения своею ложною спесью? А между тем, по ее понятиям, другого выбора не представлялось. Теперь она уже не могла учить своих дочерей покоряться во всем желаниям их дяди. Она уже не могла вразумить Белл, что было бы хорошо, если бы она вышла замуж за Бернарда, потому собственно, что это было задушевным желанием сквайра. Она зашла так далеко, что возвращение становилось невозможным.

– Я думаю, нам придется переехать к Благовещению[13]? – спросила Белл, которая более других заботилась о безотлагательном отъезде. – А если так, то не лучше ли будет известить дядю Кристофера теперь же?

– Не думаю, что нам удастся найти дом к этому времени.

– Можно переехать к кому-нибудь на время, – продолжала Белл. – Вы знаете, что в Гествике нет недостатка в квартирах.

Звук слова «квартиры» неприятно прозвучал в ушах мистрис Дейл.

– Уж если переезжать, то немедленно, – сказала Лили. – Не стоит останавливаться из-за того, каким порядком должен совершиться переезд.

– Ваш дядя сильно огорчится, – заметила мистрис Дейл.

– Но он не может сказать, что виною тому были вы, – возразила Белл.

Таким образом, было решено, что сквайр должен получить необходимое извещение безотлагательно и что старый Малый дом надо оставить навсегда. С материальной точки зрения это было огромное падение – из оллингтонского Малого дома вдруг переехать в какой-нибудь переулок в Гествике. В Оллингтоне они были сельскими жителями, поставленными, уже по одному месту своего пребывания, на один уровень с самим владельцем и другими владельцами, но в Гествике они становились незаметными даже между обыкновенными городскими жителями. Они будут стоять наравне с Имсами, а Груфены будут смотреть на них свысока. Они едва ли осмелятся еще раз посетить гествикский господский дом, потому, собственно, что не могли надеяться на визит леди Джулии в Гествике. Мистрис Бойс, без сомнения, станет им покровительствовать, и они уже предвидели соболезнование со стороны мистрис Харп. В самом деле, такой поступок с их стороны имел значение, равносильное объявлению о банкротстве, сделанному во всеуслышание при всех знакомых.

Мне нельзя позволить моим читателям предположить, что обитательницы Малого дома были равнодушны ко всем этим соображениям. Иные женщины с сильной волей, с возвышенными философскими устремлениями действительно остались бы равнодушными к подобным вещам, но мистрис Дейл не имела этого свойства, как не имели его и ее дочери. Блага сего мира и в их глазах имели свое значение, и они умели ценить привилегию стоять в общественной жизни несколькими ступеньками выше своих знакомых. Они были неспособны пренебрегать теми выгодами, которые до сих пор предоставлял им случай. Они не могли радоваться ожидавшей их впереди сравнительной бедности, но в то же время не могли они и купить за предложенную цену того довольства и тех удобств, от которых хотели теперь отказаться.

– Не лучше ли будет, мама, если вы сами напишете дяде? – спросила одна из сестер.

На это мистрис Дейл не согласилась, на том основании, что затруднялась написать письмо, которое было бы вполне вразумительно, а потому решила лучше увидеться со сквайром на следующее утро.

– Это свидание будет ужасно, – сказала она, – но непродолжительно. Я не столько боюсь того, что он скажет в ту минуту, сколько горького упрека на его лице, когда впоследствии нам придется с ним встретиться.

Итак, на следующее утро она опять отправилась в кабинет сквайра, но на этот раз без приглашения.

– Мистер Дейл, – начала она, приступая к делу несколько конфузясь и скороговоркой. – Я обдумала наш вчерашний разговор и пришла к такому заключению, которое полагаю необходимым сообщить вам без малейшего отлагательства.

Сквайр тоже обдумывал то, что произошло между ними вчера, и много перестрадал в это время, однако в его думах не нашлось места ни резким фразам по отношению к собеседнице, ни гневу. Думы его были не так жестки, как слова. При всей своей доброте он не умел как следует проявлять той мягкости, которая наполняла его сердце. Ему хотелось любить детей своего брата, быть ими любимым и даже за отсутствием ответной любви он желал быть им полезным. Ему не приходило в голову сердиться на мистрис Дейл после вчерашнего свидания. Разговор вышел неприятным, да он и не ждал, чтобы для него делалось что-нибудь приятное. Ему и в голову не приходило, что произнесенные тогда слова могли огорчить обитательниц Малого дома. В его понятиях Малый дом должен служить им жилищем точно так же, как Большой дом служил ему самому. Отдавая ему справедливость, надо сознаться, что в его мыслях не было ни малейшего намека на то, что они пользовались домом по его благодеянию. Мистрис Харп, которая жила в своем коттедже за половину настоящей цены, почти ежедневно жаловалась на него, но ему никогда и в голову не приходило повышать арендную плату, как не возникало мысли, что, не повышая этой платы, он оказывал старухе особенную милость. Люди всегда казались ему недовольными, неблагодарными, неприятными, и потому он не мог надеяться, что мистрис Харп или его невестка поступят с ним лучше, нежели так, как с ним обычно поступали.

– Я буду весьма счастлив, – сказал он, – особенно если это имеет отношение к выходу Белл замуж за ее кузена.

– Мистер Дейл, об этом не может быть и речи. Я бы не желала огорчать вас этими словами, если б не была уверена, но я так хорошо знаю свою дочь.

– В таком случае, Мэри, предоставим это времени.

– Разумеется, только никакой промежуток времени не может заставить Белл изменить свое мнение. Но оставим этот предмет, мистер Дейл, я должна сообщить вам нечто другое: мы решились выехать из Малого дома.

– Вы решились на что-о? – спросил сквайр, глядя на невестку во все глаза.

– Мы решились выехать из Малого дома.

– Выехать из Малого дома! – сказал он, повторяя ее слова. – И куда же вы намерены выехать?

– Думаем переехать в Гествик.

– А почему?

– О, это так трудно объяснить. Я прошу вас принять факт, как я его передаю, не спрашивая о причинах, из которых он сложился.

– Но это невозможно, Мэри. В таком деле, как это, мне следует требовать объяснения причин, и должен сказать вам, что, по моему мнению, вы не исполните вашего долга к своим дочерям, приведя в исполнение такое намерение, – разве только побудительные причины к тому в самом деле очень сильны.

– Они очень сильны, – сказала мистрис Дейл и остановилась.

– Ничего не понимаю, – сказал сквайр, – не могу заставить себя думать, что вы говорите серьезно. Разве вам неудобно в Малом доме?

– Мы имеем в нем удобств гораздо более, чем можно рассчитывать на них при наших средствах.

– Я всегда думал, что вы отлично распоряжались вашими деньгами. Вы никогда не влезаете в долги.

– Правда, я никогда не влезаю в долги, но речь не о долгах. Дело в том, мистер Дейл, мы не имеем права жить в Малом доме, не платя за него аренды, и не можем жить там, если бы и платили ее.

– Да кто вам говорит об аренде? – спросил сквайр, вскакивая со стула. – Кто-нибудь оболгал меня за углом?

Его еще не озарил ни один луч истины. Ни малейшей идеи не приходило ему в голову, что родственники считали необходимым оставить его дом вследствие слов, им самим произнесенных. Он никогда не считал себя в каком-либо отношении особенно великодушным к ним, но находил весьма бессмысленным оставить дом, в котором они жили, даже и в таком случае, если бы его негодование против них было сильно и горячо.

– Мэри, – сказал он, – я должен требовать объяснения всему этому. Что касается вашего отъезда, то это совершенно невозможно. Где же вам может быть лучше или, по крайней мере, так же хорошо, как здесь? Вы хотите переехать в Гествик, но какая там может быть жизнь для ваших дочерей? Я все это отвергаю как вещь несбыточную, и, во всяком случае, я должен знать, что вас понудило решиться на такую меру. Скажите мне чистосердечно – не наговорили ли вам чего-нибудь дурного обо мне?

Мистрис Дейл приготовилась встретить сопротивление и упреки, но в словах сквайра выражалась такая решимость, его манеры говорили о таком умении повелевать другими, что она тотчас поняла всю трудность своего положения. Она начала бояться, что у нее не хватит сил исполнить свое намерение.

– Уверяю вас, мистер Дейл, что это совершенно не так.

– Так в чем же дело?

– Я знаю, что всякая попытка объяснить вам его только рассердит вас, и вы будете мне противоречить.

– Что я рассержусь – это весьма вероятно.

– И все же я не могу изменить моего намерения. Поверьте, я стараюсь только поступить справедливо в отношении вас и моих детей.

– На меня не обращайте внимания, ваша обязанность думать о детях.

– Конечно так, и, когда я исполняю это, они во всем со мною согласны.

Приводя такие аргументы, мистрис Дейл обнаружила свою слабость, и сквайр не замедлил воспользоваться ею.

– На вас лежит обязанность по отношению к детям, – сказал он, – но это еще не значит, что ваша обязанность состоит в том, чтобы дозволить им действовать по минутной прихоти. Мне понятно, что они могут увлечься какими-нибудь романтическими пустяками, но увлечение с вашей стороны совершенно непонятно.

– Вот в чем вся истина, мистер Дейл. Вы полагаете, что мои дети обязаны вам таким повиновением, которое принадлежит одному отцу или матери, а до тех пор, пока они будут оставаться здесь, ежедневно получая из ваших рук столько милостей… Может быть, с вашей стороны и естественно считать за собой такое право в этом несчастном деле относительно Белл…

– Я ничего подобного не говорил, – сказал сквайр, перебивая ее.

– Правда, вы этого не говорили. И не думайте, что я жалуюсь на вас, я не желаю, чтобы вы так думали. Но я чувствую, что это так, а они чувствуют одинаково со мною, поэтому мы решились выехать.

Мистрис Дейл, оканчивая эту речь, была вполне убеждена, что очень плохо рассказала свою историю, но сознавалась, что не была в состоянии рассказать все так, как следовало бы. Главной ее целью было дать понять деверю, что она непременно оставит дом, но объяснить все так, чтобы возможно меньше огорчать собеседника. Она не беспокоилась о том, что сквайр сочтет ее глупой, лишь бы ей удалось достичь цели и по возвращении домой сказать дочерям, что дело покончено. Но сквайр, судя по его словам и приемам, казался вовсе не склонным предоставить ей этого права.

– Из всех предложений, какие мне когда-либо приходилось слышать, – сказал он, – это самое безрассудное. Его можно понимать так, что вы слишком горды, чтобы занимать дом, принадлежащий брату вашего мужа, и потому хотите подвергнуть себя и ваших детей всем неудобствам ограниченного дохода. Если бы дело касалось только вас, я бы не считал себя вправе возражать, но я вменяю себе в обязанность сказать вам, что в отношении детей все знающие вас будут думать, что вы поступили безрассудно. Весьма естественно, что они должны жить в этом доме. Малый дом никогда не отдавался в аренду. И насколько мне известно, за него никогда не брали платы с самого дня его постройки. Его всегда отдавали какому-нибудь члену семейства, который имел на это право. Я всегда считал ваше пребывание в нем столь же твердым и постоянным, как и мое в этом доме. Ссора между мною и вашими детьми была бы для меня большим несчастьем, хотя, может быть, для них это ничего не значит. Но если бы и была ссора, то я все-таки не вижу достаточной причины к их переезду. Позвольте вас просить изменить свое мнение об этом деле.

В некоторых случаях сквайр умел принимать повелительный вид, и в нынешнем случае принял. Мистрис Дейл знала, что может отвечать только повторением своего намерения, а между тем была не в состоянии дать сквайру удовлетворительного ответа.

– Я знаю, что вы очень расположены к моим детям, – сказала она.

– Ничего больше не стану говорить об этом, – отвечал сквайр.

Он думал в эту минуту не о Малом доме, а о полном праве пользования, которое он желал передать старшей дочери, всеми благами, какие должны принадлежать владетельнице Оллингтона. Думал он также и о средствах, какими надеялся поправить расстроенное состояние Лили. Дальнейшие слова не имели бы особенного значения, и потому мистрис Дейл удалилась, чувствуя полную неудачу. Тотчас по ее уходе сквайр встал, надел пальто, взял шляпу и трость и вышел на террасу. Он вышел для того, чтобы дать своим мыслям более свободы и чтобы ощутить то спокойствие и утешение, которые обиженный находит в размышлениях о своей обиде. Сквайр уверял себя, что с ним поступают очень жестоко, что он начал сомневаться в самом себе и своих душевных побуждениях. Отчего все окружающие так сильно не любили его, избегали его и ставили преграды его усилиям упрочить их благополучие? Он предлагал своему племяннику все права сына, требуя взамен этого, чтобы он согласился постоянно жить в доме, который должен был сделаться его собственным домом. Но племянник отказался. «Значит, ему неприятно жить со мной», – сказал старик с горечью. Он был готов наградить своих племянниц щедрее, чем награждались дочери Оллингтонского дома своими отцами, а они отвергают его доброе расположение, открыто говоря, что не хотят быть ему обязанными. Он стал тихо ходить по террасе, с глубокой грустью размышляя обо всем этом. Живо представляя себе все свои обиды, он не мог найти того утешения, которое истекает из самых обид. Не мог потому, что в мыслях скорее обвинял самого себя, что он создан для того, чтобы его ненавидели, доказывал самому себе, что было бы хорошо, если бы он умер и если бы его позабыли навсегда, чтобы остающиеся Дейлы могли получить лучший шанс на счастливую жизнь. Когда он разбирал таким образом в собственном сердце все эти обстоятельства, мысли мало-помалу успокоились, и хотя он все еще был раздосадован, но в то же время чувствовал расположение к тем, которые более всего обижали его, и все-таки решительно был не способен выразить словами или знаками свои мысли и чувства.

Время подходило к концу года, но погода все еще стояла теплая и ясная. Воздух был скорее влажен, нежели холоден, луга и поля все еще сохраняли яркие оттенки свежей зелени. В то время как сквайр прогуливался по террасе, к нему подошел Хопкинс и, дотронувшись до шляпы, заметил, что денька через два надо ждать мороза.

– Я тоже так думаю, – сказал сквайр.

– Надо будет отправить каменщика к дымовым трубам малого виноградника, сэр, прежде чем будет возможно безопасно начать топку.

– Какого виноградника? – спросил сквайр сердито.

– Да виноградника в том саду, сэр. По-хорошему еще в прошлом году надо было сделать исправления. – Это Хопкинс сказал только для того, чтобы упрекнуть своего господина за его каприз касательно дымовых труб в винограднике мистрис Дейл. Он с большим благоразумием не беспокоил своего господина в прошлую зиму, но считал необходимым напомнить ему об этом теперь. – Я не могу приступить к топке, пока трубы не будут исправлены. Это верно.

– Так не топи, – сказал сквайр.

Надо знать, что виноград в теплице, о которой идет речь, был особенного сорта и составлял славу сада Малого дома. Его всегда стимулировали искусственною теплотой, хотя и не так рано, как в теплицах Большого дома, и Хопкинс оказался в большом недоумении.

– Он никогда не вызреет, сэр, не вызреет, хоть жди целый год.

– Так пусть его не зреет, – сказал сквайр, прохаживаясь.

Хопкинс никак не мог этого понять. В обыкновенном расположении духа сквайр весьма неохотно допускал упущения в делах подобного рода, и тем более не позволял себе делать таких упущений во всем, что касалось Малого дома. Поэтому-то Хопкинс и стоял теперь подле террасы, приподняв шляпу и почесывая в затылке. «Между ними что-нибудь не ладно», – сказал он самому себе с оттенком глубокой печали на лице.

Но когда сквайр дошел до конца террасы и вступил на дорожку, которая вела кругом дома, он остановился и подозвал к себе Хопкинса.

– Сделай что нужно в дымовых трубах, – сказал сквайр.

– Слушаю, сэр, очень хорошо, сэр. И всего-то придется переложить несколько кирпичей, на эту зиму больше ничего не надо.

– Уж если делать, так делать хорошо, приведи все в надлежащий порядок, – сказал сквайр и удалился.

Глава XXXIX. Доктору Крофтсу отказывают

– Слышал новости из Малого дома, мой друг? – спросила мистрис Бойс своего мужа спустя два или три дня после известного визита мистрис Дейл.

Был час пополудни, и приходской священник вернулся домой после отправления треб, чтобы разделить трапезу с женой и детьми.

– Какие новости? – спросил мистер Бойс, ведь он никаких новостей не слышал.

– Мистрис Дейл с дочерьми оставляют Малый дом, они хотят переселиться в Гествик.

– Как!? Мистрис Дейл уезжает!? Пустяки! – сказал священник. – Да что ей за нужда ехать в Гествик? Она не платит ни одного шиллинга аренды за дом.

– Могу тебя уверить, мой друг, что это правда. Я только что теперь была у мистрис Харп, а она слышала это от самой мистрис Дейл. Мистрис Харп говорит, что в жизни не была до такой степени удивлена. Должно быть, вышла ссора, это всего вероятнее.

Мистер Бойс сидел молча, снимая перед обедом свои грязные башмаки. Такого важного известия, касающегося общественной жизни в его приходе, уже давно не доходило до него, и он едва верил столь неожиданной новости.

– Мистрис Харп говорит, что, по словам мистрис Дейл, ничто, по-видимому, не может изменить ее намерения.

– И говорила, почему?

– Да не совсем. Но мистрис Харп говорила, что она поняла, как будто между нею и сквайром произошла размолвка. Оно и не могло быть иначе. Вероятно, тут дело касалось этого Кросби.

– Они будут очень нуждаться в деньгах, – сказал мистер Бойс, надевая туфли.

– Я то же самое говорила мистрис Харп. Эти девушки вовсе не приучены к настоящей бережливости. Что с ними будет, право, не знаю, – и мистрис Бойс, выражая свое сочувствие к дорогим друзьям, значительно успокоилась перспективой их будущей бедности. Это всегда так случается, мистрис Бойс была нисколько не хуже своих ближних.

– Ничего, еще, Бог даст, помирятся, – сказал мистер Бойс, которого эта перемена в житейских делах так обрадовала, что он посчитал: это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Вряд ли, – сказала мистрис Бойс. – Мне что-то не верится. И он, и она – люди очень упрямые. Мне всегда казалось, что эти прогулки верхом, дарение девицам шляпок и нарядов для верховой езды не доведут до добра. С ними обходились, как будто с дочерями сквайра, а они все-таки не его дочери.

– Да оно почти одно и то же.

– А теперь мы видим разницу, – сказала рассудительная мистрис Бойс. – Я часто говорила милой мистрис Дейл, что она действует неблагоразумно, вот и выходит моя правда. Впрочем, я все-таки по-прежнему буду посещать их.

– Разумеется.

– Какая перемена! Какая перемена! Это будет страшным ударом для бедненькой Лили, особенно после потери прекрасного жениха и прочего другого.

После обеда, когда мистер Бойс отправился по своим делам, тот же предмет был разбираем между мистрис Бойс и ее дочерями, причем мать старалась внушить своим детям, что достоинство мистрис Дейл нисколько от этого не пострадает, что она останется все такою же леди, как и прежде, даже если б ей пришлось жить в закопченной лачуге в Гествике, и из этого наставления девицы Бойс ясно поняли, что мистрис Дейл, Белл и Лили были, так сказать, в одном шаге от потери положения в обществе и что с ними надо обходиться соответственно.

Все это, однако же, доказывает, что мистрис Дейл не подчинилась доводам сквайра, хотя и не была в состоянии их опровергнуть. Возвратясь домой, она сознавала себя почти побежденной и при разговоре с детьми по внешнему виду и голосу казалась женщиной, которая едва понимала, что должна делать. Но дочери мистрис Дейл не были свидетельницами того, как вел себя сквайр, не слышали его слов и потому не могли согласиться на отказ от своего намерения потому только, что оно не нравилось сквайру. Поэтому они сподвигли мать на новые решения, так что на другое утро мистрис Дейл написала письмо своему деверю, в котором говорила, что она подумала обо всем им сказанном и решительно считает себя обязанною оставить Малый дом. Сквайр не ответил на это письмо, и потому она сообщила свои намерения мистрис Харп, полагая за лучшее не делать из этого тайны.

– Как жалко, что ваша невестка хочет нас оставить, – сказал мистер Бойс сквайру в тот же вечер.

– Кто вам это сказал? – спросил сквайр таким тоном, который показывал, что ему вовсе не нравится предмет, избранный священником для разговора.

– Мне говорила мистрис Бойс, а ей, кажется, сообщила мистрис Харп.

– Лучше бы мистрис Харп занялась своими делами, а не распускала пустых толков.

Сквайр ничего больше не сказал, а мистер Бойс чувствовал, что сквайр обошелся с ним грубо.

Доктор Крофтс приезжал в Оллингтон и объявил как неоспоримый факт, что болезнь – скарлатина. Недаром сельские врачи обижаются на недоверчивость к их приговорам. Городские врачи всегда подтверждают все, сказанное сельскими.

– Нет никакого сомнения, что это скарлатина, – сказал доктор Крофтс. – Впрочем, все симптомы болезни благоприятны.

Но как бы ни были благоприятны симптомы болезни, ее последствия были весьма нехороши для других. Дня через два Лили почувствовала себя нездоровой. Она хотела скрыть это, боясь попасть на попечение доктора как больная, но ее усилия были бесполезны, и на следующее утро узнали, что она тоже заболела скарлатиной. Доктор Крофтс уверял, что болезнь имеет вид самый благоприятный. Погода стояла холодная. Присутствие болезни в доме требовало лишь большой осторожности ото всех и немедленного обращения к врачу за советом. Доктор Крофтс просил мистрис Дейл успокоиться, но при этом настоятельно требовал, чтобы сестры не были вместе.

– Нельзя ли вам отправить Белл в Гествик к мистрис Имс? – спросил он.

Но Белл протестовала против этой меры, и ее с трудом удалили из спальни матери, куда Лили как больная была переведена.

– Если вы позволите мне быть откровенным, – сказал Крофтс, обращаясь к Белл на второй день после того, как болезнь Лили выяснилась, – вы нехорошо делаете, оставаясь здесь.

– Я ни в коем случае не оставлю маму, когда у нее столько хлопот, – сказала Белл.

– Но если и вы заболеете, тогда хлопот прибавится.

– Я никак не могу этого сделать, – отвечала Белл. – Если меня увезут в Гествик, я буду так беспокоиться, что пешком приду назад, лишь только представится удобная минута.

– Мне кажется, вашей матушке будет спокойнее без вас.

– А мне кажется, что ей будет спокойнее, когда я останусь при ней. Мне всегда не нравилось, когда говорили, что такая-то женщина бежала от болезни, а когда поступает таким образом сестра или дочь, то это невыносимо.

Итак, Белл осталась, хоть и не получила дозволения видеться с сестрой, она только находилась подле комнаты, занимаемой больною, и исполняла разные услуги, в которых оказывалась крайняя необходимость.

И вдруг сколько невзгод обрушилось на обитательниц Малого дома! Не поодиночке обрушивались на них несчастья, а целым валом. Едва прошло два месяца с тех пор, как они получили ужасные известия о Кросби, известия, которые уже сами по себе были достаточны, чтобы сокрушить все семейство, и к этим несчастьям начали прибавляться другие – одно за одним. Вопреки предсказанию доктора, Лили заболела серьезно, и через несколько дней у нее начался бред. Она беспрестанно твердила матери о Кросби, говоря о нем, как говорила во время минувшей осени. Но и в самом бреду она помнила, что они решились оставить свое настоящее жилище. Она два раза спрашивала доктора, готова ли их квартира в Гествике.

Именно при таких обстоятельствах доктор Крофтс впервые услышал об их намерении. В эти дни худшего состояния болезни Лили он приезжал в Оллингтон ежедневно и однажды оставался ночевать. За все эти хлопоты он ни под каким видом не хотел принять платы, да он ее никогда и не принимал от мистрис Дейл.

– Лучше бы вам не ездить так часто, – сказала Белл однажды вечером, когда они вместе стояли у камина в гостиной после того, как Крофтс вышел из комнаты больной, – вы обременяете нас долгом перед вами.

В этот день был перелом болезни Лили, и он мог объявить мистрис Дейл, что больная, по его мнению, вне всякой опасности.

– Мои визиты скоро будут совсем не нужны: самое худшее миновало.

– О, как приятно это слышать! Она будет обязана вам жизнью, но вместе с тем…

– О нет, скарлатина нынче совсем не такая страшная болезнь, как бывало прежде.

– Так зачем же вам было посвящать ей так много своего времени? Я страшусь при одной мысли о той потере для вас, которой мы были причиной.

– Лошадь моя потеряла больше, чем я, – сказал доктор, смеясь. – Мои пациенты в Гествике не так многочисленны. – При этом доктор вместо того, чтобы уехать, сел на стул. – А верно, что вы оставляете этот дом?

– Совершенно верно. Мы переедем в конце марта, если только позволит состояние здоровья Лили.

Сказав это, Белл тоже села, и они долго смотрели на пылавший в камине огонь, не говоря ни слова.

– Скажите, Белл, какая этому причина? – спросил наконец доктор Крофтс. – Впрочем, я не знаю, вправе ли я задавать подобные вопросы?

– Вы вправе спрашивать обо всем, что нас касается, – отвечала Белл. – Наш дядя очень добр, более чем добр, он великодушен. Но, по-видимому, он воображает, что это дает ему право вмешиваться в дела нашей мамы. Это нам не нравится, и потому мы уезжаем.

Доктор продолжал сидеть по одну сторону камина, а Белл по другую – напротив него. Но разговор как-то не вязался.

– Неприятное известие, – сказал доктор, после некоторого молчания.

– Но зато, когда кто из нас захворает, вам недалеко будет ездить.

– Да, понимаю. Это значит, что я не выразил удовольствия, что вы будете находиться вблизи от меня, но признаюсь, это меня нисколько не радует. Я не могу примириться с мыслью, что вы можете жить где-нибудь кроме Оллингтона. В Гествике Дейлы будут совсем не на своем месте.

– Зачем же так думать о Дейлах?

– Что делать! Это, конечно, вроде деспотического закона noblesse oblige[14]. Мне кажется, вы не должны оставлять Оллингтона, пока не потребуют того какие-нибудь важные обстоятельства.

– В том-то и дело, что этого требуют весьма важные обстоятельства.

– О, это другое дело!

И доктор снова замолчал.

– Разве вы никогда не замечали, что мама наша здесь несчастлива? – спросила Белл после довольно продолжительной паузы. – Что касается меня, то я никогда этого не замечала, а теперь мне все ясно.

– Теперь и я понял – ясно, по крайней мере, на что вы намекаете. Она была стеснена в жизни, но примите в расчет, как часто подобное стеснение бывает непременным условием жизни. И все-таки я не думаю, что для вашей матушки это обстоятельство было побудительной причиной к вашему переезду.

– Нет, это делается собственно из-за нас. Стеснение, как вы его называете, огорчает и нас, потому-то мама теперь и руководствуется им. Дядя щедр для нее в отношении денег, но в других отношениях, как, например, в деле чувства, он очень скуп.

– Белл… – сказал доктор и остановился.

Белл взглянула на него, но не отвечала. Доктор постоянно называл ее по имени, и они всегда относились друг к другу как близкие друзья. Сейчас Белл все забыла, кроме этого, и находила удовольствие сидеть и слушать его.

– Я хочу задать вам вопрос, который, может быть, мне не следовало бы, но, пользуясь правом давнишнего знакомства, я говорю с вами, как с сестрой.

– Спрашивайте, что вам угодно, – сказала Белл.

– Не вышло ли тут чего-нибудь из-за вашего кузена Бернарда?

– Да, из-за Бернарда! – воскликнула Белл.

Уже стемнело. А так как у них не было другого света, кроме огня в камине, то Белл была уверена, что Крофтс не мог разглядеть румянца, покрывшего ее лицо, когда имя кузена было упомянуто. Впрочем, если бы в этот момент по всей комнате вдруг разлился дневной свет, то Крофтс вряд ли заметил бы этот румянец, потому что глаза его были пристально устремлены на огонь в камине.

– Да, значит, из-за Бернарда. Не знаю, могу ли я спрашивать об этом?

– Право, не знаю, – отвечала Белл, произнося слова, которые принимали двоякий смысл.

– В Гествике разнесся слух, что вы и он…

– Этот слух неоснователен, – сказала Белл, и совершенно несправедливо. – Если он опять повторится, то, пожалуйста, не верьте ему. Удивляюсь, к чему люди выдумывают подобные вещи.

– Это была бы прекрасная партия, все ваши родные, вероятно, порадовались бы ей.

– Что вы хотите сказать, доктор Крофтс? Как ненавистны для меня слова «прекрасная партия»! В них заключается более людской зависти и злобы, чем во всех прочих словах, вместе взятых. Вам бы тоже хотелось, чтобы я вышла за кузена, собственно, потому, что тогда я жила бы в Большом доме и ездила в карете. Я знаю, что вы нам друг, но мне не нравится такая дружба.

– Мне кажется, что вы меня не так поняли, Белл. Я хочу сказать, что это была бы прекрасная партия только в том случае, если бы вы любили друг друга.

– Нет, я вас правильно поняла. Конечно, партия была бы хорошая, если бы мы любили друг друга. То же самое можно сказать, если бы я любила нашего мясника или булочника. Вы хотели сказать, что состояние Бернарда может служить достаточным поводом, чтобы любить его.

– Не думаю, чтобы в моих словах заключался подобный смысл.

– В таком случае в них не было никакого смысла.

После этих слов наступило молчание, во время которого доктор Крофтс встал с намерением удалиться.

– Вы меня ужасно выбранили, – сказал он с легкой улыбкой. – Впрочем я того заслуживаю за вмешательство…

– Нет, вовсе не за вмешательство.

– За что бы там ни было, во всяком случае, вы должны простить меня перед отъездом.

– Я вас не прощу до тех пор, пока вы не раскаетесь в ваших грехах и дурных помышлениях. Вы скоро сделаетесь таким же злым, как доктор Груфен.

– Неужели?

– Но все же я прощаю вас, вы самый великодушный человек в мире.

– Ну да, конечно. Итак, прощайте!

– Однако, доктор Крофтс, вы не должны полагать, что другие не менее вас преданы земным благам. Вы, кажется, не очень хлопочете о деньгах…

– Напротив, очень хлопочу о них.

– Если бы это была правда, то вы не стали бы ездить сюда бесплатно каждый день.

– Деньги меня весьма интересуют. Я некогда был очень несчастлив из-за невозможности заработать деньги. Деньги – лучший друг человека.

– О, доктор Крофтс!

– Лучший друг, какого только может приобрести человек, разумеется, приобретая честным образом. Женщина едва ли в состоянии представить себе всю горесть, которую испытывает мужчина от недостатка подобного друга.

– Конечно, всякому приятно приобретать деньги честным трудом, чтобы иметь возможность жить приличным образом, а для вас это совершенно возможно.

– Ну, это зависит от понятий человека о приличии.

– Что до меня, то мои понятия об этом всегда были скромны, я всегда как-то приспосабливалась к жизни в свинарнике, разумеется, чистеньком свинарнике, с хорошей свежей соломкой для постилки. Мне кажется, что сделать из меня леди было бы большой ошибкой. Право, так.

– А по-моему, совсем не так, – сказал Крофтс.

– Это потому, что вы меня плохо еще знаете. Переодевание три раза в день не доставляет мне никакого удовольствия. Часто я это делаю по привычке, вследствие образа жизни, к которому нас приучили. Но когда мы переедем в Гествик, я намерена изменить это, и если вы когда-нибудь вечером зайдете к нам на чашку чаю, то увидите меня в том же кофейном платье, какое было на мне поутру, за исключением разве таких случаев, когда утренние занятия испачкают кофейное платье. Ах, доктор Крофтс, вам придется ехать под гествикскими вязами в совершенной темноте.

– Темнота ничего не значит для меня, – сказал Крофтс; казалось, что он не совсем еще решился уехать.

– А я так не люблю потемки, – сказала Белл, – я позвоню, чтобы подали свечей.

Но Крофтс удержал ее в то время, когда она уже протянула руку к колокольчику:

– Подождите, Белл. Вам не понадобятся свечи до моего отъезда, и вы не рассердитесь на меня, если я пробуду еще несколько минут, ведь вы сами знаете, что дома окажусь один-одинешенек.

– Рассердиться на вас, если вы пробудете еще несколько минут?

– Да, вы или должны рассердиться на это, или, если не рассердитесь, доставить мне несколько минут истинного счастья.

Доктор Крофтс все еще держал Белл за руку, которую он поймал, помешав ей взять колокольчик и позвать служанку.

– Что вы хотите сказать? – спросила Белл. – Вы знаете, что мы всегда так рады вашему появлению у нас в доме, как майским цветам. Вы всегда были для нас самым дорогим гостем, в особенности теперь, когда у нас столько хлопот… Во всяком случае, вы никогда не можете сказать, что я вас прогоняла.

– Вы думаете, что не скажу? – спросил Крофтс, не выпуская ее руки.

Все это время он не вставал со стула, тогда как Белл стояла перед ним, – стояла между ним и огнем. Белл хоть и занимала такое положение, но не обращала особенного внимания ни на его слова, ни на действия. Они находились друг с другом в самых дружеских отношениях, и хотя Лили частенько подсмеивалась над сестрой и говорила, что она влюблена в доктора Крофтса, но Белл давным-давно приучила себя к мысли, что между ними не существовало ничего подобного этому чувству.

– Вы думаете, что никогда не скажу? А что, если бы такой бедняк, как я, попросил руки, в которой вы отказали такому богатому человеку, как ваш кузен Бернард?

Белл моментально отдернула руку и сделала шага два назад через каминный ковер. Она совершила это движение так, как будто ее вдруг оскорбили или как будто мужчина произнес перед ней такие слова, с которыми не имел права обращаться к ней при каких обстоятельствах.

– Вот видите, я так и думал, – сказал Крофтс. – Теперь я могу уехать… и буду знать, что меня прогнали.

– Перестаньте, доктор Крофтс. Вы говорите совершенный вздор и как будто нарочно хотите вывести меня из терпения.

– Действительно, вздор. Я не имею никакого права говорить вам это, а тем менее теперь, когда нахожусь в вашем доме по обязанности. Простите меня, Белл. – В это время он тоже стоял, но не сделал ни шагу от своей стороны камина. – Простите ли вы меня до моего отъезда?

– За что же мне простить вас? – спросила она.

– За то, что я осмелился полюбить вас, и что я люблю вас с того времени, как вы себя помните, наконец, за то, что люблю вас более всего на свете. За это, я знаю, вы должны простить меня, но простите ли вы мне то, что я вам все это высказал?

Доктор Крофтс первоначально не намерен был сделать ей предложение, а Белл со своей стороны вовсе этого не ожидала. Она еще не совсем уяснила себе значение его слов и, конечно, никогда не задавала себе вопроса, что следовало бы отвечать на эти слова. Бывают случаи, когда любящие существа являются под такой легко угадываемой маской, что при первом откровенно сказанном слове любви обнаруживаются все самые сокровенные чувства, и обнаруживаются, не подавая другой стороне ни малейшего повода к удивлению. Это обыкновенно бывает так, когда влюбленный не считает себя старинным другом и когда его знакомство началось еще очень недавно. Так это было в деле любви Кросби и Лили Дейл. Когда Кросби явился к Лили и сделал ей предложение, он исполнил это с совершенным спокойствием и самосознанием, потому что был почти уверен, что предложения этого ждали. Лили хоть и сконфузилась в первую минуту, но была совершенно готова со своим ответом. Она уже любила его всем сердцем, была счастлива в его присутствии, пленялась его красивой наружностью, восхищалась его остротами и подстраивала свой слух под звуки его голоса. Словом, все было подготовлено и все ожидали этого исхода. Если бы он не сделал предложения, то Лили была бы вправе считать себя обиженной, – хотя, увы, увы! Обиды были впереди, и какие тяжкие! Бывают, впрочем, и другие случаи, в которых любящие не могут объясниться подобным образом, не преодолев сначала больших затруднений, а когда и объяснятся, то не могут надеяться на немедленный ответ в свою пользу. А ведь как должно быть обидно старым друзьям, что на них-то именно и падает вся тяжесть таких затруднений. Крофтс был так близко знаком с семейством Дейлов, что многие полагали весьма вероятной его женитьбу на одной из сестер. Так думала сама мистрис Дейл и даже надеялась. Лили безусловно поступала так же. Правда, эти думы и надежды несколько поблекли, но все-таки по-прежнему существовали благодаря поведению доктора. И теперь, когда он в некоторой степени высказался, Белл отступила от него на шаг и не верила в серьезность его намерений.

Весьма вероятно, что она любила его больше всякого другого мужчины на свете, но все же, когда он заговорил с ней о своей любви, она не могла принудить себя понять его.

– Я не понимаю, доктор Крофтс, что вы хотите сказать, право, не понимаю, – сказала она.

– Я хотел просить вас стать моей женой, кажется, это очень понятно. Но, пожалуйста, не затрудняйтесь объявить мне решительный отказ. Я думал об этом сегодня, когда ехал сюда. Вообще во время моих частых поездок сюда в последнее время я очень мало думал о чем-нибудь другом и вместе с тем говорил самому себе, что не имею на это права. У меня даже нет такого дома, в котором вы могли бы жить приличным образом.

– Доктор Крофтс, если бы я вас любила… если бы я желала выйти за вас… – И тут она остановилась.

– Но вы не любите меня и не хотите выйти за меня?

– Нет, не знаю. Я думаю, что нет. Во всяком случае, деньги не имеют тут никакого значения.

– Ведь я не какой-нибудь мясник и не булочник, которого вы могли бы любить?

– Нет, – сказала Белл и прекратила дальнейшие объяснения не потому, что хотела, чтобы весь ответ ее выразился в этом отрицании, а потому, что не сумела подобрать других слов.

– Я знал, что это так и будет, – сказал доктор.

Боюсь, что те, которые станут анализировать образ действия этого влюбленного и его способ ведения любовной игры, подумают, что он был совсем не способен на такое дело. Дамы скажут, что у него недоставало ума. Я, однако ж, склонен думать, что он вел себя так же хорошо, как ведут себя мужчины в подобных обстоятельствах, и что вообще он был нисколько не хуже многих других влюбленных. Возьмем, например, смелого влюбленного, который преследует предмет своего обожания, как охотник птичку, и такой влюбленный в случае промаха по своей птичке проклял бы себя, стал бы клятвенно уверять, что его ружье испорчено, принял бы вид, будто ожидает светопреставления. А вот и робкий любовник, который зажмуривает глаза при выстреле, который с той минуты, как надел охотничьи сапоги, заранее уверен, что ему ничего не удастся добыть, и который, слушая громкие поздравления от приятелей, не верит, что ему удалось добыть хорошенькую птичку благодаря своему искусству и ловкости. Скромный охотник не бросает этой хорошенькой птички в телегу, боясь, что она затеряется в общей груде дичи, но кладет себе на грудь и бережно несет домой, она одна дороже ему сотни птиц, которых убивают другие.

Доктор Крофтс принадлежал к числу робких охотников и при выстреле так зажмурил глаза, что совершенно не знал, попал ли в птичку, в которую целил, или нет. А так как тут не оказалось никого, кто бы мог поздравить его, то он был совершенно уверен, что птичка, даже не подраненная, перелетела на другое поле. «Нет» было единственное слово, которым Белл отвечала на косвенный вопрос доктора, а слово «нет» далеко не успокоительно для любящих. Впрочем, и в слове «нет», сказанном Белл, было нечто, заставлявшее его думать, что птичка была бы подстрелена, если б он не совсем растерялся.

– Теперь я поеду, – сказал Крофтс и остановился в ожидании ответа, но ответа не было. – Теперь вы поймете, на что я намекал, говоря, что меня выгонят.

– Вас… никто не гонит. – Говоря эти слова, Белл чуть не заплакала.

– Во всяком случае, мне пора ехать, не правда ли? Пожалуйста, Белл, не подумайте, что эта маленькая сцена может помешать мне являться к постели вашей больной сестры. Я приеду завтра, и вы едва ли узнаете во мне того же человека. – С этими словами Крофтс в потемках протянул ей руку.

– Прощайте, – сказала она, подавая руку.

Крофтс крепко сжал ее, но Белл не могла решиться отвечать на пожатие, хотя и желала этого. Ее рука оставалась безжизненной в его руке.

– Прощайте, мой милый друг, – сказал доктор.

– Прощайте, – сказала Белл.

И доктор Крофтс удалился.

Белл оставалась неподвижной, пока не услышала, что наружная дверь затворилась за Крофтсом. Тогда она тихо прокралась в свою спальню и села перед камином. По принятому обычаю ее мать должна была оставаться при Лили, пока внизу не будет подан чай, а в эти дни болезни обедали обыкновенно рано. Поэтому Белл знала, что у нее оставалось около полчаса времени, в течение которого она могла спокойно посидеть и подумать.

Какие же естественнее всего могли быть ее первые мысли? Что она безжалостно отказала человеку, который, как известно, был очень хорошим, любил ее страстно и к которому она всегда питала чистейшую дружбу? Нет, не такие были ее думы, они не имели никакого отношения к этому отказу. Думы ее унеслись к годам, давно прошедшим, и остановились на светлых тихих днях, когда она воображала, как была бы любима им и что сама его любит. О, как часто с тех пор она упрекала себя за эти дни и приучала себя думать, что ее мечты были чересчур смелы. И вот она дождалась всего этого. Единственный человек, который ей нравился, любил ее. Тут она вспомнила один день, когда почти гордилась тем, что Кросби восхищался ею, день, когда была почти уверена, что пленила его, и при этом воспоминании она покраснела и два раза ударила ногой по полу. «Милая, дорогая Лили! – сказала она про себя. – Бедная Лили!» Впрочем чувство, которое вызвало ее думы о сестре, не имело ни какой связи с тем чувством, которое заставило ее думать о Кросби.

И этот мужчина, Крофтс, любил ее все это время, такой бесценный, несравненный мужчина, который был столь же верен, сколь другой вероломен, у которого душа столь же была чиста, сколь у другого грязна. Улыбка не сбегала с ее лица в то время, когда она, размышляя об этом, сидела и смотрела в огонь. Ее любил человек, любовь которого стоила того, чтобы дорожить этим чувством. Она сама еще не знала, отказала ли ему или приняла его предложение. Она еще не задала себе вопрос: как надо было поступить ей? Об этом необходимо было много-много думать, но необходимость эта не представлялась еще настоятельной. В эту минуту, по крайней мере, Белл могла быть спокойна и довольна, и она сидела торжествующая, пока старая няня не пришла сказать, что внизу ее ожидает мама.

Глава XL. Приготовления к свадьбе

Четырнадцатое февраля было окончательно назначено днем, когда мистер Кросби должен был сделаться счастливейшим человеком. Сначала назначили более отдаленный срок, а именно двадцать седьмое или двадцать восьмое число, чтобы март начался для молодых супругов новой эрой, но леди Эмилию до такой степени напугало поведение Кросби в один из предшествовавших воскресных вечеров, что она дала графине понять, что в деле этом не должно быть допущено ни малейшего отлагательства. «Он не постесняется решиться на всякого рода поступок», – говорила леди Эмилия в одном из своих писем, быть может, показывая этим, что менее уверена в могуществе своего высокого положения, чем можно было бы ожидать. Графиня соглашалась с ней, и когда Кросби получил от своей тещи весьма любезное послание, в котором излагались все причины, почему четырнадцатое февраля считалось более удобным, чем двадцать восьмое, он не мог придумать причины, почему бы ему не сделаться счастливым двумя неделями ранее условленного времени. Впрочем, первым его душевным движением было не уступать никаким требованиям, более или менее нарушавшим обговоренные условия. Но какую пользу он извлечет из упрямства? Какая будет польза, по крайней мере, из того, что они поссорятся именно в это время? Кросби надеялся, что чем скорее женится, тем легче ему будет освободиться от деспотизма семейства Де Курси. Когда леди Александрина будет принадлежать ему, он заставит ее понять, что намерен быть ее абсолютным господином. И если, приводя этот замысел в исполнение, потребовалось совсем отделиться от всех Де Курси, такое отделение надо совершить. В нынешнем случае он соглашался уступить им, по крайней мере, только в этом деле. Итак, четырнадцатое февраля было назначено днем бракосочетания.

На второй неделе января Александрина приехала похлопотать о своих вещах, или, выражаясь более благородным языком, запастись приличными свадебными атрибутами. Так как ей не представлялось никакой возможности сделать все это одной, даже под наблюдением и с помощью своей сестры, то леди Де Курси должна была тоже приехать в столицу. Леди Александрина приехала, однако же, прежде и, ожидая приезда графини, оставалась у сестры в Сент-Джонс-Вуде. Графиня до сих пор никогда не соглашалась воспользоваться гостеприимством своего зятя и постоянно помещалась в холодном, неуютном доме в Портман-сквере, доме, который уже много лет служил фамильным городским жилищем Де Курси и который графиня охотно и давно бы променяла на какое-нибудь помещение по другую сторону улицы Оксфорд, но граф был непреклонен, ведь его клубы и разные места, которые ему случалось посещать, находились на правой стороне этой улицы, да и к чему было менять старое семейное жилище? Поэтому графине надлежало приехать в Портман-сквер, тем более что при этом ее вовсе не пригласили в Сент-Джонс-Вуд.

– Как вы думаете, не лучше ли нам пригласить… – говорил мистер Гейзби своей жене, почти с трепетом повторяя это предложение.

– Не думаю, мой друг, – отвечала леди Эмилия. – Мама не очень требовательна, и притом есть же некоторые безделицы, вы знаете…

– Ну да, конечно, – сказал мистер Гейзби, и разговор на этом прекратился. Он бы с удовольствием оказал гостеприимство своей теще, на время ее пребывания в столице, но ее присутствие в его доме было бы невыносимо для него весь период ее пребывания.

С неделю Александрина оставалась под кровом мистера Гейзби и в продолжение этого времени наслаждалась, лицезрея своего жениха. Разумеется, Кросби дали понять, что он должен всякий день обедать у Гейзби и там же проводить все вечера, а отказаться от этого удовольствия при настоящих обстоятельствах не было никакой возможности. Да и то сказать, в эти счастливые минуты ему некуда было девать свое время. Несмотря на смелую решимость и твердое намерение не лишать себя удовольствия посещать общество даже после поражения в недавнем бою, он не очень усердно посещал свой клуб, и хотя Лондон уже снова наполнился народом, но Кросби выходил из дома не так часто, как прежде. Предстоявший брак при всей своей блистательности нисколько по-видимому не увеличивал его популярности, а напротив – общество, т. е. его круг, начинал смотреть на него с некоторой холодностью, поэтому ежедневное посещение Сент-Джонс-Вуда стало для него не так скучно, как можно было бы ожидать.

Для молодой четы наняли помещение на весьма модной улице, примыкающей к Бейсвотер-роад[15] и называемой Принсесс-Ройял-Кресцент. Дом был совершенно новый, а улица, еще недостроенная, имела сильный запах извести и вообще была загромождена лесами и мусором, но тем не менее она была признана весьма удобною и самою приличною местностью. С одного конца Кресцента можно было видеть угол Гайд-Парка, а другой конец примыкал к весьма красивой террасе дома, в котором обитали посланник из Южной Америки, несколько банкирских старших приказчиков и какой-то пэр королевства. Нам известно, до какой степени неприятно звучит название улицы Бейкер[16], и как еще неприятнее для слуха порядочного человека – Фицрой-сквер[17], хотя дома в этих частях города и прочные, и теплые, и вместительные. Дом в Принсесс-Ройял-Кресценте, конечно, не был особенно прочен, потому что в нынешнее время прочно построенные дома не окупают затраченного капитала. Вряд ли он был и теплым, потому что, надо признаться, он еще не был полностью закончен. Что же касается его величины и вместительности, то гостиная хоть была великолепна и занимала почти всю ширину дома за исключением угла, отрезанного для лестницы, но в других помещениях он был очень тесен.

– Не имея собственного капитала, нельзя удовлетворить всех своих желаний, – сказала графиня, когда Кросби сделал замечание, увидев при осмотре дома, что чулан под кухонной лестницей был назначен ему гардеробной.

При возбуждении вопроса о найме дома для молодых леди Эмилии очень хотелось, чтобы местность была поближе к Сент-Джонс-Вуду, но в этом Кросби отказал наотрез.

– Мне кажется, вам не нравится Сент-Джонс-Вуд, – сказала леди Эмилия довольно сурово, думая испугать Кросби и заставить его признаться, что он не имел к этой местности ни малейшего предубеждения.

Но Кросби на это не покупался.

– Нет, не нравится, – отвечал он. – Я всегда ненавидел его. Я вполне убежден, что если бы мне пришлось жить здесь против моего желания, то я бы перерезал себе горло по прошествии первых шести месяцев.

При этом леди Эмилия приняла важный вид и выразила сожаление, что ее дом так ненавистен ему.

– Нет, – сказал он. – Собственно, ваш дом мне очень нравится, и я всегда с особенным удовольствием провожу в нем время. Я говорю только о впечатлении, которое произвела бы на меня здешняя местность, если бы мне пришлось поселиться здесь.

Леди Эмилия обладала достаточным умом, чтобы понять, в чем дело, но, принимая живейшее участие в интересах сестры, она продолжала оказывать будущему зятю особенное внимание, и потому спорный пункт о Сент-Джонс-Вуде оставлен был без всяких последствий.

Самому Кросби хотелось поселиться в одном из новых скверов Пимлико[18], близ Воксхолл-Бридж[19] и близ реки. Его более всего побуждало к тому огромное расстояние между этой местностью и северною частью города, где жила леди Эмилия, но на это ни под каким видом не соглашалась и леди Александрина. Дело другое, если бы им удалось попасть в Итон-сквер или в одну из улиц, примыкавших к Итон-скверу[20], даже если бы удалось прилепиться где-нибудь на окраине Белгравии, – невеста тогда была бы совершенно счастлива. Сначала леди Александрине именно это и предлагали, чего она желала, но ее географические сведения о Пимлико были весьма несовершенны, и потому она чуть не допустила роковую ошибку. Хорошо еще, что в это дело вмешался добрый друг. «Ради самого неба, моя милая, не дозволяй ему завозить себя дальше Экклстон-сквера[21]!» – это было восклицание, которым поразила леди Александрину верная ее подруга, замужняя сестра. Предостереженная таким образом Александрина сделалась непоколебимой и окончательно решила, что местом нового их жительства должен быть Принсесс-Ройял-Кресцент, откуда с одного конца был виден угол Гайд-парка.

Мебель заказывалась преимущественно под наблюдением и опытностью леди Эмилии. Кросби довольствовался уверением, что она, во всяком случае, сумеет приобрести все нужное дешевле, нежели удалось бы купить ему самому, и что вообще он не имел вкуса в деле подобного рода. Несмотря на это он уже начинал чувствовать, что становился жертвой деспотизма и что его прибрали к рукам. Он не мог принять надлежащего участия в покупке кроватей и стульев, а потому и передал все дело партии Де Курси. Этому была и другая причина, до сих пор еще не упомянутая. Нужные на покупку мебели деньги выдавались мистером Мортимером Гейзби. С честным, но непонятным рвением по отношению к семейству Де Курси, Гейзби успел все деньги, принадлежащие Кросби, употребить в пользу леди Александрины. Он хлопотал для нее, собирая тут, распределяя там, и так связал ее нареченного мужа свадебным контрактом, как будто будущее благосостояние его собственных детей зависело от действительности этих трудов. И за все это ему не приходилось получить ни одного пенни, а также извлечь какие-нибудь выгоды, настоящие или будущие. Все это происходило от его усердия, его преданности графской короне, венчавшей герб лорда Де Курси. По его понятиям, граф и все его семейство имели полное право на подобное усердие. Такова была теория, в которой воспитался Гейзби, и, руководствуясь ею, он иногда бессознательно предавался унижению. Лично он терпеть не мог лорда Де Курси, который обходился с ним весьма грубо. Он знал, что граф был бессердечный, злой, дурной человек, но как граф он имел право на услуги мистера Гейзби, которыми обыкновенный человек ни под каким видом не мог бы воспользоваться.

Пристроив таким образом все доступные суммы на обеспечение, по-видимому, ожидаемого вдовства леди Александрины, мистер Гейзби сам дал деньги на устройство нового хозяйства.

– Вы можете уплачивать мне полтораста фунтов в год и четыре процента, пока не покроется весь долг, – сказал он Кросби, и Кросби должен был согласиться.

До этой поры Кросби хотя и вел в Лондоне жизнь модного джентльмена, но никому и никогда еще не был должен. И вот ему открывалась перспектива долгов. Впрочем, и то сказать, когда чиновник, занимающий должность в какой-нибудь общественной конторе, женится на дочери графа, то нельзя же ему ожидать, что все пойдет по его желанию.

Леди Эмилия купила обыкновенную мебель, постели, ковры на лестницу, умывальники и кухонную посуду. Гейзби приобрел очень дешево обеденный стол и буфет. Но что касается украшений, относящихся к гостиной, это должна была решить сама леди Александрина. По гардеробной части графиня намеревалась помочь своим советом, по этим предметам нельзя было посылать счета к мистеру Гейзби, чтобы он уплатил их из четырех процентов, приписав всю сумму к долгу жениха. Подвенечное приданое следовало приготовить на средства самих Де Курси, а потому необходимость заставила графиню явиться на сцену.

– У меня чтобы не было векселей! Слышите? – проворчал граф, проскрежетав по другим зубам одним своим особенно черным и безобразным зубом. – Чтобы не было векселей по этому делу!

А между тем чистых денег не давал. При таких-то обстоятельствах у графини и появилась необходимость самой явиться на сцену. Мистер Гейзби во время своего недавнего посещения замка Курси по деловым вопросам получил двусмысленный намек, что счеты модисток можно очень удобно пришпилить к счетам мебельщиков, торговцев посудой и тому подобным. Графиня, делая этот намек, старалась внушить своему зятю, что с недавнего времени мода изменилась и что подобные меры считались совершенно позволительными между людьми, действительно живущими в большом свете. Но Гейзби был человек с ясным взглядом на вещи, человек честный, он хорошо знал графиню. Ему очевидно было, что в настоящем случае нельзя прибегнуть к подобной мере. Поэтому графиня не стала предлагать дальнейших советов и решилась сама отправиться в Лондон.

Приятно было видеть, как леди Эмилия и Александрина сидели среди огромного склада ковров и расспрашивали четырех приказчиков, которые показывали им товар. Приятно было наблюдать, как они склоняли друг к другу головки и шептались, вероятно, о том, как бы выторговать лишних два пенса на ярд и за это наделать продавцам как можно больше хлопот. Приятно было смотреть на это потому, что они отлично умели управлять своими огромными кринолинами, проходя между огромными свертками ковров, и потому еще, что они вполне наслаждались и принимали уважение со стороны приказчиков, как дань, им положенную. Но не так приятно было смотреть на мистера Кросби, который торопился на службу и которому не предоставили никакого права участвовать в выборе покупаемых предметов. На него приказчики смотрели как на человека совершенно лишнего. Сестрицы условились быть в магазине в половине одиннадцатого, так чтобы Кросби можно было явиться на службу к одиннадцати или немного позже. Но прежде чем они оставили дом Гейзби, уже пробило одиннадцать, и очевидно было, что получаса на выбор ковров далеко не достаточно. Полосы великолепных, ярких цветов развертывались перед ними на целые мили, а потом, когда попадались рисунки, по их мнению подходящие, то кусок разворачивали туда-сюда до тех пор, пока им не покрывался целый зал. Кросби жалел приказчиков, таскавших с места на место огромные массы товара, между тем как леди Эмилия сидела спокойно, как будто ей вменялось в обязанность пересмотреть каждый ярд всех товаров в магазине. «Покажите мне еще раз вон тот кусок, что внизу». И приказчики снова принимались за работу, снова передвигали целые горы. «Нет, моя милая, зеленый цвет очень непрочен, он полиняет, лишь только на него прольется кипяток». Приказчик улыбался невыразимо сладко и уверял, что, собственно, этот зеленый цвет никогда не полиняет. Но леди Эмилия не обращала на него внимания, и ковер, из-за которого передвинута была целая гора, сделался частью другой горы.

– Вот этот бы годился, – говорила Александрина, засматриваясь на великолепный пунцовый фон, по которому извивались желтые реки, унося в своих струях бесчисленное множество синих цветов. Говоря это, она грациозно склонила голову на сторону и с сомнением глядела на ковер.

Леди Эмилия тыкала в него своим зонтиком, как бы желая узнать его прочность и в то же время прошептала, что на желтых цветах скоро появляется грязь.

Кросби посмотрел на часы и простонал.

– Самый превосходный ковер, миледи, и самого новейшего рисунка. Не далее как в прошлом месяце мы доставили четыреста пятьдесят ярдов этого самого ковра в замок герцогини Южно-Уэльской. Вы его нигде не найдете, потому что он еще не поступал в магазины.

Леди Эмилия еще его потыкала, потом встала и прошлась по нему. Леди Александрина еще немного склонила голову на сторону.

– Пять фунтов и три шиллинга? – спросила леди Эмилия.

– О, нет, миледи, пять и семь, дешевле этого вы не найдете ни в каком магазине. Поверьте, что эта краска самим обошлась по два пенса дороже на ярд.

– Ну, а сколько дадите скидки? – спросила леди Эмилия.

– Два с половиною процента, миледи.

– О, нет, ни за что, – сказала леди Эмилия. – При расплате чистыми деньгами я всегда беру пять процентов, деньги сейчас же – прямо сейчас, понимаете.

Приказчик объяснил, что вопрос должен решаться хозяином, у них уж так заведено: скидка два с половиною процента. Кросби, все это время смотревший в окно, сказал, что ему решительно невозможно долее ждать.

– Ну, как вам нравится, Адольф? – спросила Александрина.

– Что нравится?

– Этот ковер. Вот этот, видите?

– О, нравится ли мне ковер? Мне что-то очень не нравятся эти желтые полосы, и кажется, он чересчур красен. По моему мнению, коричневый фон с мелким рисунком был бы гораздо лучше. Впрочем, поверьте, мне совершенно все равно.

– Разумеется, ему все равно, – сказала леди Эмилия.

После того совещание обеих леди продолжалось еще минут пять, и ковер был выбран с известною скидкой.

– Теперь поговорим о прикамином коврике, – сказала леди Эмилия.

Но тут Кросби решительно не вытерпел и объявил, что ему необходимо отправиться на службу.

– Я ведь вам не нужен, вы сами выберете коврик, – сказал он.

– Пожалуй, что и так, – заметила леди Эмилия.

Но было ясно видно, что Александрине не нравилась необходимость, из-за которой она лишалась своего проводника.

То же самое повторилось и на улице Оксфорд при покупке стульев и диванов, и Кросби уже начинал желать, чтобы все кончилось как можно скорее, даже если бы ему пришлось одеваться в чулане под кухонной лестницей. Он приучился ненавидеть все принадлежащее к дому в Сент-Джонс-Вуде. Его стали уже знакомить с маленькими семейными способами экономить, о которых до сей поры он не знал и которые сделались ему ненавистны, когда ему объяснили их необходимость. Ему старались внушить, что эти сбережения жизненно необходимы именно у людей, поставленных в его положение, у людей, которым приходилось при ограниченных средствах поддерживать приличный вид во всем, что относилось до модного света. Обильные закупки провизии у мясника и бесконечные счета за стирку белья при полутора тысячах дохода дозволительны только для тех, кто редко выезжает в свет и кто может сесть на первого встречного извозчика, когда нужно куда-нибудь выезжать. Но леди Александрине предстояли некоторые обязанности, а потому строжайшая экономия должна составлять в хозяйстве одно из главных условий. Захотела бы Лили Дейл иметь карету, конечно, наемную, но представляющую вид собственной, в ущерб мужниных бифштексов и чистого белья? Этот вопрос и подобные ему нередко задавал себе Кросби.

Но, тем не менее, он старался любить Александрину, или, вернее сказать, старался уверить себя, что он ее любит. Если б ему удалось только удалить ее от партии Де Курси, а тем более от части этой партии в лице Гейзби, он бы отучил Александрину от всего этого.

Он бы приучил ее торжественно сидеть в наемном кебе и запасать провизию щедрою рукой. Приучить ее! Когда ей минуло тридцать лет и когда она получила такое утонченное воспитание! Уж не намерен ли он запретить ей видеться с ее родными, ездить в Сент-Джонс-Вуд, переписываться с графиней и леди Маргериттой? Приучить ее! Как бы не так! Неужели он еще не знал, что араба как ни вымывай, а из него все-таки не выйдет белого? Да если бы он и обладал всеми способностями для такого дела, то и тогда бы ему не удалось, а он был совершенно на это неспособен! Но кто же пожалеет о нем? Лили, которую он мог бы лелеять на своей груди, никогда бы не была и не могла бы быть для него тем, чем становилась леди Александрина.

Наконец наступило время приезда графини в город, и Александрина переселилась в Портман-сквер. Кросби почувствовал большое облегчение, потому что это обстоятельство избавляло его от ежедневных скучных путешествий на северо-запад Лондона. Можно сказать, что он решительно ненавидел этот открытый всем ветрам угол близ церкви, который ему приходилось огибать по пути к жилищу Гейзби, и что ему ненавистен был фонарь, который освещал дорогу к уличной двери Гейзби, ненавистна самая дверь. Дверь эта как бы пряталась в стене, она выходила на узкую дорожку, пересекающую так называемый садик, или передний двор, на котором стояли два железные ящика для гераней, окрашенные под мрамор, и статуя нагой женщины на пьедестале. Во всем Лондоне, казалось Кросби, не было места, такого холодного, как небольшой клочок мостовой перед этой дверью. И тут-то, на этом клочке, нередко заставляли его ждать пять, десять, даже пятнадцать минут, как он уверял, хотя я склонен думать, что такая задержка никогда не превышала трех минут, необходимых лакею Ричарду, чтобы скинуть с себя рабочий костюм и облечься в парадный наряд.

Как было бы хорошо, если бы двери отворялись перед нами с той помощью, которая приходит легко и естественно! Не так давно мне самому пришлось простоять несколько минут у величавого подъезда, и в то время, когда я начинал уже терять терпение, пришла хорошенькая девушка и отворила дверь. Действительно, это была прехорошенькая девушка, хотя ее руки, лицо и передник ясно говорили, что она занималась чисткой камина.

– Ах Боже мой, – сказала она, – ведь у нас принимают по средам; если бы вы пожаловали в тот день, вам отворил бы дверь швейцар в парадной ливрее.

Уголком передника она приняла мою карточку, точно так же как принял бы ее швейцар, но что бы было с этой девушкой, если бы ее слова подслушала хозяйка дома?

Кросби ненавидел дом в Сент-Джонс-Вуде, и потому приезд графини стал для него отрадным явлением. Портман-сквер был доступнее, графиня не стала бы, подобно этим Гейзби, навязываться ему со своим гостеприимством. В первый визит в Портман-сквер его проводили в большую семейную столовую, которая была в дальней половине дома. Разумеется, передние окна были занавешены, чтобы показать, что семейства Де Курси не было в Лондоне. Кросби простоял в этой комнате около четверти часа до появления графини во всем ее величии. Кажется, ему ни разу еще не удавалось видеть ее такою великолепной. Широкое платье зашумело в широких дверях, как бы требуя еще большего простора. На ней были какая-то удивительная шляпка, а бархатная мантилья, стоившая почти так же дорого, как и ее нижние юбки. Подходя к Кросби, она откинула голову назад, так что Кросби сразу почувствовал, что его окружила приятная, но вместе с тем далеко не лестная для его самолюбия атмосфера. В былые дни графиня ему нравилась, потому что в своем обращении старалась более или менее льстить ему. В беседах с ней он мог чувствовать, что давал ей столько же, сколько получал, и что графиня это хорошо понимала. Всякий раз во время общения с ней Кросби удерживал за собой доминирующее положение, а потому и само общение имело свои приятные стороны. Графиня была любезная, милая женщина, ее звание и положение в обществе делали дом ее привлекательным, поэтому-то Кросби и старался озарять ее тем светом, которым сам обладал. Почему бы, кажется, измениться отношениям между ними в то время, когда представлялся случай к еще большему сближению? Кросби замечал эту перемену и с горечью сознавал, что эта женщина начинала над ним господствовать. Прежде, как друг графини, он в ее глазах был великим человеком, в самых пустых словах, в ничего не выражающих взглядах она признавала его власть, а теперь как зять он должен сделаться маленьким человечком, таким, как Мортимер Гейзби.

– Милый Адольф! – сказала она, взяв его за обе руки. – Недалек уже тот день, не правда ли?

– Очень недалек, ваша правда, – сказал Кросби.

– Да, очень, очень недалек. Надеюсь, что вы чувствуете себя счастливейшим человеком!

– О да, без всякого сомнения.

– Иначе и быть не может. Твердо говорю, что иначе этого и быть не может. Леди Александрина обладает всем, что только может пожелать муж от жены. Не говоря уже о ее положении в свете, ведь вы не можете не ценить тех выгод, которые она приносит вам и в этом отношении.

Кросби пробормотал что-то о полном своем убеждении относительно выигрыша в эту лотерею, но так пробормотал, что до слуха графини не дошло надлежащее значение слов, в которых выражалась вынужденная признательность.

– Я не знаю человека, который мог бы быть счастливее вас, – продолжала графиня. – Надеюсь, моя милая дочь убедится, что вы умеете ценить это счастье. Она мне кажется чрезвычайно утомленною. Вы позволили ей делать все покупки, но они, как видно, ей не по силам.

– Да, правда, у нее было много хлопот.

– Она так мало еще привыкла к подобным занятиям! Впрочем, с другой стороны, ей необходимо самой позаботиться обо всем.

– Мне казалось, что ей понравились все эти хлопоты, – сказал Кросби.

– Надеюсь, что ей всегда будет нравиться исполнение своих обязанностей. Мы сейчас едем к мадам Мильфранк посмотреть шелковые материи, не желаете ли и вы прогуляться с нами?

В эту самую минуту в столовую вошла Александрина и показалась во всех отношениях переизданием своей матери в чуть уменьшенном формате. Обе они были высокого роста, обе обладали эффектной пышной фигурой и некоей особенной внешностью, которую можно считать почти заменой красоте. Что касается графини, то ее лицо при внимательном рассмотрении носило, как и положено, следы перезрелого возраста, но она так хорошо умела управлять своей мимикой, что внимательное рассмотрение становилось совершенно невозможным. Судя по летам, ее наружность была очень хороша. Немного больше этого можно сказать и о дочери графини.

– О нет, мама, – сказала Александрина, услышав последние слова матери. – В магазине он совершенно бесполезный человек. Ему все нравится и ничего не нравится. Не правда ли, Адольф?

– Нет. Я люблю все дешевое и ненавижу все дорогое.

– В таком случае, мы и подавно не возьмем вас с собой к мадам Мильфранк, – сказала Александрина.

– Да там ему нечего делать, душа моя, – сказала графиня, вспомнив, быть может, о намеке, который недавно сделала мистеру Гейзби относительно счетов.

На этот раз Кросби удалось отделаться от прогулки обещанием явиться в Портман-сквер вечером после обеда.

– Кстати, Адольф, – сказала графиня, когда Кросби посадил ее в наемную карету, стоявшую у подъезда. – Не зайдете ли вы к Ламберту на Ладгейт-хилл[22]. У него четыре месяца лежит мой браслет. Будьте так добры, милый Адольф, возьмите его, если можно, и привезите с собой вечером.

Кросби, идя на службу, дал себе клятву не исполнить приказания графини.

– Вот еще! Пойду я в Сити за ее побрякушками!

А между тем в пять часов, когда вышел из должности, Кросби все-таки отправился туда. Он оправдывал себя тем, что ему вовсе нечего делать и что сейчас улыбки тещи все-таки лучше нахмуренных бровей. Итак, он зашел к Ламберту и узнал, что браслет отослан в замок Курси еще месяца два тому назад.

После этого Кросби обедал в своем клубе Себрайт. Обедал один и на этот раз не испытывал того наслаждения, какое доставляла некогда поставленная перед ним полубутылка хереса. Время от времени к нему подходили знакомые и обменивались с ним несколькими словами, двое или трое из них поздравляли его с предстоящим браком, но клуб уже утратил свою прежнюю привлекательность. Кросби не становился более посередине ковра, не позволял себе свободно обращаться с речью то к одному лицу, то к другому, свободно шутить и громко сообщать при этом последние новости. Как ясно усматривается при этом падение человека с высшей ступени почета, даже если ступень не так уж и высока, а падение незначительно. Где тот человек, который может вынести подобное падение, не переменившись ни в лице, ни в голосе, ни в походке, ни в движениях? Кросби сознавал свое падение и обнаруживал это даже в приемах, используемых, чтобы скушать баранью котлету.

В половине девятого Кросби был уже в Портман-сквер и застал будущую тещу и невесту подле скромного камина, в небольшой гостиной, относящейся к дальней половине дома. Мебель гостиной была покрыта небелеными чехлами, вся обстановка в ней вызывала то холодное, неприятное чувство, которое ощущается при входе в необитаемые комнаты. По дороге из клуба в Портман-сквер Кросби углубился в серьезные размышления. Жизнь, какую он вел до сих пор, для него миновала. Он перестал уже быть баловнем клуба, ему не станут более потворствовать как человеку, которому все удовольствия в жизни доставались без всяких усилий с его стороны. Такому его счастью, длившемуся несколько лет, суждено теперь кончиться. И что же приобретал он взамен того, чего лишался? Он мог, конечно, оставаться победителем в своем комитете, имея больше способностей в сравнении со своими сослуживцами, но подобная победа едва ли могла удовлетворить его. Кросби размышлял и о том, нельзя ли ему сделаться счастливым в своем доме, нельзя ли из Александрины после удаления ее от матери сделать такую жену, которую он бы мог любить искренно. Ничто так не смягчает чувства человека, как неудачи, и ничто не заставляет его так заботливо обращаться к мысли о своем семейном быте, как толчки, получаемые вне дома. Кросби изменил Лили Дейл, потому что внешний мир казался ему слишком блестящим, чтобы отказаться от этого блеска. Теперь он решился заменить ее Александриной, потому что его внешний мир невыносимо давил на него. Увы, увы! Человеку не так-то легко раскаяться в своих прегрешениях и отмыться дочиста от пятен этих прегрешений.

Когда Кросби вошел в комнату, обе леди, как я уже сказал, сидели перед камином. Кросби тотчас заметил, что графиня не в духе. В самом деле, между графиней и ее дочерью произошла маленькая размолвка по предмету приданого, и Александрина решительно объявила матери, что уж если выходить замуж, то она выйдет не иначе, как получив все необходимое и приличное дочери графа. Напрасно мать старалась объяснить, употребляя при этом обтекаемые фразы, что в нынешнем случае за недостаток приличия надо скорее обвинять плебея-мужа, чем благородного родителя. Александрина была непоколебима и отстаивала свои права, давая графине понять, что если на ее заказы относительно гардероба не последует согласия, то она вернется в Курси девицей и приготовится вести одинокую жизнь вместе с Розиной.

– Милая моя, – сказала графиня плачевным голосом. – Ты не можешь представить себе, что мне придется вытерпеть от твоего отца. Да и к тому же ты можешь получить все эти вещи впоследствии.

– Папа не имеет никакого права поступать со мною таким образом. Если он сам не хочет наградить меня деньгами, так пусть отдаст мне то, что принадлежит по праву.

– Ах, моя милая, это вина мистера Гейзби.

– Мне все равно, чья бы ни была вина. Во всяком случае, она не моя. Я не допущу, чтобы он сказал мне, – под словом «он» подразумевался Адольф Кросби, – что ему пришлось заплатить за мои свадебные наряды.

– Разумеется, нет.

– И за наряды, и за вещи, которые мне необходимы немедленно. Лучше объявить ему теперь же, что свадьбу должно отложить.

Разумеется, Александрина стояла на своем, между тем как графиня, с материнской преданностью, почти равной преданности пеликана[23], отвечала, что граф ведь больше ничего не может сделать, если только убить свою супругу за расточительство. Вещи были заказаны именно так, как было угодно Александрине, и графиня приказала послать счета к мистеру Гейзби. В этом случае мать проявила много самоотвержения, но видела, что со стороны дочери ничего подобного не наблюдается, и потому графиня была очень сердита на Александрину.

Кросби, взяв стул, устроился между ними и с особенным юмором рассказал историю о браслете.

– Ваша память, миледи, вероятно, изменила вам в этом случае, – сказал он, улыбаясь.

– Моя память еще очень хороша, – отвечала графиня, – очень хороша. Если Твич получила браслет и мне об этом не сказала, то здесь уж не моя вина.

Твич была горничной графини. И, видя положение дела, Кросби более не упоминал о браслете.

Минуты через две он протянул руку, желая взять руку Александрины. До свадьбы оставалась неделя или две, а потому подобное выражение любви было дозволительно даже в присутствии невестиной матери. Ему, однако же, удалось поймать только пальчики невесты, но и в них он не встретил нежного ответа. «Перестаньте», – сказала леди Александрина, отдергивая руку. Тон, которым она выговорила это слово, неприятно отозвался в ушах Кросби. Он тотчас же вспомнил сцену, случившуюся однажды вечером у мостика в Оллингтоне, вспомнил он и голос Лили, и слова Лили, и ее нежность, которыми она отвечала на его ласки.

– Ведь они знают, моя милая, – сказала графиня, – как я устала. Когда же подадут чай!?

Кросби счел нужным позвонить и, возвратясь на место, отодвинул свой стул подальше от своей возлюбленной.

Вскоре принесли и чай. Его подала помощница экономки, которая, по-видимому, не очень позаботилась придать своей наружности более приличный вид, так что Кросби подумал, что он тут совершенно лишний. Но это была ошибка с его стороны. Так как он уже становился членом семейства Де Курси, то о подобных пустяках более не заботились. Два или три месяца тому назад, графиня упала бы в обморок при одной мысли о появлении такой прислуги с таким подносом перед мистером Кросби. Теперь же она не обратила на это ни малейшего внимания. Принятый в семейство Де Курси, Кросби уже имел право на некоторые льготы и на том же основании подвергался некоторым неудобствам и стеснениям. Маленькое хозяйство мистрис Дейл никогда не претендовало на великолепие, но зато никогда не было там и грязи. И об этом вспоминал Кросби, держа в руках чашку чая.

Скоро, однако ж, он отправился восвояси. Когда он встал перед уходом, Александрина тоже встала и вместо поцелуя дозволила ему коснуться носом ее щеки.

– Спокойной ночи, Адольф, – сказала графиня, протягивая ему руку. – Ах, подождите минуточку, я хотела вас о чем-то попросить. Впрочем, все равно, ведь завтра вы зайдете, отправляясь на службу.

Глава XLI. Домашние хлопоты

В то самое время, когда Кросби бесполезно осведомлялся у Ламберта о браслете леди Де Курси, Джон Имс входил в уличную дверь квартиры мистрис Ропер, в Буртон-Кресценте.

– О, Джон, где мистер Кредль? – Это были первые слова, которыми встретила его божественная Эмилия. Надо заметить, что в обыденной жизни Эмилия мало заботилась о том, где находился мистер Кредль.

– Где Кредль? – спросил Имс, повторив вопрос. – Право, не знаю. Мы вместе пришли на службу, но с тех пор я не видел его. Вы знаете, мы сидим в разных комнатах.

– Джон! – И Эмилия остановилась.

– Разве что-нибудь случилось? – спросил Джон.

– Джон, эта женщина ушла и бросила мужа. И вернее всего – то есть так же верно, как то, что вас зовут Джон Имс, – этот сумасброд ушел вместе с ней.

– Как? Кредль? Я этому не верю.

– Она вышла из этого дома в два часа пополудни и после того не возвращалась.

Прошло всего четыре часа, а такое отсутствие среди бела дня служило еще весьма слабым доказательством, чтобы обвинять замужнюю женщину в побеге с любовником.

Эмилия чувствовала это и потому продолжала объяснять:

– Сам он там, наверху в гостиной, и представляет собой олицетворенное отчаяние.

– Кто? Кредль?

– Нет, Люпекс, он немного выпил, кажется, но сильно горюет. Он условился увидеться здесь с женой в четыре часа, и когда пришел, то ее уже не было. Он бросился наверх в свою комнату и теперь говорит, что она разломала шкатулку и унесла все его деньги.

– Которых у него никогда не бывало.

– Напротив, третьего дня он заплатил небольшую сумму моей маме.

– Это служит лучшим доказательством, что сегодня он не мог иметь денег.

– Во всяком случае, она унесла с собой такие вещи, которых не взяла бы, отправляясь за покупками или зачем-нибудь в этом роде, я сама ходила наверх и сама все видела. У нее было три кольца, недорогих, правда, но, вероятно, она надела их все сразу или просто положила в карман.

– Кредль никогда не согласится бежать с ней подобным образом, хотя, может, он и сумасброд…

– Настоящий сумасброд, вы это знаете. Я никогда еще не видала такого дурака в отношении к женщинам.

– Все же он никогда не позволит себе сделаться участником кражи каких-нибудь безделушек или денег ее мужа. Я точно уверен, что он неспособен на подобные вещи.

При этом Имс стал припоминать все обстоятельства дня и вспомнил, что действительно не видел Кодля с самого утра. Этот его приятель имел привычку заходить в комнату Имса около средины дня и уничтожать там порцию хлеба, сыра и пива, вместо бисквитов, обмакнутых в чернила, как утверждал однажды Джонни. Но собственно в этот день Кредль не приходил.

– Ни за что не поверю, что он такой дурак, – сказал Джонни.

– Однако это так, – сказала Эмилия. – Вот уж и обедать пора, а где он? Были у него деньги, Джонни?

Допрашиваемый таким образом, Джонни открыл тайну, доверенную ему приятелем, которую ни при каких других обстоятельствах не смогли бы вырвать из его уст.

– Она заняла у него двадцать фунтов, около двух недель тому назад. Впрочем, она и до того еще была ему должна.

– Ах, какой он простофиля! – воскликнула Эмилия. – А сам вот уж два месяца, как не платит маме ни одного шиллинга.

– Может быть, его-то деньги и получила ваша мама от Люпекса третьего дня. А если так, это для нее одно и то же, вы же понимаете.

– Что же нам теперь делать? – спросила Эмилия, продвигаясь по лестнице впереди своего поклонника. – О Джон, что же будет со мною, если и вы когда-нибудь поступите подобным образом? Что я буду делать, если вы убежите с другой леди?

– Люпекс не ушел еще отсюда? – спросил Имс, совершенно не зная, что отвечать на вопрос, так близко его касавшийся.

– Впрочем, для вас это все равно, – продолжала Эмилия. – Сердца, однажды соединенные, никогда не должны быть разъединены, не правда ли? – И она повисла на его руке в то самое время, когда они достигли гостиной.

– Сердца и стрелы – все пустяки, – сказал Джонни, – по-моему, лучше никогда не жениться. Здравствуйте, мистер Люпекс. Что с вами случилось?

Мистер Люпекс сидел на стуле, посреди комнаты, откинув голову. В его позе виден был человек, сломленный безутешным горем, а голова его, по-видимому, готова была отвалиться и покатиться по полу, следуя направлению, которое бы ей задал ее владелец. Руки его висели вдоль задних ножек стула, так что пальцы почти касались пола. Мисс Спрюс сидела в одном углу комнаты, сложив руки на коленях, а мистрис Ропер стояла на прикаминном коврике, крайне разгневанная и с весьма суровым выражением лица. Гнев распространялся не на одну мистрис Люпекс. Мистрис Ропер очень надоел и мистер Люпекс, и она нисколько не стала бы горевать, если бы и он тоже убежал, оставив после себя столько своего имущества, сколько было бы достаточно для уплаты долга за квартиру.

Мистер Люпекс не шевельнулся, когда к нему обратился Джонни Имс, но запрокинутая голова его чуть заметно дернулась, показывая, что прибывший в гостиную только прибавил ему страданий. Стул задрожал под ним, пальцы вытянулись еще ближе к полу и тоже задрожали.

– Мистер Люпекс, мы сейчас садимся обедать, – сказала мистрис Ропер, – мистер Имс, где ваш друг, мистер Кредль?

– Право, не знаю, – отвечал Джонни.

– А я так знаю! – сказал Люпекс, выпрямляясь во весь рост и в то же время опрокидывая стул, который еще так недавно его поддерживал. – Изменник! Нарушитель семейного счастья! Я все знаю! Где бы он ни был теперь, эта вероломная женщина в его объятиях. О, если бы он был здесь!

Выразив это желание, Люпекс сделал несколько жестов, кажется, означавших, что если бы этот несчастный молодой человек был сейчас здесь, то Люпекс разорвал бы его на клочки, сложил бы их вместе, утрамбовал и потом вышвырнул бы эти останки подальше, в бесконечный космос, в царство князя тьмы.

– Изменник! – снова воскликнул он, кончив жестикулировать. – Коварный изменник! Подлый изменник! И она тоже! – Потом вспомнив об этом более нежном субъекте, Люпекс приготовился упасть на стул в новом припадке, но, увидев, что стул лежит на полу, он поднял его, снова закинул голову и снова вытянул пальцы до самого ковра.

– Джеймс, – сказала мистрис Ропер своему сыну, который в эту минуту вошел в комнату, – не лучше ли тебе посидеть с мистером Люпексом, пока мы обедаем? Пойдемте, мисс Спрюс, я очень жалею, что вас должны беспокоить подобные вещи.

– Ах, мне все равно, – сказала мисс Спрюс, готовясь выйти из комнаты. – Ведь я старуха.

– Должны беспокоить, – сказал Люпекс, вставая. Наверное, он не имел ни малейшего желания оставаться наверху в то время, когда обед, за который рано или поздно пришлось бы заплатить, будет уничтожен без его участия. – Должны беспокоить! О, я как нельзя более сожалею, что мои несчастья должны беспокоить других. Что касается мисс Спрюс, то я взираю на нее с глубочайшим уважением.

– Пожалуйста, не обращайте на меня внимания, ведь я старуха, вы знаете, – сказала мисс Спрюс.

– Нет! Клянусь небом, я обращаю большое внимание! – воскликнул Люпекс и поспешил схватить руку мисс Спрюс. – Я всегда буду смотреть на старость, как на имеющую права…

Но особые права, которыми мистер Люпекс хотел наделить старость, остались не известными для обитателей дома мистрис Ропер, потому что в этот самый момент отворилась дверь, и в комнату вошел мистер Кредль.

– Вот молодец! – сказал Имс. – Изволь-ка оправдываться.

Кредль, входя в дом, слышал шум, но не разобрал по этому шуму, что в гостиной бушевал мистер Люпекс. Увидев лицо этого джентльмена, он чуть отпрянул.

– Клянусь честью… – начал было он, но ему не удалось докончить своей речи.

Люпекс, опустив руку уважаемой им леди, в один момент налетел на молодого человека, и Кредль задрожал в его руках, как осиновый лист, впрочем, не совсем как осиновый лист, потому что последний во время дрожания не оказывается с закрытыми глазами, разинутым ртом и высунутым языком.

– Перестаньте, – сказал Имс, подбежав на помощь к другу. – Это никуда не годится, мистер Люпекс. Вы немножко выпили. Лучше подождите до завтрашнего утра и тогда объяснитесь с Кредлем.

– До завтрашнего утра? Ехидна! – вскричал Люпекс, не выпуская из рук свою жертву и в то же время глядя через плечо на Имса. Кого он называл ехидной, определить было трудно. – В состоянии ли он возвратить мне жену мою? В состоянии ли он возвратить мне мою честь?

– Кля… я… я… нусь…

Но в эту минуту бедный мистер Кредль тщетно старался клятвою доказать свою невиновность и ручаться честью в своей добродетели относительно мистрис Люпекс.

Люпекс все еще держал своего врага за галстук, хоть Имсу и удалось схватить его за руку и воспрепятствовать попыткам новой атаки.

– Джемима, Джемима, Джемима! – кричала мистрис Ропер. – Беги за полицией, беги, беги за полицией!

Эмилия, однако же, в большей степени сохранившее присутствие духа, чем ее мать, остановила Джемиму в то время, когда последняя пробиралась к одному из окон, выходящих на улицу.

– Останься, – сказала Эмилия. – Они сейчас успокоятся.

И действительно, Эмилия была права. Призвать полицию, когда в доме шум, то же самое, что позвать пожарных, когда в кухонной трубе загорится сажа. В подобных случаях с соблюдением осторожности саже дают время прогореть без участия пожарных. Я склонен думать, что в нынешнем случае прибытие полиции не принесло бы существенной пользы ни той, ни другой стороне.

– Клянусь честью… я ничего о ней не знаю… – Это были первые слова, которые в состоянии был выговорить Кредль, когда Люпекс по настоянию Имса ослабил галстук.

Люпекс обратился к мисс Спрюс с язвительной улыбкой:

– Вы слышите его слова? Этого похитителя домашнего блаженства. Ха-ха! Говори мне, куда ты отвез мою жену!

– Если бы вы мне подарили Банк Англии[24], я и тогда сказал бы: ничего не знаю, – отвечал Кредль.

– И я убеждена, что он ничего не знает, – сказала мистрис Ропер, подозрение которой против Кредля начинало уменьшаться.

Но с уменьшением подозрений уменьшалось к нему и ее уважение. То же самое было и с мисс Спрюс, и с Эмилией, и с Джемимой. Сначала все они считали его страшным глупцом за побег с мистрис Люпекс, а теперь начинали считать его жалким созданием, потому что он этого не сделал. Если бы он совершил такую вопиющую глупость, его бы считали интересным глупцом, а теперь, когда все подозревали, что он знал о мистрис Люпекс нисколько не больше того, что знали они сами, Кредль становился в их глазах тем же глупцом, только без всякого интереса.

– Конечно, он ничего не знает, – сказал Имс.

– Не больше моего, – сказала Эмилия.

– Сама наружность доказывает его невинность, – сказала мистрис Ропер.

– Совершенная правда, – сказала мисс Спрюс.

Люпекс повертывался то к одной, то к другой даме, когда они защищали подозреваемого им человека, и потрясал головою при каждом произнесенном уверении.

– А если он не знает, так кто же может знать? – спросил Люпекс. – Разве я не видел, что творилось между ними в течение последних трех месяцев? Есть ли какой-нибудь смысл в предположении, чтобы такое создание, как моя жена, всю жизнь наслаждавшаяся всеми удобствами, могла убежать от меня в обеденное время, унеся с собой все мое имущество и все свои драгоценности, и чтобы к этому побегу никто ее не подстрекал, никто не помогал ей? Может ли такой человек, как я, поверить подобной сказке?

Произнося эту речь, мистер Люпекс ходил взад и вперед по комнате и при самом заключении с ожесточением швырнул на пол носовой платок.

– Я знаю, как мне следует поступить, мистрис Ропер, – сказал он. – Знаю, какие должно принять меры. Завтра же утром поручу это дело моему поверенному.

Сказав это, Люпекс поднял платок и спустился в столовую.

– Ты и в самом деле ничего не знаешь? – спросил Имсо своего приятеля, взбежав наверх вымыть руки и обменяться с Кодлем парою слов.

– О ком… О Мэри? Я не знаю, где она, если ты спрашиваешь о ней.

– Разумеется, о ней! Другого вопроса тут и быть не может, и что тебя заставляет называть ее Мэри?

– Это плохо, признаюсь, плохо! Но ты знаешь, что слово иногда само собой сорвется с языка.

– Сорвется! Знаешь ли что, любезный? Ведь ты готовишь себе неприятную историю, и из-за чего? Этот сумасброд, пожалуй, притянет тебя в полицию за кражу его вещей.

– Но, Джонни…

– Да я все знаю. Разумеется, ты их не украл, да и нечего было украсть. Но если ты будешь продолжать называть ее Мэри, то увидишь, что он к тебе привяжется. Мужчины не называют чужих жен таким образом.

– Разумеется, между нами была дружба, – сказал Кредль, которому как-то нравилось смотреть на этот предмет со своей точки зрения.

– Ну да, сначала ты был в дружбе с ней, а потом она выманила у тебя деньги, вот тебе и начало и конец. Если ты будешь продолжать показывать свою дружбу, у тебя выманят еще больше денег, ты делаешь из себя настоящего осла, вот и все тут.

– А ты кого сделал из себя в отношении этой девчонки? Бывают, мистер Джонни, ослы похуже меня.

Так как Имс не имел готового ответа против подобного отпора, то он оставил свою комнату и сошел вниз, за ним вскоре последовал и Кредль, так что через несколько минут все постояльцы мистрис Ропер обедали за ее гостеприимным столом.

Тотчас после обеда Люпекс ушел, и разговор в верхнем этаже о побеге мистрис Люпекс сделался общим.

– На его месте я бы не стала и беспокоиться о ней: пусть живет, как знает, – сказала Эмилия.

– Ну да, и потом иметь удовольствие платить по ее векселям, – заметил брат Эмилии.

– Уж лучше иметь дело с ее векселями, нежели с ней самой, – сказал Имс.

– По моему мнению, она угнетенная женщина, – сказал Кредль. – Если бы она имела мужем такого человека, которого могла бы уважать и любить, это была бы очаровательная женщина.

– Она нисколько не лучше него, – сказала мистрис Ропер.

– В этом я не могу согласиться с вами, мистрис Ропер, – продолжал защитник мистрис Люпекс. – Может быть, я понимаю ее положение лучше всех вас, и…

– Вот именно это-то и нехорошо, мистер Кредль, – сказала мистрис Ропер. При этом хозяйка дома с достоинством матери и строгостью женщины высказала свое мнение. – Подобных-то вещей и не следует знать такому молодому человеку, как вы. Что может быть общего между замужнею женщиною и вами и какое вам дело понимать ее положение? Когда у вас будет своя жена, если вам суждено иметь ее, то узнаете, что у вас появится достаточно хлопот и без вмешательства посторонних. Я уверена, что относительно побега мистрис Люпекс вы невинны, как агнец, то есть что вы не принимали в нем никакого участия, но вы навлекли на себя все эти неприятности, собственно, через вмешательство в дело, вас вовсе не касающееся, ведь этот человек чуть не задушил вас. И кто тому виною, если вы притворяетесь влюбленным в эту женщину, которая по своим летам могла быть вашею матерью? Что бы сказала ваша мама, если б увидела, как вы с ней обходитесь?

– Ха-ха-ха! – засмеялся Кредль.

– Конечно, все это для вас очень смешно, но я не люблю таких глупостей. Когда я вижу молодого человека, который влюблен в молодую девушку, то питаю к нему уважение. – Тут она посмотрела на Джонни Имса. – Да, я уважаю его, хотя он, может быть, иногда делает такие вещи, которых бы и не следовало. Почти все они так поступают. Но, видя такого молодого человека, как вы, мистер Кредль, который волочится за старою замужнею женщиною, забывающею всякие приличия, волочится потому только, что она это дозволяет, было бы еще за кем! А то ведь это все равно что надеть юбку на старую метлу! Когда я вижу подобные вещи, говорю я, мне становится дурно, вот вам вся моя правда. Я это называю неприличным, неблагородным, не правда ли, мисс Спрюс?

– Я тут ничего не понимаю, – сказала леди, к которой относились слова. – Но, во всяком случае, молодому джентльмену следовало бы больше помалкивать, пока не пришло время говорить, вы извините, мистер Кредль.

– Не понимаю, почему замужним женщинам может хотеться, чтобы за ними кроме мужа ухаживали еще другие, – сказала Эмилия.

– Это не всегда бывает, – сказал Джонни Имс.

Спустя около часа после этого разговора при уличной двери прозвенел колокольчик, и вслед за тем пронзительный визг Джемимы возвестил всем, что наступила какая-то критическая минута.

Эмилия, вскочив с места, раскрыла дверь, внизу лестницы послышался шорох женского платья.

– Боже мой! Как вы нас перепугали всех! – сказала Джемима. – Мы все думали, что вы сбежали.

– Это мистрис Люпекс, – сказала Эмилия.

И спустя еще две минуты угнетенная леди вошла в комнату.

– Ну, мои милые, – сказала она весело, – надеюсь, что я не заставила вас ждать себя к обеду.

– Мы вовсе вас не ждали, – сказала мистрис Ропер весьма серьезно.

– А где же мой Орсин? Разве он не дома обедал? Мистер Кредль, сделайте одолжение, примите мою шаль, впрочем, нет, вы лучше оставьте. Народ нынче такой взыскательный, не так ли, мисс Спрюс? Пожалуйста, примите вы, мистер Имс, для других это покажется безопаснее. Не правда ли, мисс Эмилия?

– Совершенно так, – сказала Эмилия.

Мистрис Люпекс догадалась, что с этой стороны ей нечего было ждать помощи.

Имс встал, чтобы принять шаль, и мистрис Люпекс продолжала:

– Итак, Орсин не обедал дома? Вероятно, задержали в театре. А я целый день думала, как будет забавно, когда он узнает, что его птичка улетела.

– Он обедал дома, – сказала мистрис Ропер, – и ваше отсутствие ему очень не понравилось. Могу вас уверить, ничего забавного тут не было.

– Неужели не было? Я склонна думать, что этому человеку было бы приятно видеть меня прицепленной к его петлице. Я встретилась с несколькими друзьями – друзьями женского пола, мистер Кредль, хотя две из них были со своими мужьями, – из нас составилась компания, и мы отправились в Хэмтон-корт[25]. Значит, мой джентльмен опять ушел! Вот мне и досталось – не разгуливай! Не так ли, мисс Спрюс?

Ложась спать в эту ночь, мистрис Ропер решилась во что бы то ни стало отделаться как можно скорее от своих семейных постояльцев.

Глава XLII. Болезнь Лили

У Лили была хорошая конституция тела, и ее выздоровление не сопровождалось ни возвращением болезни, ни продолжительной слабостью, но, тем не менее, ей не позволяли вставать с постели несколько дней после того, как горячка миновала. Во все это время доктор Крофтс приезжал каждый день. Напрасно мистрис Дейл умоляла его не делать этого, и говорила, что чувствует себя обязанной не принимать более его визитов, когда надобность в них совершенно окончилась. Крофтс отвечал ей или шутками, или вовсе ничего не отвечал, а все-таки продолжал ездить ежедневно и почти всегда в тот же самый час, именно когда вечерело, так что ему было возможно просидеть четверть часа в сумерках и потом возвращаться в Гествик впотьмах. В это время Белл получила разрешение входить в комнату сестры. Она всегда встречалась с доктором Крофтсом у постели Лили и ни разу не оставалась с ним наедине после того дня, когда он нерешительно признался ей в любви, и когда она так же нерешительно отказалась принять его предложение. Она виделась с ним наедине только на лестнице или в гостиной, но не оставалась с ним разговаривать, как бывало прежде, а разговоров о любви тем более не было.

Белл никому не говорила о предложении Крофтса. Лили, если б оказалась на ее месте, по всей вероятности, тотчас рассказала бы все матери и сестре, но ей не доводилось и оказываться в таком положении, в каком находилась Белл во время признания доктора в любви. Что бы ни было говорено с нею, во всяком случае, она после свидания непременно рассказала бы об этом без всякой утайки. Она бы объявила, любит или нет того человека, могла ли его любить, и дала бы ему ответ верный и определительный. Белл этого не сделала и отвечала доктору если и верно, то неопределенно. А между тем, когда Белл удалилась и стала размышлять о случившемся, она была счастлива, довольна и почти торжествовала. Она не задавала себе вопроса, следует ли ожидать от доктора Крофтса дальнейших объяснений, не зная, в чем могли состоять эти объяснения, а все-таки была счастлива.

В это время Лили сделалась капризной, резкой в словах, позволяла себе маленькие причуды по праву выздоравливающей, в виде компенсации за прежние страдания и лишения. Она притворялась, что очень беспокоится насчет своего обеда, и уверяла, что в такой-то день выйдет на воздух, пусть себе доктор Крофтс повелевает как знает.

– Он старый грубиян, вот и все тут, – говорила она сестре в один вечер после его отъезда, – и право, нисколько не лучше других.

– Кто же эти другие? – спросила Белл. – Во всяком случае, он вовсе не стар.

– Ты знаешь, что я хочу сказать. Он такой же брюзга, как доктор Груфен: воображает, что все обязаны исполнять его приказания. Разумеется, ты за него заступишься.

– Не мешало бы и тебе заступиться за него после всего, что он для нас сделал.

– И я заступлюсь, без всякого сомнения, перед всеми, кроме тебя. Я ужасно как люблю подтрунивать над ним перед тобой.

– Лили, Лили!

– Да, люблю. Из тебя так трудно вызвать искру огня, и поэтому, когда узнаешь место, где находится кремень, так вот так и хочется высечь огня. Что он имел в виду, когда говорил, что мне нельзя будет встать в воскресенье? Не беспокойтесь, я встану, если мне захочется.

– Но если мама попросит тебя этого не делать?

– О, мама не захочет этого, если он не станет вмешиваться и приказывать. О, Белл, какой он будет тиран, когда женится!

– Неужели?

– И как бы ты была покорна, если бы сделалась его женой! Тысячу раз жаль, что вы не влюблены друг в друга, то есть если ты еще не влюблена.

– Лили, помнится, ты дала обещание не говорить мне об этом.

– Да, правда, но это было давно, с тех пор обстоятельства изменились… весь мир изменился. – При этих словах голос Лили задрожал и отозвался грустью. – Я чувствую, как будто мне должно быть позволено говорить, о чем вздумается.

– Говори, говори, что хочешь, душа моя.

– Ведь ты знаешь, Белл, у меня не осталось ничего собственного, о чем бы стоило поговорить.

– Сделай милость, Лили, душа моя, не говори ты этого.

– Но это правда, Белл, и почему же мне не говорить? Неужели ты думаешь, что я не говорю этого самой себе, когда бываю одна, когда задумаюсь и потом все думаю и думаю. Ты не должна скупиться, тебе как будто жаль этого, а почему бы мне иногда и не поговорить об этом?

– Для тебя я ничего не пожалею, только мне думается, что это останется навсегда так.

– Спроси себя, Белл, как бы это было с тобой на моем месте. Впрочем, иногда мне кажется, что ты судишь обо мне совсем иначе, чем о себе.

– Верно, потому что я знаю, что ты гораздо лучше меня.

– Я не настолько лучше, чтобы быть способной забыть все прошедшее. Я знаю, что никогда не буду в состоянии сделать это. Я обо всем подумала, я приняла неизменное решение.

– Лили, Лили! Умоляю тебя, не говори этого.

– А я говорю, и что же? Ведь я не очень грустила и не впала в меланхолию, не правда ли, Белл? Мне кажется, что я заслуживаю некоторое одобрение, а между тем ты не даешь мне никакого права в свете.

– Какого же ты желаешь от меня права?

– Говорить о докторе Крофтсе.

– Лили, ты злая, злая тиранка. – И Белл наклонилась к ней на грудь и целовала ее, скрывая свое лицо в вечернем сумраке.

После этого у Лили не оставалось более сомнения, что Белл была неравнодушна к доктору Крофтсу.

– Ведь ты слышала, что он говорил, дорогая моя, – сказала мистрис Дейл на следующий день, когда после отъезда доктора Крофтса все три находились в комнате больной. Мистрис Дейл стояла по одну сторону постели, а Белл по другую, между тем как Лили нападала на обеих. – Завтра тебе можно встать на часок или на два, но он думает, что лучше не выходить из комнаты.

– Что же из этого выйдет хорошего, мама? Мне так надоело смотреть на одни и те же обои. Это такие скучные обои. Все считаешь да пересчитываешь узор. Не понимаю вашего терпения, как вы можете жить здесь!

– Как видишь, я привыкла.

– К подобного рода вещам я никогда бы не привыкла, все считаешь, считаешь и считаешь. Сказать ли вам, что бы мне хотелось сделать, и я убеждена, что это будет самое лучшее.

– Что же именно? – спросила Белл.

– А вот что: встать завтра утром в девять часов и отправиться в церковь, как будто со мной ничего не было. Потом, когда доктор Крофтс приедет вечером, вы ему скажете, что я ушла в школу.

– Я бы тебе не советовала, – сказала мистрис Дейл.

– Он был бы приведен в самое приятное изумление, убедившись, что я не умерла до вечера, как следовало бы по правилам медицины. Он был бы поставлен в совершенный тупик.

– Это было бы весьма неблагодарно с нашей стороны, боюсь, чтобы не больше, – заметила Белл.

– Совсем нет, нисколько. Пусть он не приезжает, если ему не нравится. Впрочем, я не верю, что он ездит сюда для того, чтобы лечить меня. Вы делаете, мама, очень хорошо, что смотрите на его визиты именно с этой точки зрения, но я уверяю, что правда на моей стороне. И знаете ли, что я намерена сделать? Я притворюсь, что мне стало хуже, иначе бедненький лишится своего единственного счастья.

– Пусть говорит что хочет, пока не выздоровеет, – сказала, смеясь, мистрис Дейл.

Уже почти стемнело, и мистрис Дейл не заметила, как рука Белл проскользнула под одеяло и поймала руку сестры.

– Я права на счет доктора, мама, – продолжала Лили. – Пусть Белл скажет, что это неправда. Я бы, так и быть, простила ему, что он держит меня в постели, лишь бы он заставил Белл влюбиться в него.

– Она уже вытребовала себе это право, мама, – сказала Белл, – говорить что вздумается, пока не выздоровеет.

– Я намерена всегда говорить, что мне вздумается, и намерена всегда пользоваться этим правом.

В следующее воскресенье Лили встала, но не выходила из спальни матери. Она сидела с той полугорделивой полуцарственной осанкой, которая так идет выздоравливающим, первый раз вставшим с постели после периода слабости и зависимости, когда приехал доктор Крофтс. Там, в спальне, она скушала маленький кусочек жареной баранины и назвала свою мать скупой старухой, потому что ей не позволили скушать больше. Там она выпила полстакана портвейна, утверждая, что вино было кислое, вдвойне хуже докторской микстуры. И там же, хотя это было воскресенье, она вполне насладилась последним часом дня, читая очаровательный новый роман, который только что появился в свет, вызвав целый ряд рецензий со стороны молодой и старой читающей публики.

– Мне кажется, Белл, она поступила совершенно справедливо, приняв его предложение, – сказала Лили, закрывая книгу, потому что становилось уже темно.

– Тут и не могло быть иначе, – сказала Белл. – В романах все идет отлично, все сходит с рук, поэтому-то я их и не люблю. Там у всех жизнь уж слишком сладкая.

– А я потому-то и люблю их, что там жизнь сладкая. В проповеди, например, говорится не о том, что вы есть на самом деле, а о том, чем вы должны быть; в романах говорится не о том, чего вы должны достигать, а о том, чего бы желали достичь.

– Уж если это так, то я охотнее вернулась бы к романам старой школы и желала бы видеть героиню романа действительно героиней, которая идет пешком всю дорогу от Эдинбурга до Лондона и попадает в руки разбойников или ухаживает за раненым героем и в то же время описывает битву, глядя из окна. Правда, все это нам наскучило, но уж если иметь перед собой картину жизни, так пусть это будет картина действительной жизни.

– Нет, Белл, нет! – сказала Лили. – Иногда настоящая жизнь бывает очень грустна.

Белл тут же бросилась к ногам сестры, целовала ей руки, обнимала колена и умоляла Лили перестать смотреть на жизнь с такой горечью.

В то утро Лили удалось уговорить сестру рассказать все, что говорил ей доктор Крофтс, и все, что говорила она. Белл намеревалась все высказать, но когда дошла до последней части своей исповеди, ее рассказ начал сильно хромать.

– Мне кажется, я ничего не сказала, – говорила Белл.

– Но молчание всегда означает знак согласия. Он, верно, так и понял, – возразила Лили.

– Нет, он ничего не понял, мое молчание не могло выражать согласия, в этом я уверена. Да и сам он не мог подумать об этом.

– Однако ж ты не имела намерения отказать ему?

– Кажется, имела. Впрочем, я сама не знаю, какое было мое намерение, и потому я показала скорее вид отрицания, нежели согласия. Если я и не сказала «нет», то мое лицо выражало это слово.

– А теперь ты не откажешь ему? – спросила Лили.

– Не знаю, – отвечала Белл. – Не знаю, почему, но мне кажется, что потребуются годы, чтобы я на что-нибудь решилась, а он другого предложения не сделает.

Белл все еще была у ног своей сестры, умоляя ее от всей души стараться залечить свою рану, когда вошла мистрис Дейл и объявила о приезде доктора.

– Я уйду, – сказала Белл.

– Это зачем? – возразила Лили. – Он просто приехал с утренним визитом, и нет надобности уходить отсюда.

– Извините, доктор Крофтс, вам теперь нет надобности стоять передо мною с часами в руках. Теперь я не позволю вам дотронуться до моей руки, и если протяну ее к вам, то, собственно, для одного приветствия. – И Лили протянула ему руку. – По язык я намерена употреблять только для бесед, а не для того, чтобы показывать его по вашему требованию.

– Поверьте, что я нисколько не забочусь о вашем языке.

– Верю, очень даже верю. Только смотрите, доктор, чтобы он не наделал вам хлопот в одно прекрасное утро. Кажется, говорить-то я могу, если мне хочется, не так ли, мама?

– Я полагаю, душа моя, что доктор Крофтс знает это лучше меня.

– Не думаю, есть вещи, которые как-то особенно тяжело даются джентльменам. Однако вы должны присесть, доктор Крофтс, быть как дома и в то же время не забывать известных условий приличия. Прежде всего вы должны понять, что вы здесь более уже не господин. Я встала с постели, и господство ваше кончилось.

– Вот вам образец признательности за добрые дела, – сказала мистрис Дейл.

– Да кто же бывает признателен доктору? Он только для того вылечивает, чтобы торжествовать над другим врачом и говорить, проходя мимо какого-нибудь доктора Груфена: «Вот если бы туда пригласили вас, она была бы теперь в могиле или, по крайней мере, прохворала бы целый год!» Не правда ли? Ведь вы прыгаете от радости, когда пациенты доктора Груфена умирают?

– Разумеется, прыгаю, да еще, как на базарной площади, чтобы все могли видеть, – сказал доктор.

– Ах, Лили, как можешь ты говорить такие ужасные вещи? – спросила сестра.

После этого доктор уселся перед камином. Завязался разговор о предметах немедицинских или только полумедицинских, не относящихся, впрочем, к нынешнему случаю. Переходя с одной темы на другую, разговор коснулся и мистрис Имс и Джонни Имса. Дня два-три тому назад Крофтс рассказал мистрис Дейл о происшествии на станции железной дороги, о котором она до той поры ничего не слышала. Мистрис Дейл, удостоверившись, что молодой Имс отличнейшим образом поколотил Кросби, не могла удержаться от выражения некоторой похвалы.

– Милый юноша, – сказала она почти невольно. – Милый юноша! Это он сделал по особенной честности своей души! – Мистрис Дейл тут же отдала строгое приказание доктору, – приказание совершенно ненужное, чтобы Лили об этом происшествии не говорили ни слова.

– Вчера я был в гествикском поместье, – сказал доктор, – и граф ни о чем больше не хотел говорить, как только о мистере Джонни. По его словам, в целом мире нет молодого человека лучше его.

При этом мистрис Дейл тронула его ногой, боясь, что он распространится о доблестях Джонни.

– Я очень рада, – сказала Лили. – Я всегда говорила, что рано или поздно, но узнают, чего Джонни стоит.

– Леди Джулия тоже к нему расположена, – сказал доктор.

– В самом деле! Что если бы тут составилась партия!

– Лили, можно ли говорить такие нелепости?

– Позвольте, позвольте, кем он будет нам приходиться тогда? Да, он, конечно, будет дядей Бернарду и зятем дяде Кристоферу, как это странно, не правда ли?

– Да, довольно странно, – сказала мистрис Дейл.

– Надеюсь, что он будет ласков к Бернарду. Не так ли, Белл? И как вы думаете, доктор Крофтс, будет ли он продолжать свою службу в управлении сбора податей?

– Покуда еще я ничего решительно не слыхал.

В этом роде продолжался разговор о Джонни Имсе.

– Шутки в сторону, – сказала Лили. – Я очень рада, что лорд Де Гест проявил к нему участие. Не потому, чтобы я считала графа лучше кого-либо другого, но потому, что это указывает, что люди начинают открывать и оценивать достоинства Джонни. Я всегда говорила тем, кто смеялся над ним, что увидят, как он поднимется.

Все эти слова глубоко запали в душу мистрис Дейл. Если бы только – когда-нибудь, не теперь – ее милая дочь могла полюбить этого нового молодого героя! Но не будет ли последний геройский подвиг его противодействовать всякой возможности подобной любви.

– Теперь мне можно и ехать, – сказал доктор, вставая со стула.

В это время Белл не было в комнате, но мистрис Дейл все еще оставалась там.

– Нет, извините, вам нельзя торопиться, особенно сегодня, – сказала Лили.

– Почему особенно сегодня?

– Потому что это ваш последний вечер. Присядьте, доктор Крофтс. Я намерена произнести перед вами маленькую речь. Я ее готовила целое утро, и вы должны предоставить мне случай произнести ее.

– Я приеду послезавтра и лучше тогда ее услышу.

– А я хочу, сэр, чтобы вы услышали ее теперь же. Неужели мне не станут повиноваться при первом вступлении моем на мой собственный трон! Милый, добрый доктор Крофтс, как и чем благодарить мне вас за все, что вы сделали?

– Как нам всем благодарить его? – спросила мистрис Дейл.

– Я терпеть не могу благодарностей, – ответил доктор. – Для меня один ласковый взгляд дороже всех благодарностей, а в этом доме на мою долю выпало таких взглядов немало.

– Вы можете быть уверены во всегдашнем нашем сердечном расположении, – с чувством произнесла мистрис Дейл.

– Да будет над вами милость Господня! – сказал он, готовясь идти.

– Но я еще не произнесла своей речи, – заметила Лили. – И сказать ли правду, мама, вы должны удалиться, иначе мне не удастся сказать ее как следует. С моей стороны очень неприлично, не правда ли, выгонять вас, но это будет только на три минуты.

Мистрис Дейл, сказав несколько шутливых слов, вышла из комнаты, но, выходя, была не совсем спокойна. Следовало ли ей уходить, предоставляя Лили полную свободу говорить доктору Крофтсу, что придет в голову? До сих пор она никогда не сомневалась в своих дочерях, не сомневалась в их благоразумии, и потому-то с ее стороны было весьма естественно удалиться, когда ее попросили. Спускаясь, однако же, с лестницы, она впала в сомнение: хорошо ли она поступила?

– Доктор Крофтс, – сказала Лили, как только они остались одни. – Сядьте вот здесь, ко мне поближе. Я хочу задать вам вопрос. Что вы говорили Белл недавно вечером, когда оставались с ней в гостиной?

С минуту доктор сидел не отвечая, и Лили, внимательно следившая за ним, могла видеть при свете камина, что он не ожидал такого вопроса: почти вздрогнул, когда услышал его.

– Что я говорил? – протяжно повторил Крофтс слова Лили. – Я спросил ее, может ли она полюбить меня и сделаться моей женою.

– Какой же она вам дала ответ?

– Какой она мне дала ответ? Она просто отказала мне.

– Нет-нет-нет, не верьте ей, доктор. Это не так, мне кажется, не так. Помните, однако, я вам ничего не говорю от ее имени. Она не высказала мне своих мыслей, но если вы истинно ее любите, то надо быть сумасшедшей, чтобы отказать вам.

– Лили, я ее истинно люблю, это совершенная правда.

– В таком случае обратитесь к ней еще раз. Теперь я говорю в свою собственную пользу. Мне невыгодно будет потерять такого брата, каким были бы вы. Я так искренно люблю вас, что не могу лишиться вас. А она, я уверена, полюбит вас. Вы знаете ее натуру, знаете, как она молчалива и как не любит говорить о себе. Она в одном только призналась мне, что вы говорили ей и что неожиданность поразила ее. Не испытать ли вам судьбу еще раз? Я знаю, как безрассудно с моей стороны задавать такие вопросы, но, по-моему, правда лучше всего.

– Снова испытать судьбу?

– Знаю, что вы хотите сказать, и думаю, что она достойна быть вашей женой. Я уверена, что она вполне достойна. Вы не станете на меня ябедничать, не так ли, доктор?

– Ни за что!

– И вы сделаете еще попытку?

– Да, попытаюсь.

– Помоги вам Бог, добрый брат мой! Надеюсь, что вы будете мне братом.

В то время как доктор протянул ей руку, чтобы проститься, Лили чуть приподнялась, и он, наклонившись, поцеловал ее в лоб.

– Попросите маму прийти ко мне, – были последние слова Лили, когда доктор выходил из двери.

– Ну что, милая, сказала ли ты свою речь? – спросила мистрис Дейл.

– Да, мама.

– Надеюсь, что это была благоразумная речь.

– Надеюсь, мама. Но она так меня утомила, что я сейчас лягу в постель. Я думаю, вышло бы мало пользы, если бы я отправилась сегодня в школу.

И мистрис Дейл, в стремлении поправить вред от чрезмерного усилия дочери, прекратила дальнейшие расспросы о прощальной речи.

Возвращаясь домой, доктор Крофтс не слишком торжествовал как счастливый влюбленный. «Может быть, она и права, – говорил он себе, – во всяком случае, я спрошу еще раз». Но это «нет», которое Белл произнесла и повторила, все еще неприятно звучало в его ушах. Есть такие мужчины, над ушами которых сделайте хоть целый залп из слова «нет», а они все-таки не услышат в нем настоящего отказа, а есть и другие, которым слово это, однажды произнесенное, хотя бы шепотом, служит неизменным приговором высшего судилища.

Глава XLIII. Фи, фи!

Не угодно ли читателю припомнить любовь – впрочем, нет, не любовь: это слово иногда употребляют настольно неправильно, что оно бывает не в состоянии пробудить воспоминания читателя, – так что не любовь, а скорее любезности между леди Дамбелло и мистером Плантагенетом Паллисером? Эти любезности, происходившие в замке Курси, были совершенно открыты во всем своем безобразии перед взорами публики, и надо признаться, что если взоры публики были оскорблены, то оскорбление было весьма легкое.

В общем, взоры публики были оскорблены, и люди, с особенной строгостью следившие за своею нравственностью, говорили весьма странные вещи. Сама леди Де Курси говорила весьма странные вещи, покачивала головой и время от времени роняла таинственные слова, между тем как леди Клэндидлем объяснялась гораздо откровеннее: она прямо высказывала мнение, что леди Дамбелло убежит до мая месяца. Обе они соглашались, что для лорда Дамбелло в потере жены не будет ничего дурного, но весьма уныло покачивали головами, когда говорили о бедном Плантагенете Паллисере. Что касается судьбы графини, той самой графини, которую обе они почти боготворили во время ее пребывания в замке Курси, то о ней ничуть не беспокоились.

Мистер Паллисер, должно допустить, был немного неблагоразумен, конечно, неблагоразумен, если, только зная о носившихся слухах, позволил себе вскоре после визита в замок Курси, совершить поездку в Шропшейр, в резиденцию леди Хартльтон, где граф и графиня Дамбелло предполагали провести зимний сезон и где Плантагенет намеревался побывать еще раз в феврале. Харльтонские обитатели просили его об этом весьма убедительно, и сила убедительности в особенности проявлялась со стороны лорда Дамбелло. Из этого нельзя не заключить, что до харльтонских обитателей не дошли еще носившиеся слухи.

Мистер Плантагенет Паллисер провел Рождество со своим дядей, герцогом Омниумом, в замке Гаверум. Вернее сказать, мистер Плантагенет приехал в замок в первый день Рождества, вечером, к самому обеду, а поутру второго дня уехал. Это вполне согласовалось с правилами его жизни, и люди, более или менее связанные с интересами Омниума, всегда восхищались проявлением этого неподдельного, чисто английского родственного чувства между дядей и племянником. Беседа между ними в подобных случаях всегда отличалась особенною краткостью. Герцог, протягивая правую руку, улыбался и говорил:

– Ну что, Плантагенет, полагаю, очень занят?

Герцог был единственным живым существом, который называл его в лицо Плантагенетом, хотя были десятки людей, которые втихомолку, за его спиной, называли его просто «приятель Планти». Да, герцог был единственным живым существом, называвшим его Плантагенетом. Будем надеяться, что это всегда так бывало и что тут не допускались исключения в отношении каких-нибудь женщин, опасные по своему свойству и неуместные по своим обстоятельствам.

– Ну что, Плантагенет, – сказал герцог при нынешнем случае, – полагаю, очень занят?

– Да, герцог, – отвечал мистер Паллисер. – Когда человек попадет под ярмо, ему трудно высвободиться из-под него.

Герцог вспомнил, что его племянник сделал точно такое же замечание и в Рождество прошлого года.

– Кстати, – продолжал герцог, – мне хотелось сказать тебе несколько слов до твоего отъезда.

Такое предложение со стороны герцога было большим отступлением от принятых им правил, но племянник, разумеется, вменял себе в обязанность повиноваться приказаниям дяди.

– Я увижусь с вами завтра до обеда, – сказал Плантагенет.

– Пожалуйста, – сказал герцог. – Я не задержу тебя больше пяти минут.

И на другой день в шесть часов вечера дядя и племянник говорили с глазу на глаз в кабинете первого.

– Не думаю, чтобы тут было что-нибудь серьезное, – начал герцог, – но между некоторыми людьми идут толки о тебе и леди Дамбелло.

– Клянусь честью, эти люди очень добры.

И мистер Паллисер припомнил факт – это действительно был факт, – что много лет тому назад между некоторыми людьми тоже шли толки о его дяде и мачехе леди Дамбелло.

– Да, довольно добры, не правда ли? Ты, кажется, приехал сюда прямо из Хартльбьюри?

Хартльбьюри была резиденция маркиза Хартльтона.

– Именно так, и в феврале намерен опять туда ехать.

– Очень жаль, очень жаль. Я говорю это не потому, что хочу вмешиваться в твои дела, ты, конечно, согласишься, что я никогда этого не делал.

– Нет, никогда, – сказал племянник, утешая себя внутренним убеждением, что никакое подобного рода вмешательство со стороны его дяди не могло быть возможным.

– Но в этом случае было бы хорошо для меня, и еще лучше для тебя, если бы ты ездил в Хартльбьюри как можно реже. Ты сказал, что хочешь ехать туда, и, без всякого сомнения, поедешь. Но на твоем месте я остался бы там не более как на день или два.

Мистер Плантагенет Паллисер приобрел все в мире от дяди. Чрез влияние дяди он заседал в парламенте и получал на содержание по нескольку тысяч фунтов стерлингов, выдача которых завтра же могла быть остановлена по одному слову его дяди. Он был наследником дяди, герцогский титул, с прилагающимися к нему богатствами, должен был непременно перейти к племяннику, если только дядя не женится и Бог не благословит его сыном. Герцог не составил еще завещания о своем огромном состоянии. По всей вероятности, он мог прожить еще лет двадцать или более, и весьма могло случиться, что он женится и сделается отцом. В самом деле, можно сказать, что не было человека, который бы так зависел от другого человека, как Плантагенет Паллисер от своего дяди, и не менее верным станет утверждение, что не было отца или дяди, которые бы так мало вмешивались в дела своих наследников. Несмотря на это племянник сейчас почувствовал себя обиженным таким упоминанием о своей частной жизни и тотчас же решился ни под каким видом не подчиняться подобному контролю.

– Не знаю, долго ли я пробуду там, – сказал он, – но, во всяком случае, людская молва не может, мне кажется, иметь какое-нибудь влияние на продолжительность моего визита.

– Так, совершенно так, но, может, на него должна иметь влияние моя просьба. – Говоря это, герцог казался немного грубым.

– Вы не станете просить меня обращать внимание на слухи, не имеющие никакого основания.

– Я ничего не говорю об их основании, я даже нисколько не желаю вмешиваться в твой образ жизни.

Этим замечанием герцог хотел дать понять племяннику, что последний имеет право увезти жену всякого другого джентльмена, но не имел ни малейшего права подать даже повод подумать о том, что намерен увезти жену лорда Дамбелло.

– Дело в том, Плантагенет, уже много лет как я нахожусь в дружеских отношениях с этим семейством. Число друзей у меня небольшое, и, по всей вероятности, я никогда не увеличу его. Но тех друзей, которые есть, мне хочется сохранить, и потому тебе нетрудно понять, что при той молве, о которой я упомянул, мне было бы неприятно ездить в Хартльбьюри, как неприятно было бы моим хартльбьюрийским друзьям ездить сюда.

Герцог не мог объясниться яснее этого, и мистер Паллисер, конечно, понял его вполне. Нельзя было ожидать, что давнишние дружеские отношения между двумя фамилиями будут по-прежнему сопровождаться приятными удовольствиями, ведь одна молва о других отношениях могла совершенно испортить удовольствие от прежних.

– Вот все, что я хотел сказать тебе.

– Это нелепейшая клевета, – сказал мистер Паллисер.

– Я согласен с этим. Клевета всегда отличается нелепостью, но что станете делать? Пословица гласит: на чужой роток не накинешь платок.

И герцог своим видом дал понять, что беседа считается законченной и что его надо оставить одного.

– Но мы можем не обращать на это внимания, – сказал племянник с большим безрассудством.

– Ты можешь, а я всегда считал себя неспособным на это. Притом же, мне кажется, я не заслужил еще такой репутации, чтобы быть предметом людских сплетен. Ты думаешь, может быть, что я прошу многого? Нет! Да ты, верно, согласишься, что до нынешнего времени я давал много и взамен того ничего не требовал. Надеюсь, в этом случае ты сделаешь для меня одолжение.

Уловив в словах дяди угрозу, мистер Плантагенет Паллисер оставил комнату. В словах герцога заключался следующий смысл: если ты будешь волочиться за леди Дамбелло, я прекращу тебе выдачу восьми тысяч в год. При следующих выборах в Силвербридже я организую тебе оппозицию, я составлю духовное завещание и отниму у тебя Матчинг и Хорнс – очаровательное местечко в Суррее[26], пользование которым уже было предоставлено мистеру Паллисеру в случае его женитьбы, – отниму поместье Литтлбьюри в Йоркшире и огромное имение в Шотландии. Из моих личных капиталов, заключающихся в наличных деньгах, акциях, закладных и банковских билетах, ты не получишь ни шиллинга. Наконец, если мне вздумается, то, может, я сделаю тебя просто мистером Паллисером, с малюткой двоюродным братом во главе твоей фамилии.

Мистер Паллисер понимал всю серьезность этой угрозы и, размышляя о ней, признавался самому себе, что он не чувствовал ни малейшего влечения к леди Дамбелло. Между ними ни разу не было разговора задушевнее того, образчик которого читатель уже видел. Леди Дамбелло для него ровно ничего не значила. Но теперь, когда дело это представили перед ним в новом свете, не следует ли ему как джентльмену влюбиться в такую очаровательную женщину, имя которой уже было связано с его именем? Нам всем известен анекдот, как духовник во время исповеди учил конюха натирать салом зубы лошадям. «Никогда этого не делал, – сказал конюх, – а теперь попробую». В настоящем случае герцог играл роль духовника, а мистер Паллисер еще до окончания вечера сделался таким же смышленым учеником, каким был конюх. Что касается угрозы, то с его стороны, как Паллисера и Плантагенета, было бы дурно обращать на это внимание. Герцог ни за что не женится. Из всех людей в мире он, по всей вероятности, был самый последний, кто мог бы изменить положение, в котором находился, а во всем остальном мистер Паллисер намерен был пользоваться безусловной свободой. Поэтому в начале февраля он поехал в Хартльбьюри, решившись оказывать леди Дамбелло всевозможное внимание.

Между множеством гостей в Хартльбьюри он встретил лорда Порлокка, невзрачного, больного, износившегося человека, с отцовскою суровостью во взгляде, но без отцовского выражения жесткости в складках губ.

– Итак, ваша сестра выходит замуж? – спросил мистер Паллисер.

– Да, никто не станет удивляться тому, что они делают, если представить себе жизнь, которую ведет их отец.

– А я хотел было поздравить вас.

– Напрасно.

– Я встречал жениха вашей сестры в Курси, и он мне понравился.

В Курси мистер Паллисер не удостоил мистера Кросби даже коротким разговором. Впрочем, по принятому обыкновению в его общественной жизни, он почти никого не удостаивал своими разговорами.

– В самом деле? – спросил лорд Порлокк. – Для счастья сестры надеюсь, что он не негодяй. Каким образом человек решился сделать предложение моему отцу выдать за него одну из дочерей, решительно не понимаю. А как вам показалась моя мать?

– Особенно дурного ничего в ней не заметил.

– Я все думаю, что рано или поздно он убьет ее.

Разговор на этом закончился.

Мистер Паллисер сам замечал – да он и не мог не замечать, если смотрел на нее, – что леди Дамбелло, когда он подходил к ней, как будто оживала, и в эти минуты в ней проявлялась необыкновенная энергия. Когда кто-нибудь обращался к ней, она улыбалась, но ее обыкновенная улыбка не имела никакого выражения, была безжизненна и холодна, как свинец, нисколько не льстила самолюбию того, кому она предназначалась. Весьма многие женщины улыбаются, отвечая на заданные им вопросы, и наибольшая часть из них, улыбаясь, доставляют этим удовольствие. Это такая обыкновенная вещь, что о ней никто и не думает. Лесть может нравиться, но она ничего не выражает. Общее впечатление улыбки дает понять, что женщина старалась показаться приятной, в чем состоит ее прямая обязанность, – приятной, насколько в состоянии выразить эта улыбка. Во всяком случае, этим самым она приносила обществу свою малую дань. В течение вечера она повторит это приношение, быть может, не одну сотню раз. Никто не замечает, никто не знает, что она льстила кому-нибудь, она сама этого не знает, а свет между тем называет ее приятной женщиной. Леди Дамбелло вовсе не придает прелести своим обычным улыбкам. Они холодны, бессмысленны, не сопровождаются выразительным взглядом, не показывают даже, что относятся к какому-нибудь отдельному лицу. Они дарились вообще всем окружавшим ее, и все окружавшие, соглашаясь с ее большими притязаниями, принимали их за дань, совершенно достаточную для всего собрания. Но когда к ней подходил мистер Паллисер, она делала самое легкое, едва уловимое движение и позволяла взорам своим на минуту останавливаться на его лице. Потом, когда он замечал, что в воздухе немного холодно, леди Дамбелло улыбалась ему, как будто подтверждая этой улыбкой истину его замечания. Все это мистер Паллисер научился наблюдать благодаря уроку, который он получил от своего недальновидного дяди.

Несмотря на это в течение первой недели своего пребывания в Хартльбьюри он не сказал ни одного нежного слова, ограничиваясь только замечаниями насчет погоды. Правда, иногда он заговаривал о выступлении по случаю открытия парламента, о приближении дня этого открытия, о том, что речь его должна быть основана на статистике, что у него в голове одни только цифры да деловые бумаги, говорил, что у него огромная корреспонденция, так что день часто оказывался недостаточно длинным для всех его целей. Паллисер чувствовал, что интимная связь, которую он старался завязать, много теряла от труженической рутины его жизни, но все же ему хотелось бы что-нибудь сделать до отъезда из Хартльбьюри, ему хотелось показать особенное свойство своего внимания. Он хотел сказать ей что-нибудь такое, что бы открыло ей тайну его сердца. Он решался на это изо дня в день. А между тем день проходил за днем, и он ничего не говорил. Ему казалось, что лорд Дамбелло обращался с ним холоднее прежнего, мешал его разговорам с женой и при этом хмурился, но, по его словам, он мало обращал внимания на холодные и сердитые взгляды лорда Дамбелло.

– Когда вы переедете в город? – спросил он однажды вечером, обращаясь к леди Дамбелло.

– Вероятно, в апреле. Раньше этого, я думаю, мы не оставим Хартльбьюри.

– Конечно. Вы проведете здесь сезон весенней охоты?

– Да, лорд Дамбелло всегда проводит здесь весь март. Иногда на день, на два уезжает в Лондон.

– Как это мило! А я, вы знаете, в четверг должен быть в Лондоне.

– По случаю открытия парламентских заседаний?

– Совершенно так. Если бы вы знали, какая скука, а делать нечего, надо ехать.

– Если это входит в круг обязанностей человека, то, мне кажется, он должен быть там.

– К сожалению, да, человек должен повиноваться внушениям долга.

При этом мистер Паллисер окинул взглядом всю комнату, и ему показалось, что на него были устремлены глаза лорда Дамбелло. Как хотите, а труд был тяжелый. По правде сказать, мистер Паллисер не знал, с чего начать. Что ему нужно было говорить ей? Каким образом начать разговор, который бы кончился объяснением в нежных чувствах? Леди Дамбелло была, бесспорно, очень хороша, и в глазах мистера Паллисера казалась очень интересной, но, хоть убейте, он не знал, как начать разговор и что сказать для нее особенное. Связь с такой женщиной, как леди Дамбелло, – разумеется, платоническая, невинная, но тем не менее истинная, – сообщила бы особенную прелесть его жизни, которая при нынешних обстоятельствах была довольна суха. Благодаря молве, которая дошла до него через его дядю, он узнал, что леди Дамбелло неравнодушна к нему. И действительно, она так смотрела, как будто он ей нравился, но каким образом сделать первый приступ? Он вполне изучил науку изумлять палату общин и поднимать тревогу в британской нации посредством своих громадных и точных статистических познаний, но что ему сказать хорошенькой женщине?

– Так в апреле вы наверно будете в Лондоне?

Это было при другом случае.

– О да, я думаю.

– И опять в Карльстонских садах?

– Да, лорд Дамбелло нанял тот же дом.

– В самом деле? Какой великолепный дом! Надеюсь, мне будет позволено заглядывать туда время от времени.

– Конечно, только я знаю, что вы будете очень заняты.

– Кроме субботы и воскресенья.

– Я всегда принимаю по воскресеньям, – сказала леди Дамбелло.

Мистер Паллисер сознавал, что тут вовсе не проглядывало особенного расположения. Позволение заглядывать время от времени, доступное для всех других знакомых, ровно ничего не значило, но все же для него это удовольствие имело такую важность, которой он ожидал при нынешнем случае. Паллисер оглянулся и опять увидел, что взор лорда Дамбелло был очень мрачен. Паллисер начал сомневаться, что загородный дом, где все постоянно на глазах друг у друга, может служить лучшим в мире местом для подобного маневра. Леди Дамбелло была очень хороша, и он любил смотреть на нее, но ему никак не удавалось отыскать предмета, которым можно было заинтересовать ее в хартльбьюрийской гостиной. Позже вечером он начал говорить ей что-то насчет сахарных пошлин и потом увидел, что лучше было не начинать. Ему оставался только один день, но этот день необходимо было посвятить приготовлению парламентской речи. Лучше отложить до Лондона, там это пойдет гораздо легче. Да, в лондонских салонах, наполненных народом, дело пойдет гораздо легче, и притом лорд Дамбелло не станет торчать перед ним и глазеть на него. Леди Дамбелло благосклонно выслушала сентенцию о сахарных пошлинах и попросила определить наибольшую их величину. Это все-таки больше походило на настоящий разговор, но выбор темы был неудачен и не мог, в его руках, быть заменен другой, более сентиментальной, потому он решился отложить свои действия до лондонской весны, которая должна была помочь ему, и, сделав это, он чувствовал, что избавился на некоторое время от тяжелого бремени.

– Прощайте, леди Дамбелло, – сказал он на другой вечер. – Завтра рано утром я уезжаю.

– Прощайте, мистер Паллисер.

Говоря это, она улыбнулась так очаровательно, но все-таки не научилась еще называть его запросто Плантагенетом. Мистер Паллисер отправился в Лондон и тотчас принялся за дело. Тщательно составленная предлинная речь была принята с большим к нему доверием – с доверием того спокойного и неизменившегося свойства, которое как-то особенно идет к подобным людям. Речь была почтенная, скучная и верная. Люди слушали ее или, нахлобучив шляпы на глаза, дремали, показывая вид, что слушают. На другое утро «Дейли Юпитер» напечатал о ней передовую статью, которая, однако же, по прочтении наводила на читателя сомнение, следует ли мистера Паллисера считать великим знатоком финансовой науки или нет. Мистер Паллисер, говорила газета, мог сделаться лучезарным светилом для денежного мира, блестящею славой для банкирских интересов, а может, это будущий министр финансов. Но в этих делах легко могло случиться, что он оказался бы блуждающим огнем, слепым поводырем, человеком, которого можно считать весьма респектабельным, но неглубокого ума. Поэтому кто же теперь решится рисковать доверием к себе, уверенно объявив, что мистер Паллисер понимал или не понимал, что делает? Читая газеты, мы остаемся недовольны всеми известиями, которые может предоставить нам вселенная и человеческий ум, мы требуем от них того, чего могли бы требовать, если бы ежедневные листки являлись к нам из мира бесплотных духов. Заключение из этого такое, что газеты делают вид, будто действительно приходят из мира духов, но предсказания их бывают весьма сомнительны, как это бывало испокон века.

Плантагенет Паллисер хоть и остался доволен этой статьей, но чувствовал, однако же, в то время, когда сидел в своих комнатах в Альбани, что для полноты счастья ему чего-то недоставало. Его нынешний образ жизни был очень хорош. Честолюбие – вещь великолепная, а ему как Плантагенету и будущему пэру государства следовало избрать политику своей профессией. Но нельзя ли ему проводить часок-другой в тени с Амариллой[27]? Не скучна ли, не тяжела ли его нынешняя жизнь? С той минуты, как ему объявили, что леди Дамбелло улыбалась ему, он гораздо больше думал о ее улыбках, чем следовало бы для пользы статистики. Казалось, что в его организм ввели новую вену и что кровь переливалась в нем в тех местах, где прежде вовсе ее не было. Если бы он увидел леди Дамбелло прежде лорда Дамбелло, не мог ли бы он жениться на ней? О! Если бы это так случилось и если бы она была просто мисс Грантли или леди Гризельда Грантли, смотря по обстоятельствам, ему казалось, что тогда он мог бы объясняться с ней гораздо свободнее. В настоящее же время задача эта казалась для него чрезвычайно трудной, хоть он и слышал о людях из его среды, которые всю жизнь занимались подобными проделками. Со своей стороны, я полагаю, что закоснелые грешники многочисленнее обыкновенных.

В то время как он сидел в своей квартире, к нему пришел некто мистер Фотергилл. Мистер Фотергилл был джентльмен, заведовавший делами дяди мистера Паллисера – умный человек, знавший очень хорошо, с которой стороны намазывается масло на кусок хлеба. Мистер Фотергилл весьма естественно старался сблизиться с наследником, но стоять на стороне своего патрона было главною обязанностью его жизни, и в эту обязанность он не позволил вмешиваться ничему и никому. В нынешнем случае мистер Фотергилл был очень любезен, поздравлял будущего, по всей вероятности, своего патрона с сильной речью и предсказывал ему политическое могущество с большей уверенностью, чем газеты, которые явились или, пожалуй, не явились из бесплотного мира духов. Мистер Фотергилл пришел сказать несколько слов по серьезному делу. Так как все деньги мистера Паллисера проходили через руки мистера Фотергилла и так как влияние на выборах в пользу мистера Паллисера приобреталось с помощью того же мистера Фотергилла, то ему нередко приходилось заходить для объяснений. Сказав несколько слов по необходимым делам, он говорил еще столько же слов, которые оказывались необходимыми и нет, смотря по обстоятельствам.

– Мистер Паллисер, – сказал он. – Удивляюсь, почему вы не подумаете о женитьбе. Надеюсь, вы извините меня.

Мистер Паллисер совсем не был намерен извинять его, поэтому, не вставая с кресла, он выпрямился и принял позу, с помощью которой предполагалось продемонстрировать первые признаки оскорбленного достоинства. Однако довольно примечательно, что в эту минуту он действительно думал о женитьбе. Что было бы с ним, если бы он знал прекрасную Гризельду, прежде чем состоялся ее союз с Дамбелло? Женился бы он на ней? Был бы он счастлив, если бы женился? Разумеется, теперь хотя он и чувствовал себя влюбленным в леди Дамбелло, но не мог жениться на ней, ведь эта леди, к несчастью, имела законного мужа. Хоть он и думал о женитьбе, но ему крайне не понравилось, что с этим же самым предметом так грубо обращаются прямо к нему, и еще кто! Всего лишь агент его дяди. Мистер Фотергилл как умный и проницательный человек тотчас же заметил признаки оскорбленного достоинства. Но, по правде сказать, он не обратил на это большого внимания. По всей вероятности, он имел поручения, которые занимали его более всего другого.

– Надеюсь, мистер Паллисер, вы извините, я говорю это потому, что боюсь некоторого… некоторых, так сказать, потерь в отношении доброго согласия между вами и вашим дядей, а что-нибудь подобное было бы до крайности досадно.

– Я, по крайней мере, ничего не знаю о подобной вероятности.

Мистер Паллисер сказал это с особенным достоинством, но на последнем слове подумал, не солгал ли он при этом.

– Быть может, весьма быть может. Я надеюсь, что вовсе нет подобной вероятности. Но вы знаете, что герцог весьма решительный человек, особенно когда захочет стоять на своем, и к тому же он так много имеет в своей власти.

– Надо мной, однако, мистер Фотергилл, он не имеет власти.

– Нет, нет, нет! В нашем государстве ни один человек не имеет власти над другим, как это можно! Но все же вам известно, мистер Паллисер: даром не пройдет тому, кто прогневит его, вы согласны с этим?

– Я первый не хотел бы прогневить его, это весьма естественно. Я, впрочем, такой человек, что никого не хотел бы прогневить.

– Совершенно справедливо, особенно герцога, в руках у которого все его состояние. Решительно все, потому что не сегодня так завтра он может жениться, если ему вздумается. Наконец, он вел такую примерную жизнь; по правде сказать, я не видал человека, который бы в его лета обладал таким крепким здоровьем.

– Приятно слышать.

– Я уверен в этом, мистер Паллисер. А если бы он разгневался?

– Я постарался бы перенести его гнев.

– Так, конечно так, вы бы и сделали это. Но, по-моему, не мешало бы не доводить его до гнева, особенно когда во многом от него зависишь.

– Мистер Фотергилл, уж не дядя ли подослал вас ко мне?

– О нет, решительно ничего подобного не было. Он как-то на днях обронил несколько слов, которые заставили меня подумать, что он не совсем… не совсем… спокоен относительно вас. Мне давно уже известно, что ему приятно было бы иметь перед глазами прямого наследника своему состоянию. Однажды утром, не знаю, насколько мои догадки могут быть основательны, но мне показалась, что у него было намерение сделать большие перемены в своих распоряжениях относительно завещания. Он не сделал их, вероятно, это была одна фантазия. Вы только подумайте, мистер Паллисер, что может сделать одно его слово! А если он раз скажет слово, то никогда от него не отступится.

Сказав это, мистер Фотергилл удалился.

Мистер Паллисер понимал все это превосходно. Мистер Фотергилл не в первый раз являлся к нему с подобными советами – советами, давать которые лично от себя мистер Фотергилл не имел никакого права. Паллисер всегда принимал такие советы с видом полуоскорбленного достоинства, желая показать, что мистер Фотергилл ему надоедает. Между тем он знал, где советы брали начало, и хотя в подобных случаях давал себе слово не следовать им, но обыкновенно, каким-то особенным образом мистер Паллисер в большей или меньшей степени старался согласовать свои поступки с советами мистера Фотергилла. Действительно, одно слово герцога могло сделать весьма многое! Мистер Паллисер относительно леди Дамбелло будет действовать по внушению своего собственного рассудка. Однако же, не представлялось ни малейшего сомнения, что одно слово герцога в состоянии сделать очень и очень многое!

Мы как посвященные в эту тайну знаем, до какой степени мистер Паллисер преуспел уже в своей преступной страсти до отъезда из Хартльбьюри. Другие, может быть, и менее нас сведущие, приписывали ему похвалу за гораздо больший успех. Так леди Клэндидлем, в письме к леди Де Курси, написанном вскоре после отъезда мистера Паллисера, сообщала, что, узнав о предположительном утреннем отъезде этого джентльмена, она с полной уверенностью надеялась услышать за завтраком о побеге леди Дамбелло. Судя по тону письма, казалось, что дальнейшее пребывание леди Дамбелло в залах предков ее мужа лишило ее предвкушаемого удовольствия. «Я, однако, совершенно убеждена, – писала леди Клэндидлем, – что это не может продлиться дальше весны. Я не видывала человека, до такой степени ослепленного, как мистер Паллисер. Во все время своего пребывания здесь он не оставлял ее ни на минуту. Это может дозволить только одна леди Хартльтон. Впрочем, вы знаете, на свете ничего нет приятнее доброй старинной семейной дружбы».

Глава XLIV. Валентинов день в Оллингтоне

До болезни Лили вырвала у матери обещание и в период своего выздоровления часто возвращалась к этой теме, напоминая, что обещание было дано и его следует исполнить. Лили требовала, чтобы ей объявили день, когда Кросби будет венчаться. Всем стало уже известно, что свадьба должна состояться в феврале. Но для Лили этого казалось недостаточно. Она должна была знать день свадьбы.

С приближением назначенного срока, когда Лили окрепла, уже совершенно выйдя из-под власти медика, в Малом доме все чаще и чаще говорили о свадьбе Кросби и леди Александрины. Мистрис Дейл и Белл вовсе не хотели, чтобы эта свадьба была предметом их бесед, но Лили сама заговаривала об этом. Она часто начинала рассуждать о свадьбе Кросби, в шутку называя себя покинутой девочкой, как их описывают в детских рассказах, и потом говорила об этом деле как о таком, которое для нее весьма важно. Во время этих разговоров спокойствие и твердость духа часто изменяли ей, грустные слова или печальный тон показывали всю тяжесть бремени, лежавшего у нее на сердце. Мистрис Дейл и Белл охотно бы оставили этот предмет, но Лили этого не позволяла. Им не позволялось сказать слова в порицание Кросби, в отношении к которому, по их мнению, самое жестокое порицание не было бы достаточно. Они вынуждены были выслушивать все извинения его поступка, какие только Лили придумывала, и не смели обращать ее внимание на то, до какой степени были напрасны все эти извинения.

В самом деле, в эти дни Лили господствовала в Малом доме, как царица. Несчастье и болезнь, почти одновременно постигшие ее, предоставляли ей такую власть, которой никто из окружавших ее не мог сопротивляться. Никто не говорил об этом, но все понимали, даже горничная Джейн и кухарка, все сознавали, что с некоторого времени Лили повелевает ими. Это была добрая, милая, любящая и отважная царица, поэтому никто не думал восставать против нее, но похвалы Кросби с ее стороны весьма неприятно отзывались в ушах ее подданных. День свадьбы наконец был назначен, и вести об этом достигли Оллингтона. Четырнадцатого февраля Кросби должен был сделаться счастливейшим человеком. Дейлы узнали об этом только двенадцатого, и они, право, согласились бы никогда не узнавать, если бы это было возможно. Вечером узнала и Лили.

В течение этих дней Белл виделась с дядей почти ежедневно. Визиты ее делались под предлогом передачи сведений о состоянии здоровья Лили, но, в сущности, тут скрывался другой умысел: так как семейство Дейлов намеревалось оставить Малый дом в конце марта, то необходимо было заявить сквайру, что в сердцах их не было ни малейшей вражды к нему. Об отъезде не говорилось ни слова, разумеется, с их стороны. А дело между тем подвигалось вперед, и сквайр знал об этом. Доктор Крофтс уже вел переговоры о найме небольшого меблированного домика в Гествике. Это было грустно для сквайра, очень грустно. Когда Хопкинс заговорил было об этом предмете, сквайр резко приказал верному садовнику придержать свой язык, дав ему понять, что подобная вещь не должна быть предметом разговора между зависевшими от него жителями Оллингтона, пока о ней не объявлено еще официально. Во время визитов Белл он никогда не намекал на этот предмет. Белл была главной виновницей – тем, что отказалась выйти замуж за кузена, отказалась даже выслушать разумные советы по этой части. Сквайр чувствовал, что ему нельзя заводить речи об этом, ведь мистрис Дейл твердо объявила, что вмешательство его недопустимо, и притом же он, возможно, знал, что всякая речь на эту тему, особенно речь с его стороны, ни к чему не приведет. Именно поэтому разговор сосредоточивался обыкновенно на Кросби, и тон, с каким упоминалось о нем в Большом доме, весьма резко отличался от тона, используемого в присутствии Лили.

– Он будет несчастный человек, – сказал сквайр, объявив о дне свадьбы Кросби.

– Я не желаю ему несчастья, – сказала Белл. – Но все же думаю, что поступок его в отношении нас едва ли может пройти безнаказанно.

– Он точно будет несчастным человеком. Он не получит за ней никакого приданого, а она станет требовать всего, что только может доставить богатство. Мне кажется, что она еще старше его. Не понимаю этого. Решительно не понимаю, каким образом человек может быть таким подлым и глупым. Поцелуй Лили за меня. Завтра или послезавтра я повидаюсь с ней. Слава Богу, что она от него избавилась, хотя теперь не следует еще говорить ей об этом.

Утро четырнадцатого февраля наступило для обитательниц Малого дома, как наступает утро тех особенных дней, которых долго ожидают и которые должны надолго остаться в памяти. Оно принесло с собой сильный, жестокий мороз – злой, кусающийся мороз, такой мороз – который разрывает чугунные водопроводные трубы, который сжимает, сковывает землю и делает ее твердой как гранит. Лили, хоть и царице в доме, было еще не позволено переселиться в свою комнату, и она занимала просторную постель в спальне матери, а мать спала на маленькой постели Лили.

– Мама, – сказала Лили, – воображаю, как им будет холодно!

Мать сообщила о жестоком морозе, и это были первые слова Лили.

– Я думаю, что и сердца их будут так же холодны, – сказала мистрис Дейл.

Не следовало бы ей говорить этого. Она нарушила установленное в доме правило – не говорить ни слова, которое могло быть истолковано во враждебном смысле для Кросби и его невесты. Но чувства матери были сильны, и она не могла удержаться.

– Почему же их сердца должны быть холодны? Ах, мама! Это ужасная вещь. Мама, я хочу, чтобы вы пожелали им счастья.

Прошло минуты две прежде, чем мистрис Дейл собралась с духом, чтобы ответить:

– Почему не пожелать? Желаю.

– Я желаю от всей моей души, – сказала Лили.

В это время Лили завтракала наверху, но в течение утра спускалась в гостиную.

– Пожалуйста, хорошенько закутывайся, когда спускаешься вниз, – сказала Белл, стоя возле подноса, на котором принесла чай и поджаренный тост. – Холод сегодня, как ты его называешь, жуткий.

– Я бы назвала его прелестным, – сказала Лили, – если бы могла выйти из дому. Помнишь, какие ты читала нотации о разном вздоре, который я говорила в тот день, когда он приехал?

– Разве это было, душа моя?

– Неужели ты не помнишь, когда я называла его надутым индюком? О Боже! Таким он показался. Тут была моя ошибка, во всем я одна виновата – я это видела с самого начала.

Белл на миг отвернулась и слегка топнула ногой. Ей было труднее, чем матери, удержаться от гнева, и она сделала это движение не затем, чтобы сдержаться, но чтобы скрыть обуревавшие ее чувства.

– Понимаю, Белл. Я знаю, что значит это движение, напрасно ты делаешь это. Иди сюда, Белл, дай мне поучить тебя христианскому терпению и любви. Ты знаешь, ведь я отличный учитель, не правда ли?

– Я бы желала поучиться этому, – сказала Белл. – Бывают обстоятельства, при которых то, что мы называем христианским терпением и любовью, для меня становится совершенно недоступным.

– Вот видишь ли, когда твоя нога делает подобное движение, она поступает не по-христиански, и ты должна держать ее в покое. Этим движением выражается гнев против него – и за что? За то, что он сделал открытие, хотя и слишком поздно, что он не будет счастлив, то есть что я и он не были бы счастливы, если бы брак наш состоялся.

– Сделай милость, Лили, не подвергай такой пытке мою ногу.

– Нет, надо подвергнуть, как надо подвергнуть пытке и твои взгляды, и твой голос. Он поступил весьма безрассудно, влюбившись в меня. Весьма безрассудно поступила и я, позволив, чтобы он влюбился в меня без раздумий. Я так возгордилась, так была счастлива его предложением, что сразу вручила ему свою судьбу, не дав ему даже подумать об этом. Все это сделалось за неделю-две. Можно ли было ожидать после этого, что мы будем принадлежать друг другу вечно?

– А почему же и нет? Лили, это пустяки. Впрочем, перестанем лучше говорить об этом.

– Извините! Я об этом-то и хочу говорить. Это было совершенно так, как я сказала, а если так, то вы не должны ненавидеть его, потому что он поступил, как мог поступить только благородный человек, увидев свою ошибку.

– Как! Через неделю сделать предложение другой?

– Белл, тут была весьма старинная дружба, ты этого не должна забывать. Впрочем, я говорю о его поступке со мной, а не о поступке…

При этом Лили пришло в голову, что, может быть, в эту самую минуту другая девушка уже получила имя, из-за которого сама Лили еще недавно чувствовала гордость при мысли, что будет носить его.

– Белл, – сказала она, внезапно закончив свои прежние рассуждения, – в котором часу бывают свадьбы в Лондоне?

– Я думаю, во все возможные часы… во всякое время, но не позже двенадцати. Они принадлежат к высшему свету и, вероятно, будут венчаться поздно.

– Значит, ты думаешь, что она теперь еще не мистрис Кросби?

– Леди Александрина Кросби, – сказала Белл, содрогаясь.

– Да, да, я совсем забыла. Так бы мне хотелось увидеть ее. Я принимаю в ней самое живое участие. Желала бы я знать, какой у нее цвет волос. Я представляю ее себе женщиной вроде Юноны – высокого роста, красавицей. Я уверена, что она не такая курносая, как я. Знаешь ли, что хотелось бы мне, только это невозможно: быть крестной матерью его первого ребенка.

– Перестань, Лили.

– Право, хотела бы. Но разве ты не слышала, как я сказала, что это невозможно? Не поеду же я в Лондон просить ее об этом. У нее для крестных отцов и матерей будут всякого рода сановники. Хотела бы я знать, на что похожи эти важные люди.

– Не думаю, что между ними и обыкновенными людьми есть какая-нибудь разница. Посмотри на леди Джулию.

– О, это не важная персона. Ведь недостаточно одного титула. Разве ты не помнишь, как Адольф говорил нам, что Паллисер должен сделаться одним из знатнейших людей. Я полагаю, что многие желают нравиться им. Адольф обыкновенно говорил, что так долго вращался среди людей этого круга, что отторгнуть себя от них было бы для него весьма трудно. Я не в состоянии была бы сделать что-нибудь подобное, не так ли?

– Для меня ничего нет несноснее подобного этому, как ты выражаешься.

– Для тебя, быть может, а для меня – нет. Ты только подумай, сколько дел и обязанностей у них. Он часто говорил мне об этом. У них в руках управление всем государством, и за это они получают такое скудное вознаграждение.

– Тем хуже для государства.

– Отчего же? Государство наше, по-видимому, процветает. Да что тут говорить с тобой, ты настоящая радикалка. Посмотришь, так из тебя никогда не выйдет порядочной леди.

– Я и не гонюсь за этим, я лучше бы желала быть благородной женщиной.

– Белл, моя милая, неоценимо благородная Белл! Ты самая прекраснейшая леди, каких я еще не знавала. Если бы я была мужчиной, Белл, ты для меня была бы той самой девушкой, которой бы я стала поклоняться, которую бы я боготворила.

– Только ты не мужчина, и поэтому для меня нет никакой пользы.

– А все же ты не должна давать воли своей ножке, ни под каким видом не должна. Кто-то сказал, что все делается к лучшему, и я хотела бы этому верить.

– У меня, напротив, иногда появляется склонность верить, что многое делается к худшему.

– Это потому, что ты радикалка. Знаешь ли, Белл, я бы встала теперь, только боюсь – такой страшный холод.

– У нас прекрасно натоплен камин, – сказала Белл.

– Да, я вижу. Но этот огонь не греет меня со всех сторон, как постель. Желала бы я знать минуту, в которую их будут венчать. Теперь еще нет и половины одиннадцатого.

– Ничего нет удивительного, если теперь уже все кончилось.

– Все кончилось? Какие неприятные слова! Все кончилось, и ничто в мире не в состоянии этого исправить. А что, если после этого он будет несчастлив?

– Он должен покориться своей участи, – сказала Белл, представляя себе заранее, что его участь будет весьма незавидная.

– Конечно, должен покориться. Так я встану теперь. – И Лили сделала первый шаг в холодный мир за пределами ее постели. – Мы все должны покориться нашей участи. Я решила, что свадьба кончится в половине двенадцатого.

В половине двенадцатого Лили сидела в большом кресле гостиной у ярко пылавшего огня в камине, перед ней стоял маленький столик, а на столе лежал какой-то роман. В течение всего утра она ни разу не раскрыла книги, долго сидела совершенно молча, с закрытыми глазами и с часами в руках.

– Мама, – сказала она наконец, – теперь все кончилось, я уверена.

– Что же такое кончилось, душа моя?

– Эта леди сделалась его женой. Надеюсь, Бог благословит их, и молю Его, чтобы они были счастливы.

Тон безыскусственной торжественности, с которым произнесены были эти слова, заставили вздрогнуть и мистрис Дейл, и Белл.

– Надеюсь и я, что они будут счастливы, – сказала мистрис Дейл. – Теперь, Лили, не лучше ли будет никогда больше не говорить об этом и стараться всеми силами думать о других предметах.

– Но, мама, если я не могу. Легко сказать это, а разве можно управлять своими мыслями.

– При некотором усилии можно давать им какое угодно направление.

– В том-то и дело, что я неспособна на усилия. Да и то сказать, к чему мне делать эти усилия. Для меня кажется весьма естественным думать о нем, и я, право, не вижу в этом ничего дурного. Принимая в каком-нибудь лице самое живое участие, вы не можете бросить его вдруг, совершенно внезапно.

Снова наступило молчание, прошло несколько минут, когда Лили взяла лежавший перед ней роман. Она старалась сделать то, о чем говорила мать, и старалась совершенно напрасно.

– Послушай, Белл, – сказала она, – я никогда не встречала такого вздора. – Это была величайшая неблагодарность со стороны Лили, потому что книгу эту отрекомендовала ей Белл. – Все книги становятся такими скучными! Мне кажется, я лучше еще раз прочитаю «Путешествие Пилигрима»[28].

– А что ты скажешь насчет «Робинзона Крузо»? – спросила Белл.

– Или насчет «Павла и Виргинии»[29]? – подхватила Лили. – Нет, уж лучше опять за «Пилигрима». Я ничего не понимаю в нем, а поэтому-то он мне и нравится.

– Я терпеть не могу книг, в которых ничего не понимаю, – сказала Белл. – Я люблю такие книги, которые чисты, как текущая вода, весь смысл которых можно увидеть с одного взгляда.

– Подобная способность так быстро видеть значение должна немного зависеть от читателя, не так ли? – спросила мистрис Дейл.

– Я подразумеваю, что читатель должен быть с некоторым разумением, – ответила Белл.

– А надо заметить, что большая часть читателей не имеют никакого разумения, – сказала Лили. – А между тем они все-таки что-нибудь да извлекают из чтения. Мистрис Кромп, например, вечно сидит за Апокалипсисом и почти выучила его наизусть. Она не в состоянии растолковать себе ни одной строчки, но притом усвоила себе какое-то неясное, туманное, неопределенное понятие об истине. Ей нравится это чтение, потому что оно слишком хорошо и в то же время совсем не доступно для ее понятий, вот почему и мне самой нравится «Путешествие Пилигрима»!

Белл подала ей книгу, с которой и начался разговор.

– Только не теперь, – сказала Лили. – Так и быть, я прочитаю этот роман, тем более если ты говоришь, что он такой прекрасный. Мама, а вы знаете, где они проведут медовый месяц?

– Не знаю, душа моя.

– Он часто говорил мне о поездке на озера.

Наступила другая пауза, в течение которой Белл заметила, что лицо ее матери становилось все мрачнее и мрачнее.

– Однако я не хочу больше думать об этом, – продолжала Лили. – Займусь чем-нибудь другим. Не думаю, чтобы это было так тяжело, если бы я была все время здорова.

– Разумеется, моя милая.

– Теперь я скоро опять буду здорова. Ах, позвольте, мне советовали прочитать «Историю французской революции» Карлейля, кажется, я начну ее теперь. – Прочитать эту книгу советовал Кросби, мистрис Дейл и Белл знали об этом очень хорошо. – Впрочем нужно подождать, пока не получу ее из другого дома.

– Джейн сходит туда и принесет, если ты хочешь, – сказала мистрис Дейл.

– Мне принесет ее Белл, когда пойдет туда после полудня! Ты принесешь, Белл? А я покуда займусь вот этой историей. – И глаза Лили снова устремились на страницы лежавшей перед ней книги. – Мама, я вам вот что скажу: сегодня вы должны иметь некоторое снисхождение ко мне и, когда он пройдет, я больше не буду дурачиться.

– Никто, моя милая, и не думает, что ты дурачишься.

– Никто, кроме меня. Не странно ли, Белл, что это случилось в Валентинов день? Нет ничего удивительного, что они нарочно выбрали этот день. Боже мой! Как часто мечтала я, что в этот день получу письмо от него, письмо, в котором он назовет меня своей Валентиной. Теперь… теперь у него другая Ва… лен… ти… на.

Лили произнесла последнее слово раздельно, не будучи в силах совладать с собой, раздались судорожные рыдания, Лили упала на грудь матери, казалось, что сердце бедненькой разорвется на части. Но все-таки сердце ее не разорвалось, она все еще была тверда в своей решимости бороться со скорбью и побороть ее. Сама она говорила себе, что для нее не было бы это так тяжело, если бы болезнь не произвела в ней расслабления.

– Лили, моя милая, моя бедная, моя несчастная дочь.

– Мама, зачем вы это говорите?

И Лили с болезненным усилием старалась оправиться от истерического припадка, который совершенно ею овладел.

– Я не хочу, чтобы меня считали бедной, а особенно несчастной. Лучше я буду вашей милой Лили. Я бы желала только, чтобы вы побили меня, вместо того чтобы сожалеть обо мне, когда я становлюсь такой глупой. Это большая ошибка – выказывать сожаление людям, когда они строят из себя дураков. На, Белл, возьми твою глупую книгу, я не хочу смотреть на нее. Мне кажется, это она и виновата во всем.

И Лили оттолкнула от себя книгу. После этой маленькой сцены в тот день не было сказано ни слова о Кросби и его невесте. Предметами разговора сделалась перспектива переезда в Гествик.

– Находиться поближе к доктору Крофтсу будет для нас очень удобно, не правда ли, Белл?

– Не знаю, – отвечала Белл.

– Я даже скажу почему – если мы будем хворать, то ему не придется ездить в такую страшную даль.

– Мне кажется, это удобство скорее послужит в его пользу, – сказала Белл, с задумчивым видом.

Вечером явился первый том «Французской революции», и Лили занялась чтением с похвальным прилежанием, но в восемь часов мистрис Дейл потребовала, чтобы Лили, несмотря на дарованные ей «королевские» привилегии, легла спать.

– Знаете ли, мне нисколько не верится, чтобы этот король мог быть таким дурным человеком, – заметила Лили.

– А я верю, – сказала Белл.

– Ну да, потому что ты радикалка. Я никогда не поверю, что бывают короли хуже прочих людей. Что касается Карла Первого, то он, кажется, самый лучший человек за всю историю.

Это был старинный спорный предмет, при нынешнем случае Лили, как больной, дозволено было оставаться при своем убеждении без всяких возражений.

Глава XLV. Валентинов день в Лондоне

В Лондоне четырнадцатое февраля было так же мрачно и холодно и так же напоминало собой суровость зимы, как в Оллингтоне, и, может, по суровости своей было еще мрачнее и печальнее. Несмотря на это леди Александрина имела такой блестящий, радостный вид, какой только мог придать ей подвенечный наряд в то время, когда она вышла из кареты и ступила под своды в Сент-Джеймской церкви в одиннадцать часов утра того дня.

На окончательном совещании было решено, что обряд бракосочетания должен состояться в Лондоне. Правда, много представлялось причин, по которым было бы несравненно удобнее совершить этот обряд в замке Курси. Во-первых, вся фамилия Де Курси собралась бы в загородной резиденции своих предков и поэтому могла бы присутствовать при церемониале без излишних хлопот или издержек. Во-вторых, замок согревался бы теплотою жизни, и отрада родного очага сообщила бы некоторую прелесть тому, что одна из дочерей покидает дом. В-третьих, тут были арендаторы и слуги, и такая обстановка, в которой нельзя было не ощущать, особенно Адольфу Кросби, всего блеска такой величественной свадьбы. Наконец, все соглашались, и даже сама леди Де Курси, что дом в Портмен-сквере весьма холоден, что свадьба там получится холодная, сдержанная, что там вовсе не представлялось возможности придать ей необходимый блеск и великолепие, и, кроме того, о ней не появилось бы объявления в столбцах газеты «Морнинг Пост», что придало бы событию светский лоск. Другое удобство свадьбы в провинции состояло в том, что там находился граф, между тем как не было никакой вероятности, что он отправится в Лондон, чтобы присутствовать при церемонии.

Граф был весьма страшен в эти дни. Александрина, по мере того как становилась более и более откровенной в объяснениях со своим будущим мужем, отзывалась о нем как об огре[30], от которого в повседневной жизни невозможно спастись, но все же можно было избегать его теперь и в будущем с помощью хитрости или умения пользоваться благоприятными обстоятельствами. Кросби со своей стороны нередко замечал, что не обращает внимания на этого огра, особенно имея в виду возможность навсегда отделаться от его жестокой власти.

– Он не приедет ко мне в наш новый дом, – говорил он своей возлюбленной с некоторой нежностью.

Но леди Александрина восставала против такого воззрения на этот предмет. Огр, о котором шла речь, был не только ее родителем, но и благородным пэром, и потому она ни под каким видом не могла согласиться с распоряжениями, которые могли бы подвергнуть опасности их будущие связи с графом и вообще с аристократическим миром. Да, ее отец был чудовищем и своею чудовищностью мог быть страшен для находящихся вблизи него, но не лучше ли было бы находиться вблизи графа, который считался чудовищем, чем удалиться от всякого другого графа? Из этого Кросби по необходимости сделал вывод, что огра надо терпеть.

Несмотря на это было бы великим подвигом отделаться от него при нынешнем счастливом событии. Граф позволял себе говорить весьма страшные вещи, столь страшные, что возникал вопрос: мог ли их вытерпеть жених? С того времени как граф услышал о приключении Кросби на станции железной дороги, он постоянно с демонической радостью напоминал о побоях, нанесенных его будущему зятю. Леди Де Курси, принимая сторону Кросби и доказывая, что партия как нельзя лучше соответствует ее дочери, решалась иногда заявлять своему мужу, что Кросби человек светский, и тогда граф с самой отвратительной улыбкой задавал вопрос: а прибавилось ли у жениха светского лоску после приключения с ним в Паддингтоне? Кросби, которому, конечно, ничего этого не сообщали, предпочитал венчание в провинции, но графиня и Александрина знали дело лучше.

Граф строжайшим образом воспретил всякого рода издержки, графиня же воспрещение это толковала по-своему, подразумевая под ним только одни лишние, ненужные издержки.

– Выдать дочь замуж без всяких издержек, – это непостижимая вещь для кого бы то ни было, – замечала графиня своей старшей дочери.

– Я бы и сама по возможности воздержалась от многих расходов, – отвечала леди Эмилия. – Знаете, мама, тут есть обстоятельства, о которых другому не хотелось бы и говорить сейчас. Например, история с этой девушкой, а потом скандал на станции железной дороги. Я сама такого мнения, что чем скромнее будет свадьба – тем лучше.

Здравый смысл леди Эмилии не допускал возражений, как признавалась ее мать. С другой стороны, если устроить свадьбу скромненько, то самая скромность не будет ли опаснее попытки на шумное великолепие.

– Тут, главное, вы избавитесь от расходов, – сказала Эмилия.

Таким образом было решено свадьбе быть скромной.

Кросби весьма охотно соглашался на это, хотя ему очень не понравились тон и манеры, с которыми графиня объяснила ему свой взгляд на этот предмет.

– Не вижу надобности говорить вам, Адольф, – сказала она, – до какой степени я довольна этим браком. Моя милая дочь сознает, что может быть счастлива с вами, чего же больше могу я желать? Я объявила ей и Эмилии, что я не честолюбива, и потому позволила им действовать, как им нравится.

– И я надеюсь, они в этом не стесняются, – сказал Кросби.

– Надеюсь и я, но несмотря на это не знаю, вполне ли вы поняли меня?

– Вполне понял, леди Де Курси. Если бы Александрина выходила замуж за старшего сына маркиза, вы имели бы более длинную процессию к брачному алтарю, чем та, которая необходима теперь, когда она выходит замуж за меня.

– Вы как-то странно смотрите на это, Адольф.

– Если мы понимаем друг друга, то ничего не может быть странного. Могу вас уверить, что для меня не нужно никакой процессии. Я буду совершенно доволен, если мы пойдем с Александриной рука об руку, как Дарби и Джоана[31], и пусть какой-нибудь клерк на этой церемонии заменит ей отца и передаст мне ее в вечное владение.

Со своей стороны мы желаем сказать, что Кросби оказался бы гораздо счастливее, если бы ему позволено было идти по улице, не имея своей на руке постороннего бремени. Но для подобного послабления не представлялось ни малейшей возможности.

Леди Эмилия и мистер Гейзби давно уже обнаружили, что сердце Кросби отравлено горечью и что сам он начинал сильно раскаиваться, так что Гейзби даже решился заметить жене своей, что его благородная свояченица готовила для себя самую жалкую жизнь.

– Ничего, привыкнет, Бог даст, успокоится и будет счастлива, – отвечала леди Эмилия, припоминая, быть может, свое собственное положение.

– Не знаю, мой друг, только он не принадлежит к числу людей спокойных. Его взгляд, его наружный вид, все его манеры говорят мне, что для женщины он будет очень тяжел.

– Но теперь дело зашло так далеко, что никакая перемена невозможна, – отвечала леди Эмилия.

– И то правда.

– Притом же я знаю сестру свою очень хорошо, она не захочет и слышать об этом. Во всяком случае, я уверена, они сойдутся, попривыкнут друг к другу.

Мистер Гейзби, основываясь на своем опыте, не смел питать такой большой надежды. Собственный домашний быт ему нравился, потому что он был расчетливый человек, и, сделав правильные расчеты, ожидал и получал от них выгоды. Не без успеха он проводил таким образом всю свою жизнь. Жена была главенствующим лицом в его доме, она всеми повелевала и всем распоряжалась, и мистер Гейзби знал это очень хорошо, но никакое усилие со стороны его жены, если бы она и пожелала сделать его, не могло принудить Гейзби тратить более двух третей своего дохода. Знала это и его жена и, соображаясь со средствами, щеголяла, как говорится, своими парусами. В этом отношении она вполне согласовалась с мужем. Но от подобного благоразумия, щегольства и подобного согласия легче было ли Кросби и леди Александрине?

– Во всяком случае, теперь это слишком поздно, – сказала леди Эмилия, заключая этим разговор.

Несмотря на это с наступлением последней минуты все-таки была сделана попытка блеснуть. Кому неизвестна та перемена, которая совершается за небольшим званым обедом новобрачной четы? Старание дополнить меню из жареной рыбы и бараньей ножки прозрачным бульоном и, к несчастью, холодными мясными тефтелями, которые подаются после рыбы, а также прозрачно-красным желейным десертом или нежно-розовым кремовым тортом, заказанным в минуты уязвленного честолюбия в ближайшей кондитерской.

– С нашей кухаркой и горничной Сарой мы не можем дать обеда.

Мистер Гейзби объявил, что у него нет и не было подобной цели.

– Если вздумают приехать и разделить с нами кусок баранины Фипс и Даундли, я душевно буду рад, а если не приедут – тем лучше. Ты можешь, впрочем, пригласить сестру Фипса, собственно для того, чтобы кто-нибудь вошел с тобой в гостиную.

– Лучше, если я войду одна, тогда, по крайней мере, я могу читать… – или спать, прибавим мы со своей стороны.

При этом мистер Гейзби объяснил своей супруге, что она таким образом покажется совершенно одинокой, не имеющею ни одной подруги, и потому приглашение сестры Фипса необходимо. Потом последовало составление обеденной программы, в которую, под влиянием уязвленного честолюбия был включен и излишне дорогой желейный десерт. Тот и другая были вполне убеждены, что хороший кусок баранины понравился бы всем лучше всяких кондитерских лакомств. Если бы тефтели не разносились наемным человеком, если бы скромную баранину с горячим картофелем подавала Сара, мисс Фипс не стала бы с каким-то особенным жеманством процеживать слова сквозь зубы, когда с ней разговаривал молодой Даундли. Они были бы гораздо веселее.

– Еще кусочек баранины, Фипс. Которая часть вам больше нравится?

Как приятно звучат эти слова! Но нам всем известно, что такой обед устроить невозможно. Один мой приятель хотел было сделать это, а все-таки застолье его не обошлось без холодных тефтелей и разноцветных пирожных из кондитерской. Так это было и на свадьбе Кросби.

Невеста должна ехать из церкви в парадной карете и, конечно, сделать кучеру и лакеям свадебные подарки. Таким образом дело росло и росло, но не доходило до размеров истинно блестящего торжества – это были только попытки сделать достойное празднество. Хорошо приготовленные риссоли[32] – блюдо прекрасное. Свадебный пир, когда все приготовлено как следует, дело превосходное. Но Боже избави нас давать такие пиры. Мы должны стараться всячески избегать и в свадьбах, и в обедах, и во всех житейских делах судорожных попыток, производимых наперекор очевидному приличию, с внутренней уверенностью в неудаче.

В день свадьбы Кросби при невесте находились подруги и был устроен завтрак. При этой оказии Маргеритта и Розина приехали в Лондон, куда прибыла также и их двоюродная сестра, некто мисс Грешам, отец которой жил в том же графстве. Мистер Грешам был женат на сестре лорда Де Курси, а потому потребовались и его услуги. Он выписан был для передачи невесты, потому что граф, как значилось в газетной статье, был задержан в замке Курси своим старинным наследственным врагом – подагрой. Приискали и четвертую подругу, и таким образом составился рой, хотя и не такой большой, какой в настоящее время вообще признается необходимым. У церкви стояли только три или четыре кареты, но эти три или четыре составляли нечто. Воздух был так страшно холоден, что дамские платья из светлых шелковых материй принимали неприятный вид и как нельзя яснее показывали свое несоответствие времени года. Девицы должны быть очень молоды, чтобы казаться хорошенькими в светлых нарядах в морозное утро, а свадебные подруги леди Александрины были далеко не первой молодости. Нос у леди Розины был действительно красный. Леди Маргеритта казалась холоднее зимы и, по-видимому, была очень сердита. Мисс Грешам была угрюма, неподвижна, безжизненна; достопочтенная мисс О'Фляэрти, занимавшая четвертое место, выражала сильное неудовольствие, что ее пригласили разыгрывать роль в такой жалкой пьесе.

Обряд бракосочетания совершился как следует, Кросби выносил душевную пытку с терпением и мужеством. Монгомери Доббс и Фаулер Прат были его шаферами и этим самым доставляли ему некоторую уверенность, что еще не весь мир покинул его, что он не отдался еще связанный по рукам и по ногам семейству Де Курси, чтобы они делали с ним что угодно. Мысль об этом постоянно заставляла его сокрушаться, как и другая, весьма близкая к первой, а именно: если ему действительно удастся восстать против всего, что относится к фамилии Де Курси, он окажется совершенно одиноким человеком.

– Да, поеду, – говорил Фаулер Прат Монгомери Доббсу. – Я всегда стараюсь держаться старых друзей. Кросби сначала поступил как негодяй, а потом как дурак. Он знает, что я такого мнения, но все же не думаю, чтобы за это следовало его бросить. Он просил меня, и я поеду.

– Поеду и я, – сказал Монгомери Доббс, в полной уверенности, что поступает весьма благоразумно, согласуясь с действиями Фаулера Прата, и притом он помнил, что все-таки Кросби женится на дочери графа.

После венчания был завтрак, за которым графиня присутствовала с подобающим ее сану величием. Она не поехала в церковь лишь потому, что, без всякого сомнения, во время застолья гораздо лучше обнаружит и поддержит свою веселость, если в церкви не подвергнет себя опасности ощутить приступ ревматизма. В одном конце стола сидел мистер Грешам, который принял на себя обязанность провозгласить в свое время приличный тост и произнести необходимую речь. Тут же находился и достопочтенный Джон, позволявший себе различные, скандального свойства замечания насчет сестры и нового зятя, – позволявший себе это, собственно, потому, что ему не дали за столом более видного и почетного места. Впрочем, в этом надо винить леди Александрину, которая в самом деле не хотела, чтобы на ее брата возложили обязанность мистера Грешама. Достопочтенный Джордж не пожаловал, потому что графиня не соблаговолила послать его жене особого приглашения.

– Мэри у меня тихая и все такое прочее, – говорил Джордж. – Но все-таки она моя жена. Она обладает такими достоинствами, каких не имеют другие. Вы знаете пословицу: хочешь полюбить меня – полюби мою собаку.

Поэтому он остался в замке Курси, и, как мне кажется, поступил благоразумно.

Александрина желала уехать до завтрака, и Кросби нисколько этому не противоречил, но графиня объявила своей дочери, что если она не подождет завтрака, то его не подадут вовсе, пиршества не будет никакого, а будет обыкновенная свадьба. Если бы еще было большое собрание, то отъезд жениха и невесты мог остаться незамеченным, но графиня чувствовала, что при таком собрании, как нынешнее, ничто, кроме присутствия обреченной жертвы, не могло придать пиршеству существенного блеска. Поэтому Кросби и леди Александрина Кросби выслушали спич мистера Грешама, в котором он предсказывал молодой чете такое громадное количество счастья и благополучия, какое ни под каким видом не могло быть совместимо с обыкновенными обстоятельствами человеческой жизни. Его молодой друг Кросби, познакомиться с которым он считал за особенное удовольствие, был уже известен, как один из возвышающихся столпов государства. Посвятит ли он свою будущую карьеру парламенту или исключительно высшим сферам государственного управления, во всяком случае, карьера эта будет великая, замечательная и сопровождаемая полным успехом. Что касается его молодой племянницы, занявшей теперь в жизни положение, которое служит украшением и блеском для всякой молодой женщины, она не могла поступить лучше этого. Гения она предпочла богатству, так говорил мистер Грешам, и, конечно, получит за это надлежащую награду. Что касается получения надлежащей награды за все то, чему бы она ни отдавала предпочтение, мистер Грешам, без всякого сомнения, был совершенно прав. В этом отношении я сам не имею ни малейшего сомнения. Кросби выразил свою благодарность, произнеся такую речь, какой не произнесли бы при настоящем случае девять человек из десяти, и затем пиршество окончилось! Говорить после речи Кросби никому не позволялось, и через полчаса новобрачные уже мчались в почтовой карете к железнодорожной станции в Фолкстон[33], – это место было избрано для медового месяца. Сначала предполагалось, что поездка в Фолкстон будет только первой станцией путешествия в Париж, но Париж и все другие заграничные путешествия постепенно были отложены до другого времени.

– Я вовсе не думаю о Франции, мы так часто бывали там, – говорила Александрина.

Она желала бы съездить в Неаполь, но Кросби сразу же дал ей понять, что о поездке в Неаполь и мечтать нельзя. Он должен теперь думать об одних только деньгах. С первого шага в новой своей карьере он должен сберегать каждый шиллинг, лишь бы только представилась возможность к подобному сбережению. Такой взгляд на жизнь не встретил со стороны фамилии Де Курси ни малейшей оппозиции, напротив, леди Эмилия объясняла своей сестре, что им следует проводить медовый месяц, стараясь тратить денег не более того, сколько бы понадобилось на расходы в обыденном хозяйстве. Правда, без некоторых вещей обойтись невозможно, – вещей, стоящих довольно дорого. Молодая должна взять с собой нарядно одетую горничную. Квартира в фолкстонском отеле должна состоять из больших комнат, и притом в бельэтаже. На все время пребывания в Фолкстоне должна быть нанята карета, хотя нужно избегать расходов даже в один шиллинг, если мир не заметит, что этот шиллинг потрачен. О, Боже, избави нас от положения тех людей, которые при малых средствах стараются казаться богачами!

С помощью небольшой взятки Кросби успел получить для себя и для жены удобное отделение в вагоне. Подобрав как следует пышный наряд леди Александрины и заняв место напротив нее, Кросби вспомнил, что ему никогда еще не доводилось находиться с ней по-настоящему наедине. Ему часто случалось танцевать вместе с ней, оставаться при ней на несколько минут в антрактах французской кадрили, он ухаживал за ней в многолюдных гостиных и однажды выбрал минуту в замке Курси, чтобы объявить свое желание жениться на ней, несмотря на обещание, которое дано было Лилиане Дейл, но он никогда не прогуливался с ней, как с Лили, по целым часам, никогда не обсуждал с ней правительство, политику, книги, и она никогда не говорила с ним о поэзии, о религии и обязанностях женщины, об удобствах и неудобствах жизни. Он знал леди Александрину лет шесть или семь, и в то же время не знал ее, и возможно, не узнает так, как узнал Лили Дейл в течение каких-нибудь двух месяцев.

И теперь, когда она стала его женой, о чем бы ему с ней поговорить? Оба они вступили в союз, который должен сделать их на всю жизнь единой плотью, единым организмом. Они должны быть едины во всем. Но каким же образом начать ему свое новое поприще, добиться этого единства? Неужели благословения священника оказалось достаточно, и со стороны Кросби не требовалось никаких действий? Прямо рядом с ним сидела она, его жена, кость от его кости. Но о чем бы начать с ней разговор? Заняв свое место и немного потянув на себя прекрасный меховой плед с алой оторочкой, которым только что укутал ноги жены, Кросби невольно подумал, как было бы несравненно легче начать разговор с Лили. Лили бы вся обратилась в слух, преисполнилась внимания и приготовилась быстро отвечать на его вопросы, развивать какую бы то ни было мысль. В этом отношении Лили была бы настоящею женой – женщиной, которая быстро вникала бы во все соображения мужа. Начни он говорить о своей должности, о службе, и Лили была бы готова слушать его, между тем как Александрина ни разу еще не спросила его о служебных делах. Задумай он какой-нибудь план развлечений на завтрашний день, Лили с готовностью помогла бы в его исполнении, но Александрину не занимали такие пустяки.

– Хорошо ли вам, покойно ли? – спросил он наконец.

– О да, очень хорошо, благодарю вас. Кстати, где мой несессер?

И этот вопрос был сделан с некоторой досадой.

– Он под вами. Не хотите ли поставить его под ноги?

– Нет, исцарапается. Я боялась, что если бы его взяла Анна, то могла бы потерять.

Снова наступило молчание, и снова Кросби задумался о том, что бы еще такое сказать своей жене.

Мы все знаем старый совет о том, что надо делать при подобных обстоятельствах. Кто как ни муж, недавно обвенчавшийся, имеет достаточные основания следовать такому совету? Поэтому Кросби протянул руку и привлек жену к себе.

– Не изомните мне шляпку, – сказала она, почувствовав толчок вагона, в то время когда Кросби поцеловал ее.

Не думаю, чтобы он поцеловал ее еще раз, пока не доставил благополучно ее и ее шляпку в Фолкстон. Ах, как часто целовал бы он Лили, как мила была бы ее шляпка к концу дороги и как очаровательно счастлива казалась бы она, когда бы вздумала побранить его за то, что он помял ее шляпку! Но Александрина только и думала о своей шляпке и совсем не заботилась о выражении счастья.

Таким образом они сидели молча, пока поезд не приблизился к тоннелю.

– Как я ненавижу эти тоннели, – сказала Александрина.

Кросби почти намеревался снова протянуть к ней руку, под влиянием какой-то ошибочной идеи, что тоннель предоставлял ему для этого удобный случай. Вся дорога представляла собой один беспрерывный случай, если бы он желал им воспользоваться, но жена его ненавидела тоннели, и потому Кросби отдернул руку. Маленькие пальчики Лили были бы во всякое время готовы к прикосновению к его руке. Он подумал об этом – не мог не думать.

В саквояже у него лежал номер газеты «Таймс». Александрина тоже имела при себе какой-то роман. Не рассердится ли она, если он вынет газету и займется чтением? Дорога тянулась чрезвычайно медленно, до Фолкстона оставался еще час езды. «Таймс» не выходил у него из головы, но он решился оставить его в покое, до тех пор, пока жена не начнет чтения первой. Леди Александрина тоже вспомнила про свой роман, но она от природы была терпеливее Кросби и притом полагала, что в подобной поездке всякое чтение могло быть неприлично, поэтому она сидела спокойно, устремив глаза на решетку над головой мужа.

Наконец, ему сделалось невыносимо, он решился, во что бы то ни стало, вступить в разговор, разумеется, самый нежный и в то же время серьезный.

– Александрина, – сказал он, придав своему голосу нежно-серьезный в надежде, что слух Александрины уловит это настроение, – Александрина, шаг, который мы совершили сегодня, шаг весьма важный.

– Да, действительно, – сказала она.

– Надеюсь, мы сумеем доставить счастье друг другу.

– Да, я надеюсь, что сумеем.

– Непременно сумеем, если оба станем серьезно думать об этом и помнить, что это наш главный долг.

– Да, я полагаю. Надеюсь только, что наш дом не будет холоден. Он совершенно новый, а я так часто подвержена простудам. Эмилия говорит, что мы посчитаем его очень холодным, она всегда была против того, чтобы мы переехали туда.

– Дом будет очень хорош, – сказал Кросби, и Александрина заметила в его голосе тон господина.

– Я только говорю вам то, что сказывала мне Эмилия.

Если бы Лили была его женой и если бы он заговорил с ней о предстоящей для них жизни и взаимных друг к другу обязанностях, о, как бы она оживила эту тему! Она упала бы перед ним в вагоне на колени и, глядя ему в лицо, обещала бы делать со своей стороны все как можно лучше. И с какой горячей решимостью она дала бы в сердце своем клятву исполнить свое обещание! Теперь он думал обо всем этом, хоть и знал, что ему об этом не надо было думать. Наконец он вынул «Таймс»; увидев это, Александрина раскрыла свой роман.

Кросби вынул газету, но не мог сосредоточиться на политических известиях. Не сделал ли он страшнейшей ошибки? Какую пользу принесет ему в жизни это подобие женщины, сидевшее против него? Не постигло ли его величайшее наказание и не заслужил ли он этого наказания? Действительно, его постигло величайшее наказание. Он женился на женщине, неспособной понимать высшие обязанности супружеской жизни, но сам был способен оценивать все достоинство женщины, которая их понимала. Он был бы счастлив с Лили Дейл, и потому мы можем догадываться, что его несчастье с леди Александриной должно было стать еще больше. Есть мужчины, которые, женившись на таком создании, как леди Александрина Де Курси, приобрели бы спутницу, всего лучше соответствующую им, как, например, сделал Мортимер Гейзби, женившись на ее сестре. Мисс Гризельда Грантли, сделавшаяся леди Дамбелло, хотя была несколько холоднее и несколько умнее леди Александрины, принадлежала к тому же разряду. Женившись на ней, лорд Дамбелло приобрел желаемую спутницу, если только злые люди позволят ему сохранить ее. По поводу этой-то неудачи Кросби и был так сильно опечален, он видел и одобрял лучшую дорогу к жизни, а между тем сам же выбрал для себя дорогу несравненно худшую. В течение той недели в замке Курси, – недели, которая проведена была там вслед за вторым визитом в Оллингтон, он добровольно решил, что более способен к дурному пути, нежели к хорошему. Теперь этот путь лежал перед ним, и ему оставалось только следовать по нему.

Было очень холодно, когда новобрачные достигли Фолкстона, леди Александрина дрожала, садясь в карету, имевшую вид собственного экипажа, которую прислали в ее распоряжение на станцию железной дороги.

– В гостиной отеля будет хорошо натопленный камин, – сказал Кросби.

– Надеюсь, – сказала Александрина, – не в одной гостиной, но и в спальне.

Молодой муж чувствовал себя оскорбленным, но сам не знал, почему чувствовал обиду, и с трудом принудил себя выполнить все те маленькие церемонии, отсутствие которых было бы замечено всяким. Он, однако же, сделал свое дело, собрал все платки и шали, ласково разговаривал с Анной и обращал особенное внимание на несессер.

– В котором часу хотите обедать? – спросил он, готовясь оставить жену в спальне одну с Анной.

– В котором вам угодно, но только теперь, сейчас же, я хочу чаю и хлеба с маслом.

Кросби отправился в гостиную, приказал подать чаю и хлеба с маслом, заказал обед и потом стал спиной к камину, чтобы немного подумать о своей будущей карьере.

Это был человек, который давным-давно решил, что его жизнь должна сопровождаться постоянным успехом. Кажется, все мужчины решали бы подобным образом, если бы это зависело от одной решимости. Но, насколько мне известно, большинство мужчин не имеют такой решимости, напротив, многие решают, что они будут неудачниками. Кросби, однако же, рассчитывал на успех и сделал уже многое для достижения цели. Он составил себе имя и приобрел некоторую известность. И все это, как он признавался самому себе, разлучалось с ним. Он прямо смотрел на свое положение и смело говорил себе, что высший свет нужно покинуть, но ему оставался еще мир государственной службы. Он все еще мог господствовать над мистером Оптимистом и делать покорного раба из Буттервела. Здесь теперь должна сосредоточиваться вся его жизнь, он должен стараться посвятить себя всецело одной этой сфере. Что касается жены и дома, он будет искать в нем завтрак и, может быть, обед. Он будет иметь удобное кресло и, если Александрине суждено сделаться матерью, постарается любить своих детей, но, главнее всего, никогда не будет думать о Лили. После этого он стоял и думал о ней еще полчаса.

– Извините, сэр, миледи желает знать, к какому времени вы заказали обед?

– К семи часам, Анна.

– Миледи говорит, она очень устала и хочет прилечь до обеда.

– Очень хорошо, Анна. Я приду в ее комнату, когда наступит время одеваться. Надеюсь, что внизу тебе отведено удобное помещение?

После этого Кросби вышел на набережную прогуляться по ней во мраке холодного зимнего вечера.

Глава XLVI. Джон Имс в должности

Мистер Кросби и его жена отправились на медовый месяц в Фолкстон в середине февраля, а в исходе марта возвратились уже в Лондон. В течение этих шести недель ничего особенно интересного для нашей истории не случилось, если можно только допустить, что прогулки новобрачной четы по морскому побережью имеют особенный интерес. Относительно этих прогулок я могу сказать одно: что Кросби чрезвычайно обрадовался, когда они кончились. Устраивать себе праздники – труд тяжелый, а устраивать себе праздники без всякого занятия – еще тяжелее. В исходе марта новобрачные прибыли в свой новый дом, и, будем надеяться, леди Александрина не сочла его очень холодным.

В течение этого времени Лили окончательно поправилась от своей болезни. Болезнь не возвращалась, и вообще ничего такого не случилось, что могло бы возбудить новые опасения насчет Лили. Несмотря на это доктор Крофтс выразил мнение, что было бы несвоевременно перевезти ее в новый дом в день Благовещения. Март вообще считается месяцем неблагоприятным для больных, и потому с некоторым сожалением со стороны мистрис Дейл, с весьма сильным нетерпением со стороны Белл и с убедительными доводами от самой Лили выпрошено было позволение сквайра провести в его доме апрель. О том, как принял сквайр это прошение и как согласился он с убеждениями доктора, мы расскажем в самом скором времени.

Между тем Джонни Имс продолжал в Лондоне свою карьеру без особенного удовольствия для самого себя и для леди, считавшей себя избранной царицей его сердца. Действительно, мисс Эмилия Ропер становилась очень сердитой, раздражительной и в раздражительности своей продолжала разыгрывать роль, которая сводилась к тому, чтобы сделать дом в Буртон-Кресценте бурлящим котлом. Она начала кокетничать с мистером Кредлем, не только на глазах Джонни Имса, но и на глазах мистрис Люпекс. Джонни это крайне не нравилось, – безрассудный юноша! А ведь более всего на свете он заботился о том, чтобы отделаться от Эмилии и ее притязаний, – стремился к этому до такой степени, что в минуты мрачного расположения духа грозил самому себе разными трагическими окончаниями своей карьеры в Лондоне. Он хотел поступить в солдаты, хотел уехать в Австралию, хотел всадить пулю в лоб и, наконец, хотел «объясниться» с Эмилией, сказать ей, что она мегера, выразить все свое отвращение к ней, потом бежать в Оллингтон и броситься к ногам Лили. Эмилия была отравой его жизни. Но несмотря на это ее кокетство с Кредлем не нравилось ему, и он до такой степени был глуп, что решился даже высказать Кредлю свое неудовольствие.

– Разумеется, какое мне дело до нее, – сказал он. – Только мне кажется, что ты делаешь из себя круглого идиота.

– Ведь я думал, что ты хочешь от нее отделаться.

– Для меня она ровно ничего не значит, но только, ты знаешь…

– Что же такое знаю я? – спросил Кредль.

– Тебе бы тоже не понравилось, если бы я стал ухаживать за той замужней женщиной. Вот и все тут. Уж не думаешь ли ты жениться на ней?

– На ком? На Эмилии?

– Да, на Эмилии.

– Избави Боже!

– В таком случае на твоем месте я бы оставил ее в покое, ведь она только дурачит тебя.

Совет Имса был очень хорош, и его взгляд на действия Эмилии весьма правилен, но относительно своей роли в этой пьесе он держал себя безрассудно. Мисс Ропер, без всякого сомнения, желала возбудить в нем ревность. Мисс Ропер, при всем своем искусстве, не могла вытянуть из него в течение недели нежного слова, а между тем его беспокоили нежные слова, сказанные Эмилией Кредлю или Кредлем Эмилии. В таком положении находилось это дело, и не должны ли мы признаться, что Джонни Имс все еще боролся с неопытностью и безрассудством юношеского возраста?

Люпексы в это время все еще держались в Кресценте, несмотря на многократные предложения выехать. Мистрис Ропер, хотя и постоянно выражала готовность забыть о долгах Люпексов, но была жадна до денег, что, впрочем, весьма естественно. А так как каждое предложение выехать на другую квартиру сопровождалось требованием уплаты долга и затем незначительным его погашением, то дело тянулось и переезд откладывался с недели на неделю, в начале апреля мистер и мистрис Люпекс все еще были постояльцами в доме мистрис Ропер.

Со времени своей рождественской поездки и последующей переписки с лордом Де Гестом Имс не имел никаких известий из Оллингтона. В письмах от матери ему сообщалось, что из гествикского господского дома ей часто присылали дичь, а из этого Джонни делал вывод, что граф не забыл его. Но о Лили он не слышал ничего, кроме разве молвы, которая в это время сделалась общею, что Дейлы из Малого дома намерены переехать в Гествик. На первых порах он счел это известие благоприятным для себя, полагая, что Лили, удаленная от величия Оллингтона, по всей вероятности, будет для него доступнее, но в последнее время он отказался от этой надежды и уже говорил себе, что его друг в господском доме оставил всякую мысль о его браке с Лили. Прошло три месяца со времени его последней поездки в Гествик. Пять месяцев прошло с тех пор, как Кросби отказался от Лили. Кажется, за пять месяцев можно и забыть такого негодяя, как Кросби! Кажется, для сквайра оказалось бы достаточно трех месяцев, чтобы принять какое-нибудь решение! Очевидно, что для Джонни не было никаких оснований надеяться на удачу в Оллингтоне, и теперь самая лучшая пора отправиться в Австралию. Джонни твердо решил уехать в Австралию, но до отъезда ему хотелось непременно поколотить Кредля за то, что он осмелился вмешиваться в его дела с Эмилией Ропер. Таково было настроение Джонни в течение первой недели апреля.

Но вот пришло письмо от графа, которое вдруг произвело большую перемену во всех чувствах Джонни, которое заставило его считать Австралию блажью, и даже послужило поводом к возобновлению дружеских отношений с Кредлем. Граф ни за что в мире не хотел терять из виду интересов своего друга в Оллингтоне. Тем более что интересы эти поддерживались в настоящее время союзником, которого в деле подобного рода следовало считать могущественнее самого графа. Сквайр дал свое полное согласие на брак Лили с Джонни Имсом.

Содержание письма графа было следующее:

«Гествикский господский дом.

7 апреля 18…

Любезный мой Джонни, я говорил, чтобы ты писал мне, а ты этого не сделал. Хорошо, что я вижусь с твоей матушкой, а то, право, можно было бы подумать, что ты более не существуешь. Молодой человек всегда должен писать письма, когда его об этом просят. (Имс чувствовал, что он не заслужил этого упрека, он не писал своему покровителю, собственно, потому, что не хотел наскучить ему своими письмами. „Клянусь Юпитером, я буду писать ему каждую неделю, пока не надоем ему“, – сказал Джонни самому себе, прочитав такое наставление об обязанностях молодого человека.)

Теперь мне предстоит рассказать тебе предлинную историю, и было бы гораздо лучше, если бы ты приехал сюда: я бы избавился тогда от лишнего труда, но с другой стороны, заставить тебя ждать – тоже нехорошо, ты стал бы считать меня недобрым человеком. Недавно мне случилось встретиться с мистером Дейлом, который объявил мне, что будет очень рад, если одна молодая особа надумает выслушать одного моего молодого друга. Я спросил его при этом о мнении его насчет приданого молодой особы, и он выразил готовность выдавать ей при жизни своей по сто фунтов стерлингов в год, а по смерти отказать по духовному завещанию четыре тысячи фунтов.

Я заявил ему, что со своей стороны тоже не прочь выдавать молодому человеку по сто фунтов в год, но так как двести фунтов при твоем жалованье не очень-то достаточно, чтобы начинать семейную жизнь, то я обещал полтораста фунтов. По должности своей ты скоро получишь повышение, и тогда с пятьюстами фунтами можно будет жить довольно порядочно, особенно если тебе не предстоит надобности застраховать свою жизнь. Я бы на твоем месте, на первых порах, поселился где-нибудь поблизости Блумсбери-сквера, потому что там, как мне сказывали, ты можешь получить дом почти даром. Да и то сказать, стоит ли гоняться за модой? На осень ты можешь привезти жену свою сюда, а сам между тем поохотишься. Я уверен, что она не позволит тебе спать под деревьями.

Теперь ты должен смотреть в оба на молодую особу. Ты, конечно, поймешь, что ей не сказано еще ни слова об этом, а если и сказано, то без моего ведома. Довольно уже того, что сквайр на твоей стороне. Нельзя ли тебе устроить так, чтобы приехать сюда на Пасху? Передай старому Бофлю мой поклон и скажи ему, что ты мне нужен. Если хочешь, я напишу ему. Когда-то я знавал его, хотя не могу сказать, что я когда-нибудь любил его. Здравый смысл говорит, что ты ничего не поделаешь с мисс Лили, не повидавшись с ней. Пожалуй, если хочешь, заведи переписку с ней, только это всегда казалось мне последним делом. Лучше, гораздо лучше приехать сюда и начать ухаживать за ней правильным образом, как бывало в старину. Не считаю нужным говорить тебе, что леди Джулия будет в восторге от твоего приезда. После подвига на станции железной дороги ты сделался ее главным любимчиком. Она думает об этом несравненно больше, чем о подвиге.

Итак, любезный друг, теперь тебе известно все, я составлю о тебе самое дурное понятие, если ты в скором времени не ответишь на это письмо.

Твой искренний друг Де Гест».

Когда Имс прочитал это письмо, сидя за своей конторкой, изумление его и восторг были так велики, что он решительно не знал, где находился или что следовало ему делать. Возможно ли, что дядя Лили не только согласился на брак, но обещал еще дать своей племяннице весьма хорошее состояние? В течение нескольких минут Джонни казалось, что все препятствия к его счастью устранены и что между ним и тем блаженством, о котором до этой поры он едва осмеливался мечтать, не существовало никакой преграды. Потом, подумав о щедрости графа, он чуть не заплакал. Он увидел, что не может успокоить свой ум для того, чтобы мыслить, и свою руку, чтобы писать. Он не знал, справедливо ли было бы с его стороны принять от какого бы то ни было живого человека денежное вспомоществование, он даже считал себя обязанным отклонить предложение графа. Что касается денег сквайра, он знал, что принять их можно. Все, что приходит под видом приданого молодой женщины, может быть принято всяким мужчиной.

Само собой он хотел отвечать графу, и немедленно. Он решился исполнить это, не дожидаясь конца рабочего дня. Его покровитель и друг не должен иметь повода к дальнейшему его обвинению в нежелании писать письма. Потом он снова обратился к незаслуженному упреку, который сделали ему по поводу его молчания, – как будто размышление об этом было самым главным и важным предметом при нынешнем положении дел. Мало-помалу, однако же, он успел сосредоточить свои мысли на существенном вопросе – примет ли Лили его предложение? Осуществление его истинного счастья полностью зависело от ее расположения, – при одной мысли об этом Джонни снова терялся в своих думах, в его сердце снова возникали тяжелые предчувствия. Его тяготили не только обыкновенные сомнения, свойственные всякому влюбленному молодому человеку, сомнения, соединенные с боязнью, обыкновенной у скромного и застенчивого юноши, – но и мысль о том, что поступок его с Кросби будет служить для него немалой преградой. Может, он не совсем понимал то, что выстрадала Лили, но считал вероятным, что ей нанесены были раны, которых не в состоянии были излечить даже последние пять месяцев. Возможно ли, чтобы она позволила ему залечить эти раны? Во время этих размышлений он чувствовал себя совершенно уничтоженным своей застенчивостью и убеждением в том, что он недостоин такого беспредельного счастья. Да и что же, в самом деле, предлагал он взамен предоставления ему такой девушки, как Лилиана Дейл?

В этот день британская корона, мне кажется, также ровно ничего не получила от Джонни Имса за то жалованье, которое ему выплачивалось. Но, по правде говоря, до этого времени усердие на службе со стороны Джонни полностью отвечало требованиям, так что, к величайшей досаде и зависти Кредля, Фишера и других непосредственных сослуживцев и товарищей, повышение Джонни по должности было во всем управлении сбора податей делом несомненным. Предназначенное ему место, по слухам, принадлежало к числу тех, которые в мире государственной службы считаются настоящим раем. Ему предстояло, как гласила та же молва, сделаться личным секретарем первого уполномоченного в управлении. Эта перемена предоставляла ему возможность оставить большую, не покрытую коврами комнату, в которой он сидел за одной конторкой с другим человеком, к которому он чувствовал себя приковаллым постыдным образом, как должны чувствовать себя две собаки, посаженные рядом на цепь. Эта комната представляла собой нечто вроде медвежьей ямы, где сидело от двенадцати до четырнадцати человек. Каждый день около часу пополудни в ней являлись оловянные котелки, придававшие ей вид далеко не аристократический. Старшина комнаты, некто мистер Лов, который, как все допускали, непосредственно ею заведовал, был клерк старой закалки, угрюмый, грузный, нечестолюбивый, проживавший в отдаленном конце Ислинтона и за пределами управления, не известный никому из своей меньшей братии. Все вообще сослуживцы его были такого мнения, что он создавал этой комнате весьма дурную атмосферу. Часто и очень часто производил в этой комнате большое волнение официальный «индюк», в своем роде главный клерк, по имени Киссинг, гораздо выше по должности и моложе по летам, чем джентльмен, о котором мы сейчас упомянули. Он выскакивал из собственного кабинета, расположенного по соседству, ходил торопливо, задирал нос, шаркал офисными туфлями, вникал во все мелочи, будто имел повод бояться, что вся государственная система приближается к скорой гибели, и всегда употреблял в отношении старшины комнаты грубые слова, переносить которые немногие из сидевших в комнате считали себя способными. Волосы у него всегда стояли торчком, глаза были выпучены, он обыкновенно носил при себе регистратурную книгу, засунув в нее палец. Тяжесть этой книги была ему не по силам и, подходя к тому или другому клерку, он не клал ее на конторку, а как-то швырял и через это сделался для всех ненавистным. Вследствие какой-то старинной размолвки он и мистер Лов не говорили друг с другом, а по этой причине при каждом случае, когда открывалась ошибка в книге, обвиняемый в этом молодой человек просил мистера Киссинга обратиться к его неприятелю.

– Ничего я не знаю, – говорил мистер Лов, не отводя лица от конторки.

– Я представлю об этом в совет, – отвечал мистер Киссинг и с огромной книгой исчезал из комнаты.

Иногда мистер Киссинг действительно представлял об этом в совет, и туда обыкновенно требовали мистера Лова и двух или трех молодых людей из его отделения. Конечно, никогда это не влекло за собой серьезных последствий. Виновные клерки получали замечания. Один представитель отводил мистера Лова в сторону и что-то говорил ему, другой отводил мистера Киссинга в другую сторону и тоже что-то говорил. После того представители, оставшись одни, начинали смеяться и говорили, что мистер Киссинг мелочный человек и что Лов всегда будет брать над ним верх. Впрочем, подобные вещи творились в более мирные дни, до поступления в совет сэра Рэфля Бофля.

Все это на первых порах забавляло Джонни Имса, но в последнее время становилось скучным. Он не любил мистера Киссинга, не любил и огромной его книги, с помощью которой мистер Киссинг всегда старался уличить его в каком-нибудь серьезном промахе, ему надоели выходки его товарищей, возбуждавшие вражду между Киссингом и Ловом. Когда помощник секретаря впервые сообщил Джонни намерение сэра Рэфля Бофля взять его к себе личным секретарем, когда он вспомнил уютную комнату, покрытую коврами, кожаное кресло, отдельный письменный стол, которые в случае такой перемены перейдут в полное его распоряжение, когда он вспомнил также и о том, что жалованье его увеличится на сто фунтов стерлингов и что при этом открывалась дорога к дальнейшему повышению, радость его была беспредельна. Но тут встречались своего рода неприятности, уменьшавшие восторг молодого человека. Нынешний личный секретарь, который был личным секретарем и при бывшем первом представителе, покидал этот земной рай единственно потому, что не мог выносить голоса сэра Рэфля. Носилась молва, что сэр Рэфль Бофль требовал от своего секретаря более того, что входило в круг его служебных обязанностей, требовал, чтобы секретарь служил и умел прислуживаться, так что Имс начал сомневаться в своей способности занимать это место.

– Почему же выбор пал на меня? – спросил Джонни помощника секретаря.

– Мы вместе совещались об этом, и мне кажется, что он отдает вам преимущество пред всеми другими, которых ему представляли.

– Однако он поступил со мной довольно строго по делу на станции железной дороги.

– Я думаю, после того он слышал еще что-нибудь по этому делу и изменил свое мнение. Мне кажется, что он получил письмо от вашего друга, графа Де Геста.

– В самом деле! – сказал Джонни, начиная понимать, что значит, когда граф – твой друг. С самого начала своего знакомства с этим джентльменом Джонни всячески старался не упоминать имени графа в своем управлении, а между тем почти каждый день слышал намеки, что факт этот известен всем и имел немаловажное значение.

– Но он такой грубый, – сказал Джонни.

– Вы смиритесь с этим, – отвечал помощник секретаря. – Он громко лает, но не кусает, а ведь сто фунтов в год чего-нибудь да стоят.

В эту минуту Имс смотрел на жизнь вообще с мрачной точки зрения, если б ему предложили новое место, намерен был отказаться от него. Джонни не получал еще письма от графа, но теперь, когда он сидел перед открытым письмом, лежавшим в ящике под его конторкой, – чтобы можно было читать его, откинувшись к спинке стула, – он начал смотреть на вещи вообще совсем с другой точки зрения. Во-первых, мужу Лилианы Дейл следовало иметь отдельную комнату с коврами и креслами, во-вторых, сто фунтов в год добавочного содержания сразу увеличат сумму, назначенную ему графом. Но можно ли будет получить отпуск на Пасху? При изъявлении согласия быть личным секретарем сэра Рэфля он должен выговорить это условие.

В этот момент дверь большой комнаты отворилась, и мистер Киссинг заковылял по комнате ускоренными маленькими шагами. Он прямо подбежал к конторке Имса, швырнул на нее огромную книгу, прежде чем Джонни успел задвинуть ящик, содержавший в себе драгоценное письмо.

– Что у вас в ящике, мистер Имс?

– Частное письмо, мистер Киссинг.

– Гм. Частное письмо! – сказал мистер Киссинг, почти уверенный, что в ящике был спрятан какой-нибудь роман, но не решался выразить этого предположения. – Я половину утра, мистер Имс, смотрел вот на этот адрес в адмиралтейство, а вы поставили его под буквой «С»!

Товарищи Имса, прислушиваясь к тону мистера Киссинга, готовы были подумать, что за обнаруженную в книге ошибку погибнет все управление сбора податей.

– Это значит Сомерсет-хаус, где помещается адмиралтейство, – отвечал Джонни.

– Что вы говорите! Сомерсет-хаус! Половина учреждений в Лондоне…

– Обратитесь лучше к мистеру Лову, – сказал Джонни. – Все это сделано по его указанию.

Мистер Киссинг посмотрел на мистера Лова, мистер Лов пристально смотрел на свою конторку.

– Мистер Лов знает все, что относится к индексации, – продолжал Джонни Имс. – В управлении он главный регистратор.

– Нет, мистер Имс, вовсе не я, – сказал мистер Лов, который любил Джонни Имса и от всей души ненавидел мистера Киссинга. – Впрочем, я уверен, что в этой комнате все сокращенные адреса надписываются вообще очень хорошо, вольно же другим не понимать этого по начальным буквам.

– Мистер Имс, – начал мистер Киссинг, по-прежнему с горьким упреком указывая пальцем на неправильно употребленной буквы «С». Он заготовил речь, которая должна была послужить назиданием для всех присутствовавших и уничтожить мистера Лова, – мистер Имс, если вы не знаете, что адмиралтейство начинается с буквы «А», а не с буквы «С», вам бы следовало поучиться этому до поступления в наше управление. Сомерсет-хаус не есть особое учреждение, – сказав это, он окинул взглядом всю комнату и повторил последние слова, показывая вид, что было бы весьма полезно заучить их наизусть, – не есть учреждение: Государственное казначейство есть учреждение, Министерство внутренних дел – учреждение, Министерство по делам Индии – учреждение…

– Нет, мистер Киссинг, не учреждение, – сказал молодой клерк в отдаленном конце комнаты.

– Вы знаете очень хорошо, о чем идет речь. Министерстве по делам Индии есть учреждение.

– Там не та структура, сэр.

– Все равно, дело в том, каким образом джентльмен, который пробыл на службе три месяца, – не говорю уже три года, – может принимать Сомерсет-хаус за правительственное учреждение? Это выше моего понимания. Если вас неправильно проинструктировали…

– Об этом мы узнаем после, – сказал Имс. – Мистер Лов напишет особую записку.

– Ничего я не стану писать, – сказал мистер Лов.

– Если вас неправильно проинструктировали… – снова начал мистер Киссинг, бросая украдкой взгляд на мистера Лова, но в это время дверь отворилась и вошел курьер с приказанием, чтобы Джонни предстал перед действительно великим человеком. – Мистер Имс, вас требует сэр Рэфль. – При этих словах Джонни моментально вскочил с места, оставив мистера Киссинга с громадной книгой стеречь его конторку. Чем окончилась битва и как бушевала она в большой комнате, нам нельзя было дослушать, мы по необходимости должны были последовать за нашим героем в кабинет сэра Рэфля Бофля.

– А, Имс! Да, – сказал сэр Рэфль Бофль, отводя от конторки свой взгляд при входе молодого человека, – пожалуйста, подождите полминуты. – И великий человек снова углубился в бумаги, как будто боясь, что малейшая медленность во всем, что он делал, могла иметь гибельные последствия для нации в обширном значении этого слова. – Ах да, Имс! Хорошо! – снова сказал он, оттолкнув от себя подписанные бумаги. – Говорят, вы прекрасно знаете свое дело.

– Немного знаю, – сказал Имс.

– Гм? Да, немного знаете. Если вы поступите ко мне, вам придется знать его не немного, а полностью. Вы должны знать его как свои пять пальцев. Слышали вы, что Фицговард оставляет меня?

– Слышал, сэр.

– Превосходный молодой человек, хотя не совсем… Впрочем, не стоит об этом говорить. Труд показался ему не по силам, и он переводится на прежнее место. Правда ли, что лорд Де Гест вам друг?

– Да, действительно. Он всегда был добр ко мне.

– Гм! Хорошо. Я знаю графа много лет, очень много лет: одно время я был с ним в большой дружбе. Может, вам случалось слышать от него мое имя?

– Слышал, сэр Рэфль.

– Да, одно время мы были с ним в дружбе, но, знаете, эти вещи непрочны. Он сделался деревенской мышью, а я – городской. Ха-ха-ха! Можете сказать ему это. Он не рассердится?

– О, нет, никогда, – сказал Имс.

– Смотрите же, скажите, когда увидитесь с ним. Граф такой человек, к которому я всегда имел большое уважение, могу даже сказать, почтение. Итак, Имс, что вы скажете насчет принятия места Фицговарда? Работы много. Я должен сказать вам это по совести. Работы, без всякого сомнения, будет очень много. В делах нашего управления я принимаю гораздо больше участия, чем мои предшественники. Я не хочу сказать, что меня перевели сюда, потому что здесь нужен человек именно с таким участием. – Голос сэра Рэфля становился все громче и громче, и Имс начинал уже думать, что Фицговард поступил благоразумно. – Я хочу сказать, что намерен исполнять мой долг и буду требовать того же от моего личного секретаря. Но, мистер Имс, я никогда не забываю человека. Хорош ли он или худ, но я никогда его не забуду. Полагаю, вам по душе позднее время?

– То есть люблю ли я поздно приходить на службу? О нет, ни под каким видом.

– Совсем не то, – оставаться здесь до поздней поры. Часов до шести, до семи, если понадобится, прикладывать свое плечо к колесу, когда телега завязнет в грязи. Вот это-то я и делал всю свою жизнь. Они знали очень хорошо, что я за человек. Они всегда назначали мне тяжелые дороги. Если бы в государственной службе платили по часам, то мне кажется, я получал бы в ней больше всякого другого человека. Если вы займете вакантное кресло в соседней комнате, то увидите, что это нешуточное дело. Я должен объявить вам это по совести.

– Я могу трудиться, как и всякий другой, – отвечал Имс.

– Прекрасно, прекрасно. Не оставляйте этого правила, и я не оставлю вас. Для меня будет большое удовольствие иметь своим сотрудником друга моего старого друга Де Геста. Вы скажите ему это. Теперь вы можете сейчас надеть на себя сбрую. Не забудьте, я человек аккуратный, весьма аккуратный, и потому вы тоже должны быть аккуратны.

Сэр Рэфль после этих слов сделал вид, как будто желает, чтобы его оставили.

– Сэр Рэфль, – сказал Джонни, – я хочу просить у вас одной милости.

– Какой же именно?

– На Пасху мне необходимо отлучиться недели на две или на три. Мне нужно уехать отсюда дней через десять.

– Отлучиться на три недели на Пасхе, когда парламент только что начнет работу! Для личного секретаря это невозможно.

– Но мне, сэр Рэфль, до крайности необходимо.

– И не говорите, Имс, это не обсуждается.

– Для меня это вопрос жизни и смерти.

– Вопрос жизни и смерти! Что же у вас за дело?

При всем своем величии и политическом значении, сэр Рэфль входил в положение маленьких людей.

– Пока я ничего не могу сказать, я еще сам не уверен.

– В таком случае нечего и говорить о пустяках. Мне не представляется никакой возможности отпустить своего секретаря в это время. Не могу, решительно не могу. Самая служба того не позволяет. Вам не полагается отпуска в эту пору года. Личные секретари обыкновенно идут в отпуск осенью.

– Я буду просить об отпуске и осенью, но…

– Нельзя и думать, мистер Имс, действительно нельзя.

Джонни Имс подумал, что при таких обстоятельствах ему приходится выстрелить из большой пушки. Он не любил стрелять из этого орудия, но бывают случаи, говорил он про себя, когда большое орудие оказывается необходимым.

– Сегодня поутру я получил письмо от лорда Де Геста, в котором он убедительно просит меня приехать на Пасху, не для гулянья, но по делу, – прибавил Джонни. – Если встретится какое-нибудь затруднение, он должен будет писать к вам.

– Писать ко мне, – сказал сэр Рэфль, который не любил, чтобы в управлении обращались с ним фамильярно, хотя бы это было со стороны графа.

– Разумеется, я не стану просить его об этом. Но, сэр Рэфль, если бы я остался на прежнем месте, – и Джонни кивнул в сторону большой комнаты, откуда пришел, – я бы имел полное право на отпуск в апреле месяце. А так как это дело весьма важно и для меня и для графа…

– В чем же оно заключается? – спросил сэр Рэфль.

– Извините, сэр, это секрет.

При этом сэр Рэфль вышел из терпения, он чувствовал, что с ним торгуются. Да и что говорить: молодому человеку делают предложение занять место личного секретаря, а он соглашается принять его не иначе, как на известных условиях.

– Извольте отправиться к Фицговарду. Не могу же я терять из-за таких пустяков целый день.

– Значит, мне можно будет уехать на Пасху?

– Не знаю. Посмотрим. Только теперь, пожалуйста, хватит об этом.

Джонни Имс отправился в комнату Фицговарда, где и принял от этого джентльмена поздравление с новым назначением.

– Я думаю, он будет призывать вас, как лакея, каждую минуту, он всегда звонит вот в тот колокольчик. Он будет кричать вам, так что вы оглохнете. С приглашениями на обеды вы должны распроститься: дел хотя и не много, но он не позволит вам уйти. Мне кажется, его никто не приглашает на обед, потому что он всегда сидит до семи часов. Вам придется писать всякого рода ложь о важных людях. Когда Рафферти будет в отсутствии по личным делам, сэр Рэфль попросит вас принести ему туфли.

Рафферти был курьер первого представителя.

Не следует забывать, однако же, что это говорил увольняемый и раздражительный личный секретарь.

– Если человек не покажет себя способным подавать туфли, его не попросят об этом, – сказал себе Джонни и в то же время принял твердое решение насчет туфель сэра Рэфля Бофля.

Глава XLVII. Новый личный секретарь

«Управление сбора податей 8 апреля, 18*.

Любезный лорд Де Гест.

Не знаю, как и что отвечать на ваше письмо, оно так любезно, более чем любезно. Не знаю также, как оправдать себя в том, что я не писал вам прежде. Я должен объяснить это нежеланием беспокоить вас своими письмами. Мне казалось, что этим самым я злоупотребил бы вашим ко мне расположением. Во всяком случае, это произошло не от того, что я не вспоминал о вас. Теперь к делу: и прежде всего о деньгах, то есть о вашем предложении. Решительно не знаю, что сказать вам об этом, не показавшись дураком. Решительно не знаю, что мне следует делать, и конечно, могу только положиться на вас, ведь вы не пожелаете мне худого. Я всегда был убежден, что мужчина не должен принимать денежных подарков, кроме разве от отца или лиц, заменяющих отца. Сумма, которую вы упомянули, так велика, что лучше было бы или, по крайней мере, я бы желал, чтобы вы ее не называли. Уж если вам угодно быть таким великодушным, то не лучше ли будет назначить мне что-нибудь в вашем духовном завещании?»

– Так и есть. Это для того, чтобы всегда желать моей смерти, – сказал лорд Де Гест, остановившись на этом месте письма, которое читал вслух своей сестре.

– Я уверена, что он не пожелает подобного, – сказала леди Джулия. – Да и к тому же ты, верно, проживешь еще лет двадцать пять.

– Скажите «пятьдесят», это вернее, – возразил граф и продолжил чтение письма.

«Впрочем, все это настолько сильно зависит от другой особы, что едва ли даже стоит говорить об этом. Разумеется, я много обязан мистеру Дейлу, премного обязан, и нахожу, что в отношении своей племянницы он поступил весьма благородно. Будет ли из этого какая-нибудь польза для меня – дело другое. Во всяком случае, я принимаю ваше великодушное приглашение на Пасху, но не знаю, удастся ли мне им воспользоваться. Я должен сказать вам, что сэр Рэфль Бофль сделал меня своим личным секретарем, и за это я приобретаю сто фунтов стерлингов в год. Он говорит, что некогда был вашим приятелем, и, по-видимому, всегда вспоминает о вас с большим удовольствием. Вы поймете, что это значит. Он всегда посылает вам поклоны, до которых, я полагаю, вам дела нет. Я должен поступить к нему с завтрашнего дня и, насколько я слышал, работы будет много».

– В этом нет сомнения, – сказал граф. – Жаль беднягу!

– А я думала, что личным секретарям совсем нечего делать, – призналась леди Джулия.

– Я, однако, не желал бы быть личным секретарем у сэра Рэфля. Впрочем, Джонни еще молод, да и сто фунтов в год чего-нибудь да стоят. Ах, как мы все ненавидели этого человека! Его голос всегда звучал, как звон разбитого колокола. Бедный Джонни!

И затем граф кончил читать письмо.

«Я сказал ему, что на Пасху должен получить отпуск, и он сначала объявил, что это невозможно. Но я постараюсь настоять на своем. Я не остался бы даже и в таком случае, если бы меня сделали личным секретарем премьер-министра, да признаться я не вижу особенной пользы в том, если бы и остался.

Передайте от меня искреннее мое почтение леди Джулии и скажите ей, что я беспредельно ей обязан. Не могу выразить вам своей благодарности. Прошу вас, добрейший лорд Де Гест, верить в преданность вашего

Джона Имса».

Было уже поздно, когда Имс кончил письмо. Он готовился покинуть большую комнату и передать конторку и бумаги своему преемнику. В половине шестого подошел Кодль и заявил, что они вместе пойдут домой.

– Как, ты еще здесь? – спросил Имс. – Я думал, что ты всегда уходишь в четыре часа.

Кредль на этот раз запоздал, собственно, для того, чтобы отправиться домой вместе с новым личным секретарем. Имс, однако же, этого не желал. У него столько было своего дела, что ему хотелось бы подумать наедине, хотелось бы прогуляться без спутника.

– Да, но сегодня накопилось много дела. Кстати, Джонни, поздравляю тебя, от души поздравляю.

– Благодарю, друг.

– Вещь отличная. Сто фунтов стерлингов в год сразу! И какой хорошенький кабинетик! Этот Бофль никогда не подойдет к тебе близко. Целый день он изображает из себя настоящего зверя. Впрочем, Джонни, я всегда знал, что из тебя выйдет что-нибудь более обыкновенного. Я всегда это говорил.

– Тут нет ничего необыкновенного, но только Фиц говорит, что старый Надуфль Крикуфль необыкновенно несносный человек.

– Не слушай ты этого Фица. Это из зависти. Ты сумеешь повести дела по-своему. Ты скоро будешь готов?

– Не совсем скоро. Ты не жди меня, Кодль.

– О, я подожду. Это ничего не значит. Если мы останемся оба, так для нас и обед оставят. Впрочем, стоит ли говорить об этом? Для тебя я готов сделать больше.

– Я намерен проработать до восьми часов, пошлю отсюда за отбивной, – сказал Джонни. – Кроме того, мне нужно кое-куда зайти.

Кредль чуть не заплакал. Минуты две или три он сидел молча, стараясь подавить душевное волнение, и все-таки, когда заговорил, волнение его обнаружилось.

– Ах, Джонни, – сказал он, – я знаю, что это значит. Ты хочешь бросить меня, потому что получил новое назначение. А я всегда был привязан к тебе, всегда и во всем. Не правда ли?

– Пожалуйста, Кодль, не делай из себя дурака.

– Всегда был привязан. Если бы меня сделали личным секретарем, я бы остался тем же самым, что и был. Ты бы не заметил во мне никакой перемены.

– Какой ты чудак! К чему говорить, что я изменился, потому только, что я хочу сегодня обедать в Сити?

– Нет, потому что ты не хочешь идти домой вместе со мной, как бывало прежде. Я вовсе не такой простак, как ты думаешь, я все вижу. Но, Джонни… впрочем, теперь я не должен называть тебя Джонни.

– Не будь, пожалуйста, таким отъ-яв-лен-ным…

Джонни встал и начал ходить по комнате.

– Пойдем, – сказал он, – не хочу оставаться, все равно, где бы ни обедать. – Джонни засуетился около своей шляпы и перчаток, не дав Кредлю времени опомниться. – Я тебе вот что скажу, Кодль, все это отвратительно.

– Но как бы ты стал себя чувствовать, – простонал Кредль, который, после знаменитой победы на станции железной дороги, никак не мог поставить себя на одну доску со своим другом. Если бы ему удалось побить Люпекса, как Джонни побил Кросби, тогда они были бы равны и представляли бы собой пару героев. Но Кредль этого еще не сделал. Он никогда не считал себя трусом, но находил, что обстоятельства ему не благоприятствуют. – Как бы ты стал себя чувствовать, если бы друг, которого ты любил лучше всякого другого в свете, повернулся к тебе спиной?

– Я ни к кому не поворачивался спиной. Ты, может, судишь так потому, что я скоро иду. Послушай, мой друг, перестань говорить такие глупости. Я терпеть не могу подобных вещей. Ты никогда не должен полагать, что человек хочет важничать, подожди сначала, когда он заважничает. Я думаю, что мне не ужиться со старым Крикуфлем, может быть, останусь при нем месяца на два. Едва ли найдется человек, который в состоянии перенести все то, что о нем рассказывают.

После этого Кредль постепенно стал довольным и веселым, в течение прогулки он старался льстить Джонни, и льстил, как умел. Со своей стороны Джонни, хотя и говорил, что «терпеть не может подобных вещей», но лесть ему нравилась. Когда Кредль сказал ему, что Фицговард не стоит его мизинца, Джонни был убежден, что это правда.

– А что касается башмаков, – говорил Кредль, – то не думаю, чтобы он позволил себе попросить тебя об этом, разве уж в большой спешке или что-нибудь в этом роде.

– Послушай, Джонни, – продолжал Кредль, когда они вышли на одну из улиц, соседних с Буртон-Кресцентом. – Ты знаешь, что я ни под каким видом, ни за что в мире не решился бы оскорбить тебя.

– Верю, Кредль, верю, – сказал Имс, продолжая идти, между тем как спутник его выказал желание остановиться.

– Послушай, если я обидел тебя относительно Эмилии Ропер, то даю тебе обещание никогда не говорить с ней.

– Будь проклята эта Эмилия Ропер! – сказал Имс, замедлив шаг и остановив Кредля.

Восклицание это было сделано громким и сердитым голосом, обратившим на себя внимание прохожих. Джонни поступил весьма дурно, ему не следовало вовсе произносить проклятия, не следовало направлять его на человеческое существо, а тем более разражаться им по поводу женщины, которой признавался в любви! Однако он проклял ее, и я не могу продолжать моей истории, не сделав ему замечания.

Кредль взглянул на него и испугался.

– Я хочу сказать, что в этом деле готов сделать все, что тебе угодно.

– В таком случае, пожалуйста, никогда не напоминай мне ее имени. А что касается разговоров с ней, то можешь говорить с ней сколько душе угодно.

– О, я этого не знал. Мне показалось как-то на днях, что тебе это не нравится.

– Я тогда был дурак, записной дурак. Всю жизнь я был дураком. Эмилия Ропер! Послушай, Кредль: если сегодня вечером она будет льнуть к тебе, в чем нет ни малейшего сомнения, потому что сейчас она постоянно играет в эту игру, то ничего, дай ей полную свободу. На меня не обращай внимания, я буду проводить время с мистрис Люпекс или мисс Спрюс.

– А как потом я разберусь с мистрис Люпекс? Она страшно сердится, когда Эмилия заговорит со мной. Ты, Джонни, не знаешь, какая это ревнивая женщина.

В этом разговоре Кредль ощущал себя совершенно на своем месте, он чувствовал себя как обычный мужчина. Да, Имс поколотил одного господина, а ему этого еще не удалось, и правда, что Имс, сделавшись личным секретарем, занял высокое место в общественной жизни, но что касается любовной интриги, такой опасной и таинственной – интриги всеобъемлющей, всепоглощающей, – разве в деле подобного рода он не герой? Он дорого, очень дорого поплатился, и карманом, и спокойствием, за одно удовольствие быть в близких отношениях с мистрис Люпекс, но в то же время ему и в голову не приходило, что он платит за это слишком дорого. Есть удовольствия, которые всякому человеку покажутся дорогими, но тем не менее они могут стоить того. Как бы то ни было, поднимаясь по лестнице дома мистрис Ропер, Кредль решился во что бы то ни стало угодить своему приятелю. Интрига таким образом могла сделаться еще таинственнее, еще более всеобъемлющей, и в то же время менее опасной, потому что мистер Люпекс не будет иметь никакого повода к огорчению.

В этот день за столом мистрис Ропер находились все ее квартиранты, мистер Люпекс редко принимал участие в ее гостеприимном застолье, но в этом случае присутствовал и, мало того, по голосу и вообще по поведению казался пребывающим в самом отличном расположении духа. В гостиной Кредль сообщил всей компании о счастье, которое выпало на долю его друга, и из-за этого сообщения Джонни сделался до некоторой степени предметом более чем обыкновенного внимания.

– Вот как! – сказала мистрис Ропер. – Порадуется же ваша матушка, когда услышит об этом. Я всегда говорила, что вы встанете на ноги.

– Хорошее к хорошему идет, – заметила мисс Спрюс.

– Ах, мистер Имс! – воскликнула мистрис Люпекс, с кокетливым восторгом. – Желаю вам радости от всего сердца. Это такое прекрасное назначение.

– Примите, пожалуйста, руку истинного и бескорыстного друга, – сказал Люпекс.

И Джонни принял эту руку, хотя она была очень грязна, перепачкана в краске.

Эмилия стояла в стороне и взглядом или, вернее сказать, рядом взглядов, передавала поздравления. Теперь, неужели же и теперь ты не будешь моим? – говорили эти взгляды, – Теперь, когда тебя окружают и богатство и почести. И потом, перед уходом в столовую, она прошептала ему: – О Джон! Я так счастлива, так невыразимо счастлива!

– Тьфу ты! – сказал Джонни голосом довольно громким, чтобы достичь слуха счастливой леди. Потом он обошел вокруг комнаты и подал мисс Спрюсо руку. Эмилия, спускаясь вниз одна, решила во что бы то ни стало терзать его сердце. Она терзала его уже несколько дней сряду и изумлялась своему успеху. Ясно было, что кокетство ее с Кредлем раздражало Имса, и потому она решилась продолжать эту игру.

– Ах, мистер Кредль, – сказала она, заняв подле него место, – я люблю таких друзей, которые не изменяются. Я ненавижу ваши возвышения. Они так часто кружат голову.

– Я бы желал испытать это на себе, – сказал Кредль.

– Ну, не думаю, чтобы с вами произошла какая-нибудь перемена, решительно не думаю. Вероятно, скоро и для вас наступит это время. Ведь это сделал граф, тот самый, которого бык хотел поднять на рога. С тех пор как мы узнали этого графа, мы земли не слышим под собой. – И Эмилия вскинула голову и потом хитро улыбнулась, так улыбнулась, что, на взгляд Кредля, это было весьма мило. В то же время он заметил, что мистрис Люпекс смотрела на него с другой стороны стола, и, конечно, не мог вполне насладиться благами, посланными ему свыше.

Когда дамы вышли из столовой, Люпекс и два других молодых человека придвинули к камину стулья и каждый налил себе умеренную порцию спиртного. Имс сделал было попытку удалиться, но Люпекс своими уверениями в дружбе, своими просьбами разделить с ними время принудил Имса, слабого характером и боявшегося нарекания за чванливость, остаться на месте.

– Итак, мистер Имс, за ваше здоровье, – сказал Люпекс, поднимая стакан джина с водой. – Желаю вам много-много лет наслаждаться вашим официальным благоденствием.

– Благодарю вас, – сказал Имс. – Хоть я не очень понимаю, где здесь благоденствие, но во всяком случае чрезвычайно вам признателен.

– Да, сэр, когда я вижу молодого человека ваших лет, начинающего подниматься в общественном положении, я знаю, что усилия увенчаются успехом. Вы только обратите внимание на меня, мистер Имс. Мистер Кредль, за ваше здоровье, и пусть всякое недружелюбное чувство утонет на дне этой чаши. Посмотрите на меня, мистер Имс: я никогда не поднимался в общественном положении, не сделал ничего хорошего на свете и никогда не сделаю.

– Хватит, мистер Люпекс, не говорите этого.

– Нет, буду говорить. Всю жизнь дергаю черта за рога, и все-таки не удалось еще покрепче ухватиться. А сказать ли вам отчего? Оттого, что в молодые года не представлялось ни одного порядочного случая отличиться. Если б мне удалось, например, написать портрет какого-нибудь великого человека, этакой, так сказать, звезды, когда я был ваших лет, какого-нибудь вельможи, как вашего друга сэра Рэфля.

– Уж и звезды! – сказал Кредль.

– Однако ж он порядочно известен в свете, не так ли?.. Или лорда Дерби[34], или мистера Сперджена[35] – вы меня понимаете? Если бы мне выпал такой случай в молодости, я бы не занимался мелкими заказами, не разрисовывал бы кулис второстепенных театров по стольку-то за квадратный ярд. Вам теперь выпал случай, но мне он никогда не выпадал. – И при этом мистер Люпекс принял в себя первую порцию грога.

– А странная вещь – наша жизнь, – продолжал Люпекс и хоть не приступал смело к приготовлению другого стакана горячительного, но начал постепенно, как будто инстинктивно, дотрагиваться до предметов, необходимых для этой операции. – Да, весьма странная вещь. Молодые люди, запомните, я не отрицаю, что успех в жизни зависит от хорошего поведения, – это в самом деле так, и все-таки часто ли хорошее поведение бывает причиной успеха? Был бы я там, если бы меня взял за руку какой-нибудь великий человек в то время, когда я прилагал все усилия, чтобы сделаться артистом? Тогда бы я пил красное вино и шампанское вместо обыкновенного пунша, носил бы манжеты не хуже всякого другого, кто любил и кто теперь не узнает меня, когда случится встретиться на улице. Да, мне не представлялось случая, никогда не представлялось!

– Ведь и теперь не поздно, мистер Люпекс, – сказал Имс.

– Нет, поздно, мистер Имс, поздно. – В это время мистер Люпекс уж успел завладеть бутылкой с джином. – Теперь уж слишком поздно. Игра кончилась, пари проиграно, талант потух… Я в этом уверен, я никогда не сомневался в моих способностях, ни на минуту. Можно во всякое время найти людей, которые наживают тысячи фунтов стерлингов в год своими мольбертами, у которых нет той верности взгляда в рисунке, каким я обладаю, или такого чувства в расположении красок. Я бы мог назвать их, да не хочу.

– А почему бы вам не сделать попытки еще раз? – спросил Имс.

– Если бы я написал прекрасную картину, какая когда-либо пленяла человеческий глаз, кто придет посмотреть на нее? Кто бы имел достаточную уверенность во мне и приехал бы сюда в такую даль и глушь, чтобы удостовериться в истине? Нет, Имс, я знаю свое положение и свои дела, знаю свои слабости. Теперь я не в состоянии проработать одного дня, не будучи уверен в том, что к вечеру получу известное число шиллингов. Вот до чего доходит человек, когда ему не благоприятствуют обстоятельства.

– А мне казалось, что художники-декораторы всегда наживают отличные деньги?

– Не знаю, что вы хотите выразить словами «отличные деньги», мистер Кредль. Какая тут нажива?! Впрочем, я не жалуюсь. Знаю, кому за все я обязан, если мне суждено размозжить себе голову, поверьте, не стану никого обвинять несправедливо. Если вы последуете моему совету… – И тут он обратился к Имсу: – Ради бога, не женитесь слишком рано!

– Напротив, я полагаю, что лучше жениться в молодости, – сказал Имс.

– Вы меня не поняли, – продолжал Люпекс. – Я вовсе не говорю о мистрис Люпекс. Я всегда смотрел на нее, как на обворожительную женщину.

– Слушайте, слушайте, слушайте! – сказал Кредль, ударяя по столу.

– Это совершенная правда, – сказал Имс.

– И когда я предостерегаю вас от женитьбы, вы не должны толковать мои слова превратно. Я никогда и никому не жаловался на нее и не буду жаловаться. Если муж не заступится за свою жену, за кого же ему заступаться? Я никого не виню, кроме самого себя. Но не могу не сказать, что на мою долю никогда не выпадало благоприятного случая, никогда, никогда. – Повторив это слово три раза, уста его прильнули к краю стакана.

В эту минуту дверь столовой приотворилась и мистрис Люпекс просунула голову в щель.

– Люпекс, – сказала она, – что ты делаешь?

– Да, мой друг. Не могу сказать утвердительно, чтобы что-нибудь делал в настоящую минуту. Я подал этим молодым джентльменам небольшой совет.

– Мистер Кредль, вы меня удивляете. И вы, мистер Имс, вы тоже меня удивляете – при вашем положении в обществе! Люпекс, пойдемте сейчас наверх. – С этими словами она вошла в комнату и завладела бутылкой джина.

– Ах, мистер Кредль, пожалуйте сюда, – самым веселым голосом сказала Эмилия, как только мужчины появились наверху. – Я больше получаса жду вас. Я приготовила вам небольшую загадку. – И она пропустила его к стулу, стоявшему между ней и стеной.

Кредль почти испугался своего счастья, садясь на предлагаемое место, однако он сел и вскоре оказался защищенным от всякого физического нападения прочным и широким кринолином мисс Ропер.

– Скажите пожалуйста, какая перемена! – сказала мистрис Люпекс громко.

Джонни стоял близко к ней и шепнул ей на ухо.

– Перемены иногда бывают очень приятны! Вы как думаете? Я, по крайней мере, в этом совершенно убежден.

Глава XLVIII. Немезида[36]

Кросби наконец успокоился в безмятежности супружеской жизни и начинал уже думать, что позор, преследовавший его неделю или две, частью из-за его поступка с мисс Дейл, но более всего из-за побоев, полученных им от Джонни Имса, стал сглаживаться. Ему не удалось еще восстановить прежний ход жизни, он не питал еще надежды на это, но все-таки мог посещать свой клуб без особенного затруднения. Он мог говорить прежним голосом и действовать на службе с прежним авторитетом. Он мог рассказывать своим друзьям, даже с некоторой степенью удовольствия от звука собственного голоса, что леди Александрина будет очень рада видеть их у себя. Ему было довольно комфортно дома, после обеда, сидя в креслах с газетой и в домашних туфлях. Ему было хорошо, так, по крайней мере, говорил он жене.

В сущности же, скука была непреодолимая. Кросби, когда ему приходилось поразмыслить о своем положении, не мог не сознаться в том, что жизнь, какую он вел, была смертельно скучна. Хотя он и ходил в клуб без особого стеснения, но там уже никто не приглашал его присоединиться к обеду. Все понимали, что он непременно обедает дома, да он и действительно обедал дома, когда не было досадных причин, тому препятствовавших. Он хозяйничал в своем доме уже около трех недель и побывал с женой на нескольких обедах по случаю свадьбы, которые преимущественно давали друзья фамилии Де Курси. За исключением этих обедов, свои вечера он всегда проводил дома и, с тех пор как женился, ни разу не обедал в гостях без жены. Он старался уверить себя, что его поведение в этом отношении было следствием собственной решимости, но, тем не менее, он чувствовал, что больше ничего ему не оставалось делать. Никто не приглашал его в театр. Никто не просил его провести вместе вечерок. Мужчины никогда не спрашивали его, почему он не играет в мяч. После должности он обыкновенно отправлялся в Себрайт, ходил с полчаса по комнате, заговаривал то с тем, то с другим. Никто не оказывал ему нерасположения. А между тем он понимал, что все совершенно изменилось, и он решился, с некоторым благоразумием, примириться со своим новым бытом.

Леди Александрина тоже находила свою жизнь довольно скучной, но в ней проявлялась наклонность к сварливости. Она иногда говорила мужу, что ее никуда не возят и не водят, и когда Кросби предлагал прогулку, леди Александрина говорила, что прогулка по улицам ей не нравится.

– Так я не понимаю, где же вы можете гулять, – отвечал он ей однажды.

Она не говорила, что ей нравится верховая езда и что парки – очень приличное место для подобных прогулок, но Кросби услышал в ее выражениях то, чего она не сказала. «Я все для нее сделаю, – говорил он сам себе, – но не хочу разорять себя».

– Эмилия заедет за мною прокатиться, – сказала она в другой раз.

– Ах, – отвечал он, – это будет очень приятно.

– Нет, не будет ничего приятного, – сказала Александрина. – Эмилия всегда так занята покупками и так страшно торгуется с продавцами. Во всяком случае, это лучше, нежели вечно сидеть дома и никуда не выходить.

Они завтракали в определенное время, в половине десятого, но, в сущности, Александрина никак не могла оставить своей комнаты ранее десяти. Аккуратно в половине одиннадцатого Кросби отправлялся на службу. Возвращался домой он в шесть часов и проводил почти целый час перед обедом в церемонии переодевания. По крайней мере, он отправлялся в свою гардеробную, обменявшись несколькими словами с женой, и оставался там, швыряя в сторону разные предметы, обтачивал ногти, перечитывал всякую бумажонку, какая попадалась ему под руки, и убивал таким образом час времени. Он ожидал, что обед будет подан ровно в семь часов, и начинал сердиться, если его заставляли ждать сверх этого срока. После обеда Кросби выпивал бокал вина вместе с женой, а другой – наедине, глядел на разгоревшийся уголь и задумывался над прошедшим. Затем он отправлялся наверх, выпивал чашку кофе, а потом чашку чая, читал газету, перелистывал попавшуюся под руку книгу, прикрывал лицо, когда приходилось зевать, и вообще делал вид, что чтение было очень занимательно. У леди Александрины не было ни знаков, ни слов для выражения своей привязанности. Она никогда не садилась к нему на колени, никогда к нему не ластилась. Она никогда не показывала, что на ее долю выпало счастье находиться вблизи него. Оба они думали, что любят друг друга, оба так думали, но любви между ними не было, а также ни участия, ни теплоты. Самая атмосфера, окружавшая их, была холодна – так холодна, что никакой огонь не мог разогреть ее.

В чем же была бы разница, если бы вместо леди Александрины оказалась при нем в качестве жены Лили Дейл? Он часто уверял себя, что с той или другой жизнь была бы все равно одна и та же, и что он сделался с некоторого времени неспособным к семейной жизни и что надо как-нибудь излечиться от этой неспособности. Но, хотя он одно время убеждал себя в этом в недовысказанных соображениях, но тут же объявлял себе в других рассуждениях, что Лили озарила бы весь дом своим блеском, и что, если бы он привез ее к своему очагу, на него светило бы солнце каждое утро и каждый вечер. Несмотря на все это он старался выполнять свои обязанности и помнил, что развлечения посредством службы было для него всегда доступно. С одиннадцати часов утра и до пяти пополудни он занимал место, которое заставляло других смотреть на него, по необходимости, с уважением и обращаться к нему с почтением. В этом отношении он был счастливее своей жены, у нее не было должности, которая могла бы служить ей прикрытием от всяких невзгод.

– Да, – говорила жена Кросби своей сестре Эмилии, – все это прекрасно, я не обращаю внимания даже на то, что наш дом очень сырой, но мне так надоедает это одиночество.

– Иначе и не может быть с женщинами, которые вышли замуж за служащих.

– О, я не жалуюсь, разумеется, я хорошо понимала, на что решилась. Я думаю, что скука пройдет, когда все съедутся в Лондон.

– Не думаю, что многое изменится в этом отношении в сезон после Рождества, – сказала Эмилия. – Конечно, Лондон веселее в мае. Ты увидишь, что в будущем году тебе не будет так скучно, а может, к тому времени у тебя будет ребенок.

– Пустяки! – воскликнула Александрина. – Я не хочу заводить ребенка, да я и не думаю, что он у меня будет.

– А мне кажется, не мешает постоянно думать об этом.

Леди Александрина, хоть и не имела бурного темперамента, не могла, однако же, не признаться самой себе, что сделала ошибку. Она решилась выйти за Кросби, потому что Кросби вращался в свете, а теперь ее уверяли, что в лондонский сезон она не почувствует никакой разницы, а лондонский сезон, который если и не доставлял удовольствия, то всегда приносил с собой оживленных гостей. Она соблазнилась замужеством потому, что ей казалось, что, будучи замужней женщиной, она может наслаждаться обществом с большей непринужденностью, чем девушка, находящаяся под надзором матери или гувернантки, и что она будет более свободна в своих действиях, а теперь ей говорят, что надо ожидать ребенка, который займет ее время и доставит удовольствие. В замке Курси, конечно, бывало и скучно, но все-таки было бы лучше этого.

Когда Кросби вернулся домой, после этого маленького разговора насчет ребенка, жена сообщила ему, что в будущее воскресенье они обедают у Гейзби. Услышав это, Кросби с досадой помотал головой. Он понимал, однако же, что не имеет права сетовать, потому что его только раз брали в Сент-Джонс-Вуд с тех пор, как он вернулся домой после свадебной поездки. Тут была, впрочем, одна статья, на которую он считал себя вправе поворчать.

– И с какой стати в воскресенье?

– Потому что Эмилия пригласила меня именно в воскресенье. А если просят в воскресенье, то нельзя же сказать, что мы будем в понедельник.

– Это воскресенье для меня ужасно! А в котором часу?

– Она говорила, в половине шестого.

– Боже милостивый! Что же мы будем делать целый вечер?

– С вашей стороны, Адольф, очень нелюбезно отзываться так о моих родных.

– Полноте, милая, это шутка, будто вы не говорили то же самое раз двадцать! Вы чаще, чем я, и с большею горечью выражали свое неудовольствие, когда вам приходилось отправляться туда. Вы знаете, что я люблю вашу сестру, и Гейзби в своем роде славный малый, но только после трех-четырех часов в его обществе всегда начинаешь чувствовать себя усталым.

– Все же не может быть скучнее, чем… – и леди Александрина не окончила своей фразы.

– Дома, по крайней мере, можно читать, – сказал Кросби.

– Нельзя же вечно читать. Во всяком случае, я дала за вас слово. Если вы хотите отказаться, то напишите объяснение.

Когда наступило воскресенье, то, разумеется, Кросби отправился в Сент-Джонс-Вуд, и ровно в половине шестого стоял уже у входа в дом, который был ему так ненавистен. Одно из первых намерений, принятых им, когда он имел в виду женитьбу, было весьма враждебного свойства к дому Гейзби. Он решился видеться с ним как можно реже. Он хотел освободить себя от этой связи. Он никогда не искал союза с этой ветвью фамилии Де Курси. А теперь дело приняло такой оборот, что только с этой ветвью он и был в союзе. Он только и слышал, что о Гейзби. Эмилия и Александрина были неразлучны. И вот его тащат теперь на воскресный обед, он хорошо понимал, что его будут частенько таскать туда и что он никак не сумеет отделаться. Он уже задолжал Мортимеру Гейзби, он знал, что все его семейные дела попали в руки этого поверенного и что не было никакой возможности вырвать их из этих рук. Его дом был вполне обеспечен всем необходимым, и он знал, что деньги за все уже были уплачены, но сам не заплатил ни одного шиллинга, Мортимер Гейзби взял на себя все уплаты.

– Поди к своей маме и тетеньке, Де Курси, – сказал после обеда этот поверенный вертевшемуся около него ребенку. Кросби остался наедине с зятем своей жены, и с этого момента начинались пытки в Сент-Джонс-Вуде, которых Кросби так страшился.

Со своей свояченицей он еще мог говорить, всегда помня, что она дочь графа. Но с Гейзби у них не было ничего общего. К тому же он чувствовал, что Гейзби, обходившийся с ним до этой поры с уважением, теперь совершенно утратил это чувство. По понятиям поверенного, Кросби вращался когда-то в большом свете, но это уже миновало. Сейчас, по оценке этого же поверенного, Кросби был просто секретарем присутственного места, человеком, который был у него в долгу. Оба они женаты на родных сестрах, и он не видел, почему блеск зажиточного поверенного должен тускнуть перед блеском государственного чиновника, который был далеко не в таких счастливых обстоятельствах. Все это было совершенно понятно им обоим.

– От Курси получили самые страшные вести, – сказал поверенный, как скоро малютка удалился.

– Как! Что там случилось?

– Порлокк женился, знаете, на той женщине.

– Пустяки!

– Уверяю вас. Старая леди посчитала себя вынужденной сообщить мне об этом, она ужасно сокрушается. По моему мнению, это еще не самое худшее. Всему свету известно, что Порлокк шел по пути погибели. Он хочет начать дело с отцом – за какие-то недоплаты его доли – и грозит подать в суд, если ему не заплатят деньги.

– Но точно ли ему должны?

– Да, должны. Около двух тысяч фунтов стерлингов. Вероятно, мне опять придется заплатить. Но клянусь честью, что я не вижу, откуда их взять, право, не вижу. Туда и сюда я заплатил за вас больше тысячи четырехсот фунтов.

– Тысячи четырехсот фунтов!

– Да, так, на меблирование и страхование, да по счету нашей фирмы за свадебный контракт. Счет этот еще не оплачен, это, впрочем, все равно. Нынче даром ведь не женятся.

– У вас, однако, есть обеспечение.

– Ну да, конечно есть. Но теперь надо бы наличных денег. Наша фирма так много ссудила на имение Де Курси, что не желает идти дальше, а поэтому-то и понадобится взять это на себя. Придется им всем ехать за границу, этим дело и кончится. Между графом и Джорджем была страшная сцена. Джордж вышел из себя и сказал графу, что он виноват в женитьбе Порлокка. Дело кончилось тем, что Джорджа и его жену выставили за дверь.

– У него есть собственные деньги.

– Есть, но он не хочет их тратить. Того и гляди, что приедет сюда и сядет нам на шею. Я решился не просить его остановиться у меня и вам то же советую. Если он раз войдет в дом, то его нескоро выживешь.

– Я чувствую к нему совершенное отвращение.

– Да, нехороший человек. Такой же точно и Джон. Порлокк был немного лучше, да совершенно промотался. Нечего сказать, семейка.

Вот каково семейство, ради которого Кросби изменил Лили Дейл! Под влиянием честолюбия его единственной целью было сделаться зятем графа, и чтобы достигнуть этой цели, необходимо было стать подлецом. Достигая ее, он прошел путь всевозможной грязи и позора. Он женился на женщине, которую не любил. Он ежечасно вспоминал о девушке, которую прежде любил, о которой не мог позабыть и которую он так обидел, что никакие обстоятельства не могли быть приняты во внимание для возобновления прежних отношений. Этот поверенный, который сидел перед ним, толкуя о своих тысячах с отвратительным беспокойством, свойственным только подобным людям, – и он составил точно такую же партию, с той только разницей, что, составляя ее, знал, что делал. Он получил от этой женитьбы все ожидаемое. А что получил Кросби?

– Да, дрянной народец, дрянной, – говорил он с горечью.

– Мужчины – да, – сказал Гейзби весьма хладнокровно.

– Гм! – сказал Кросби.

Гейзби совершенно ясно понял, что женщины по мнению его приятеля тоже оказывались не совсем тем, чем следовало бы, но этим он не оскорблялся, хотя тут и допускалась частица оскорбления в отношении его жены.

– Графиня – женщина благонамеренная, – сказал Гейзби. – Жизнь ее была трудная, очень трудная. Мне приходилось слышать, как граф ругает ее. Он употреблял такие выражения, которых испугался бы поденщик, – уверяю вас. Но он скоро умрет, и тогда ей будет спокойно. При дележе наследства она получит три тысячи годового дохода как вдова.

«Он скоро умрет, и тогда ей будет спокойно!» – это один из фазисов семейной жизни. Разбирая эти слова, Кросби вспомнил обещание Лили, данное во время прогулки по полям, делать для него все на свете. Он вспомнил ее поцелуи, прикосновение ее пальчиков, серебристый веселый голосок, шорох ее платья, когда она ластилась к нему. После этого он невольно подумал, не умереть ли ему, чтобы Александрине тоже было спокойно. Она и ее мать жили бы где-нибудь в Германии, в Баден-Бадене, как нельзя спокойнее, получая вдовью часть наследства.

Сквайр в Оллингтоне, мистрис Дейл и леди Джулия Де Гест были до этой поры и теперь крайне обеспокоены, что Кросби не подвергся еще никакому наказанию, и что его не постигло еще кара за его великое прегрешение. Как они мало понимали истину! Если бы его стали преследовать законом, если бы его приговорили к тюремному заключению и каторжным работам на двенадцать месяцев, то и тогда наказание его не было бы так жестоко. Тогда бы он, по крайней мере, избавился от леди Александрины.

– Джордж с женой приедут в Лондон, не пригласить ли нам их к себе на недельку-другую? – спросила его жена, когда они уселись в извозчичьей карете, возвращаясь домой.

– Нет! – заревел Кросби. – Ничего подобного не будет!

После этого не было сказано ни слова о приглашении до самого дома. Возвратясь домой, Александрина сослалась на головную боль и тотчас ушла в свою комнату. Кросби бросился в кресло перед потухающим камином и решился отделаться от всего семейства Де Курси. Что же касается жены, то она как жена должна ему повиноваться или оставить его в покое и дать ему полную свободу. Доход их состоял из тысячи двухсот фунтов стерлингов. Превосходно было бы, если бы ему удалось отделить себе шестьсот фунтов и вернуться к прежнему образу жизни. Конечно, не следовало ожидать всех удобств прежней жизни, прежнего уважения и почтения общества. Но все-таки он мог наслаждаться роскошным клубным обедом. Незанятые вечера могли бы опять принадлежать ему вместе со свободой проводить их, как вздумается. Он знал многих, кто жил врозь от своих жен. При этом Кросби вспомнил, как безобразна была Александрина весь этот вечер в своей мишурной коронке с поддельными камнями и вдобавок с насморком, от которого ее нос раскраснелся. Со времени замужества на нее напало сверх того какое-то постоянное, неприятное неряшество. Да, нельзя было скрыть – она весьма нехороша. Высказав все это самому себе, он отправился спать. Я сам склонен думать, что наказание его было достаточно жестокое.

На другое утро его жена все еще жаловалась на головную боль, так что ему пришлось завтракать одному. После твердого отказа на ее предложение пригласить брата они мало разговаривали.

– У меня голова ужасно трещит, пусть Сара принесет мне чаю и тост, если не возражаете.

Для Кросби было совершенно все равно, и он позавтракал один с таким наслаждением, как почти никогда со времени женитьбы.

Ему стало ясно, что настоящее удовольствие его жизни должно проистекать из служебных занятий. Есть люди, которым трудно жить на свете без какого-нибудь источника ежедневного комфорта, к числу таких людей принадлежал и Кросби. Он едва ли был бы в состоянии переносить жизнь, если б в ней не было страниц, на которых он мог бы остановить свой взор с удовольствием. Ему всегда нравились его занятия, и он решил теперь, что они заменят ему все прочее. Но чтобы достигнуть этого, необходимо было предоставить ему большую свободу. По принятым правилам в месте его службы секретарю вменялось в непременную обязанность получать приказания представителей и следить за исполнением. Предшественник Кросби строго соблюдал этот порядок вещей, но Кросби сделал гораздо более и возымел честолюбивые планы прибрать весь совет к рукам. Он льстил себя надеждой, что ему известны и их, и свои обязанности лучше, нежели им, и что с помощью небольшой хитрости он может управлять ими. Во всем этом не было ничего невозможного, если б не случилось скандала на Паддингтонской станции, но, как всем нам известно, главный петух на заднем дворе должен всегда господствовать. Если он один только раз выпачкает в грязи свои крылья, то хоть и будет иметь вид петуха, которого постигло несчастье, никакой другой петух уже не станет питать к нему уважения. Мистер Оптимист и мистер Буттервел очень хорошо знали, что их секретаря поколотили, и потому не могли уже доверяться такому человеку.

– А, кстати, Кросби, – сказал Буттервел, входя к нему в кабинет, вскоре после его прихода на службу, в тот самый день, когда он завтракал один, – я хочу сказать вам несколько слов. – И Буттервел вернулся и притворил дверь, которая была открыта.

Кросби недолго думал, он тотчас угадал суть предстоящего разговора.

– Знаете ли… – начал Буттервел.

– Не лучше ли вам будет присесть? – предложил Кросби, садясь сам при этих словах. Уж если быть состязанию, то он за себя постоит. В этом случае он покажет более присутствия духа, чем на платформе железной дороги. Буттервел сел и чувствовал при этом, что само движение отняло у него немного власти. Когда человек собирается сделать выговор другому, он должен находиться в своей атмосфере.

– Я не желаю придираться, – начал Буттервел.

– Надеюсь, что я не подал к тому повода, – сказал Кросби.

– Да я и не говорю этого. Но мы в совете полагаем…

– Позвольте, позвольте, Буттервел. Если вы хотите сказать что-нибудь неприятное, так уж лучше пусть оно выскажется в совете. Тогда это будет не так неприятно, уверяю вас.

– Но все, что происходит в собрании членов совета, должно иметь официальное значение.

– Это для меня все равно. Я скорей предпочту эту форму, нежели другую.

– Вот дело в чем. Мы полагаем, что вы берете на себя слишком много. Конечно, если тут и есть ошибка, то она не может служить упреком для вас, потому что это происходит от вашего усердия в делах.

– А если я не стану делать, то кто же станет? – спросил Кросби.

– Совет в состоянии исполнить все, до него касающееся. Полно, Кросби, мы много лет знаем друг друга, и я вовсе не желаю с вами ссориться. Я потому так говорю вам, что вам же будет неприятно, если дело это примет официальный вид. Господин Оптимист не имеет обыкновения сердиться, но вчера он был просто рассержен. Вам лучше выслушать меня и заниматься своим делом немного потише.

Кросби, однако же, не желал спокойно получать выговоры. Он чувствовал себя обиженным и готов был вступить в бой с первым встречным и поперечным.

– Я исполнял свои обязанности в меру разумения, мистер Буттервел, – сказал он, – и кажется, всегда удовлетворительно. Назовите мне человека, который может указать на незнание мною дела. Если я трудился более чем следовало, так это оттого, что другие не выполняли своих обязанностей, как должно.

При этих словах лицо Кросби омрачилось, и представитель заметил, что секретарь не на шутку разгневался.

– О! Очень хорошо, – сказал Буттервел, вставая со стула. – При таких обстоятельствах мне предстоит только передать дело председателю, и он сообщит вам свое мнение в совете. Мне кажется, вы поступаете неблагоразумно, право, так. Что касается меня лично, то я руководствовался дружеским расположением, – сказав это, мистер Буттервел удалился.

После полудня того же дня, между двумя и тремя часами, Кросби, по обыкновению, пригласили в совет. Это делалось ежедневно, и он обыкновенно находился там около часа в обществе двух из трех членов, подкрепивших свои силы бисквитом и бокалом хереса. В нынешний раз они точно так же принялись за обычный труд, но Кросби не мог не заметить, что взаимоотношения их изменились. Все три члена были налицо. Председатель отдавал приказания важным, чванливым голосом, что при добром расположении духа не было ему свойственно. Майор Фиаско почти ничего не говорил, но в его взгляде светился самодовольный сарказм. Дела совета шли плохо, и он радовался. Мистер Буттервел был необычайно учтив в обхождении и более обыкновенного развязен. По окончании дел в мистере Оптимисте обнаружились признаки какого-то беспокойства, он то вставал, то опять садился, перебирал кучу бумаг, которые лежали перед ним, и заглядывал в них через очки. Наконец он выбрал одну из них, снял очки, откинулся в кресле и начал маленькую речь.

– Мистер Кросби, – сказал он, – всем нам очень приятно, очень приятно видеть ваше усердие и деятельность на служебном поприще.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Кросби, – мне нравится служба.

– Да, совершенно так, мы все это чувствуем. Но мы думаем, что вы – если б я сказал, – «берете на себя слишком много», то, может, я выразился бы резче, чем мы хотели бы.

– Не говорите более того, что намерены сказать, мистер Оптимист. – При этих словах глаза Кросби слегка осветились блеском минутного торжества. То же самое было заметно и в глазах майора Фиаско.

– Нет-нет, – сказал мистер Оптимист, – я лучше недоскажу, чем скажу лишнего такому отличному чиновнику, как вы. Но вы, вероятно, понимаете, что я имею в виду?

– Не знаю, точно ли я вас понимаю, сэр. Если я не взял на себя лишнего, что же я сделал такое, чего не следовало бы делать?

– Во многих случаях вы отдаете приказания, на которые следовало бы вам предварительно получить разрешение. Вот один пример. – И отложенная бумага явилась на сцену.

В этом случае секретарь был, очевидно, виноват по букве закона, и он не мог найти оправдания, даже основывая это оправдание на существенной необходимости.

– Если вам угодно, чтобы я впредь ограничивался разрешительными инструкциями, я исполню это, но мне кажется, что вы сами найдете это неудобным.

– Так будет гораздо лучше, – сказал мистер Оптимист.

– Очень хорошо, – сказал мистер Кросби. – Будет исполнено. – И он тут же решился сделаться по возможности неприятным трем джентльменам, собравшимся в этой комнате. Он мог сделаться очень неприятным, но это в такой же мере могло отразиться на нем самом, как и на них.

Теперь у него все пошло неладно. И где было искать утешения? По пути домой он зашел в Себрайт, но у него не было слов для разговора на обыденные темы. Он пошел домой, где его жена хоть и встала, но все еще жаловалась на головную боль.

– Я весь день не выходила из дому, – сказала она, – а от этого голова еще больше разболелась.

– Я, право, не знаю, как этому помочь, когда вы не хотите ходить пешком, – сказал он.

После этого они более не говорили до самого обеда.

Если бы сквайр в Оллингтоне знал все это, он бы мог, я полагаю, довольствоваться наказанием, которое постигло Кросби.

Глава XLIX. Приготовления к отъезду

– Мама, прочитайте-ка это письмо.

Это говорила старшая дочь мистрис Дейл, когда они все три сидели в гостиной Малого дома. Мистрис Дейл взяла письмо и прочла его с большим вниманием, а потом вложила в конверт и возвратила Белл.

– Ну что же, это хорошее письмо, и, как мне кажется, в нем высказывается истина.

– Да, мама, в нем высказывается немного больше истины. Как вы говорите, оно очень хорошо написано. Он всегда пишет хорошо, когда бывает тронут за живое. Но все-таки…

– Что «все-таки», моя милая?

– В эти строки вложено больше разума, чем сердца.

– Если так, то ему легче будет перенести страдания, то есть если ты окончательно решила это дело.

– Да, я окончательно решила, и право, не думаю, что он будет очень страдать. Но по всей вероятности, он не принял бы на себя труда написать подобное письмо, если бы у него не было стремления к этому.

– Я совершенно уверена, что у него есть стремление, и самое искреннее, и также уверена в том, что он сильно обманется в своих ожиданиях.

– Как он обманулся бы, если бы не удались ему какие-нибудь другие предприятия. Кажется, ясно.

Письмо было от кузена Белл, Бернарда, и заключало в себе самые сильные убеждения, какие только в состоянии он был придумать как соискатель ее руки. Бернард Дейл был способен сильнее выразить эти слова посредством письма, чем живой изустной речью. Это был человек, способный делать все превосходно, когда на обсуждение дела ему предоставлялось весьма немного времени, но он не обладал силой страсти, вызывающей человека на красноречие, он с мольбой просит то, что желает приобрести. Его письмо при нынешнем случае было длинно и довольно убедительно. Если в нем мало выражалось страстной любви, зато много было приятной лести. Он говорил Белл, как выгоден был бы брак их для обоих семейств, он уверял, что отсутствие еще более усилило в нем чувство привязанности, он без хвастовства ссылался на свое прошедшее поприще в жизни, как на лучшее ручательство за его будущее поведение, он объяснял, что, если брак этот состоится, то не представится тогда ни малейшей надобности касаться вопроса об оставлении Малого дома ее матерью и сестрою Лили, и, наконец, сказал ей, что любовь к ней становилась всепоглощающим чувством его существования. Если бы письмо это было написано с тем, чтобы получить от какого-нибудь третьего лица благоприятное мнение насчет его сватовства, оно было бы действительно весьма хорошим письмом, но в нем не было ни слова, которое могло бы пошевелить сердце такой девушки, как Белл Дейл.

– Ты отвечай ему ласковее, – сказала мистрис Дейл.

– Так ласково, как я уж и не знаю, – сказала Белл. – Я бы желала, мама, чтобы это письмо написали вы.

– Мне кажется, это не годится. Это, я полагаю, послужит ему поводом к новой попытке.

Мистрис Дейл знала очень хорошо, – как знала несколько месяцев тому назад, – что стремление Бернарда безнадежно. Она была уверена, – хотя об этом не было между ними разговора, – что если доктор Крофтс вздумает прийти еще раз и попросит руку ее дочери, то ему не будет отказано. Из двух этих мужчин ей, конечно, больше всего нравился доктор Крофтс, впрочем, ей нравились оба, и она не могла не припомнить, что один, в материальном отношении, представлял собой весьма бедную партию, между тем как другой во всех отношениях был превосходен. Мистрис Дейл ни под каким видом не хотела сказать слова, чтобы повлиять на дочь, да она, впрочем, и знала, что на нее никакие слова не могли бы подействовать, но все же она не могла отстранить от себя некоторого сожаления при мысли, что это так и должно быть.

– Я знаю, мама, чего бы вы пожелали, – сказала Белл.

– У меня одно желание, моя милая, это чтобы ты была счастлива. Да сохранит тебя Господь от участи, которая постигла Лили! Советуя тебе отвечать кузену как можно ласковее, я хотела этим сказать только одно, что за свое благородство он вполне заслуживает ласкового ответа.

– Будьте уверены, мама, я прилагаю для этого все мои усилия, однако вы знаете, что говорит одна леди на сцене: как трудно вытащить жало из этого слова «нет».

Сказав это, Белл вышла немного прогуляться, а по возвращении села за свой письменный столик и сочинила послание. Оно было твердо и решительно. Что касается той мягкости, которая должна была вытащить жало «из этого едкого, язвительного слова: нет», Белл и не думала о ней. «Всего лучше пусть и он поймет, что я тоже серьезна», – сказала она про себя, и в этом настроении духа написала письмо.

«Прошу вас, не позволяйте себе думать, что в моих словах нет дружеского расположения к вам, – прибавила она в постскриптуме. – Я знаю, как вы добры, и знаю всю цену того, от чего отказываюсь, но в этом важном вопросе я вменяю себе в непременную обязанность высказать вам одну правду».

Между сквайром и мистрис Дейл решено было, что переезд из Малого дома в Гествик не должен состояться раньше первого мая. Когда ему дали понять, что, по мнению доктора Крофтса, безрассудно было бы перевезти Лили из Малого дома в марте месяце, он пустил в ход все свое красноречие, чтобы вынудить мистрис Дейл отказаться от своего намерения. Сквайр говорил ей, что он всегда считал этот дом принадлежащим по праву кому-нибудь из фамилии Дейлов, кроме его самого, что в нем всегда так жили и что ни один из оллингтонских сквайров минувшего времени не брал за этот дом арендных денег.

– Тут не делается милости, вовсе никакой, – сказал он своим обычным резким, суровым тоном.

– Напротив, тут есть милость, большое великодушие, – отвечала вдова. – И я никогда не была слишком горда, чтобы принимать ее, но когда я говорю вам, что мы надеемся быть счастливее в Гествике, вы не захотите нас удерживать. Лили получила в этом доме тяжелый удар, а Белл чувствует, что поступает совершенно наперекор вашим желаниям, – желаниям, в которых тоже выражается так много великодушия!

– Не стоит больше говорить об этом. Все это может еще устроиться, если только вы останетесь здесь.

Но мистрис Дейл знала, что «все это» никогда не устроится, и потому настаивала на своем. Притом же она едва ли бы осмелилась сказать дочерям, что покорилась просьбам сквайра. Разговор этот происходил в то самое время, когда сквайр вел переговоры с графом насчет приданого Лили и, конечно, ему было тяжело подобное упрямство со стороны родственников в тот момент, когда о них заботились с таким великодушием. Впрочем в ходе своих убеждений относительно Малого дома он ничего не сказал о Лили или о ее будущих видах.

Они предполагали выехать первого мая, и уже одна неделя апреля прошла. После свидания, о котором мы сейчас упомянули, сквайр не говорил мистрис Дейл ни слова по этому делу. Разъединение семейств было для него и досадно, и больно, – на отказ мистрис Дейл он смотрел не иначе, как на выражение неблагодарности. По его мнению, он исполнял свой долг в отношении к ним, исполнял более чем долг, и теперь они говорят ему, что оставляют дом его потому, собственно, что не могут более переносить тягости оказываемых им милостей. В сущности же, он не понимал их, а они не понимали его. Он был суров в своем обхождении и любил иногда проявлять свою непреклонную волю, вовсе не сознавая, что его положение хотя и давало ему все привилегии близкого и дорогого друга, но не давало, однако, власти отца или мужа. В деле предполагаемой женитьбы Бернарда он говорил так, как будто Белл должна была спросить его мнение, прежде чем откажет своему кузену. Он позволил себе сделать выговор мистрис Дейл, и этим самым нанес ее дочерям оскорбление, простить которое они находили в то время совершенно невозможным.

Впрочем, едва ли и они были более довольны нынешним порядком вещей, чем сквайр: и теперь, когда наступило время разъединения, они, не имея возможности отказаться от своей решимости, чувствовали, что поступали со сквайром жестоко. Когда у них созрела эта решимость, даже когда она только созревала, сквайр был к ним холоден и суров. Несчастье Лили смягчало его, как смягчало и одиночество, которое предстояло ему испытывать по отъезде Дейлов. Тяжело было ему такое обращение с ним в то время, когда он для всех них делал все лучшее! Они также чувствовали это, хотя и не знали, как далеко простирались услуги, которые он старался оказать им. В то время как они сидели у камина, составляя планы своего удаления, сердца их были ожесточены против него, и они решились во что бы то ни стало защищать свою независимость. Но теперь, когда наступило время действовать, они сознавали, что сетования на него уже в значительной мере утихли. Это набрасывало на все предметы грустную тень, несмотря на то они продолжали свою работу.

Кто не знает, как страшны бывают приготовления к переезду из одного дома в другой, какое является бесчисленное множество вещей и вещиц, которые требуют укладывания, упаковки, как невыразимо неприятен период упаковки, какой жалкий и неряшливый вид принимают все принадлежности дома в этом беспорядке! Сейчас люди, которые понимают свет и имеют деньги, соразмерные с такими понятиями, изучили способ избегать подобных неприятностей и поручать этот труд другим за известную плату. Оставив посуду в буфетах, книги на полках, вино в погребах, занавеси на своих местах, понимающее свет семейство отправляется недели на две в Брайтон. К концу этого времени посуда преспокойно переставится в другие буфеты, книги в другие шкафы, вино в другие погреба, занавеси повесятся на другие места, все-все приведется в надлежащий порядок. Мистрис Дейл и ее дочери не имели ни малейшего понятия об этом способе передвижения. Пригласить деревенского плотника для наполнения ящиков, которые он сам же сделал, – вот все, что знали они о посторонней помощи, кроме своих двух служанок. Каждой вещи предстояло перейти через руки того или другого члена семейства, предвидя всю трудность этой работы, они начали ее гораздо ранее, чем было необходимо, – так что при первом приступе сделалось уже очевидным, что им приведется провести скучную, тяжелую, беспокойную неделю среди ящиков и сундуков, в виду беспорядочно расставленной мебели.

Прежде всего отдано было приказание, чтобы Лили ничего не делала. Она была больна, и, следовательно, ее нужно было поберечь и дать ей покой. Но вскоре приказание это было нарушено, и Лили трудилась усерднее матери и сестры. Действительно, едва ли ее можно было считать больше за больную, и она не хотела, чтобы с ней обходились как с больной. Она сама чувствовала, что нынешнее постоянное занятие могло спасти ее от тяжелой необходимости оглядываться назад на несчастное прошедшее, и вследствие этого составила себе идею, что чем тяжелее будут занятия, тем для нее лучше. Снимая книги с полок, складывая белье, вынимая из старых комодов и шкафов давно забытые предметы домашнего хозяйства, она находила невыразимое удовольствие и была так весела, как в былое счастливое время. Она разговаривала за работой, с разгоревшимися щечками и смеющимися глазками останавливалась среди пыльного скарба и окружавшего ее хаоса, в эти минуты ее мать начинала думать, что на душе Лили по-прежнему хорошо и спокойно. Но потом в другие минуты, когда приходила реакция, ей казалось, что тут ничего не было хорошего. Лили не могла сидеть спокойно у камина, спокойно заниматься каким-нибудь рукодельем и спокойно о чем-нибудь разговаривать. Нет еще, не могла. Несмотря на это ей было хорошо, – хорошо было и на душе у нее. Она говорила себе, что победит свое несчастье, – как говорила во время болезни, что несчастье не должно убить ее, – и теперь действительно старалась победить его. Она говорила себе, что свет жизни не должен быть потерян для нее потому только, что у нее разрушились самые отрадные надежды. Рана была глубока и мучительна, но тело пациентки было крепко и здорово, кровь – чиста. Врач, знакомый с болезнями подобного рода, после продолжительного наблюдения ее симптомов непременно объявил бы, что излечение вероятно. Врачом Лили была мать, которая наблюдала за больной с величайшим вниманием, хотя время от времени она и впадала в сомнение, но постоянно питала надежду, укреплявшуюся с каждым днем все более и более, что дитя ее еще будет жить и будет вспоминать об обманутой любви спокойно.

Никто не должен говорить ей об этом, – вот условие, которое Лили установила, не требуя этого от своих друзей и знакомых буквально, но показывая разными знаками, что в этом заключалось ее требование. Правда, она сказала дяде несколько слов по этому поводу, и дядя исполнил ее желание с безусловным повиновением. Она вышла в свой маленький свет очень скоро после того, как известия об измене Кросби достигли ее, – сначала показалась в церкви, потом между деревенскими обитателями, решившись держать себя, как будто ее вовсе не сокрушало постигшее несчастье. Деревенские обитатели понимали это, слушали ее и отвечали ей, не позволяя себе завести запрещенный разговор.

– Господь с тобой, – сказала мистрис Кромп, местная почтмейстерша, а мистрис Кромп, как полагали, имела самый сварливый характер во всем Оллингтоне. – Как посмотрю на тебя, мисс Лили, так и кажется, что ты самая хорошенькая девушка в здешних краях.

– А вы самая сердитая старушка, – отвечала Лили, с веселым смехом протягивая почтмейстерше руку.

– Такой я была всегда, – говорила мистрис Кромп. – Такой и останусь.

И Лили заходила в коттедж и расспрашивала больную старуху о ее немощах. С мистрис Харп было то же самое. Мистрис Харп после той первой встречи, о которой было упомянуто, ласкала Лили, но ни слова не говорила о ее несчастиях. Когда Лили пришла к мистрис Бойс во второй раз, что было сделано весьма смело, мистрис Бойс начала было выражать свое сожаление.

– Милая моя Лили, все мы созданы такими несчастными… – С этими словами мистрис Бойс подсела к Лили и стала смотреть ей прямо в лицо, но Лили, с легким румянцем на щеке быстро повернулась к одной из дочерей мистрис Бойс и вмиг изорвала выражение сожаления на мелкие клочки.

– Минни, – сказала она довольно громко и почти с детским восторгом, – как вы думаете, что сделал вчера Тартар? Я в жизни не смеялась так много!

И потом Лили рассказала презабавную историю о весьма уродливом терьере, принадлежавшем сквайру. После этого даже мистрис Бойс не делала дальнейшей попытки. Мистрис Дейл и Белл обе понимали, что это непременно должно быть правилом – правилом даже для них. Лили говорила об этом иногда с ними обеими, иногда с одной из них, начиная одиноким словом, выражавшим грустную покорность своей участи, и потом продолжала до тех пор, пока не высказывались все чувства, тяготившие и волновавшие ее, но разговор этот никогда не начинали ни мать, ни сестра. Теперь же, в эти деятельные дни упаковки вещей, подобный предмет разговора как будто был совершенно изгнан.

– Мама, – сказала Лили, стоя на верхней ступеньке лестницы, на которой она доставала из шкафа и подавала вниз стеклянную и чайную посуду, – уверены ли вы, что эти вещи наши? Мне кажется, что некоторые принадлежат здешнему дому?

– В этом бокале, по крайней мере, я уверена, потому что он принадлежал моей матери до моего замужества.

– Ах Боже мой! Ну что бы я сделала, если бы разбила его? Когда я беру в руки какую-нибудь ценную вещь, мне так и хочется бросить ее и разбить вдребезги. Ах, мама! Я чуть-чуть его не уронила, впрочем, вы сами виноваты.

– Если ты не будешь беречься, то и сама упадешь. Пожалуйста, держись за что-нибудь.

– Белл, вот и чернильница, о которой ты плакала целых три года.

– Вовсе я о ней не плакала, но кто бы мог ее туда поставить?

– Лови ее! – сказала Лили, бросив чернильницу на груду ковров.

В эту минуту послышались в прихожей чьи-то шаги, и вслед за тем через раскрытую дверь вошел сквайр.

– Так вы все за работой? – спросил он.

– За работой, – отвечала мистрис Дейл голосом, в котором отзывался стыд. – Уж если что задумано, то чем скорее это кончится, тем лучше.

– Грустно, очень грустно, – сказал сквайр. – Впрочем, я пришел сюда не за тем, чтобы говорить об этом. Я привез вам записку от леди Джулии Де Гест, и сам получил такую же записку от графа. Они просят нас приехать после Светлого воскресенья и погостить у них с недельку.

Мистрис Дейл и ее дочери, когда им объявили это неожиданное приглашение, остались неподвижно на своих местах и с минуту не могли вымолвить ни слова. Приехать и погостить недельку в гествикском господском доме! Приехать всем семейством! До этой поры сношения между гествикским и оллингтонским Малым домом ограничивались одними утренними визитами. Мистрис Дейл никогда не обедала там и в последнее время отправляла с визитами одних дочерей. Однажды только Белл обедала там с дядей своим, сквайром, как обедала однажды и Лили с дядей Орландо. Даже и это было очень давно, когда они только что начали показываться в люди и смотрели на этот случай с чувством детского торжества и благоговения. Теперь же, когда они собирались занять в Гествике скромный уголок, между ними было решено, что визиты в гествикский господский дом могут быть прекращены. Мистрис Имс никогда туда не ездит, а они собирались поставить себя на один уровень с мистрис Имс. Теперь, в минуту потери положения в обществе, их всех приглашают приехать на неделю в гествикский господский дом! Если бы королева прислала лорда камергера просить их приехать в Виндзорский замок, то едва ли бы такая неожиданность изумила их больше, чем эта. Белл, когда вошел дядя, сидела на свернутом ковре и теперь снова заняла то же самое место. Лили стояла на верхней ступеньке лестницы, а мистрис Дейл – внизу и одной рукой держалась за платье Лили. Сквайр передал приглашение весьма отрывисто, впрочем, это был такой человек, который ничего не умел передавать иначе, как отрывисто, без всяких приготовлений.

– Приглашает нас всех! – сказала мистрис Дейл. – Как же нужно понимать слово «всех»?

И она, распечатав записку, стала читать ее, не меняя своего положения у лестницы.

– Позвольте мне посмотреть, мама, – сказала Лили.

И записка оказалась в ее руках. Если бы мистрис Дейл сообразила, в чем дело, она бы придержала записку, но все это случилось так внезапно, так неожиданно, что понять происходящее сразу было невозможно.

«Любезная мистрис Дейл (так начиналась записка).

Посылаю вам это в письме, которое брат мой пишет к мистеру Дейлу. Мы в особенности желаем, чтобы вы и ваши дочери приехали к нам на недельку, начиная с семнадцатого числа нынешнего месяца. Принимая во внимание наши родственные связи, нам бы следовало видеться с вами гораздо чаще, чем это делалось в прошедшие годы, и, разумеется, виноваты в этом мы одни. Впрочем, как говорит пословица, никогда не поздно исправиться, и я надеюсь, что вы примете мое признание с тем чувством искренности, с которым оно выражено, и что приезд к нам будет служить доказательством вашего расположения.

Я приму все меры, чтобы ваши дети не скучали у нас в доме, я к обеим им питаю искреннее уважение.

Нелишним считаю сообщить вам, что на этой же самой неделе у нас будет гостить Джон Имс. Мой брат без души от него, он считает его лучшим молодым человеком из нынешней молодежи. Со своей стороны, я должна признаться, что это один из моих героев.

Душевно вам преданная Джулия Де Гест».

Лили, стоя на лестнице, читала письмо очень внимательно. Сквайр между тем обменивался словами с невесткой и племянницей. Никто не мог видеть лица Лили, обращенного к окну, оно было обращено к окну и в то время, когда она сказала:

– Мама, тут нечего и думать, мы не должны туда ехать, решительно не должны.

– Почему же? – спросил сквайр.

– Со всем семейством! – сказала мистрис Дейл.

– Они этого-то и желают, – сказал сквайр.

– Я бы лучше осталась дома на целую неделю, – сказала Лили. – Пусть мама и Белл едут одни.

– Это невозможно, – сказал сквайр. – Леди Джулия особенно желает, чтобы вы были ее гостьей.

Дело было обстряпано весьма дурно. Намек в записке леди Джулии на Джонни Имса сразу объяснил Лили все замыслы и до такой степени открыл ей глаза, что даже общее влияние фамилий Дейла и Де Геста не могло завлечь ее в гествикский господский дом.

– Отчего же невозможно? – спросила Лили. – Чтобы всем семейством отправиться туда, об этом нечего и думать, но для Белл это будет прекрасно.

– Ничего хорошего я тут не вижу, – сказала Белл.

– Будьте снисходительнее в этом случае, – заметил сквайр, обращаясь к Белл. – Леди Джулия имеет для вас в виду много хорошего. Но, моя милая… – И сквайр снова обратился к Лили с тем особенным вниманием и расположением, которое он в последнее время постоянно оказывал ей и которое, наконец, становилось для Лили приторным. – Но, моя милая, почему же ты не хочешь ехать туда? Перемена сцены всегда бывает приятна, а такая перемена, как эта, еще может принести тебе пользу, особенно теперь, когда ты начинаешь поправляться. Мэри, пожалуйста, уговорите их.

Мистрис Дейл ничего не сказала, она снова читала записку. Лили спустилась с лестницы, подошла прямо к дяде, взяла его за руку и отвела к одному из окон.

– Дядя, – сказала она, – не сердитесь на меня. Я не могу ехать. – И с этими словами она приподняла свое личико, чтобы поцеловать его.

Сквайр наклонился и поцеловал Лили, не выпуская ее руки. Он взглянул на это личико и прочитал на нем все. Он узнал, почему Лили не могла, или, вернее, почему она сама полагала, что ей нельзя ехать.

– Не можешь, моя милая? – спросил сквайр.

– Нет, дядя. Это весьма мило, весьма любезно, но я не могу ехать. Я не гожусь для того, чтобы ездить куда бы то ни было.

– Но, друг мой, ты должна преодолеть это чувство. Ты должна побороться с ним.

– Я борюсь и надеюсь побороть его, но не могу сделать этого сразу. Во всяком случае, ехать туда я не могу. Передайте леди Джулии мое глубочайшее почтение и не позвольте ей сердиться на меня. Может быть, поедет Белл.

Какая польза из того, что поедет туда Белл? Какая польза сквайру нарушать свои привычки визитом, который сам по себе будет ему скучен, если нельзя представить туда главной виновницы этого визита? Граф и сестра придумали приглашение, собственно, с намерением дать Лили и Имсу возможность встретиться. По-видимому, Лили была тверда в своей решимости отказаться от этого приглашения, а если так, то не лучше ли совсем отменить этот план? Ему было очень досадно, а между тем он не сердился на Лили. В последнее время все и во всем сопротивлялись ему. Все его семейные предначертания не исполнялись, но все же он редко позволял себе сердиться. Он до такой степени привык к тому, чтобы все делалось ему наперекор, что никогда не мог рассчитывать на успех. В деле доставления Лили другого жениха он вызвался действовать не по своему побуждению. Его вызвал на это сосед-граф, и он принял вызов с большим великодушием. Он был вынужден сделать попытку со всем усердием и искренним желанием успеха, но как в этом, так и во всех его собственных планах он сейчас же встречал сопротивление и неудачу.

– Я предоставляю вам переговорить об этом между собой, – сказал сквайр. – Но, Мэри, прежде чем пошлете ответ, повидайтесь со мной. Если вы теперь же придете ко мне, то Ральф после обеда отнесет обе записки.

Сказав это, сквайр оставил Малый дом и пошел обратно в свои одинокие хоромы.

– Лили, милая, – сказала мистрис Дейл, лишь только уличные двери затворились за сквайром, – в этом приглашении выражается особенное расположение к тебе, особенное расположение.

– Я знаю, мама, вы должны ехать к леди Джулии и сказать ей, что я знаю это. Вы должны передать ей заверения в моей любви. И действительно, я ее люблю теперь. Но…

– Неужели ты не хочешь ехать, Лили? – спросила мистрис Дейл умоляющим голосом.

– Нет, мама, я решительно не поеду.

Лили вышла из столовой, и в течение последовавшего часа ни мать, ни сестра не решались прийти в ее комнату.

Глава L. Мистрис Дейл благодарит за особенное внимание

В этот день в Малом доме обедали довольно рано, это вошло уже в обыкновение с тех пор, как начались сборы и упаковки. После обеда мистрис Дейл шла через сады к другому дому с запиской в руке. В записке этой она говорила леди Джулии, с выражением искреннейших благодарностей, что Лили после своей болезни не может еще выезжать так скоро и что она сама обязана оставаться при Лили. Она объяснила также, что в доме делаются приготовления к переезду и что поэтому она не может принять приглашения. Что касается другой ее дочери, – говорила мистрис Дейл, – то она с особенным удовольствием отправится в гествикский дом со своим дядей. Потом, не запечатывая этой записки, мистрис Дейл понесла ее к сквайру на его рассмотрение, согласовалось ли оно или нет с его планами. Могло случиться, что он и не захочет ехать к лорду Де Гесту с одной Белл.

– Предоставьте это мне, – сказал сквайр. – Конечно, если не встречаете препятствий.

– О, никаких!

– Я сейчас же скажу вам, Мэри, прямую истину. Я поеду сам с этой запиской и увижу графа. Потом я отклоню приглашение или приму его, смотря по тому, чем кончится наше свидание. А я бы желал, чтобы Лили поехала.

– Бедненькая! Она не может.

– Хотелось бы, чтоб она могла, очень хотелось бы, от всей души.

В то время как он повторял свое желание, в его голосе звучало столько искренности, что сердце мистрис Дейл вдруг сделалось особенно мягким и нежным.

– Дело в том, – сказала мистрис Дейл, – что она не может ехать туда, собственно, из-за встречи с Джонни Имсом.

– Я это знаю, – отвечал сквайр, – я понимаю. Но этой-то встречи мы и желаем. Почему бы ей не провести недельку в одном доме с благородным молодым человеком, которого мы все любим?

– Тут есть причины, почему она этого не хочет.

– Конечно, есть, те же самые причины, которые побуждают нас привезти ее туда. Может, лучше будет рассказать вам все? Лорд Де Гест принял молодого человека под свое особенное покровительство и хочет женить его. Он обещал назначить ему хороший годовой доход, на который молодой Имс спокойно проживет всю жизнь.

– Это весьма великодушно, я от чистого сердца радуюсь за Джонни.

– Его повысили по службе.

– Вот как! Значит, у него дела идут хорошо.

– Дела его идут отлично. Он теперь личный секретарь у своего главного начальника. И вот что, Мэри, если этот брак устроится, то, чтобы Лили не была с пустыми руками, я условился определить ей сто фунтов в год, ей и ее детям, если она примет предложение Имса. Теперь вы знаете все. Я не хотел говорить, но теперь нахожу нелишним, чтобы дать вам средства судить об этом. Первый жених был негодяй. Этот – честный молодой человек. Не будет ли хорошим, добрым делом пробудить в ней расположение к Имсу? Насколько я заметил, он до появления между нами того негодяя всегда ей нравился, она любила его.

– Она всегда любила его как друга.

– Лучшего друга она никогда не получит.

Мистрис Дейл задумалась. Каждое слово сквайра заключало в себе истину. Это было бы желаемым и верным средством к заживлению ран, это была судьба для Лили, лучше которой нельзя и желать, лишь бы только исполнение ее было возможно. Мистрис Дейл была твердо убеждена, что если бы ее дочь согласилась принять предложение Имса, то через год-два заживление ран было бы несомненное. Тогда Кросби был бы забыт или вспоминаем без всякого сожаления, и Лили сделалась бы госпожой счастливого дома. Но есть положения, которых невозможно достичь, даже если на пути к достижению не встречается никакого физического или материального препятствия. К их числу принадлежит взгляд, который душа бросает на предмет, служащий источником ее скорби. Если бы сердце состояло из вещества, которое можно было бы ковать, и если бы чувства можно было подчинять какому-нибудь контролю, то кто бы позволил себе терзаться превратностями судьбы, которым подвергается иногда чувство любви? Смерть не вызывала бы глубокой печали, неблагодарность потеряла бы свое язвительное жало, а обманутая любовь нанесла бы вреда не сильнее того, который получается при обыденных житейских невзгодах. В том-то и дело, что сердце наше сделано не из ковкого металла и наши чувства не допускают никакого контроля.

– Для нее это невозможно, – сказала мистрис Дейл. – Я боюсь, что невозможно. Слишком еще рано.

– Шесть месяцев, – возразил сквайр.

– Для этого нужны не месяцы, а годы, – сказала мистрис Дейл.

– Тогда она утратит свою молодость.

– Да, все это он сотворил своей изменой. Но что сделано, того не переделаешь. Она и теперь еще любит его так же нежно, как и прежде.

Сквайр пробормотал вполголоса несколько крепких словечек, несколько невольных восклицаний против Кросби – невольных и вместе с тем весьма неприличных. Мистрис Дейл слышала эти восклицания и нисколько не оскорбилась ни их неприличием, ни жаром.

– Но вы можете понять, – сказала она, – что она не в состоянии вынудить себя ехать туда.

Сквайр ударил кулаком по столу и повторил свои восклицания. Если бы он знал, до какой степени неприятною становилась леди Александрина, он, быть может, не был бы так сильно взволнован. Если бы он мог заметить и понять ту точку зрения, с которой Кросби смотрел теперь на свой союз с фамилией Де Курси, мне кажется, он извлек бы из этого некоторое утешение. Люди, которые оскорбляют нас, редко остаются ненаказанными за свои оскорбления, но мы так часто считаем себя неудовлетворенными, не зная, что мщение уже совершилось!

– Так вы сами хотите ехать в Гествик? – спросила мистрис Дейл.

– Я свезу вашу записку, – сказал сквайр, – и завтра пришлю вам ответ. Граф поступил так великодушно, что вполне заслуживает всевозможного внимания. Я лучше расскажу ему всю правду, и потом, смотря по обстоятельствам, поеду погостить или нет. Особенной надобности ехать туда я не вижу. Что я буду делать в гествикском доме? Я думал, что если мы соберемся там все, то это могло бы устранить некоторые затруднения.

Мистрис Дейл встала, чтобы удалиться, но не могла уйти, не выразив благодарности за все, что он предполагал для них сделать. Она знала очень хорошо, какой смысл заключался в словах сквайра относительно устранения некоторых затруднений. Сквайр предполагал, что если бы они прожили неделю в гествикском доме, то идея бежать из Оллингтона, по всей вероятности, была бы оставлена. Мистрис Дейл казалось теперь, как будто сквайр за такое намерение сыпал ей на голову раскаленные угли. Она начинала стыдиться образа своих действий и убеждаться, что, взамен благодеяний, которые он делал для ее дочерей, ей следовало бы примириться с его суровостью. Если бы ее не страшили упреки дочерей, она даже теперь отказалась бы от своего намерения.

– Не знаю, что мне сказать вам за ваше великодушие.

– Не говорите ничего, – ни за мое великодушие, ни за мое недобродушие, – а оставайтесь лучше на месте, и будем жить по-христиански, будем стараться думать друг о друге доброе, а не дурное.

Это были добрые, великодушные слова, обнаруживавшие в себе дух любви и терпения, но они были высказаны жестким неприятным тоном, и сквайр, произнося их, угрюмо смотрел на каминный огонь. По правде сказать, сквайру стало стыдно за теплоту своих слов.

– По крайней мере, я ни в коем случае не буду думать дурно, – отвечала мистрис Дейл, подавая руку. Теперь было слишком уже поздно покинуть проект переезда и вместо того остаться в Малом доме, но, проходя через сад, она признавалась себе, что раскаивается в своем поступке.

В эти дни ранней холодной весны вход с лужайки в дом через стеклянную дверь еще не был открыт, так что необходимо было пройти кругом через огород на дорогу, и уже оттуда в уличную дверь или же в соседнюю дверь, через кухню. Мистрис Дейл выбрала теперь этот последний вход, и в то время как она выходила из кухни, к ней почти на цыпочках подошла Лили и остановила ее. Лили улыбалась, когда подняла палец вверх в знак предостережения, и никто бы не подумал, посмотрев на нее, что она сама обеспокоена.

– Мама, – прошептала она, указывая на дверь гостиной, – не ходите туда, пойдемте в вашу комнату.

– Кто там? Где Белл? – И мистрис Дейл пошла в свою комнату, как ей приказывали. – Но кто же там? – повторила она.

– Он!

– Кто он?

– Ах, мама, как вы недогадливы! Разумеется, там доктор Крофтс. Он там почти с час. Не знаю, на что он сядет: там нет ни одного стула, кроме груды старых ковров. Весь пол заставлен посудой, и Белл такая замарашка. Она надела ваш старый клетчатый передник, и когда доктор вошел, она завертывала кочерги в серую бумагу. Я думаю, ей в жизни не случалось попадать в такой просак. Скажу наверное, что ему не удастся поцеловать ее руки.

– Ах, Лили, как тебе не стыдно!

– Право, он там, уверяю вас, если только не выскочил в окно или не вылетел в трубу.

– Зачем же ты оставила их?

– Он встретил меня в коридоре и поздоровался со мной серьезно-пресерьезно. – «Войдите, – сказала я, – и посмотрите, как Белл упаковывает каминные щипцы и кочерги». «Я войду, – отвечал он, – но вы за мной не идите». Он был такой серьезный, что, наверное, думал об этом всю дорогу.

– Почему же ему и не быть серьезным?

– Совсем нет, ему не следует так серьезничать, мама, неужели вы не радуетесь? Я так очень, очень рада. Мы будем жить вместе одни – вы и я, а она будет так близко от нас! Я уверена, что он готов остаться там навсегда, пока не войдет кто-нибудь зачем-нибудь. Я так устала, глядя все в окно и дожидаясь вас. Быть может, он помогает ей укладывать вещи. Как вы думаете: не войти ли нам, или это будет не хорошо?

– Лили, пожалуйста, не торопись делать заключений, ты можешь ошибиться.

– Правда, мама, – сказала Лили, вложив свою руку в руку матери, – совершенная правда.

– Милая моя, прости меня, – сказала мать, догадываясь, что сделанное замечание в нынешнюю минуту было очень жестоко.

– Ничего, мама, – сказала Лили, – вы хорошо делаете, когда напоминаете мне… хорошо, когда мы бываем с вами одни. Но Бог даст, я не ошиблась, и Белл будет счастлива. Тут большая разница, одно делалось второпях, а другое – с большой обдуманностью. Однако они, пожалуй, никогда не выйдут из гостиной. Пойдемте, мама, только дверь уж отворите вы.

Мистрис Дейл отворила дверь, сделав дверной ручкой маленькое предуведомление. Крофтс не выскочил из окна и не вылетел в трубу, но спокойно сидел посредине комнаты на пустом ящике, а против него на груде ковров сидела Белл. На ней все еще был надет старый клетчатый передник. В каком состоянии были ее руки, я не могу сказать, но полагаю, что доктор ничего особенного на них не нашел.

– Здравствуйте, доктор, – сказала мистрис Дейл, стараясь говорить обычным своим голосом и делать вид, как будто в визите его ничего важного не замечает. – Я только что пришла из Большого дома.

– Мама, – сказала Белл, соскакивая с груды ковров, – вы больше не должны называть его доктором.

– Не должна? Разве кто-нибудь его разжаловал?

– О, мама, вы понимаете, – сказала Белл.

– Я понимаю, – сказала Лили, подходя к доктору и подставляя ему свою щечку для поцелуя. – Он должен быть моим братом, и с этой минуты я заявляю свои права на него. Надеюсь, что он будет делать для нас все и ни одной минуты времени не станет называть своей собственной.

– Мистрис Дейл, – сказал доктор, – Белл согласилась, чтобы это так и было, если согласитесь и вы.

– Тут не может быть большого сомнения, – отвечала мистрис Дейл.

– Мы не будем богаты… – начал доктор.

– Я презираю богатство, – сказала Белл, – я терпеть не могу даже говорить об этом, и мне кажется, это не в характере женщины.

– Белл была всегда фанатиком нищеты, – сказала мистрис Дейл.

– Нет, у меня нет этого фанатизма. Я очень люблю трудовые деньги. Я сама бы хотела зарабатывать их, но не знаю, каким образом.

– Ухаживай за больными, как это делают в Америке, – сказала Лили.

И затем они все отправились в другую комнату, расположились около камина, и вскоре между ними завязался такой душевный разговор, как будто они давным-давно составляли одно семейство. Событие, несмотря на его многозначительность, ведь молоденькая леди замечательной красоты и, как известно, хорошего происхождения получила предложение вступить в брак и изъявила на это согласие, – событие это было принято весьма спокойно и даже весьма обыкновенно. Как заметно отличалось оно от того события, когда Кросби сделал свое предложение! Лили с самого начала поставлена была на пьедестал – пьедестал, который мог быть опасным, но который, во всяком случае, был очень высок. Какой прекрасной речью встречен был Кросби! Как сильно чувствовали все принимавшие участие в этом событии, что заря счастья для Малого дома занялась, – чувствовали, правда, с некоторым страхом, но в то же время и с внутренним торжеством! Событие было так велико, что заставляло Лили теряться в восторге и удивлении! Теперь же, в нынешнем событии, не было ничего великого, нечему было удивляться. Никто, кроме разве Крофтса, не испытывал особенного торжества, но все были очень счастливы и уверены в безопасности своего счастья. Еще не так давно одна из них была так грубо низвергнута с пьедестала изменой своего поклонника, но теперь никто не боялся за измену со стороны этого нового поклонника. Белл до такой степени была уверена в своей судьбе, как будто бы она уже находилась в своем скромном собственном доме в Гествике. Мистрис Дейл смотрела на доктора, как на родного сына, словом, все четверо сгруппировались вокруг камина, как будто они составляли одно семейство.

Белл, однако же, не сидела подле своего жениха. Когда Лили приняла предложение Кросби, она, по-видимому, думала, что никогда не может быть достаточно близка к нему. Она нисколько не стыдилась своей любви и постоянно выражала ее, нежно лаская его рукой, склонялась на его руку, смотрела ему в лицо, как будто она беспрерывно желала иметь какое-нибудь осязаемое уверение в его присутствии. Не так было с Белл. Она была счастлива тем, что любила и была любима, но не требовала видимых выражений любви. Я не думаю даже, что она была бы слишком огорчена, если бы Крофтсу вдруг понадобилось уехать в Индию и вернуться назад до женитьбы. Дело кончено, и этого было для нее совершенно достаточно. С другой же стороны, когда он говорил о необходимости безотлагательной женитьбы, Белл не видела в этом никакого затруднения. Так как ее мать намеревалась переехать на новое место жительства, то, может, было бы лучше устроить новое помещение сообразно с потребностями двух лиц, вместо трех. И так они разговаривали о стульях и столах, коврах и принадлежностях кухни, в самом неромантичном, семейном, практическом духе! Значительная часть мебели в доме, который они предполагали оставить, принадлежала сквайру, или Дому, как они обыкновенно выражались. Более старые и массивные вещи, предметы из такого материала, какой в состоянии выдержать полстолетия, находились в Малом доме с того времени, как они в него въехали. Поэтому возбужден был вопрос о покупке новой мебели для дома в Гествике, – вопрос, не лишенный значения для обладательницы такого скромного дохода как мистрис Дейл. Первые два месяца им предстояло прожить в меблированной наемной квартире или гостинице, сложив в кладовую у кого-нибудь из знакомых все свои пожитки. При таких обстоятельствах не лучше ли было бы устроить свадьбу Белл так, чтобы вопрос о наемной квартире ни под каким видом не прибавлял забот? Это было последнее предложение доктора Крофтса, которое он решился сделать, пользуясь поощрением своих собеседниц.

– Едва ли это возможно, – сказала мистрис Дейл. – Нам остается пробыть здесь только три недели, и при таком же хаосе во всем доме!

– Джеймс ведь шутит, – сказала Белл.

– Вовсе не шучу, – возразил доктор.

– Почему же не послать за мистером Бойсом и не отнести ее на подушке позади вас? – спросила Лили. – Это лучше всего идет к таким простым людям, как вы и Белл. Во всяком случае, Белл, я желаю, чтобы ты выехала из этого дома замужнею.

– Не думаю, что есть большая разница, – сказала Белл.

– А если бы ты подождала до лета, мы устроили бы отличный бал на нашей лужайке. Выйти замуж в наемной квартире – звучит как-то неприятно, не правда ли, мама?

– Я не вижу тут ничего необыкновенного, – возразила Белл.

– Ну, я всегда буду называть тебя Обычной Дамой.

После этого пили чай, а после чая доктор Крофтс сел на лошадь и поскакал в Гествик.

– Ну что же, теперь мне можно говорить о нем? – спросила Лили, лишь только уличная дверь затворилась за спиною доктора.

– Нет, нельзя.

– Как будто я не знала этого давным-давно! Согласись, не тяжело ли было переносить все твои выговоры, которые ты делала мне с такой постоянной суровостью, и неужели в ответ на это я не имела права сказать ни одного слова!

– Я что-то не припомню этой суровости, – сказала мистрис Дейл.

– А я не припомню молчания Лили, – добавила Белл.

– Но теперь все кончено, – сказала Лили. – И я счастлива, совершенно счастлива. Белл, я в жизни не испытывала такого удовольствия!

– Я тоже, – сказала мать. – Поистине могу сказать, что благодарю Бога за это благодеяние!

Глава LI. Джон Имс делает такие вещи, которых не следовало бы

Джон Имс сумел-таки сторговаться с сэром Рэфлем Бофлем. Он принял должность личного секретаря с тем определенно выраженным условием, что ему в конце апреля будет дан двухнедельный отпуск. Заключив это соглашение, Джонни простился с мистером Ловом, для которого эта разлука действительно была очень тяжела, опорожнил в большой комнате несколько прощальных кружек портера, за которыми выражено было множество пожеланий успешно познакомиться с длиной и шириной ноги старого Надуфля Крикуфля, произнес последнюю насмешку над мистером Киссингом при встрече с этим джентльменом, торопливо бежавшим по коридору с огромной книгой в обеих руках, и наконец занял место в спокойном кресле, которое Фицговард вынужден был оставить.

– Пожалуйста, никому не говори, – сказал Фиц. – Я намерен совсем оставить эту службу. Отец мой позволит мне служить здесь не иначе, как в должности младшего секретаря.

– Отец твой, верно, пустой человек? – спросил Имс.

– Ничего этого не знаю, – отвечал Фицговард. – Знаю только, что он сильно заботится об интересах нашей фамилии. При следующих выборах мой кузен будет депутатом от Сент-Бангэя, и мне тогда не будет надобности оставаться здесь.

– Разумеется, – сказал Имс. – Будь у меня кузен членом парламента, кто бы заставил меня служить в другом месте, кроме Уайтхолла!

– То-то и есть, – сказал Фицговард. – Эта комната во всех отношениях прекрасная, но страшная скука ходить в Сити каждый день. И притом же не всякому понравится, чтобы его каждую минуту призывали по звонку, как лакея. Я говорю это не с тем, чтобы обескуражить тебя.

– Напротив, для меня это весьма полезно, – сказал Имс. – Ведь я никогда не был очень разборчив.

И таким образом молодые люди расстались. Имс принял хорошенькое кресло и вместе с ним опасность получить приглашение от сэра Рэфля Бофля подавать ему башмаки, между тем как Фицговард занял вакантную конторку в большой комнате, где и должен был оставаться до тех пор, пока один из членов его семейства не поступит в парламент в качестве депутата от местечка Сент-Бангэя.

Хотя Имс и подшутил над Фицговардом и подсмеялся над Киссингом, но занял новое кресло не без некоторых серьезных размышлений. Он знал, что его карьера в Лондоне до нынешней поры не принадлежала к числу таких, на которую можно было бы посмотреть с чувством самоуважения. Он жил с друзьями, которых не уважал, он был ленив, а иногда и хуже, чем ленив. Наконец, он позволил себе показывать притворную любовь к женщине, к которой не питал ни малейшего расположения и которая успела выманить у него несколько нелепых обещаний, постоянно тревоживших его и тяготивших. Заняв кресло и разложив перед собой записки сэра Рэфля, он почти с ужасом вспомнил о мужчинах и женщинах в Буртон-Кресценте. Прошло уже три года с тех пор, как он впервые узнал Кредля, и только теперь с содроганием подумал, какое жалкое это было создание, которое он выбрал себе в задушевные друзья. Он не мог извинить себя за то, за что мы бы извинили его. Он не мог сказать себе, что его вынудили обстоятельства избрать такого друга, не дав ему времени познакомиться с условиями, необходимыми для подобного выбора. Он прожил с этим человеком три года в самой тесной дружбе и только теперь узнал свойство его характера. Кредль тремя годами был старше его. «Я не брошу его, – сказал Джонни самому себе. – Хотя это жалкое, ничтожное создание». Он вспомнил также о Люпексах, о мисс Спрюс и мистрис Ропер и старался представить себе, что сделала бы Лили Дейл, если бы увидела себя между подобными людьми. Впрочем, ей не представлялось ни малейшей возможности увидеть себя среди них. Пригласить ее в гостиную мистрис Ропер было бы то же самое, что попросить ее выпить что-нибудь за прилавком водочного погребка. Если судьба готовила ему счастье называть Лили своей женой, то необходимость требовала изменить свой образ жизни.

Он сбросил уже с себя ветреное юношество, как змея сбрасывает свою шкуру. К нему пришли многие чувства и сведения, свойственные возмужалому возрасту, и он уже начал сознавать, что будущий образ его жизни должен быть для него делом весьма серьезного рода. Подобная мысль не приходила ему в голову, когда он впервые поселился в Лондоне. Мне кажется, что в этом отношении отцы и матери молодого поколения очень мало понимают о внутреннем свойстве молодых людей, о которых они так много заботятся. Они приписывают им такое множество прекрасных качеств, что невозможно их иметь, и потом отрицают дурные, которыми дети уже обладают! От мальчиков они ожидают благоразумия взрослых мужчин, – того благоразумия, которое составляет плод размышления, но не хотят отдать справедливости той силе мысли, которая одна в состоянии выработать хорошее поведение. Молодые люди вообще склонны к размышлениям, даже более взрослых, но размышления их не всегда бывают плодотворны. И опять, так мало еще сделано для развлечения молодых людей, отправляемых в Лондон на девятнадцатом или двадцатом году с предоставлением им полной свободы. Возможно ли, чтобы какая-нибудь мать стала ожидать, что ее сын будет просиживать вечер за вечером в мрачной комнате, пить дурной чай и читать хорошие книги? А между тем они ожидают этого, – те самые матери, которые так много говорят о беспечной юности! Вы, матери, которые из года в год видите сыновей своих пущенными на произвол в море жизни и которые с такой заботливостью являетесь с добрым советом, с фланелевыми фуфайками, с назидательными книжками и зубными порошками, – неужели вам никогда не приходит на мысль, что надо позаботиться также об обеспечении развлечений молодым людям: танцев, вечеров, удовольствий женского общества? Ваши сыновья должны вкусить эти удовольствия, и если вы не обеспечите их, то сыновья отыщут сами, но будут ли найденные удовольствия согласовываться с вашим вкусом? Если бы я был матерью и отправлял бы своих юных сыновей в Лондон, я прежде всего подумал бы о поиске таких домов с хорошенькими девушками, где бы они могли пофлиртовать в порядочном обществе.

Бедный Джон Имс был помещен в такой дом, где по необходимости должен был флиртовать в дурном обществе, и теперь он знал, что это было совершенно так. До отъезда Имса в Гествик оставалось только два дня, и он, разобрав кипу записок сэра Рэфля, решил непременно объявить мистрис Ропер, что по возвращении в Лондон его больше уже не увидят в Буртон-Кресценте. Он хотел нарушить все обязательства, и если за такое нарушение пришлось бы заплатить штраф, он готов был сделать это по возможности без всяких споров. Он признавался самому себе, что в отношении к Эмилии вел себя весьма дурно, и теперь ему было ясно, что, прежде чем осмелиться говорить с Лили Дейл, ему следовало в этом случае выйти из положения с достоинством.

В то время как Джонни пришел к окончательному заключению по этому вопросу, раздался звук колокольчика, всегда стоявшего на столе сэра Рэфля Бофля, и вслед за тем мистера Имса попросили пожаловать в кабинет великого человека.

– Ах да, – сказал сэр Рэфль, откинувшись к спинке своего кресла и растянувшись в нем после понесенных великих трудов, – ах да, позвольте! Кажется, послезавтра вы выезжаете из города?

– Точно так, сэр Рэфль, послезавтра.

– Гм! Досадно, очень досадно. Впрочем, в подобных случаях я никогда не думаю о себе, – никогда не думал и надеюсь, никогда не буду думать. Вы отправляетесь к моему старинному другу Де Гесту.

Имса всегда разбирал гнев, когда его новый патрон, сэр Бофль, начинал говорить о своей старинной дружбе с графом, и потому никогда не давал ему повода распространяться об этом предмете.

– Я еду в Гествик, – сказал он.

– Ах да, в гествикский господский дом? Не помнится, чтобы я когда-нибудь бывал там. Нет сомнения, что бывал, но подобные вещи скоро забываются.

– Я никогда не слышал, чтобы лорд Де Гест говорил об этом.

– О, конечно нет. Почему же его память должна быть лучше моей! Скажите ему, пожалуйста, что мне очень приятно было бы возобновить наши прежние дружеские отношения. Я бы не прочь прокатиться к нему на денек или на два в скучное время года, – так в сентябре или октябре. Участие, которое мы оба принимаем в вас, можно приписать стечению обстоятельств, не правда ли?

– Будьте уверены, я скажу ему.

– Пожалуйста. Он один из наших самых независимейших аристократов, и я питаю к нему высокое уважение. Позвольте, я, кажется, звонил в колокольчик? Что мне нужно было? Кажется, я не звонил.

– Вы не звонили.

– Ах да, знаю. Я собираюсь уйти, и мне нужны… пожалуйста, прикажите Рафферти принести мне… мои сапоги. – При этом Джонни позвонил в колокольчик, – не в маленький колокольчик, который служил украшением чернильницы, но в другой, – особенный, в который всегда звонил сам Рэфль Бофль. – Завтра я не буду здесь, – продолжал сэр Рэфль. – Будьте так добры, отправьте мои письма по адресам, и если что придет из государственного казначейства, я знаю, что министр финансов что-нибудь напишет, то в таком случае пришлите мне его письмо с нарочным.

– Вот и Рафферти, – сказал Имс, решившись никогда не марать своих губ приказаниями насчет сапог сэра Рэфля.

– Гм! Ах да, Рафферти, принеси мои сапоги.

– Не хотите ли сказать еще чего-нибудь? – спросил Имс.

– Нет, ничего особенного. Надеюсь, вы позаботитесь оставить все в надлежащем порядке?

– Непременно, все будет в порядке.

И Имс удалился, не желая присутствовать при свидании сэра Рэфля со своими сапогами.

– Нет, он не годится, – говорил сэр Рэфль самому себе. – Вовсе не годится. Он не расторопен… в нем вовсе нет покорности. На этом месте не такой должен быть человек. Удивляюсь, что побудило графа взять его под свое покровительство.

Вскоре после этого маленького эпизода Имс оставил свой кабинет и один отправился в Буртон-Кресцент. Он чувствовал, что одержал победу в кабинете сэра Рэфля, но для одержания такой победы не представлялось особенных затруднений. Ему предстояла еще одна битва, из которой выйти победителем было бы великим подвигом. Эмилия Ропер была для него страшнее всякого главного представителя. В его колчане была только одна прочная стрела, на которую он мог понадеяться в случае, если бы представилась необходимость нанести своему врагу смертельную рану. В течение последней недели Эмилия страшно кокетничала с Кредлем, в наказание своему прежнему обожателю за его равнодушие. Он не хотел, если будет возможно, принести Кредля в жертву своему самолюбию, но так как ему должно было во что бы то ни стало одержать победу, и если худшее могло кончиться не иначе как худшим, то он должен был употребить такое оружие, какое предоставляли ему судьба и шансы войны.

При входе в столовую он застал там мистрис Ропер и немедленно приступил к делу.

– Мистрис Ропер, – сказал Джонни, – я намерен послезавтра ехать за город.

– Да, мистер Имс, мы это знаем. Вы отправляетесь погостить в благородный дом графа Де Геста.

– Я не знаю ничего насчет благородства самого дома, но еду в провинцию на две недели. Когда я ворочусь…

– Когда вы вернетесь, мистер Имс, то я надеюсь, что найдете в вашей комнате гораздо больше комфорта. Я знаю, что в ней недостает много для такого джентльмена, как вы, я думала об этом давно…

– Но, мистрис Ропер, я не намерен больше возвращаться сюда. Вот это-то я и хотел вам сказать.

– Не намерены возвратиться в Кресцент!

– Нет, мистрис Ропер. Вы знаете, для молодого человека необходимы передвижения, а я так долго был постоянным вашим жильцом.

– Куда же вы думаете переехать, мистер Имс?

– Пока еще и сам не знаю. Это будет зависеть от того, что я сделаю… от того, что мне скажут мои друзья в провинции. Вы не подумайте, мистрис Ропер, что я хочу поссориться с вами.

– Это все наделали Люпексы, это они виноваты! – сказала мистрис Ропер в глубоком унынии.

– Напрасно так думаете, мистрис Ропер, тут никто не виноват.

– Я уж это знаю, вас винить я не смею, мистер Имс. Они сделали этот дом не приличным для всякого порядочного молодого джентльмена. Я давно все это видела, для одинокой женщины, мистер Имс, это очень тяжело.

– Но, мистрис Ропер, уверяю вас, что Люпексы не имеют никакого отношения к моему выезду отсюда.

– Имеют-имеют, я все понимаю! Но что могла я сделать, мистер Имс? В течение последних шести месяцев я каждую неделю просила их очистить квартиру, но чем больше просила, тем они сильнее упорствовали. Остается одно – послать за полисменом и поднять суматоху в доме…

– Мистрис Ропер, ведь я не жаловался вам на Люпексов?

– Вы бы не выехали отсюда без всякой причины. Уж не задумали ли вы жениться, мистер Имс?

– Ничего еще не знаю.

– Вы можете сказать мне, смело можете. Я никому не передам, ни слова. Относительно Эмилии я не виновата, решительно не виновата.

– Кто же говорит, что тут виноват кто-нибудь?

– Я все вижу, мистер Имс. Конечно, не мое дело вмешиваться. Если бы она вам понравилась, то могу сказать, что из нее вышла бы такая хорошая жена, какую можно пожелать всякому порядочному человеку, и кроме того, она в состоянии заработать на несколько фунтов стерлингов больше, чем большая часть девушек. Вы можете понимать чувства матери, если тут и было что-нибудь, то не могла же я повредить этому, могла ли я, согласитесь сами?

– Дело в том, что тут не было ничего.

– Я твердила ей это в течение нескольких месяцев. Я не намерена говорить что-либо, обвиняя вас, но, во всяком случае, молодым людям следует быть весьма обстоятельными, непременно следует. – Джонни не хотел намекнуть безутешной матери, что и молодым женщинам тоже следовало бы быть обстоятельным, он только подумал об этом. – Мистер Имс, ведь я совсем не желала, чтобы она приехала сюда, – сколько раз ей говорила это! Но что может сделать мать? Ведь нельзя же ее было выгнать на улицу!

При этом мистрис Ропер поднесла к глазам передник и начала горько плакать.

– Очень сожалею, что если я был причиной хоть частицы вашего горя, – сказал Джонни.

– Нет, вашей вины тут нет, – продолжала бедная женщина, у которой вместе со слезами вырывались наружу ее искренние чувства, проявлялась вся ее женская натура. – Нет тут и моей вины. Увидев, как она держит себя, я знала, к чему это приведет, и я высказала ей свое мнение. Я знала, что вам не понравятся ее причуды.

– Мистрис Ропер, и к ней, и к вам я всегда питал особенное уважение.

– Однако вы на ней не женитесь. Я долгое время говорила ей это, просила ее не делать глупостей – на коленях просила, – но она не хотела послушаться меня. Она никогда бы не послушалась. Она всегда была такая своенравная, такая упрямая, что я лучше бы желала иметь ее подальше от себя, чем при себе. Впрочем, мистер Имс, она хорошая хозяйка в доме, это верно, не найдется пары рук, которые бы работали так скоро и ловко, но все же мои слова, мои советы не пошли на пользу.

– Не думаю, однако, что они пошли вам во вред.

– Как еще пошли! Нанесли огромный вред! Дом мой утратил всякую респектабельность, особенно из-за этих Люпексов. Мисс Спрюс живет у меня девять лет – она тоже с тех самых пор, как я сняла этот дом, – объявила мне сегодня, что намерена уехать в провинцию. А из-за чего? Из-за той же причины, по которой и вы уезжаете. Я понимаю эту причину, я вижу ее. Мой дом не так респектабелен, как бы ему следовало быть, и ваша мама, узнав все, что делается в нем, имела бы полное право сердиться на меня. Поверьте, мистер Имс, я хотела заслужить уважение.

– Мисс Спрюс, вероятно, передумает.

– Вы не знаете, что я должна была переносить во все это время. Никто не платит мне, то есть не платит исправно… кроме нее и вас. Мисс Спрюс так аккуратна, как Банк Англии.

– Боюсь, что и я был не очень аккуратен, мистрис Ропер.

– Ах нет, вы были очень аккуратны. Я не обращала внимания, если при расчете, в конце четверти года, останется за вами какой-нибудь фунт или два, в полной уверенности, что со временем вы их заплатите. Мясник, например. Он не хуже моего понимает жильцов, если деньги верные, он подождет, но не захочет ждать от таких, как Люпенсы, у которых вовсе нет денег. А Кредль, поверите ли, ведь он мне должен двадцать восемь фунтов!

– Двадцать восемь фунтов?

– Да, мистер Имс, двадцать восемь фунтов! Он глупец. Это Люпексы вытянули из него денежки. Я это знаю. Он не говорит об уплате и выезде. Того и смотри, что останусь с ним да с Люпексами на руках, и тогда явятся ко мне долговые приставы и продадут все до последней соломинки в доме. Не скажешь им «продавать нельзя».

И мистрис Ропер опустилась в старое кресло, покрытое волосяной материей, и вполне предалась своей тяжелой печали.

– Я думаю идти наверх и приготовиться к обеду, – сказал Имс.

– Так вы должны съехать, когда вернетесь? – спросила мистрис Ропер.

– Да, кажется, непременно должен. Я предупреждаю вас за месяц, считая от нынешнего дня, и, разумеется, я вам заплачу за этот месяц.

– О, я не хочу брать лишнего, в самом деле не хочу. Надеюсь, что вы оставите ваши вещи. Вы можете получить их, когда вам угодно. Если Чомпенд узнает, что вы и мисс Спрюс уезжаете, он в ту же минуту потребует деньги.

Чомпенд был мясник. Имс, однако же, ничего не ответил на этот печальный довод. Позволит ли он или нет своим старым сапогам оставаться в Буртон-Кресценте на неделю или на две, это должно было зависеть от того, как приняла бы его Эмилия Ропер в тот вечер.

Когда Имс спустился в гостиную, там была одна только мисс Спрюс.

– Прекрасный день, мисс Спрюс, – сказал он.

– Да, мистер Имс, для Лондона день прекрасный, но, как вы думаете, ведь в провинции, где-нибудь в деревне, воздух несравненно лучше?

– А мне так лучше в городе, – сказал Джонни, желая замолвить доброе словцо в пользу бедной мистрис Ропер.

– Вы, мистер Имс, человек молодой, а я всего лишь старуха, это разница, – сказала мисс Спрюс.

– Небольшая, – заметил Джонни, стараясь быть любезным. – Вы не хотите быть скучной, как я.

– Я хочу быть почтенной, мистер Имс. Я, мистер Имс, всегда была такой.

Слова эти старуха произнесла почти шепотом, с беспокойством глядя на дверь, чтобы она как-нибудь не открылась для любопытствующих ушей.

– Я уверен, что мистрис Ропер весьма почтенная леди.

– Да, мистрис Ропер почтенная леди, мистер Имс, но тут есть некоторые… Тс!

И старушка Спрюс поднесла к губам палец. Дверь отворилась, и в гостиную не вошла, а вплыла мистрис Люпекс.

– Как поживаете, мисс Спрюс? Вы всегда являетесь первой. Это, верно, для того, чтобы заручиться молодым джентльменом. Что новенького в городе, мистер Имс? В нынешнем вашем положении вы, без сомнения, слышите все новости.

– Сэр Рэфль Бофль завел новые туфли. Не знаю, верно ли это, но догадываюсь по времени, которое он употребил, чтобы надеть их.

– Ах! Вы шутите. Это всегда делают джентльмены, когда они хоть немного поднимутся в свете. Тогда им кажется, что женщины не стоят того, чтобы с ними разговаривать, – можно только шутить да делать насмешки.

– Я с наибольшим удовольствием поговорю с вами, мистрис Люпекс, нежели с сэром Рэфлем Бофлем.

– Вы можете говорить, что вам угодно, но, поверьте, мы, женщины, очень хорошо понимаем, что означают подобные комплименты, не правда ли, мисс Спрюс? Женщина, пробывшая пять лет замужем, не может рассчитывать на особенное внимание со стороны молодых людей. Хотя я была молода, когда выходила замуж, то есть молода по летам, но я видела слишком многое и испытала слишком многое, чтобы быть молодою по сердцу.

Мистрис Люпекс сказала последнюю фразу почти шепотом, но мисс Спрюс слышала ее и еще более убедилась, что Буртон-Кресцент ни под каким видом нельзя назвать респектабельным.

– Не знаю, каковы были вы тогда, мистрис Люпекс, – сказал Имс, – но вы довольно еще молоды и теперь.

– Мистер Имс, я продала бы остатки моей молодости по низкой цене, по самой низкой, если бы только была уверена…

– В чем же, мистрис Люпекс?

– В искренней и нераздельной привязанности той особы, которую я полюбила. В этом заключается все необходимое для счастья женщины.

– Неужели мистер Люпекс…

– Люпекс! Но… оставимте это. Мне бы не следовало изменять себе выражением моих чувств. А вот и друг ваш, мистер Кредль. Знаете ли, я часто удивляюсь тому, что вы находите в этом человеке, за что бы можно было любить его?

Мисс Спрюс все видела, слышала все и твердо решила удалиться в две маленькие комнатки в Дульвиче.

До обеда между Эмилией и Имсом почти не было сказано ни слова. Эмилия по-прежнему кокетничала с Кредлем, и Джонни видел, что эта стрела в случае надобности будет довольно надежным оружием. Мистрис Ропер сидела уже за столом на обычном своем месте, Имс легко мог заметить на ее лице следы слез. Бедная женщина! В жизни мало найдется положений тяжелее ее! Постоянно бороться с людьми из-за денег, которых они не могут заплатить, желать респектабельности и сознаваться, что это была бы роскошь, недоступная по ее средствам, допускать до такой степени позор в своем доме ради прибыли, потом не получить ее и убедиться, что попытка эта довела до разорения! Как много есть таких мистрис Ропер, которые из года в год падают, гибнут, и никто не знает, куда они деваются! Иным кажется, как будто они видят их время от времени на перекрестках улиц в измятых шляпках и истасканных платьях, с рваными остатками старых шалей на плечах, но с таким выражением, как будто в них еще осталось слабое воспоминание о давно минувшей респектабельности. С озабоченным лицом они озираются во все стороны и смотрят вдаль, как бы отыскивая на улицах других постояльцев. Где они достают себе кусок хлеба насущного и жалкую чашку жиденького чая, даже с рюмочкой джину, если Провидению угодно бывает даровать им такую роскошь? Мистрис Ропер живо представляла себе такое состояние, и теперь бедная женщина страшилась, что, с помощью Люпексов, приближалась к нему. В нынешнем случае она молча нарезала куски говядины и с апатическим беспристрастием подала их хорошим гостям, которые хотели оставить ее, и дурным, которые хотели остаться при ней. Да и то сказать, была ли теперь какая-нибудь польза оказывать внимание и расположение одному из нахлебников и нерасположение другому? Пусть кушает на здоровье поданную баранину и тот, кто заплатит за нее, и тот, кто не заплатит. После тех угроз, которые привелось выслушать от Чомпенда, ей совсем не хотелось разрезать и раздавать куски баранины, взятой от него на книжку.

Читатель, быть может, припомнит маленькую комнатку позади столовой. В этой комнате состоялось описанное уже нами на предшествовавших страницах нежное свидание между Эмилией и Джонни Имсом. В этой комнате постоянно происходили все свидания в заведении мистрис Ропер. Отдельная комнатка для свиданий и интимных объяснений необходима во всяком домашнем быту смешанного свойства. Если мужчина живет со своей женой один, он может видеться и иметь с ней интимные объяснения, где ему угодно. Для сыновей и дочери, даже взрослых, едва ли нужна подобная комната, хотя она и не была бы лишней, если дочери помышляют о замужестве и при этом еще наделены стремлением к полной независимости. Но когда состав семейства становится более сложным, когда в него введен будет лишний молодой человек, или переедет на постоянное жительство тетка, или, наконец, когда в простоту домашнего быта вмешаются дети от первой жены, лишняя и отдельная комната становится необходимостью. Не имея такой комнатки, ни одна женщина не решится принять к себе жильцов, и такая точно комнатка была в доме мистрис Ропер, весьма небольшая и не совсем чистая, но все же довольно удобная, – сейчас же позади столовой и напротив кухонной лестницы. В эту-то комнатку и потребовали Эмилию вскоре после обеда. Эмилия только что расположилась между мистрис Люпекс и мисс Спрюс, приготовясь вступить в битву с первой за то, что она оставалась, а с последней за то, что выезжала, когда ее позвала служанка.

– Мисс… мисс… пш-ш-шш!

Эмилия оглянулась и увидела красную руку, которая ее манила.

– Он там, – сказала Джемима, когда Эмилия подошла к ней, – и непременно хочет вас видеть.

– Кто же из них? – спросила Эмилия шепотом.

– Как «кто»! Разумеется, мистер Имс. К другому-то вы, пожалуйста, не ходите и ничего не говорите с ним, мисс Эмилия, он нехороший человек, – право, нехороший.

Эмилия с минуту постояла на площадке лестницы, размышляя, хорошо ли будет отправиться на свидание или отклонить его. У нее было две цели, или, вернее сказать, ее цель была двоякой. Она, весьма естественно, хотела, во-первых, довести Имса до отчаяния, а во-вторых, с помощью усиленного кокетства завлечь Кредля, если окажется невозможным довести Имса до отчаяния. В главном она соглашалась с критическим взглядом Джемимы, но не могла допустить мысли, что в Кредле вовсе нет ничего хорошего. Если возможно завладеть Имсом, то и пусть Имс будет ее жертвой, а в случае неудачи – пусть будет наготове другая жертва. Бедная девушка! Такое решение не обошлось без душевной пытки. Она имела сердце и всею силой души любила Джонни Имса. Но свет был жесток в отношении к ней, он немилосердно преследовал ее повсюду, угрожая ей, как угрожал и теперь, отнять у нее те немногие радости, которыми она наслаждалась. Девушка, поставленная в такие обстоятельства, не всегда может следовать внушениям своего сердца. В нынешнем случае она почти решилась не видеться с Имсом, рассчитывая еще более усилить в нем отчаяние своим отказом и вспомнив также, что Кредль был дома и узнает об этом.

– Он ждет вас, мисс. Что же вы не спускаетесь вниз? – И Джемима щипнула свою молодую госпожу.

– Иду, иду, – сказала Эмилия и мерными шагами начала спускаться с лестницы.

– Вот она, мистер Имс, – сказала служанка, и Джонни оказался наедине с предметом своей мнимой любви.

– Вы посылали за мной, мистер Имс, – сказала Эмилия, слегка кивнув головой и отвернув от него свое лицо. – Я была занята наверху, но подумала, что было бы неучтиво не спуститься к вам, когда вы нарочно прислали за мной.

– Да, мисс Ропер, мне вас очень нужно видеть.

– Скажите пожалуйста! – воскликнула Эмилия, и Джонни Имс вполне понял, что восклицание это вызвано было тем обстоятельством, что он назвал ее в нынешнем случае не по имени, а по фамилии.

– Перед обедом я виделся с вашей матушкой и объявил ей, что послезавтра уезжаю.

– Мы все знаем это, и конечно, к графу! – И Эмилия еще раз кивнула.

– Я объявил ей также, что намерен не возвращаться в Буртон-Кресцент.

– Как! Вы совсем хотите оставить этот дом?

– Да, совсем. Вы знаете, молодой человек должен время от времени менять свою жизнь.

– Куда же вы уезжаете, Джон?

– Я еще и сам не знаю.

– Говорите мне правду, Джон, вы намерены жениться? Вы собираетесь… жениться на… на той, которую бросил Кросби? Я требую от вас немедленного ответа. Вы на ней хотите жениться?

Джонни заранее решил не сердиться на Эмилию, что бы она ни сказала, но когда она сделала такой вопрос насчет «той, которую бросил Кросби», он находил весьма трудным удержаться от гнева.

– Я намерен говорить с вами о нас одних, и больше ни о ком, – отвечал Джонни.

– Это вовсе не ответ на мой вопрос. Вы не имеете права поступать таким образом со всякой девушкой, о, Джон!

И Эмилия посмотрела на него, как будто не зная, броситься ли на него и осыпать его поцелуями или налететь на него и вырвать ему клок волос.

– Я знаю, что я вел себя не так, как бы следовало, – сказал Джонни.

– О, Джон! – повторила Эмилия, покачав головой. – Значит, вы хотите сказать мне, что женитесь на ней?

– Ничего подобного я не хочу сказать. Я только и хочу сказать, что намерен выехать из Буртон-Кресцента.

– Джон Имс, подумали ли вы, что делаете? Отвечайте мне: получала ли я обещание от вас, твердое обещание, неоднократно, или нет?

– Я ничего не знаю насчет твердого обещания…

– Прекрасно! Я считала вас за джентльмена, который не откажется от своего слова. Я так думала. Я никогда не думала, что вы поставите одну молодую особу в необходимость представить письмо к ней как доказательство, что она требует одного только права! Вы этого не знаете! И это после всего, что было между нами! Джон Имс!

И Джонни снова показалось, как будто она хотела налететь на него.

– Я знаю, что вел себя нехорошо. Что же еще больше могу я сказать?

– Что еще больше вы можете сказать? О, Джон! И вы задаете мне этот вопрос! Если бы вы были благородный человек, то нашли бы что сказать. Но должно быть, вы все, личные секретари, преданы обману. Я презираю вас, да, решительно презираю.

– Это, однако, нисколько не мешает нам пожать руку друг другу и расстаться навсегда. Кажется, это будет самое лучшее. Конечно, неприятно переносить презрение, но иногда без этого не обойтись.

И Джонни протянул свою руку.

– Неужели же этим и должно все кончиться?

– Да, я так полагаю. Ведь сами же вы говорите, что презираете меня?

– Вы не должны упрекать бедную девушку за резкое слово, – особенно когда она страдает, как страдаю я!.. Если бы вы только подумали об этом, подумали о том, чего я ожидала!

Эмилия заплакала и, казалось, хотела упасть в объятия Джонни.

– Лучше высказать правду, не так ли? – спросил Джонни.

– Но тут вовсе нет правды.

– Напротив, совершеннейшая правда. Я ничего не мог сделать, я погубил бы и себя, и вас, и мы оба были бы несчастны.

– Я была бы счастлива, очень счастлива.

В этот момент слезы бедной девушки были непритворны и слова ее – безыскусственны.

– Этого не может быть, Эмилия. Итак, мы простимся?

– Прощайте, – сказала Эмилия и, говоря, склонилась к Джонни.

– Я надеюсь, вы будете счастливы с другим, – сказал Джонни и потом, обвив рукой ее талию, поцеловал ее, – чего, конечно, ему бы не следовало делать.

Когда кончилось свидание, Джонни вышел прогуляться и во время прогулки через скверы – Уоберн-сквер, Рассел-сквер и Бедфорд-сквер – к самому сердцу Лондона чувствовал в своем собственном сердце восторг, торжество. Наконец он выпутался из затруднительного положения и теперь готов был смело предложить Лили свою любовь.

Глава LII. Первое посещение Гествикского мостика

По прибытии Джонни Имса в дом графа Де Геста его встретила леди Джулия.

– Любезный мистер Имс! Не могу выразить вам, как я рада вас видеть.

После этого она всегда называла его Джоном и во все время его отпуска обращалась с ним необыкновенно ласково. Нет никакого сомнения, что такое расположение к Джонни со стороны леди Джулии появилось благодаря его подвигу с быком, – также невозможно сомневаться в том, что чувство это возникло в надежде, что молодой человек будет мужем Лили Дейл, но я, со своей стороны, полагаю, что нанесенные Кросби побои стали самой главной причиной этого расположения и любви. Особы, – прежде всего скромные и рассудительные старые особы, как леди Джулия Де Гест, – всегда являются сторонницами мирных теорий и ненавидят всякого рода насилие. Леди Джулия непременно осудила бы того, кто дерзнул бы посоветовать Имсу напасть на Кросби, однако храбрые поступки всегда дороги для женского сердца, и женщина, как бы она ни была стара и рассудительна, понимает и ценит ту справедливость, которая может быть достигнута посредством хорошей потасовки. Леди Джулия, если бы ее вызвали на разговор об этом предмете раньше, без всякого сомнения, сказала бы Имсу, что он сделает важный проступок, поколотив мистера Кросби, но дело было сделано, и леди Джулия полюбила за это Джонни Имса.

– Идите, пожалуйста, наверх, Виккерс проводит вас в вашу комнату, брата моего вы найдете где-нибудь вблизи дома, стоит только выйти, я видела его с полчаса тому назад.

Джонни, однако же, приятнее было занять кресло перед камином и побеседовать с хозяйкой дома, и потому ни тот, ни другая не оставляли своих мест.

– Итак, вы получили место личного секретаря, – нравится ли вам ваша новая должность?

– Она мне нравится. Я люблю трудиться, но откровенно вам скажу, леди Джулия, мне не нравится сэр Рэфль. Впрочем, мне не следовало бы говорить этого, потому что он такой задушевный друг вашего брата.

– Задушевный друг Теодора! Сэр Рэфль Бофль!

Леди Джулия выпрямилась и приняла серьезный вид, ей, как видно, очень, очень не понравилось известие, что граф Де Гест имеет такого задушевного друга.

– По крайней мере, он на дню раза по четыре говорит мне это. В будущем сентябре он непременно хочет приехать сюда.

– Неужели он говорил вам это?

– В самом деле. Вы не поверите, какой он забавный! И опять же голос его звучит как треснувший колокол, – самый неприятный голос, какой едва ли вы слышали в своей жизни. При нем всегда надо быть настороже, а то сейчас же заставит сделать что-нибудь такое, что… что вовсе не прилично для джентльмена. Вы понимаете… то, что должен делать курьер.

– Уж не слишком ли вы боитесь за свое достоинство?

– Вовсе нет. Если лорд Де Гест попросит меня подать ему башмаки, я сбегаю за ними в Гествик и ничего не подумаю об этом. Я знаю, что он мне друг, он имеет право просить меня об услугах, но я отнюдь не намерен делать подобных вещей для сэра Рэфля Бофля.

– Подавать ему башмаки!

– Да, Фицговард подавал, и наконец ему не понравилось.

– Кто это Фицговард? Не племянник ли герцогини Сент Бонгэй?

– Племянник или кузен, или что-нибудь в этом роде.

– Ах Боже мой! – сказала леди Джулия. – Какой ужасный человек!

В этом роде происходила беседа между Джонни и графиней. За обедом в тот раз никого не было, кроме графа, его сестры и их гостя. Граф встретил Джонни с величайшим радушием и беспрестанно выражал свое удовольствие, похлопывая своего молодого друга по спине и отпуская шутки довольно смешные, хоть и не совсем остроумные.

– Ну что, Джон, не поколотил ли еще кого-нибудь?

– Пока никого.

– Не привез ли с собой колпака, чтобы спать в парке на траве?

– Нет, но я привез великолепную трость для быка, – сказал Джонни.

– Да, мой друг, – шутки в сторону, – сказал граф. – Придется продать его, а это меня сильно огорчает. Не знаю, что с ним сделалось: после того случая с ним просто невозможно справиться, недавно сшиб с ног Дарвеля! Скверно, очень скверно! Однако тебе надо одеться. Помнишь, каким ты пришел к обеду в тот день? Никогда я не забуду, как Крофтс выпучил глаза! Впрочем, отправляйся – до обеда остается всего двадцать минут, – а вам, лондонцам, нужен по крайней мере час.

– Как личный секретарь он имеет право на некоторое снисхождение, – сказала леди Джулия.

– И в самом деле! Я совсем позабыл. Сделайте одолжение, мистер личный секретарь, сегодня не задумывайтесь долго над великолепием вашего шейного банта, потому что за обедом, кроме нас, никого не будет. Этот случай представится вам завтра.

После этого Джонни был сдан на руки камердинеру и аккуратно через двадцать минут снова явился в гостиную.

Как скоро леди Джулия оставила их после обеда, граф приступил к объяснению своего плана предстоявшей кампании.

– Завтра приедет сюда сквайр со старшей племянницей, с сестрой вашей мисс Лили.

– Как? С Белл?

– Да, с Белл, если ее зовут Белл. Она тоже прехорошенькая девушка, даже не лучше ли своей сестры.

– Ну, об этом надо подумать.

– Разумеется, кому что нравится. Они приедут сюда дня на три, на четыре. Леди Джулия приглашала мистрис Дейл и Лили. Ах да, будет ли еще позволено мне называть ее просто по имени?

– Вот еще! Я бы желал иметь власть давать вам позволения.

– Так с завтрашнего дня начнется битва, которую ты должен выиграть. Мать и младшая сестра не приедут. Леди Джулия говорит, что это так и быть должно, что Лили, услышав о твоем приезде, не захочет приехать сюда. Не понимаю этого! В мое время молодые девицы как нельзя охотнее ездили туда, где надеялись встретиться со своими поклонниками, и право, через это они нисколько не были хуже нынешних девиц.

– Лили, верно, не потому не хочет приехать сюда, – сказал Имс.

– Так говорит леди Джулия, а она, сколько мне известно, никогда не ошибается в делах подобного рода. Она говорит, что гораздо больше можно иметь шансов, если ты будешь ездить туда, чем оставаться здесь, в одном доме с ней. Если бы я вздумал ухаживать за какой-нибудь девушкой, то, разумеется, приятнее было бы, если бы она была поближе ко мне, находилась бы со мной в одном доме. Мне кажется, лучше этого ничего не может быть в мире. У нас составились бы танцы и тому подобное. Но что же делать? Я не мог заставить ее приехать сюда.

– Кто же говорит об этом! Разумеется, не могли.

– Леди Джулия полагает, что в этом ничего еще нет дурного. Ты должен съездить туда и постараться, если можно, склонить мать на свою сторону. Я говорю, как понимаю, и ты, пожалуйста, не сердись на меня.

– Можете быть уверены, что никогда не рассержусь.

– Я полагаю, что она все еще любит этого Кросби. Конечно, после его низкого поступка она не может любить его очень нежно, это в порядке вещей, – но она, я знаю, затрудняется признаться, что любит тебя больше, чем любила его. Вот это-то признание и нужно выудить.

– Я хочу, чтобы она призналась, что согласна быть моей женой… со временем.

– А если она согласится, так ты будешь требовать, чтобы время это не было отдаленным, не так ли? Я убежден, что ты уговоришь ее. Бедная девушка! Зачем ей сокрушать свое сердце, когда такой молодец, как ты, с большой радостью готов сделать ее счастливой женщиной?

В этом роде граф говорил Имсу, пока последний почти полностью не убедился, что на его пути исчезли все затруднения. «Возможное ли дело, – спрашивал Джонни самого себя, ложась спать, – что через две недели Лили Дейл согласится видеть во мне своего будущего мужа?» Потом он вспомнил день, когда Кросби с двумя дочерями мистрис Дейл приезжал в дом его матери и когда Джонни, переполненный горечью, дал себе клятву считать Кросби вечным врагом. Затем дела приняли для Джонни благоприятный оборот, и он перестал уже питать к Кросби сильную злобу. На платформе Паддингтонской станции он свел с ним все счеты. Джонни чувствовал, что, если Лили примет его предложение, он в состоянии будет пожать руку Кросби. Этот эпизод в его жизни и в жизни Лили был очень грустный, но он приучил бы себя смотреть на прошедшее без сожаления, лишь бы только Лили убедилась, что судьба наконец наделила ее лучшим из двух ее поклонников.

– Я боюсь, что она не в состоянии будет забыть его, – говорил Джонни графу.

– Напротив, – отвечал граф, – она будет рада забыть его, если ты сумеешь заставить ее попытаться. Разумеется, сначала это было очень больно и обидно – весь свет узнал об этом, но, бедная девушка, – не убивать же ей себя во всю свою жизнь из-за этого! Если ты будешь действовать с некоторою уверенностью, то я нисколько не сомневаюсь в твоем успехе. На твоей стороне все – и сквайр, и мать, и вообще все и все.

Слыша такие слова, мог ли Джонни не надеяться и не быть уверенным? В то время как он уютно сидел перед камином своей спальни, он решил, что все будет так, как сказано графом. Но на другое утро, когда он встал и дрожал после холодной ванны, в нем уже не было той уверенности. «Разумеется, я пойду к ней, – говорил он самому себе. – И откровенно расскажу ей все, но я заранее знаю, что она ответит: она скажет, что не может позабыть его». И в чувствах его уже не было такого дружелюбия к Кросби, как накануне.

В первый день по приезде Джонни не сделал визита в Малый дом. Положено было, что лучше сначала встретить сквайра и Белл и отложить этот визит до другого дня.

– Поезжай, когда хочешь, – сказал граф, – пока ты здесь, к твоим услугам всегда готов карий жеребчик.

– Я схожу повидаться с матерью, – сказал Джонни, – только сегодня жеребца не возьму. Если позволите взять его завтра, я поеду в Оллингтон.

И Джонни отправился в Гествик пешком.

Он знал каждый клочок земли, по которой шел, помнил все изгороди, ворота и поля с самого раннего своего детства. И теперь, проходя мимо знакомых мест, он не мог не оглянуться назад и припомнить те мысли, которые занимали его во время ранних прогулок. На одной из страниц этого рассказа я уже заметил, что прогулки возмужалого человека не сопровождаются таким множеством дум и размышлений, как прогулки юноши. Джонни еще в ранней поре своей жизни приучен был к мысли, что свет будет суров к нему, что он должен надеяться на свои собственные усилия и что эти усилия, к сожалению, не будут поддерживаться обширностью его дарований. Не знаю, чтобы кто-нибудь говорил ему, что он лишен дарований, но он, частью от своей собственной скромности и частью, без всякого сомнения, от излишней недоверчивости к нему матери усвоил понятие, что он не так сообразителен, как другие мальчики. Способности развились в нем уже гораздо позже, чем у многих молодых людей. Он не рос в теплице, прислонясь к стене, обращенной к солнцу. До получения места в управлении сбора податей ему представлялись самые скромные карьеры, да и теми он не сумел воспользоваться. Он хотел сделаться помощником учителя в коммерческом училище, находившемся в не слишком цветущем состоянии, но, к несчастью, оказался слабым в арифметике. Открывался случай поступить в кожевенные кладовые господ Базеля и Пигскина, но эти джентльмены требовали платы, а всякая плата подобного рода была не по силам его матери. Вдова Имс со слезами упрашивала городского поверенного подать Джонни руку помощи и сделать из него писца, но поверенный решил, что мистер Джонни Имс туповат. В течение тех дней, скучных, ничего не приносивших, ничего не обещавших дней, когда Джонни скитался по Гествикским полям, что составляло его единственное развлечение, и сочинял стихи в честь Лили Дейл, которых ничей глаз, кроме его самого, не видел. Он считал себя бременем, задаром тяготившим землю. Никто, по-видимому, не нуждался в нем. Мать заботилась пристроить его куда-нибудь, но эти заботы казались ему только желанием от него отделаться. По целым часам он строил воздушные замки, мечтая об удивительных успехах в жизни, и среди этих замков и успехов Лили Дейл всегда занимала место на первом плане. Из месяца в месяц он носил в своем воображении ту же самую историю и оставался доволен таким идеальным счастьем. Не обладай он этой способностью, какое бы утешение мог он найти в своей жизни? Бывают юноши, которые находят удовольствие в занятиях, которые углубляются в книги и отдыхают среди произведений своего ума, с Джонни этого не было. Он не любил заниматься. Прочитать роман было для него в те дни тяжелым трудом, стихов он читал мало, но он запоминал все прочитанное. Он создал для себя свой собственный роман, хотя на вид был юноша весьма неромантичный, он бродил по Гествикским лесам со множеством дум, которых не знали даже самые близкие его приятели. Все это припомнил он теперь, когда медленно шел к своему родному старому дому, он шел очень медленно, пробираясь околицей, через леса, по узкой тропинке, которая вела к деревянному пешеходному мостику, перекинутому через небольшой ручеек. Джонни остановился у середины доски, служившей перилами, и стер на этом месте образовавшийся мох. Тут до сих пор сохранилось грубо вырезанное слово «Лили». Он вырезал это слово, будучи еще ребенком.

«Не пойдет ли она со мной прогуляться сюда и не позволит ли показать ей это слово?» – сказал он самому себе.

Потом он вынул перочинный ножик, очистил буквы и, облокотясь на доску, начал смотреть на струившуюся внизу воду. Как прекрасно пошли его дела! Как удивительно прекрасно! И к чему все это послужит, если Лили не будет женой его? В те дни, когда он стоял на этом мостике и вырезал имя любимой девочки, все, по-видимому, смотрели на него, как на тяжелое бремя, так и сам он смотрел на себя. Теперь ему многие завидовали, многие уважали его, подавали руку, – люди, занимающие в обществе весьма почетные места. В свои старинные прогулки, приближаясь к Гествикскому господскому дому, – всегда, впрочем, держась от него поодаль, из боязни, что сердитый старый лорд увидит его и разбранит, – он вовсе не мечтал, что с этим сердитым старым лордом будет находиться в дружеских отношениях, что он будет поверять этому лорду все свои мысли и чувства более, чем всякому другому живому существу, а между тем это было так на самом деле. Сердитый старый лорд объявил, что денежный дар должен принадлежать ему, все равно, выйдет ли за него Лили Дейл или нет.

– Дело это кончено, – сказал лорд, вынув из кармана пачку известных бумаг, – получай с них дивиденды, когда придет время.

Когда Джонни стал отказываться (при нынешних обстоятельствах ему ничего не оставалось больше делать, как только отказаться), сердитый лорд довольно грубо приказал ему молчать, прибавив, что по возвращении в Лондон его заставят подавать сапоги Рэфлю Бофлю. Таким образом разговор быстро перешел на сэра Рэфля, над которым они смеялись от души. Если он приедет сюда в сентябре, мистер Джонни, или в каком-нибудь другом месяце, ты смело можешь надеть мне на голову дурацкий колпак. Как не помнить! Как не удивляться тому, что люди делают из себя таких пошлых глупцов? Все это передумал Джонни, облокотясь на перила пешеходного мостика. Он припомнил каждое слово, припомнил множество слов, ранних слов, сказанных годы тому назад, наводивших на него уныние относительно перспективы его жизни. Все его друзья и знакомые как будто сговорились в предсказаниях ему, что дорога в свет для него закрыта и что он никогда не будет в силах заработать себе хлеб. Теперь же он находился в самых благоприятных обстоятельствах, находился в числе людей, которых свет решился беречь и лелеять. И к чему послужит все это, если Лили не согласится разделить его счастья? Когда он вырезал это имя, его любовь к Лили была одной лишь фантазией. Теперь фантазия эта обратилась в действительность и, по всей вероятности, в действительность самую тяжелую, самую убийственную. Если это так, если таков должен быть результат его сватовства, то прежние дни его, дни мечтаний и грез, не были ли лучше нынешних его дней, дней успеха?

Был час пополудни, когда он вошел в дом матери и застал ее и сестру свою во встревоженном и озабоченном состоянии.

– Неужели ты не знаешь, Джон, что мы едем сегодня на обед к лорду Де Гесту? – спросила мать после первых объятий и приветствий.

Но Джонни решительно не знал, ему не говорили об этом ни граф, ни леди Джулия.

– Конечно, едем, – продолжала мистрис Имс. – Это так любезно с их стороны. – Но Джон уже много лет как я не бывала в их доме и теперь чувствую какую-то неловкость. – Вскоре после замужества я раз обедала там и после того никогда не бывала.

– Приглашение не от графа, а от леди Джулии, я так думаю, – сказала Мэри Имс.

– Это великодушнейшая женщина в мире, – сказал Джонни.

– В самом деле?! А все говорят, что она такая сварливая.

– Говорят потому, что не знают ее. Если бы меня спросили, которая из знакомых мне женщин добрее всех, я бы, нисколько не задумываясь, сказала – леди Джулия Де Гест.

– Да, потому что они тебя любят, – заметила мать. – Ты спас жизнь милорда, благодаря Провидению.

– Это ничего не значит. Вы спросите доктора Крофтса. Он знает их так же хорошо, как я.

– Доктор Крофтс женится на Белл Дейл, – сказала Мэри, и разговор о совершенствах леди Джулии и уважении, которое внушал к себе граф, принял совсем другое направление.

– Крофтс женится на Белл! – воскликнул Джонни, с унынием подумав о счастье доктора, предложение которого было принято так скоро, тогда как он домогался того же самого с постоянством Иакова.

– Да, – сказала Мэри, – говорят, что она отказала своему кузену Бернарду и что поэтому сквайр отнимает у них дом. Ты знаешь, ведь они переезжают в Гествик?

– Это я знаю, но не верю, что сквайр отнимает у них дом.

– Зачем же им переезжать? Зачем им оставлять такое очаровательное место?

– За которое они ничего не платили! – прибавила мистрис Имс.

– Я не знаю, почему они выезжают, но уверен, что сквайр их не гонит и, во всяком случае, не станет их стеснять из-за отказа Бернарду.

Сквайр вызвался содействовать Джонни в его искательстве, и потому Джонни старался защитить его.

– Он весьма суровый человек, – сказала мистрис Имс. – И говорят, что после несчастья Лили он начал обходиться с ними еще грубее, но, сколько мне известно, Лили тут не виновата.

– Бедная Лили! – сказала Мэри. – Мне ее жаль. На ее месте я бы не знала, как показаться мне в люди, право бы, не знала.

– Почему же ей не показываться? – спросил Джонни сердитым тоном. – Чего ей стыдиться? Я не могу понять того недоброжелательства, которое женщины питают друг к другу.

– Тут вовсе нет недоброжелательства, ты напрасно говоришь подобные вещи, – сказала Мэри в свою защиту. – Во всяком случае, для девушки весьма неприятно быть обманутой. Всему свету известно, что она была за него помолвлена.

– Всему свету известно также…

Джонни не хотел договорить, что всему свету известно также, что Кросби за его подлость получил славную потасовку. Он не хотел говорить об этом даже перед матерью и сестрой. Всему свету было известно это, всему свету, который интересовался этим делом, кроме самой Лили Дейл. Никто еще не говорил Лили Дейл о происшествии на паддингтонской станции железной дороги, и Джонни радовался за скромность своих друзей.

– Конечно, ведь ты ее защитник, – сказала Мэри. – Я ничего дурного не сказала и не думала говорить. Разумеется, это было несчастье.

– А мне кажется величайшим счастьем для нее, что она не вышла замуж за такого мерзавца, как…

– О, Джон! – воскликнула мистрис Имс.

– Извините, мама. Я, впрочем, не считаю за брань, назвав подобного человека мерзавцем. Не стоит, право, говорить о нем. Мне ненавистно даже само имя его. Я возненавидел его с первого раза, как увидел, и по его наружности угадывал, что он негодяй. Я не верю ни одному слову, что сквайр сердится на них из-за него, напротив, мне точно известно, что он вовсе не сердится. Итак, Белл выходит замуж за доктора Крофтса!

– Тут нет ни малейшего сомнения, – сказала Мэри. – Говорят, что Бернард Дейл отправляется со своим полком.

После этого Джонни объяснил матери, в чем состоят обязанности личного секретаря, и свое намерение оставить дом мистрис Ропер.

– Полагаю, для тебя подобный дом неприличен? – спросила мистрис Имс.

– По правде сказать, особенно неприличного не нахожу. Там есть люди… Впрочем, мама, вы не подумайте, что повышение по службе заставляет меня важничать. Я не хочу жить лучше того, как мы жили в доме мистрис Ропер, но она приняла к себе людей, которые очень неприятны. Там, например, живут мистер и мистрис Люпексы.

И Джонни сделал коротенькое описание их жизни, но ни слова не сказал об Эмилии Ропер. Эмилия Ропер не показывалась в Гествике, чего он боялся одно время, и потому в данном случае не считал нужным знакомить мать с этим эпизодом своей жизни.

По возвращении в дом графа Де Геста Джонни узнал, что туда приехали уже мистер Дейл и его племянница. Они сидели с леди Джулией в утренней гостиной, лорд Де Гест стоял у камина и о чем-то говорил. Очутясь между ними, Имс ощущал чрезвычайно неловкое положение, как будто все знали, что его выписали из Лондона нарочно для объяснения в любви, да и действительно все об этом знали. Белл, хотя ей никто не говорил, была уверена в этом наравне с другими.

– А вот и принц матадоров, – сказал граф.

– Нет, милорд, этот титул принадлежит вам, я только ваш первый помощник.

Джонни старался казаться веселым, но его взгляд выдавал застенчивость, так что, протягивая сквайру руку, он должен был сделать усилие, чтобы взглянуть в лицо старика.

– Очень рад вас видеть, Джон, – сказал сквайр, – очень рад.

– Я тоже очень рада, – сказала Белл. – Нам приятно было слышать о вашем повышении на службе.

– Надеюсь, мистрис Дейл в добром здравии, – сказал Джонни, – и Лили?

Последнее слово произнесено было с очевидным для всех усилием.

– Моя сестра была очень нездорова, больна скарлатиной, но поправилась очень быстро, и теперь почти совсем здорова. Она будет очень рада вас видеть, если вы придете к нам.

– Да, я буду у вас непременно, – сказал Джонни.

– Неугодно ли, мисс Дейл, я покажу вам вашу комнату? – сказала леди Джулия.

Разговор был прерван, и вместе с тем исчезла в Джонни вся неловкость.

Глава LIII. Словоохотливый Хопкинс

Сквайру было объявлено, что его племянница Белл приняла предложение доктора Крофтса, и сквайр выразил что-то вроде согласия с таким положением вещей, сказав, что если так случилось, то ничего не может возразить против доктора Крофтса. Он произнес это меланхолическим тоном, с выражением скрытой печали, которая теперь сделалась почти обыкновенной для него. Он только с мистрис Дейл и говорил по этому поводу.

– Я желал, чтобы это было совсем иначе, как это вам хорошо известно. У меня были причины для подобного желания. Но теперь, конечно, я ничего не могу сказать против этого. Доктор Крофтс как ее муж всегда радушно будет принят в моем доме.

Мистрис Дейл, ожидавшая гораздо худшего, начала благодарить его за добродушие и между прочим сказала, что ей было бы приятнее видеть свою дочь замужем за кузеном.

– Но в деле подобного рода решение должно быть предоставлено исключительно девушке, вы согласны с этим?

– Я ничего не могу сказать против нее, – повторил сквайр.

После этого мистрис Дейл оставила его и сообщила своей дочери, что дядя принял известие весьма благосклонно.

– Ты была его любимицей. Теперь это место займет Лили, – сказала мистрис Дейл.

– Я нисколько об этом не забочусь, или лучше сказать, я забочусь об этом очень много и полагаю, что такая перемена будет во всех отношениях к лучшему. А так как я, такая негодная, уеду от вас, и Лили, такая прекрасная, останется дома, то мне становится жаль, что вы переедете из Малого дома.

Мистрис Дейл тоже становилось жаль, но теперь она ничего не могла сказать.

– А ты думаешь, что Лили останется дома? – спросила она.

– Да, мама, я уверена в этом.

– Она всегда любила Джона Имса, чьи дела пошли теперь так хорошо.

– Это ничего не значит, мама. Она все еще любит его, очень любит. У нее своего рода любовь, но любовь довольно сильная: я уверена, она никогда не произносит его имени без внутренних воспоминаний и мечтаний. Если бы Джонни сделал предложение раньше Кросби, тогда ничего бы подобного с ней не было. Но теперь она не в состоянии переломить себя. Ее будет удерживать гордость, даже и в том случае, если бы сердце и вытеснило прежнюю любовь. После того что я говорила прежде, мне бы не следовало говорить теперь подобные вещи, но, во всяком случае, я желала бы, чтобы вы не уезжали отсюда. Дядя Кристофер сделался заметно мягче прежнего, а так как я была виновницей и имею склонность…

– Теперь, душа моя, слишком поздно.

– Тем более что ни у вас, ни у меня не достанет твердости духа предложить это Лили, – сказала Белл.

На другое утро сквайр прислал за своей невесткой, как это бывало всегда, когда представлялась необходимость объясниться или посоветоваться по какому-нибудь серьезному делу. Это было хорошо известно той и другой стороне, и потому подобную присылку нельзя было принять за недостаток учтивости со стороны мистера Дейла.

– Мэри, – сказал сквайр, когда мистрис Дейл заняла кресло в его кабинете, – я намерен сделать для Белл совершенно то же самое, что вызвался сделать для Лили. Когда-то я намеревался сделать больше, но тогда все перешло бы в карман Бернарда, теперь же я не хочу делать между ними различия. Каждая из них будет получать по сто фунтов в год, – то есть когда они выйдут замуж. Скажите-ка Крофтсу, чтобы он побывал у меня.

– Мистер Дейл, он вовсе этого не ожидал: он не надеялся получить за ней и пенни.

– Тем лучше для него, и, полагаю, тем лучше для нее. Вероятно, он не рассердится, если Белл принесет в его дом некоторое вспомоществование.

– Мы об этом никогда не думали, никто из нас не думал. Предложение ваше так неожиданно, что я не знаю, как выразить мою благодарность.

– Не нужно никаких благодарностей. Если вы хотите отплатить мне… Впрочем, я только делаю то, что считаю своим долгом, и не имею ни малейшего права просить отплаты, как милости.

– Но, мистер Дейл, чем мы можем отплатить вам?

– Останьтесь в Малом доме.

Говоря эти слова, он будто снова был сердит, как если бы снова устанавливал законы, словно говорил о долге, который лежал на мистрис Дейл по отношению к нему. Его голос по-прежнему был груб, его лицо по-прежнему приняло суровое выражение. Он сказал, что просит отплаты, как милости, но едва ли найдется человек, который просил бы милости таким повелительным тоном: «Останьтесь в Малом доме!» После того он повернулся к столу, как будто больше не о чем было и говорить.

Мистрис Дейл только теперь начинала понимать его сердце и настоящий характер. Оказывая милость, он казался любящим, забывающим обиды, прося милости, становился суровым. Впрочем, он не умел просить, он умел только требовать.

– Мы почти совсем упаковали свои вещи, – начала мистрис Дейл.

– Хорошо-хорошо. Я ничего не говорю об этом. Распаковать вещи легче, чем упаковать. Но… оставим это. Белл сегодня поедет со мной в гествикский дом. К двум часам пусть приходит сюда. К вам придет Гримс и возьмет ее шляпную коробку.

– Хорошо.

– И пожалуйста, пока не говорите ей ничего о деньгах. Мне не хотелось бы этого, вы понимаете. Но когда увидите Крофтса, скажите ему, чтобы он побывал у меня. Да лучше пусть он не медлит. Если приедет, то чем скорее, тем лучше.

Легко можно понять, что мистрис Дейл не исполнила просьбы, заключавшейся в словах сквайра насчет денег. Для нее не было никакой возможности вернуться к дочерям и не передать результата утреннего свидания с их дядей. Сто фунтов в год в скромном хозяйстве доктора делали большое различие между обилием и недостатком, между скромным довольством и продолжительной нуждой. Разумеется, она рассказала им все, но при этом дала понять Белл, что она должна держать себя так, как будто ей еще ничего не известно.

– Нет, я его поблагодарю сейчас же, – сказала Белл. – Скажу ему, что вовсе этого не ожидала, и без всякой гордости принимаю его дар.

– Ради Бога, душа моя, только не теперь. Рассказав вам это, я некоторым образом нарушила обещание, и нарушила только потому, что не умею ничего скрывать от вас. Притом же он очень огорчен! Хотя он ничего не говорил, но видно было, что сердце его разрывалось на части, когда ему вспоминалась неудачная попытка выдать тебя за Бернарда.

Мистрис Дейл рассказала также о просьбе сквайра и о том, как он ее выразил.

– Тон его голоса вызвал у меня слезы. Я начинаю даже сожалеть о нашем переезде.

– Но, мама, – сказала Лили, – какую составит для него разницу наш переезд? Вы знаете, что наше присутствие вблизи него всегда было ему в тягость. Он никогда не нуждался в нас. Ему хотелось, чтобы здесь была Белл, когда думал, что Белл выйдет замуж за его любимца.

– Лили, не будь такой злой.

– Я не думая быть злой. Разве Бернард не его любимец? Я всегда любила Бернарда и считала лучшей чертой в характере дяди Кристофера его особенное расположение к Бернарду. Я знала, что это было бесполезно. Я знала это, понимала все… я видела, что тут был другой. Но все же Бернард – его любимец.

– Он любит вас всех, но по-своему, – сказала мистрис Дейл.

– А любит ли он вас? Вот в чем вопрос, – сказала Лили. – Мы можем простить ему все его неприятные поступки в отношении к нам, все его грубые слова, потому что он считает нас за детей. Сто фунтов стерлингов, которые он дарит Белл, не доставят комфорта в этом доме, если он будет господствовать над вами. Если сосед обходится по-соседски, то близкое соседство очень приятно. Но дядя Кристофер никогда не обходился по-соседски. Он всегда хотел быть для нас более чем дядей, на том основании, что в отношении к вам мог быть менее чем братом. Белл и я всегда чувствовали, что отношения его на таких условиях не заслуживают уважения.

– Я так начинаю чувствовать, что мы сами были несправедливы, – сказала мистрис Дейл. – Но, по правде сказать, мне никогда не приводилось видеть, чтобы он принимал это дело так близко к сердцу.

По уходе Белл мистрис Дейл и Лили вовсе не стремились продолжать с особенным рвением ту работу, которой были заняты в течение нескольких предшествовавших дней. В этой работе, при начале упаковки вещей, была жизнь и возбуждение, но теперь она сделалась утомительной, скучной, неприятной. Впрочем, уже так много было сделано, что оставалось только окончательно завязать узлы, закрепить ящики и прибрать разную утварь, которая могла быть упакована не ранее, как в минуту отъезда. Сквайр сказал, что распаковать вещи гораздо легче, чем упаковать, и мистрис Дейл, проходя между корзинами и ящиками, начинала размышлять, до какой степени было бы приятно, если бы вздумалось расстановить и уложить все вещи на прежние места. Она ни слова не сказала об этом Лили, и Лили в свою очередь, какие бы там ни были мысли ее по этому предмету, не сделала своей матери ни малейшего намека.

– Мне кажется, Хопкинс больше всех других будет сожалеть о нашем отъезде, – сказала Лили. – Хопкинсу некого будет бранить.

В этот самый момент Хопкинс появился у стеклянных дверей гостиной и сделал знак, что ему нужно войти.

– Обойди кругом, – сказала Лили. – Теперь еще слишком холодно, чтоб открывать эту дверь. Мне всегда нравится приглашать его в дом, перед стульями и столами он кажется каким-то ягненком, – а может, и ковры производят на него подобное действие. На садовых дорожках он страшный тиран, а в теплицах готов растоптать меня!

При входе в гостиную Хопкинс своей наружностью и манерами оправдывал до некоторой степени слова Лили. Ни в том, ни в другом отношении он не был изящен и, по-видимому, оказывал стульям и столам уважение, которого они как будто ожидали от него.

– Так вы решительно собираетесь, мама? – спросил он, глядя прямо в ноги мистрис Дейл.

Так как мистрис Дейл не нашлась что ответить, то за нее ответила Лили:

– Да, Хопкинс, мы уезжаем через несколько дней. Надеюсь, мы будем видеться в Гествике?

– Гм! – продолжал Хопкинс. – Значит, вы уезжаете! Я никак не думал, мисс, что дело дойдет до этого. Никак не думал, да и не следовало думать, не мое дело и говорить об этом.

– Ты знаешь, Хопкинс, что переселения необходимы для людей, – сказала мистрис Дейл, употребив тот же самый довод, который Имс привел в оправдание своего выезда из дома мистрис Ропер.

– Так, мэм, совершенно так, не мое дело рассуждать об этом, но я вот что скажу: я живу у сквайра с ребячества, то есть всю свою жизнь, с тех пор как родился, как вам известно, мистрис Дейл, и с тех пор много дурного попадалось на глаза, но хуже этого ничего не видел.

– Перестань, Хопкинс.

– Хуже всего, мэм, право, хуже всего! Это убьет нашего сквайра! Тут нет никакого сомнения. Это просто будет смертью старику.

– Хопкинс, ты начинаешь говорить глупости, – сказала Лили.

– Очень хорошо, мисс. Я не говорю, что это не глупости, только вы увидите. Вот и мистер Бернард, он тоже уехал и, по всем рассказам, мало думает о здешнем месте. Говорят, он отправляется в Индию. Мисс Белл выходит замуж, это прекрасно, почему же и не выйти? Да почему бы и вам не выйти, мисс Лили?

– Подожди, Хопкинс. Может, выйду и я.

– Мисс Лили, не было еще такого дня, как нынешний, и я вот что скажу: я отдал бы все деньги тому, кто омрачит его.

Эти слова, высказанные Хопкинсом с особенным воодушевлением, были совершенно не понятны для Лили и мистрис Дейл, которая задрожала, выслушав их, и не сказала ни слова, чтобы получить объяснение.

– Впрочем, – продолжал Хопкинс, – все это может быть, ведь вы, как и все прочие, в руках Провидения.

– Совершенно так, Хопкинс.

– Зачем же ваша мама хочет уехать отсюда? Ведь замуж она не выходит. Здесь, значит, дом, здесь она, здесь и сквайр: зачем же ей-то уезжать? Это, как хотите, не к добру. Точно как ломка какая идет, как будто никому не было ничего хорошего. Я никогда не уезжал и терпеть этого не могу.

– Что же делать, Хопкинс, – сказала мистрис Дейл. – Теперь это решено и, я боюсь, не может быть перерешено.

– Решено! Гм! Скажите мне это: неужели вы думаете, мистрис Дейл, что он долго проживет здесь один, не имея ни души, кому бы сказать сердитое словцо, кроме разве меня да Дингльса, а Джолиф хуже всякого – страшно сердит сам. Разумеется, ему этого не вынести. Если вы уедете, мистрис Дейл, мистер Бернард будет здесь сквайром меньше чем через год. Он приедет из Индии, вот что!

– Не думаю, Хопкинс, чтобы это так огорчило моего деверя.

– Ах, мэм, вы не знаете его, не знаете, как я, не знаете всех его капризов и причуд. Я знаю его, как старую яблоню, которую растил сорок лет. В этих старых деревьях много есть червоточины, – многие говорят, что они даром только занимают место, но я знаю, где течет сок, где покажется цвет, где будет самое сладкое яблоко. Не следует раньше времени убивать старые деревья, если хорошо с ними обходиться, так они все будут жить.

– Надеюсь, что Бог продлит жизнь нашему родственнику, – сказала мистрис Дейл.

– В таком случае, мэм, не торопитесь уезжать в Гествик. Вы знаете, Дейлы ничего не любят делать торопливо. Не мое дело, мэм, и говорить об этом. Я пришел сюда только за тем, чтобы узнать, какие цветы желаете взять с собой из теплицы.

– Никаких, Хопкинс, благодарю тебя, – сказала мистрис Дейл.

– Он сам приказал мне отобрать самые лучшие, и я должен исполнить приказание.

Говоря это, Хопкинс сделал головой движение, которым намекал на сквайра.

– У нас нет места для них, – сказала Лили.

– Я должен прислать, мисс, хоть несколько горшков, все-таки будет веселее. Я думаю, там будет очень скучно. И опять хоть бы доктор – у него нет того, что можно бы назвать настоящим садом, – а так, маленький палисадник позади дома.

– Во всяком случае, мы не хотим разорять это дорогое старое место, – сказала Лили.

– Стоит ли об этом беспокоиться? Сквайр будет так огорчен, что пустит в сад овец или просто велит разорить его. Увидите, если он не велит. Что касается здешнего дома, то он запустеет, когда вы уедете. Вы не думайте, что он отдаст его в аренду чужим людям! Сквайр ни за что этого не сделает.

– Ах Боже, Боже! – воскликнула мистрис Дейл, как скоро Хопкинс удалился.

– Что с вами, мама? Он добрый старик, и, конечно, слова его не должны вас огорчать.

– Право, не знаешь, что делать. Я не хотела быть эгоисткой, но, мне кажется, мы делаем самую эгоистическую вещь в мире.

– Нет, мама, тут нисколько нет эгоизма. Кроме того, не вы это затеяли, а мы.

– Знаешь ли, Лили, я тоже разделяю чувство насчет нарушения старого образа жизни, о котором говорит Хопкинс. Я думала, что буду радоваться, покинув это место, а теперь, когда наступило время покидать, мне становится страшно.

– Вы хотите сказать, что раскаиваетесь?

Мистрис Дейл не отвечала сразу, она боялась употребить слова, от которых нельзя было отказаться. Наконец она сказала:

– Да, Лили, кажется, я раскаиваюсь. Я думаю, мы сделали нехорошо.

– В таком случае что же нам мешает переделать? – сказала Лили.

В тот день собрание за обедом в гествикском господском доме было не очень блестящее. Граф прилагал все усилия, чтобы гости были довольны и веселы, но веселье что-то не прививалось к его дому, который, как мы уже видели, был резиденцией, далеко не похожей на резиденцию другого графа в замке Курси. Леди Де Курси, во всяком случае, умела принимать и угощать гостей, хотя подобное действие всякий раз заставляло поднимать трудные вопросы ее домашнего быта. Леди Джулия не понимала этого, но зато от леди Джулии никогда не требовали отчета об издержках на наем лишней прислуги, ее не спрашивали по два раза в неделю, кто, черт побери, заплатит по счету виноторговца? Что касается лорда Де Геста и леди Джулии, то они были очень довольны и рады гостям, но относительно гостей, я должен допустить, что им было скучно. От собравшихся гостей за обедом графа нельзя было ожидать особенного воодушевления. Сквайр был человек, который редко посещал собрания и вовсе не умел быть душой компании за столом, полным разных людей. При нынешнем случае он сидел подле леди Джулии и время от времени обращался к ней с немногими словами о состоянии сельского хозяйства. Мистрис Имс страшно боялась всех вообще и графа в особенности, подле которого сидела, и беспрестанно величала его «милордом», показывая своим тоном, что ее повергают в трепет даже звуки собственного голоса. Мистер и мистрис Бойс тоже были за столом. Сам Бойс сидел по другую сторону леди Джулии, а жена его – по другую сторону графа. Мистрис Бойс всеми силами старалась показать свою непринужденность и говорила, быть может, больше других, но этим самым страшно надоела графу, так что на другой день он сказал Джонни Имсу, что эта гостья хуже быка. Священник кушал с аппетитом, но прежде и после затрапезной молитвы говорил очень мало. Он был грузным, рассудительным, медлительным человеком, который был занят собой и своими соображениями.

– Чудесное было тушеное мясо, – сказал он по возвращении домой. – Почему у нас не могут приготовить точно так же?

– Потому что мы не платим нашей поварихе шестидесяти фунтов в год, – отвечала мистрис Бойс.

– Женщина, которой платят шестнадцать фунтов, точно так же сумеет приготовить блюдо, как и женщина, которой платят шестьдесят, стоит только поучиться, – сказал муж.

Сам граф обладал некоторого рода веселостью. Он был прост и откровенен, что делало его приятным собеседником с глазу на глаз, но не в обществе. Джон Имс видел в нем самого веселого старика нынешнего времени, старика с наивностью ребенка, с постоянной склонностью к шуткам. Но эта склонность, которая обнаруживалась перед Джонни Имсом, была совершенно неуместна в присутствии матери Имса и его сестры, в присутствии оллингтонских обитателей – сквайра, его племянницы, священника и его жены. Граф вел себя скорее скованно и совсем не блистал остроумием за своим столом. Доктор Крофтс, тоже состоявший в числе приглашенных, занимал место, принадлежавшее ему теперь по праву, подле Белл Дейл и без всякого сомнения, был очень счастлив, как и эта молодая леди, но их счастье очень мало способствовало веселью остальной компании. Джон Имс сидел между сестрой и священником и был очень недоволен своим местом. Имея напротив себя счастливую чету, он завидовал блаженству доктора и из-за отсутствия Лили воображал себя несчастным.

Вообще обед был очень скучный, как и все подобные обеды в гествикском господском доме. Бывают дома, где повседневную жизнь нельзя назвать унылой или такой, на которую можно жаловаться и где время проходит довольно весело, но там не могут позволить себе давать званых обедов и даже никогда не пытаются. Хозяева таких домов знают это и боятся обеда, который все же решаются дать, и так же его боятся друзья, для которых он дается. Хозяева знают, что готовят для своих гостей вечер невыносимой скуки и что самим придется переносить долгие часы тяжелой пытки. Знают они это и все-таки делают. К чему же этот длинный стол, этот огромный запас хрусталя, ножей и вилок, если их никогда не использовать? Подобный вопрос и производит все это бедствие и некоторые другие, тесно с ним связанные. При нынешнем случае были, впрочем, некоторые извинения. Сквайр и его племянница были приглашены по особенному поводу, так что их присутствие оказывалось необходимым. Доктор нисколько не вредил собранию. Причиной приглашения мистрис Имс и ее дочери было, весьма естественно, расположение к Джонни Имсу. Вся ошибка заключалась в приглашении священника и его жены. Им не было никакой надобности присутствовать на обеде графа, и не было никакого основания их приглашать, кроме разве того, что обед был званый. Мистер и мистрис Бойс как лишние гости стесняли всех и разрывали дружеский кружок. Леди Джулия поняла, что сделала ошибку, лишь только послала к ним записку.

В тот вечер не было сказано ничего, что имело бы связь с нашей историей. Не было сказано ничего, связанного с чем-нибудь. Главная цель графа Де Геста состояла в том, чтобы сблизить сквайра с молодым Имсом, но на таких скучных собраниях люди никогда не сходятся. Хотя они близехонько друг от друга попивают портвейн, но в мыслях и чувствах разделены, как полюса. Когда за мистрис Имс приехала наемная гествикская коляска, а за мистером и мистрис Бойс – их собственный фаэтон, все почувствовали большое облегчение, но скука уже так сильно овладела оставшимися, что откат в сторону веселья в тот вечер был невозможен. Сквайр зевал, граф тоже зевал, и этим закончился вечер.

Глава LIV. Второе посещение Гествикского мостика

Белл объявила, что ее сестра будет весьма рада увидеть Джонни Имса в Оллингтоне, и Джонни ответил, что не замедлит туда съездить. После этих обоюдных заявлений Джонни на следующее утро после званого обеда, за завтраком, свободно мог говорить о своем визите в оллингтонский Малый дом.

– А мы, Дейл, покатаемся немного и посмотрим, что делается на моей земле, – сказал граф и приказал оседлать лошадей, но сквайр предпочел прогулку пешком, и таким образом после завтрака они удалились.

Джонни до отъезда имел намерение поговорить с Белл и поэтому желал, чтобы она хоть на полчаса присоединилась к нему, но или леди Джулия была слишком строга в исполнении обязанностей хозяйки дома, или же, что всего вероятнее, Белл избегала встречи. Случая для этого свидания не представилось, хотя Джонни целое утро просидел в гостиной.

– Вы лучше подождите завтрака, – сказала ему леди Джулия около двенадцати часов, но Джонни отказался и в течение следующих полутора часов переходил из комнаты в комнату. В течение этого времени он много думал о том, ехать ли ему в Оллингтон верхом или идти пешком. Если Лили даст ему какую-нибудь надежду, он поехал бы назад торжествующим, как фельдмаршал. Лошадь тогда доставила бы ему удовольствие. Но если она не даст ему ни малейшей надежды, если в то утро ему суждено получить совершенный отказ, тогда лошадь, при его печали, была бы для него чудовищем. При таких обстоятельствах ему оставалось отправиться туда через поля, останавливаться, где ему вздумается отдохнуть, бежать бегом, если бы это понадобилось. «Она же не такая, как другие девушки, – думал он про себя. – Она не обратит внимания на сапоги, если они и будут немного замараны». Поэтому он решился идти пешком.

– Действуй смелее, – говорил ему граф. – Ей-богу, чего тебе бояться тут? Тому больше и дается, кто больше просит. С застенчивостью ничего не выиграешь.

Каким образом граф знал столь многое, не имея никаких доказательств в успехах своих по этой части, я решительно не умею сказать. Имс принимал это за дельный совет и согласно ему решился действовать.

«Тут никакая решимость не поможет, – говорил он про себя, переходя одно из соседних полей. – Когда наступит решительная минута, я знаю, что буду дрожать перед ней, и знаю также, что она заметит это. Не думаю, однако, что такое обстоятельство произведет в ней перемену».

В последний раз он видел ее на лужайке позади Малого дома, в то самое время, когда страсть ее к Кросби была в самом разгаре. Имс пришел туда под влиянием безрассудного желания признаться ей в своей безнадежной любви, и она ответила ему, что любит мистера Кросби больше всего на свете. Действительно, в то время она так и любила его, но, несмотря на то, ответ ее показался ему жестоким. Зато и сам он был жесток. Он сказал ей, что ненавидит Кросби, назвал его «этим человеком» и дал слово, что никакие причины не вынудят его войти «в дом этого человека». После того он ушел в мрачном настроении духа, пожелав Кросби всякого зла. Не замечательно ли в самом деле, что все невзгоды, о которых он подумал в ту минуту, обрушились на Кросби! Кросби потерял любовь! Он показал себя таким негодяем, что неприятно было произносить его имя! Его позорным образом поколотили! Но какая в том польза, если его образ все еще был дорог для сердца Лили?

«Я сказал ей тогда, что люблю ее, – говорил Джонни самому себе. – Хотя тогда я не имел права говорить ей этого. Во всяком случае, я имею право сказать ей то же самое теперь».

Подходя к Оллингтону, он не захотел идти через деревню к главному фасаду Малого дома, по улице, пересекавшей основную дорогу, но повернул в ворота церковной ограды, вышел на террасу сквайра и по окраине Большого дома пробрался в сад. Здесь он встретился с Хопкинсом.

– Как! Неужели это мистер Имс? – спросил садовник. – Мистер Джон, могу ли я осмелиться? – И Хопкинс протянул весьма грязную руку, которую Имс, разумеется, пожал, вовсе не зная причины этой новой приязни.

– Я иду в Малый дом и выбрал себе эту дорогу.

– Так, так, эту ли дорогу, ту ли дорогу выберете вы, мистер Джон, – всегда милости просим. Завидую вам, завидую вам больше, чем кому-либо завидовал. Если бы я мог схватить его за шиворот, я поступил бы с ним, как с гадиной, право, так! Он был настоящая гадина! Это я говорил всегда. Я всегда ненавидел его, мне он сделался противен с первого взгляда. Он смотрел на людей, как будто они не христиане, – не правда ли, мистер Джон?

– Я сам не очень любил его, Хопкинс.

– Уж вы-то, разумеется, не любили. Да и кто его любил? Только она, бедненькая барышня! Но теперь ей будет лучше, мистер Джон, гораздо лучше! Он был противный жених, не то что вы. Скажите-ка мне, мистер Джон, вы таки его порядочно… того… когда встретились с ним? Я слышал, что порядочно… два фонаря подставили, все рыло в крови!

И Хопкинс, несмотря на немолодые уже годы, выпрямился и принял боевую стойку.

Имс перешел через маленький мостик (который, по-видимому, быстро приближался к разрушению, ведь теперь, когда почти совсем кончались дни его использования, к нему уже не прикасалась услужливая рука плотника), а за мостиком Джонни остановился у того места, где в последний раз простился с Лили. Он оглянулся кругом, как будто надеясь увидеть ее тут, но в саду не было ни души, не слышалось ни звука. С каждым шагом, приближавшим его к той, которую искал, Джон становился более и более уверенным в безнадежности своих поисков. Никогда она не любила его, зачем же он осмеливается надеяться, что она полюбит его теперь? Он вернулся бы, если бы не дал другим обещания, которое должен был исполнить. Он дал слово сделать это и должен был сдержать слово. Но все же он не смел надеяться на успех. В этом настроении Джонни тихо переходил лужайку Малого дома.

– Ах Боже мой! Сюда идет Джон Имс, – сказала мистрис Дейл, увидев его из окна гостиной.

– Мама, пожалуйста, не уходите.

– Не знаю, может, будет лучше, если я уйду.

– Нет, мама, нет. К чему это поведет? Ровно ни к чему. Я люблю его как друга. Но все же это ничего не значит. Пусть он войдет сюда, мы будем ласковы с ним, но вы, пожалуйста, не уходите, не оставляйте нас. Я знала, что он придет, и буду очень рада его видеть.

Мистрис Дейл вышла в другую комнату, чтобы впустить гостя в стеклянную дверь.

– У нас страшный хаос, Джон, не правда ли?

– Так вы действительно хотите переехать в Гествик?

– Кажется, да. Впрочем, сказать ли вам по секрету… только смотрите, это секрет, вы никому не говорите в гествикском доме, даже Белл этого не знает, мы наполовину уже решили распаковать все вещи и никуда не переезжать.

Имс до такой степени был углублен в свое собственное положение и так занят трудной задачей, которую следовало разрешить, что не мог принять известия мистрис Дейл с тем вниманием, которого оно заслуживало.

– Распаковать все снова! – сказал он. – Это будет очень хлопотливо. Лили дома, мистрис Дейл?

– Дома, она в соседней комнате. Пойдемте туда вместе.

Джонни последовал за мистрис Дейл и вскоре оказался в присутствии обожаемого предмета.

– Здравствуйте, Джон, как вы поживаете?

– Как вы поживаете, Лили?

Нам, впрочем, известно, как начинаются подобные встречи. Каждый желает казаться другому внимательным и нежным, каждый по-своему, но ни тот ни другой не знают, как выразить нежность в этом первом приветствии.

– Вы гостите в гествикском доме? – спросила Лили.

– Да, я пробуду там несколько дней. Вчера приехали туда ваш дядя и Белл.

– А слышали ли вы новость о Белл? – спросила мистрис Дейл.

– О, как же! Мне сообщила ее Мэри. Я рад от души. Я всегда любил доктора Крофтса. Я не поздравил ее, полагая, что это еще секрет. Впрочем, вчера был там Крофтс, и если это секрет, то он не очень заботился о его сохранении.

– Нет, тут нет секрета, – сказала мистрис Дейл, – подобные вещи я не люблю держать в секрете.

Говоря это, она вспомнила о помолвке Кросби, о которой рассказывалось всем вместе и каждому порознь, вспомнила и о последствиях, сопровождавших помолвку.

– Скоро будет свадьба? – спросил Джонни.

– Мы думаем, что да. Впрочем, ничего еще не решено.

– Это было так смешно, – сказала Лили. – Джеймс, два года собиравшийся сделать предложение, хотел на другой же день кончить все дело!

– Нет, Лили, зачем говорить неправду!

– Ну что же, мама! Это так или почти так и было. Он думал, что все это можно сделать в одну неделю. Ах, Джон, мы очень счастливы. Я не знаю лучше человека, которого бы желала иметь своим братом. Я очень рада, что вы его любите, очень рада. Надеюсь, что вы всегда будете друзьями.

В этих словах выражалась некоторая нежность, как признавался Джон самому себе.

– Я уверен, что будем, если это ему понравится… то есть если мне случится видеться с ним. Для него я готов делать все, что могу, если он переедет в Лондон. Не правда ли, мистрис Дейл, прекрасная была бы вещь, если бы он устроился в Лондоне?

– Нет, Джон, это была бы вещь весьма дурная. Да едва ли он и сам захочет увезти от меня мою дочь.

Мистрис Дейл говорила о своей старшей дочери, но уже один намек на этот переезд в Лондон вызвал на лице Джонни Имса яркий румянец, заставил вспыхнуть до корней волос и на минуту отнял у него способность говорить.

– А вы думаете, что в Лондоне он будет иметь лучшую карьеру? – спросила Лили под влиянием большого присутствия духа.

Она показала этим недостаток благоразумия при выражении желания, чтобы мать не оставляла их одних, мистрис Дейл сама поняла это в скором времени. Дело должно было решиться само собой, и решению этому не могли помешать никакие предупредительные меры, вроде вынужденного присутствия мистрис Дейл. Мистрис Дейл понимала это и, кроме того, чувствовала, что Джонни имеет право на предоставление ему случая для защиты его собственного дела. Могло быть, что подобный случай ничего бы не дал ему, тем не менее, он имел на него право, выразив свое желание. Как бы то ни было, мистрис Дейл не смела встать и выйти из комнаты. Лили просила ее не делать этого, а в нынешний период их жизни все просьбы, все требования Лили были священны. Некоторое время они продолжали говорить о Крофтсе и потом, когда эта тема иссякла, обратились к своему вероятному, или, как теперь оказывалось, невероятному, переезду в Гествик.

– Не слишком ли будет опрометчиво, мама, сказать, что мы не поедем? – заметила Лили. – Не далее как вчера вы только намекнули на это. Дело в том, Джон, что вчера к нам зашел Хопкинс и разговорился, был удивительно красноречив. Из нас никто не осмелился возражать Хопкинсу. Он заставил нас расплакаться, до такой степени он был патетичен.

– Он и со мной разговаривал, – сказал Джон, – когда я проходил через сад сквайра.

– О чем же он говорил с вами? – спросила мистрис Дейл.

– И сам не знаю, так, о чем-то весьма обыкновенном.

Джон, однако же, помнил очень хорошо все, что говорил ему садовник. Знала ли Лили о встрече его с Кросби? И если знала, то в каком свете смотрела на нее?

Таким образом они просидели с час времени, а между тем Имс ни на дюйм не приблизился к делу. Он дал себе слово не выходить из Малого дома, не сделав предложения Лили быть его женой. Ему казалось, что, не исполнив этого, он будет виновен перед графом в обмане. Лорд Де Гест открыл ему двери своего дома, пригласил к себе всех Дейлов и принес себя в жертву, на алтарь скучного званого обеда, не говоря уже о менее великой жертве, принесенной им в денежном отношении, собственно, для того, чтобы облегчить Имсу успех в его предприятии. При таких обстоятельствах Джонни был слишком честен, чтобы не сделать этого, какие бы затруднения ни встали на его пути.

Джон просидел в гостиной с час, а мистрис Дейл продолжала оставаться со своей дочерью. Не встать ли ему и не попросить ли Лили надеть шляпку и выйти с ним в сад? При этой мысли он действительно встал и взял свою шляпу.

– Пойду обратно в Гествик, – сказал он.

– Вы очень добры, Джон, что шли пешком так далеко, чтобы повидаться с нами.

– Я всегда любил ходить, – отвечал Джонни. – Граф хотел, чтобы я поехал верхом, но в такой знакомой местности, как эта, я предпочитаю прогулку пешком.

– Не хотите ли стакан вина напоследок?

– О нет, благодарю. Я думаю пуститься через поля сквайра и выйти на дорогу у белых ворот. Тропинка тут совсем сухая.

– Да, правда, – сказала мистрис Дейл.

– Лили, не желаете ли вы прогуляться со мной до этого места?

При этой просьбе мистрис Дейл бросила на дочь умоляющий взгляд.

– Пройдемтесь, пожалуйста, – продолжал Джонни. – Сегодня такой прекрасный день для прогулки.

Предлагаемая тропинка пересекала то самое поле, на которое Лили уводила Кросби, чтобы предложить ему отказаться от своего обязательства. Возможно ли ей идти на эти места с другим обожателем?

– Нет, Джон, – сказала она. – Сегодня я не могу. Я чувствую, что устала, и лучше не пойду.

– Это для тебя необходимо, – сказала мистрис Дейл.

– Мама, я не вижу особенной необходимости, притом же мне придется идти назад одной.

– Я провожу вас назад, – сказал Джонни.

– Вот это прекрасно, а потом я вас опять провожу. Нет, Джон, действительно, для прогулки сегодня у меня вовсе нет настроения.

Тогда Джонни снова положил свою шляпу.

– Лили… – сказал он и остановился.

Мистрис Дейл отошла к окну и стала спиной к дочери и гостю.

– Лили, я пришел сюда, собственно, за тем, чтобы переговорить с вами. Мало того: чтобы видеться с вами, я нарочно приехал из Лондона.

– В самом деле, Джон?

– Уверяю вас. Вы хорошо знаете все, что я намерен высказать вам. Я любил вас прежде, чем он увиделся с вами, и теперь, когда он изменил вам, я люблю вас сильнее прежнего. Милая Лили! – И он протянул ей руку.

– Нет, Джон, нет, – отвечала Лили.

– Неужели это «нет» будет вечно?

– Как же это может быть иначе? Ведь вы не захотите жениться на мне, если я люблю другого.

– Но он изменил вам. Он женился на другой.

– Я не могу изменить себя потому только, что он изменился. Если вы так добры ко мне, то оставьте этот разговор.

– Но вы, Лили, так жестоки ко мне!

– Нет, неправда. Я всегда была и желаю быть доброй ко всем! Джон, вот вам моя рука. Это рука друга, который вас любит и будет любить. Милый Джон! Я готова сделать для вас все, решительно все, кроме этого.

– Я прошу только одного, – сказал Джонни, не отпуская руки Лили и глядя немного в сторону.

– Нет, и не просите. Разве моя неудача в жизни не хуже вашей? Разве я меньше вашего разочарована? Я не могла получить желаемого предмета, хотя исполнение желаний моего сердца было, по-видимому, так близко. Я не могу иметь того предмета, но я знаю, что есть еще другие, и не позволю себе унывать и сокрушаться.

– Вы тверже меня, – сказал Джон.

– Не тверже, но увереннее. Постарайтесь сделаться таким же уверенным, как я, и вы тоже будете тверды. Не так ли это, мама?

– Я желаю, чтобы это было иначе, желаю, чтобы было иначе! Если ты можешь подать ему какую-нибудь надежду…

– Мама!

– Скажите мне, что я могу приехать через некоторое время… через год.

– Я не могу и этого сделать. Собственно, за этим вам не стоит приезжать. Помните, что я однажды сказала вам в саду? Я сказала, что люблю его больше всего света. То же самое скажу вам и теперь: люблю его больше всего. Могу ли я после этого подать вам какую-нибудь надежду?

– Но, Лили, это же будет не навсегда.

– Навсегда! Почему бы ему не принадлежать мне точно так же, как и ей, навсегда? Джон, если вы понимаете, что значит любить, вы больше ничего не скажете. Я говорила с вами об этом откровеннее, чем с кем-либо другим, – откровеннее даже, чем с мамой, потому что мне хотелось, чтобы вы поняли мои чувства. Я поступила бы бесчестно в моих собственных глазах, допустив любовь к другому человеку после… после… словом, я смотрю на себя, как будто я за ним замужем. Помните, я не обвиняю его. Мужчины смотрят на подобные вещи совершенно иначе.

Лили не отнимала своей руки и, произнеся последнюю речь, сидела в старом кресле, сосредоточив взгляд на одной точке на полу. Она говорила тихим голосом, медленно, почти с затруднением, но, несмотря на это, каждое слово произносилось так ясно, так отчетливо, что Имсу и мистрис Дейл нельзя было бы не запомнить их. После такого признания Имсу казалось невозможным продолжать свое ухаживание. Для мистрис Дейл это были страшные слова, намекавшие на всегдашнее вдовство и указывавшие на страдания далеко сильнее тех, которые она предвидела. Лили говорила правду, что никогда и никому не высказывала все так откровенно, как Джонни Имсу, никогда не делала попытки выяснить свои чувства. «Я поступила бы бесчестно в моих собственных глазах, позволив себе полюбить другого!» Это были страшные слова, и с тем вместе удобопонятные. Мистрис Дейл догадалась, что Имс поторопился, что граф и сквайр приступили к излечению раны слишком скоро после ее нанесения, что для полного выздоровления ее дочери требовалось время и время. Но попытка была сделана, Лили вынудили произнести слова, забыть которые трудно было бы ей самой.

– Я знал, что это так будет, – сказал Джонни.

– Да! Вы знали это, потому что ваше сердце понимает мое. И вы не будете сердиться на меня, не скажете мне таких обидных, таких жестоких слов, какие вы однажды позволили себе. Джонни! Мы станем вспоминать друг друга, будем молиться друг за друга и… всегда любить друг друга. При встрече будем радоваться, что видим друг друга. Милее и дороже вас не будет у меня другого друга. Вы так верны, так благородны! Когда вы женитесь, я скажу вашей жене, какое беспредельное благословение даровал ей Бог.

– Вам никогда этого не придется сделать.

– Непременно придется. Я понимаю, что вы хотите сказать, и все-таки придется.

– Прощайте, мистрис Дейл, – сказал Джонни.

– Прощайте, Джонни. Не будь она в таком состоянии, вы имели бы на своей стороне все мои лучшие желания в этом деле. Я всегда любила вас, как сына, как сына и буду любить.

И мистрис Дейл поцеловала его в щеку.

– Я тоже буду любить, – сказала Лили, снова подав ему руку. Джонни с унынием посмотрел ей в лицо, как будто он надеялся, что и Лили поцелует его, пожал, потом поцеловал ее руку и, не сказав ни слова, взял шляпу и вышел из комнаты.

– Бедняжка! – сказала мистрис Дейл.

– Им не следовало бы позволять ему идти сюда, – заметила Лили. – Впрочем, они не понимают. Они воображают, что я лишилась игрушки, и, побуждаемые своим добродушием, хотят подарить мне другую.

Вскоре после того Лили ушла в свою комнату и просидела там несколько часов.

Джонни вышел через уличную дверь и повернул на кладбище, а оттуда в поле, по которому приглашал Лили прогуляться. Он не раньше начал размышлять о свидании с Лили, как оставив за собой довольно далеко дом сквайра. Проходя между надмогильными памятниками, он перед одним остановился и прочитал на нем надпись, как будто она была для него интересна.

С минуту он простоял у церковной башни, любовался ее часами, потом вынул свои карманные часы и сверил их с башенными. Он бессознательно старался отстранить от своих мыслей события последней сцены, и минут на пять, на десять ему это удалось. Он вспомнил своего начальника, сэра Рэфля Бофля, вспомнил его письма и не мог удержаться от внутреннего смеха, представив себе фигуру курьера Рафферти, подающего башмаки. Более полумили прошел он от кладбища, прежде чем решился остановиться и сказать себе, что испытал неудачу в достижении главной цели своей жизни.

Да, он испытал неудачу, с горькими упреками он признавался самому себе, что испытал неудачу теперь и навсегда. Он говорил самому себе, что навязывал Лили в ее горести свою грубую любовь, и упрекал себя в том, что поступил не только глупо, но и невеликодушно. Его друг граф, в шутках своих, называл его победоносным героем и до такой степени вскружил ему голову, что он нисколько не сомневался в успехе своего искательства. Теперь же, когда он убедился, что успех невозможен, он почти возненавидел графа за то, что он довел его до такого состояния. Вот вам и победоносный герой! Ну, как ему явиться теперь в гествикский дом со своим унынием, со своим отчаянием? Все знали, зачем он отправился в оллингтонский Малый дом, и все должны узнать теперь о его неудаче. Каким образом позволил он себе сделаться таким глупцом, пускаясь в подобное предприятие на глазах такого множества зрителей. Не доказывало ли это, что он рассчитывал на полный успех, что он думал вернуться с торжеством, но отнюдь не с более вероятным позором? Он позволил другим одурачить себя и потом сам до такой степени одурачил себя, что теперь надежда на счастье рушилась для него навсегда. Как бы ему убежать отсюда немедленно, вернуться в Лондон? Но как это сделать, не сказав никому слова? Вот мысли, которые столпились с самого начала в его голове.

Джонни перешел дорогу в конце имения сквайра, где Оллингтонский приход отделяется от прихода аббата Геста, в котором стоит дом графа, и взял направление вдоль кустарника, окаймлявшего поле, на котором они встретились с быком, к густому лесу, позади парка, да, хорошо, что он не поехал верхом. Обратная поездка его по большой дороге, при нынешних обстоятельствах, была для него почти невозможна, он даже считал невозможным возвращение свое в дом графа. Сумеет ли он держать себя с обыкновенным спокойствием в глазах двух стариков? Не лучше ли ему отправиться в дом матери, послать оттуда записку к графу и уехать в Лондон? Размышляя таким образом и все еще не сделав окончательного решения, он пошел по лесу, спустился по отлогому склону холма, обращенной к городу, и снова очутился на пешеходном мостике, перекинутом через небольшой ручей. Он остановился на нем, закрыв рукой вырезанные буквы, чтобы они не бросались в глаза. «Какой я был осел, всегда и во всем»! – сказал он самому себе.

Джонни вспоминал теперь не только свое последнее разочарование, но и всю свою прошлую жизнь. Он вспомнил о своем детстве, о той отсталости с его стороны в переходе в мужество, которая лишила его возможности предложить Лили свою любовь прежде, чем она попала в когти этого ненавистного Кросби. Подумав об этом, он дал себе слово еще раз поколотить Кросби при первой же с ним встрече, но так поколотить, чтобы отправить его на тот свет, если это окажется возможным и если его самого не попросят последовать за ним. Не жестоко ли в самом деле для них обоих, для Лили и для него, переносить такое наказание из-за низости этого человека? Простояв таким образом на мосту с четверть часа, Джонни вынул из кармана ножик и глубокими грубыми надрезами в дереве сгладил с перил имя Лили.

Едва только кончил он эту работу и все еще смотрел на воду, уносившую стружки, как услышал, что кто-то тихо подошел к нему, обернувшись назад, он увидел на мостике леди Джулию. Она была подле него и успела заметить его рукоделье.

– Не обидела ли она вас? – спросила леди Джулия.

– Ах, леди Джулия!

– Не обидела ли она вас чем-нибудь?

– Она отказала мне, и теперь все кончено.

– Она могла вам отказать, но из этого еще не следует, что все кончено. Мне очень жаль, что вы срезали ее имя. Уж не думаете ли вы вырезать его и из вашего сердца?

– Никогда. Я бы хотел, если бы это было возможно, но в том-то и дело, что невозможно.

– Берегите его как величайшее сокровище. В последующие годы вашей жизни оно будет для вас источником радости, а не печали. Любить искренно, хотя бы вы и любили тщетно, будет для вас утешением даже в то время, когда вы достигнете моих лет. Это будет значить, что вы имеете сердце.

– Не знаю. Я не желал бы иметь его.

– И вот еще что, теперь я понимаю ее чувства, я всегда думала, что вы рано приступаете к делу. Придет время, когда она гораздо лучше размыслит о ваших желаниях.

– Нет, нет, никогда. Теперь я начинаю узнавать ее.

– Если вы будете постоянны в своей любви, вы получите ее. Подумайте, как молода еще она и как молоды вы оба. Пройдет год, много два, вы одержите победу над ней, и тогда скажете мне, что я была добрая старуха для вас обоих.

– Нет, леди Джулия, не видать ее мне больше!

При этих словах по щекам Джонни Имса покатились слезы, он горько заплакал в присутствии доброй старухи. Она так кстати явилась к нему на помощь в минуты его глубокой печали. Леди Джулия невольным образом сделалась свидетельницей его слез, и потому он мог передать ей всю повесть своей скорби, в это время леди Джулия спокойно привела его к дому.

Глава LV. Предположения не оправдались

Читатели, может быть, припомнят, что молва предсказывала страшные вещи, которым предстояло случиться между фамилиями Хартльтон и Омниум. Леди Дамбелло улыбалась каждый раз, когда с ней заговаривал мистер Плантагенет Паллисер. Мистер Паллисер признавался самому себе, что ему недостаточно одной политики и что для полноты его счастья необходима любовь. Лорд Дамбелло сильно хмурился, когда глаза его останавливались на высокой фигуре наследника герцога, и сам герцог – этот властелин, обыкновенно столь могущественный в своем молчании, – сам герцог заговорил. Леди Де Курси и леди Клэндидлем были твердо убеждены, что дело окончательно устроено. Поэтому я буду совершенно прав, если скажу, что в обществе открыто говорили о любви, совсем не позволительной, между мистером Паллисером и леди Дамбелло.

Общественные толки и молва пробрались и в тот респектабельный сельский приход, в котором родилась леди Дамбелло и из которого была взята в великолепные палаты, украшаемые в нынешнее время ее присутствием. Молва достигла Пламстедского епископства, где все еще жил архидиакон Грантли, отец леди Дамбелло, достигли Барчестерского прихода, где жили ее тетка и дед. Незачем говорить, чьи злые языки распространили такую молву в этих богобоязненных местах, но нельзя не намекнуть, что замок Курси находился недалеко от Барчестера и что леди Де Курси не привыкла прятать зажжённую свечу под сосудом.

Это была ужасная весть. И для какой матери подобная весть, относившаяся прямо к ее дочери, не должна быть ужасна? Она не могла звучать в ушах всякой другой матери страшнее, чем в ушах мистрис Грантли. Леди Дамбелло, дочь, могла предаться свету вполне, но мистрис Грантли была предана ему только наполовину. Другая половина ее характера, ее привычек и ее желаний была посвящена предметам без сомнения прекрасным, – религии, человеколюбию и искреннему прямодушию. Правда, надо сказать, что обстоятельства ее жизни принуждали ее служить Богу и мамоне[37], и что поэтому она восхищалась браком своей дочери с наследником маркиза, восхищалась аристократическим возвышением своего ребенка, хоть и продолжала собственноручно раздавать Библии и Катехизисы[38] детям рабочих в Пламстедском епископстве. Когда Гризельда сделалась леди Дамбелло, мать до некоторой степени боялась, что ее дитя не в состоянии будет выполнить все требования своего нового положения, но дитя оказалось способным не только выполнить эти требования, но и достичь такой страшной высоты, такого громадного успеха, который вызывал у матери большой восторг, а вместе с тем и большие страхи. Ей отрадно было думать, что Гризельда была великой даже между дочерями маркизов, но в то же время она трепетала от одной мысли, как смертельно должно быть падение с подобной высоты, если только суждено быть падению!

Мистрис Грантли никогда, однако же, не мечтала о подобном падении! Она говорила архидиакону, и довольно часто, что религиозные правила Гризельды были слишком твердо укоренены в ней, чтобы поколебать их внешними мирскими соблазнами. Быть может, этим самым она хотела выразить свое убеждение, что учению Пламстедского епископства дано такое прочное основание, что его не в состоянии поколебать всякое будущее учение Хартльбьюри. При таком убеждении, разумеется, ей ни под каким видом не могла прийти в голову мысль о побеге дочери из мужнина дома. Она не допускала в своей дочери склонности к тем порокам, в которые впадают иногда аристократичные леди, не получившие столь прочного воспитания в вопросах нравственности. Служа сама так усердно в одно и то же время и Богу, и мамоне, она никак не могла допустить, что ее дочь станет наслаждаться всеми удовольствиями света, не подумав о более возвышенных удовольствиях, о небесном блаженстве. И вдруг до нее доходит эта молва! Архидиакон сообщает ей хриплым шепотом, что ему советуют обратить внимание на эту молву, и что слух, будто Гризельда намерена бросить мужа, носится по всему свету.

– Ничто в мире не заставит меня поверить этому, – сказала мистрис Грантли.

После того она сидела в гостиной и трепетала за дочь. Мистрис Арабин, жена декана, ходила по приходу и по секрету рассказывала ту же самую историю, прибавляя, что слышала это от мистрис Пруди, жены епископа.

– Эта женщина лжет, как отец лжи[39], – говорила мистрис Грантли и трепетала еще больше. Приготовляя свою работу для прихода, она думала об одной только дочери.

К чему приведет вся ее жизнь, к чему приведет все прошедшее в ее жизни, если это должно случиться? Она не хотела этому верить, а между тем трепетала еще более при мысли об экзальтации своей дочери и припоминала, что подобные вещи случались в том обществе, к которому Гризельда теперь принадлежала. О, не лучше ли было бы, если бы они не поднимали так высоко свои головы! С этой мыслью она одна бродила между надгробными памятниками соседнего кладбища и остановилась перед могилой, в которой лежало тело ее другой дочери. Неужели судьба этой дочери была счастливее!

Весьма немного говорено было по этому предмету между ней и архидиаконом, а между тем они, по-видимому, соглашались, что необходимо принять какие-нибудь меры. Он отправился в Лондон, виделся с дочерью, но не решился, однако, намекнуть ей об этом. Лорд Дамбелло был сердит и весьма несообщителен. Как архидиакон, так и мистрис Грантли находили, что в доме их дочери для них не было комфорта, а так как они держали себя довольно гордо, то редко посещали своего зятя и не требовали от него особенного радушия. Однако он не мог не заметить, что в доме в Чарльстон-Гарденс было что-то не совсем ладно. Лорд Дамбелло не был любезен с женой, в молчании, а не в словах прислуги было что-то угрюмое, оправдывавшее молву, которая достигла и до него.

– Он бывает там чаще, чем бы следовало, – сказал архидиакон. – Во всяком случае, я уверен в том, что эти посещения не нравятся Дамбелло.

– Я напишу ей, – сказала мистрис Грантли. – Все-таки я ей мать: непременно напишу. Быть может, она и не знает, что говорят о ней люди.

И мистрис Грантли написала следующее:

«Пламстед, апреля, 186*

Милая моя Гризельда, иногда мне приходит на мысль, что ты до такой степени удалена от меня, что я едва ли имею право принимать участие в повседневных делах твоей жизни, и я знаю, что ты не имеешь возможности обращаться ко мне за советом или сочувствием, что, конечно, ты делала бы, выйдя замуж за джентльмена из нашей среды. Но я совершенно уверена, что мое дитя не забывает своей матери, оглядываясь на прошедшее, вспоминает ее нежную любовь, и что она позволит мне побеседовать с ней и подать помощь в трудные минуты жизни, как я подала бы ее всякому другому детищу, которого любила и лелеяла. Молю Бога, чтобы опасения мои относительно близости к тебе таких минут не имели никакого основания. Если же я не ошибаюсь, то, надеюсь, ты простишь мне мою заботливость.

До нас, более чем с одной стороны, дошли слухи, что…

О, Гризельда! Я решительно не знаю, какими словами скрыть от тебя и в то же время объяснить то, что должна написать. Говорят, что ты вступила в интимные отношения с мистером Паллисером, племянником герцога, и что муж твой сильно оскорблен. Может, лучше высказать тебе все откровенно, не считая нужным предупреждать тебя, что я этому не верю. Говорят, будто бы ты намерена совершенно отдаться под покровительство мистера Паллисера. Милое дитя мое, ты можешь представить себе, с какою болью в сердце я пишу эти слова, какую страшную пытку должна была перенести, прежде чем допустила мысль, на которую навели меня эти слова. Об этом открыто говорят в Барчестере, и твой отец, который был недавно в Лондоне и видел тебя, чувствует себя не в состоянии сказать мне что-нибудь успокоительное.

Я не скажу ни слова о том бедствии в светском отношении, которое постигнет тебя в случае твоего разрыва с мужем. Я уверена, что ты сама можешь видеть последствия столь ужасного поступка так же ясно, как я могу их представить тебе. Ты убьешь отца и сведешь в могилу мать, но еще не это я первее всего хочу поставить на вид.

Ты оскорбишь твоего Бога самым тяжелым грехом, в какой только может впасть женщина, ты низвергнешь себя в бездну позора, раскаяние в котором перед Богом почти невозможно, прощение за который от мужа не получить никогда.

Я не верю этому, мое милое, мое дорогое дитя, моя единственная дочь, я не верю тому, что говорили мне. Но как мать я не могла оставить эту клевету без внимания. Если ты напишешь мне и скажешь, что это неправда, ты успокоишь меня, ты снова сделаешь меня счастливой, хотя, быть может, и упрекнешь меня за мое подозрение.

Поверь, что во всякое время и при всех обстоятельствах я буду, как и всегда оставалась, твоею любящею матерью

Сузанна Грантли».

Обратимся теперь к мистеру Паллисеру, который сидит в своей квартире в Альбани и размышляет о своей любви. Он получил предостережение и от герцога, и от агента герцога и, наперекор сильному чувству независимости, начинал страшиться. Он рисковал всеми тысячами годового дохода и, может быть, всем, от чего зависело его положение в обществе. Несмотря, однако же, на страх, он решился стоять на своем. Статистика становилась для него сухой материей, а любовь – очаровательной. Статистика, думал он, будет иметь свою прелесть, если в нее вмешается любовь. Самая мысль о любви леди Дамбелло, по-видимому, добавляла его жизни горький вкус, от которого он не знал, как избавиться. Правда, он еще не наслаждался истинным блаженством любви, его разговоры с леди Дамбелло не были горячее тех, которые мы привели на этих страницах, но его воображение работало неутомимо, и теперь, когда леди Дамбелло окончательно переехала в свой дом в Чарльстон-Гарденс, он решился признаться в своей страсти при первом удобном случае. Для него было очевидно, что свет ожидал от него этого поступка и что свет начинал уже обвинять его в медленности его действий.

С того времени, как начался сезон, он только раз был в Чарльстон-Гарденс, и при этом леди Дамбелло удостоила его самой очаровательной улыбкой. Но ему удалось пробыть с ней наедине полминуты, и в эти полминуты он только и успел выразить свое предположение, что она останется теперь в Лондоне на весь сезон.

– О, да, – отвечала она, – мы не уедем до июля.

Паллисер тоже из-за своей статистики не мог уехать раньше июля. Поэтому в его распоряжении были два, если не три, месяца, в течение которых он мог маневрировать, заявить свои намерения и приготовиться к будущим событиям своей жизни. Однажды утром, когда он решился сказать леди Дамбелло первое слово любви, и произнести его в тот же самый вечер в гостиной леди Де Курси, где, он знал, леди Дамбелло непременно его встретит, ему подали письмо. Паллисер узнал почерк, а по почерку и самое содержание письма. Оно было от агента герцога, мистера Фотергилла, который сообщал, что ему открыт у банкира кредит на известную сумму, но что относительно этого кредита на будущую четверть года герцог изъявил намерение отдать своему агенту особые приказания. Мистер Фотергилл больше ничего не писал, но Паллисер понял все. От такого известия у Паллисера похолодело сердца, но, несмотря на то, он решился сдержать свое слово и быть на вечере у леди Де Курси.

В то же самое утро получила письмо и леди Дамбелло. Она читала его во время туалета, и одевавшие ее горничные не находили ни малейшего повода к подозрению, чтобы письмо взволновало ее сиятельство. Ее сиятельство редко волновалась, хотя и была весьма взыскательна во время одевания. Она внимательно прочитала письмо, и в то время как горничные убирали ей голову, углубилась в думы о тех известиях, которые заключались в письме. Она ни на кого не рассердилась, никого не благодарила. Она не чувствовала особенной любви к участвовавшим в этом деле. В ее сердце не отозвалось: «О, мой друг и муж!», или «О, мой обожатель!», или «О, моя мать! Друг моего детства!». Но она знала, что полученное известие заслуживало того, чтобы подумать о нем, и задумалась.

– Поклонитесь от меня лорду Дамбелло, – сказала она, когда туалетные операции кончились, – и скажите ему, что я буду очень рада его видеть, если он пожалует ко мне во время завтрака.

– Слушаем, миледи.

И вслед за тем принесен был ответ, что его сиятельство изволит пожаловать.

– Густав, – сказала леди Дамбелло, спокойно расположившись в своем кресле, – я получила письмо от матери, которое ты должен прочитать. – И леди Дамбелло передала мужу письмо. – Не знаю, что я сделала, чтобы заслужить такое подозрение с ее стороны. Впрочем, она живет в провинции, и, вероятно, ее ввели в заблуждение какие-нибудь злые люди. Во всяком случае, ты должен прочитать его и сказать, что мне нужно делать.

Из этого мы можем заключить, что перспектива для мистера Паллисера потерпеть крушение на этой скале была весьма отдаленна и что он, наперекор самому себе, избавлялся от гнева своего дяди. Лорд Дамбелло взял письмо и прочитал его весьма медленно, обратясь во время чтения, по привычке, спиной к камину. Он читал очень медленно, и жена его, хотя и не смотрела ему прямо в лицо, но видела, как он краснел, волновался и выходил из себя. Она догадывалась, что скоро ей не получить ответа. Леди Дамбелло уже замечала, что в последние три месяца обращение мужа совершенно изменилось, он сделался грубее к ней, когда они были одни, и менее внимателен, когда бывали в обществе, но она не жаловалась, ни одним словом не показала ему, что замечает в нем перемену. Она знала причину такой перемены и после долгих размышлений решилась выжидать, когда причина эта разъяснится сама собой. Она говорила самой себе, что не сделала ни одного поступка, не сказала ни одного слова, которые бы оправдывали подозрение, и потому не хотела делать никакой перемены в образе своей жизни, не хотела даже показывать виду, что ей известно это подозрение. Но теперь, имея в руках письмо матери, она могла вызвать его на объяснение, не дав ему, впрочем, понять, что она знала, что он ее ревновал. Письмо матери было для нее величайшей помощью. Оно оправдывало нынешнюю сцену и давало ей возможность выиграть сражение по своему желанию. Что касается побега с каким-нибудь Паллисером и отказа от того положения в обществе, которое она занимала, да что ей за нужда? О, она крепко держалась его! Ее мать, допуская опасения с этой стороны, проявила только незнание твердости характера своей дочери.

– Ну что, Густав? – наконец сказала она. – Скажи мне, что я должна отвечать на это или не должна отвечать вовсе.

Но Густав не приготовил еще никакого совета. Он снова развернул письмо и снова прочитал его, между тем как леди Дамбелло налила себе чашку чаю.

– Это весьма серьезное дело, – сказал он.

– Да, серьезное. Если бы оно не было серьезно, я не получила бы от матери такого письма. Я бы тебя не потревожила, приди оно от кого-нибудь другого – разумеется, не от кого-нибудь настолько же близкого к тебе, как и ко мне. Во всяком случае, ты не можешь сказать, что я поступила неблагоразумно.

– Неблагоразумно! Напротив, как нельзя благоразумнее, ты должна была сообщить мне об этом, ты должна говорить мне все. Будь они прокляты!

К кому относилось это проклятие, лорд Дамбелло не объяснил.

– Для меня неприятнее всякого другого тревожить тебя, – сказала жена. – В последнее время я замечала…

– Разве он тебе говорил что-нибудь?

– Кто? Паллисер? Ни слова!

– Он ничего в этом роде не намекал?

– Никогда. Если бы он сделал это, поверь, я дала бы тебе понять, что его никогда не нужно впускать в мою гостиную.

Лорд Дамбелло снова принялся читать письмо или, по крайней мере, сделал вид, что снова читает его.

– Советы твоей матери весьма благонамеренны.

– О да, никто не говорит против этого. Она только немного безрассудна, что поверила этим сплетням, безрассудна потому, что вынудила меня огорчить тебя.

– Ничего, это нисколько меня не огорчает. Клянусь Юпитером, нисколько. Но откровенно признаюсь тебе, Гризельда, об этом говорили другие, и действительно я считал себя несчастным. Теперь тебе все известно.

– Разве я была причиной твоего несчастья?

– Нет-нет, не ты. Не будь строга ко мне, когда я сказал тебе всю правду. Глупцы и негодяи распускали молву, которая огорчала меня. Они и теперь могут распускать ее, пока не приберет их дьявол, но меня они больше не огорчат. Поцелуй меня, мой друг.

И лорд Дамбелло протянул руки и обнял ее.

– Напиши поласковее своей матери и попроси ее приехать к нам в мае, хоть на недельку. Это будет самая лучшая вещь, тогда она все поймет. Однако двенадцать часов. До свидания.

Леди Дамбелло убедилась, что победа была на ее стороне и что письмо матери было для нее драгоценно. Но так как объяснения по письму окончились, то она не считала за нужное еще раз прочитать его. Она спокойно скушала свой завтрак, читая французский журнал мод, потом села за письменный стол и написала следующий ответ:

«Дражайшая матушка!

Я признала за лучшее немедленно показать ваше письмо лорду Дамбелло. Он сказал, что люди всегда были и будут склонны к злословию, и, по-видимому, полагает, что остановить распространение этой молвы невозможно. Что касается вас, то он нисколько не сердится, а напротив, просит вас и отца приехать к нам на недельку в конце будущего месяца. Пожалуйста, приезжайте. 23-го числа у нас будет большой званый обед. К нам пожалует его королевское высочество, и я уверена, моему отцу будет приятно его увидеть. Заметили ли вы, что эти слишком высокие шляпки выходят из моды? Мне они никогда не нравились. Имея сношения с Парижем, я распорядилась, чтобы их отменили. Надеюсь, вам ничто не помешает приехать сюда.

Преданная вам дочь,

Г. Дамбелло».

Мистрис Грантли с минуты получения ответа полагала, что своими подозрениями обидела дочь. В этом ответе не было ни слова, которое опровергало бы клевету, значит, дочь ее виновата и не хочет оправдаться. Кроме того, в ответном письме было что-то особенное, вызывавшее досаду и раздражение, хотя мистрис Грантли не могла объяснить себе причины этого чувства. Мистрис Грантли в письме к дочери излила почти всю душу, в полученные же ответные строки не было вложено ни малейшей частички души. При совмещении служения Богу и мамоне, совмещении, которое мистрис Грантли с таким успехом привнесла в воспитание своей дочери, этот орган почти не требовался, и он увял, или, вернее сказать, омертвел, собственно, потому, что его никогда не использовали.

– Я думаю, мы не поедем? – спросила мистрис Грантли, обращаясь к мужу.

– Разумеется, нет. Если ты хочешь съездить в Лондон, то я найму для тебя квартиру. Что касается его высочества… При всем моем уважении к его высочеству, я вовсе не имею желания встретиться с ним за столом Дамбелло.

Этим разговором и решился вопрос по поводу приглашения обитателей Пламстэдского епископства в Лондон.

Куда же отправился Дамбелло, так поспешно оставив жену свою в двенадцать часов? Не в парк, не в комитет палаты общин и даже не в клуб. Он поехал прямо к лучшему ювелиру и купил у него великолепное колье, весьма редкое и интересное, состоявшее из трех рядов блестящих зеленых камней, оправленных в чистое золото, – колье, которое по весу и величине могло равняться с кирасой, украшенной драгоценными каменьями. В то время, когда леди Дамбелло снова сидела за туалетом, готовясь к вечеру, муж ее поднес ей этот подарок, как знак возобновленного доверия, и леди Дамбелло, пересчитывая блестящие камни, торжествовала в глубине души, говоря самой себе, что она превосходно разыграла свои карты.

Но в то время как она считала эти камни, доставшиеся ей благодаря полному примирению с мужем, бедный Плантагенет Паллисер остался в совершенном неведении. О, если бы ему позволили посмотреть письмо мистрис Грантли, ответ на это письмо и подарок лорда Дамбелло! Но все это было недоступно для него, и он, с сердцем, переполненным чувством ожидаемой любви, и с невольным трепетом от представлявшегося впереди разорения, покатил в своей карете в дом леди Де Курси. После долгих размышлений он пришел к обыкновенному заключению: чему быть, того не миновать, и это следует сделать теперь. Он хотел признаться в любви и согласовать свое будущее с тем приемом, который будет оказан его признанию.

Когда он приехал к леди Де Курси, комнаты были уже полны гостей. Это был первый бал зимнего сезона, и в Портман-сквере собрался весь модный свет. Леди Де Курси улыбалась, как будто муж ее являлся человеком мягким и приятным, как будто положение ее старшего сына было самое благополучное, а все дела Де Курси шли в полном соответствии с семейными интересами. Позади нее была леди Маргеритта, кроткая в лице и озлобленная в сердце, немного дальше от них стояла леди Розина, примирившаяся с блеском и тщеславием модного света, потому что бал назначен был без танцев. Были тут и замужние дочери леди Де Курси, старавшиеся выказать свое достоинство, опираясь на несомненность своего происхождения. Был, конечно, и Гейзби, счастливый в сознании своих родственных связей с графом. Кросби тоже находился в одной из гостиных, хотя и дал себе клятву никогда не ездить на балы графини и вдобавок навсегда отделиться от этого семейства. Но если бы он действительно отделился, что же тогда осталось бы для него? Поэтому-то он и приехал и теперь стоял в углу, одинокий и угрюмый, развлекая себя мыслью, что все в мире суета. Да, для суетного человека все будет суета, для человека без сердца и души все будет казаться бессердечным и бездушным.

Леди Дамбелло находилась в одной из небольших внутренних комнат, она сидела на кушетке, которую ей предложили в первые минуты приезда и которой она не оставляла до самого отъезда. Время от времени к ней подходили весьма благородные и высокопоставленные особы – приходили, чтобы сказать ей одно слово и получить в ответ другое. Леди Дамбелло не любила разговаривать, иногда только позволяла себе разговориться с мистером Паллисером.

Леди Дамбелло знала, что мистер Паллисер непременно встретится с ней на этом балу. Он объявил это заранее и с особенною заботливостью спросил ее, намерена ли она принять приглашение графини.

– По всей вероятности, я буду, – сказала она, и несмотря на письмо матери и на подарок мужа, решилась сдержать свое слово.

Если бы мистер Паллисер «забылся», она нашлась бы, что сказать ему, как нашлась, что сказать мужу при получении письма. Забыться! Она была уверена, что мистер Паллисер уже несколько месяцев собирается забыться.

Он подошел к ней и встал напротив, обратив взгляд на нечто неизъяснимое. Но это неизъяснимое нечто не являлось, однако, ничем особенным – таким, чтобы обратить на себя внимание леди Дамбелло. Он не вздыхал, не устремлял на нее глаз, не старался придать им вида двух солнц в небесной тверди над ее главой, не бил себя в грудь, не рвал волос на голове. Мистер Паллисер воспитался в школе, которая учит восхищаться не иначе как с самым невозмутимым спокойствием, и которая никогда не позволяет своим ученикам увлекаться чем-либо возвышенным или смешным. Он стоял и смотрел на нечто неизъяснимое, но смотрел так прилично, что леди Дамбелло не могла сказать, что он «забылся».

На кушетке оставалось пустое место подле леди Дамбелло, и Паллисер раза два в Хартльбьюри занимал подобное место. При нынешнем случае он не мог этого сделать, не измяв ее платья. Она сумела бы занять на кушетке еще больше пустого места, как сумела бы и очистить его, если бы захотела. И так он стоял перед ней, леди Дамбелло улыбнулась. Но что это была за улыбка! Холодная, как смерть, бездушная, ничего не говорящая, отвратительная в своей ничего не выражающей грации. Я ненавижу принужденные, заученные улыбки! Эта улыбка произвела в мистере Паллисере сильное смущение, но он не анализировал ее и продолжал свои действия.

– Леди Дамбелло, – сказал он едва слышным голосом, – я с нетерпением ждал встречи с вами в этом доме.

– В самом деле? Да-да, я помню, вы спрашивали, приеду ли я сюда.

– Я спрашивал. Гм… леди Дамбелло! – И он припомнил все те уроки, которые учили его избегать величественного и смешного. Но он еще не забылся, и леди Дамбелло снова улыбнулась. – Леди Дамбелло, мы живем в обществе, в котором так трудно выбрать минуту, когда можно было бы поговорить.

Мистер Паллисер полагал, что леди Дамбелло отодвинет свое платье, но она этого не сделала.

– Не знаю, – отвечала она, – мне кажется, необходимость сказать очень многое другому человеку встречается нечасто.

– Ах, нет, нечасто, это может быть … но когда встретится эта необходимость! Как ненавижу я комнаты, битком набитые народом!

А между тем в Хартльбьюри он решил, что удобнейшим местом для его действий будут гостиные какого-нибудь большого лондонского дома.

– Скажите, пожалуйста, неужели, кроме этих балов, вы ничего больше не желаете?

– У меня много желаний, но признаюсь, я очень люблю большие собрания.

Мистер Паллисер оглянулся кругом, и ему показалось, что за ним никто не наблюдает. Он сообразил, что надо ему делать, и решился совершить это. В нем не было того присутствия духа, которое предоставляет некоторым мужчинам возможность, нисколько не задумываясь, объясняться в любви и увозить своих Дульсиней. Однако он обладал тем мужеством, при котором сделался бы презренным в своих собственных глазах, если бы не исполнил того, на что так торжественно решился. Он предпочитал исполнить это сидя, но так как в месте ему было отказано, то он должен был стоять.

– Гризельда, – сказал он, и надо допустить, что он принял тон весьма удачный. Слово «Гризельда» нежно прозвучало в ушах леди Дамбелло, как мелкий дождь на мягкой поверхности, и не отозвалось в посторонних ушах. – Гризельда!

– Мистер Паллисер! – сказала Гризельда, и хотя она не устроила сцены, а просто взглянула на него, Паллисер увидел, что попал впросак.

– Неужели я не могу называть вас Гризельдой?

– Конечно, не можете. Потрудитесь, пожалуйста, посмотреть, здесь ли мои слуги.

Паллисер с минуту простоял, не зная, что делать.

– Посмотрите, здесь ли моя карета. – Отдавая это приказание, она еще раз взглянула на него, и только после этого взгляда в Паллисере явилось повиновение.

По возвращении он уже не застал ее на месте, но он слышал, как ее имя было произнесено на лестнице, и видел даже ее голову в то время как она грациозно спускалась по ступенькам, среди множества провожавших. Он больше никогда не делал попытки объясняться в любви леди Дамбелло, и определенно разрушил все надежды леди Де Курси, мистрис Прудье и леди Клэндидлем.

Желая познакомить интересующихся судьбой мистера Паллисера с дальнейшим результатом этой неудавшейся попытки, тем более, что мне уже не придется в моем рассказе возвращаться к нему, я прошу у читателя позволения забежать немного вперед и сообщить, что сделала для него фортуна к концу этого лондонского сезона. Всем известно, что в ту весну леди Глэнкора МакКлюски была вывезена в свет. И всем известно также, что она, как единственная дочь лорда Айлза, считалась наследницей огромного богатства. Правда, родовые имения Скай, Стаффа, Молл, Арран и Бют, вместе с титулом и графствами Кэйгнес и Росшир, перешли к маркизу Аулдрики, но именья в Фейфе, Абердине, Перте и Кинкардиншире, занимающие большую часть этих графств, угольные копи в Ланарке, а также огромное имение в самом Глазго достались леди Глэнкоре. Это была хорошенькая девушка, со светлыми голубыми глазками, с волнистыми белокурыми волосами, весьма приятными на вид. Леди Глэнкора была небольшого роста, и в ее счастливом круглом личике недоставало, быть может, только высшей прелести женской красоты. Улыбка никогда не покидала это личико, так что особенно приятно было смотреть на него, а непринужденность, с которою она танцевала, разговаривала и принимала участие во всех удовольствиях, была просто очаровательна. Она была влюблена в лошадь, на которой каталась, в самом деле влюблена. У нее была маленькая собачка, которую она любила не меньше лошади. Подруга ее юности, Сабрина Скотт. О, что это была за девушка! А ее кузен, маленький лорд Айлз, наследник маркиза, был такой милашка, что леди Глэнкора всегда осыпала его поцелуями. К сожалению, ему было только шесть лет, так что не было никакой вероятности, что их богатые имения могли слиться воедино.

Несмотря на очаровательную красоту, леди Глэнкора даже при первом выезде в свет, наделала своим друзьям много беспокойства и почти довела до отчаяния маркиза Аулдрики. В Лондоне в то время был один чрезвычайно красивый мужчина, который жутко мотал деньги, не менее жутко любил бренди, и который в Ньюмаркете пользовался известностью, но не доверием. Он, как говорили, был поражен всеми пороками, и отец с ним не разговаривал. С этим-то господином леди Глэнкора никогда не уставала танцевать. Однажды утром она объявила своему кузену-маркизу с разгоревшимися глазками, ведь круглые голубые глазки тоже могут разгораться, что Бурго Фицджеральд грешнее самого греха. О Боже! Что при таких обстоятельствах должен был делать маркиз, озабоченный участью фамильных имений!

Но прежде чем кончился сезон, маркиз и герцог считали себя счастливыми людьми, и мы будем надеяться, что леди Глэнкора была тоже довольна. Мистер Плантагенет Паллисер раза два танцевал с ней и признался в любви. Он имел свидание с маркизом, которое кончилось в высшей степени удовлетворительно и на котором все было устроено. Глэнкора, без всякого сомнения, рассказала, каким образом она получила от Бурго Фицджеральда гладкое золотое кольцо и как возвратила его, но я сомневаюсь, сказала ли она о волнистом локоне золотистых волос, которые Бурго и теперь еще бережет в своей шкатулке, сделанной, собственно, для хранения подобных сокровищ.

– Плантагенет, – сказал герцог с необыкновенной горячностью, – в этом, как и во всех других делах, ты показал себя именно тем, чем я всегда желал тебя видеть. Я объявил маркизу, что Матчинг Прайори со всеми угодьями будет отдан тебе немедленно. Это превосходнейшее поместье. Свадебным подарком Глэнкоры будет Хорнс.

Всего более понравилась мистеру Паллисеру искренняя, непритворная радость мистера Фотергилла. Наследник Паллисеров исполнил свой долг, и мистер Фотергилл считал себя истинно счастливым человеком.

Глава LVI. Показывает, каким образом мистер Кросби сделался снова счастливым человеком

В предыдущей главе было сказано, что леди Де Курси в последних числах апреля давала в Лондоне большой бал, поэтому можно подумать, что дела Де Курси шли хорошо, но я боюсь, что подобный вывод будет ошибочен. Во всяком случае, леди Александрина была далеко не в хороших обстоятельствах, и как только ее мать приехала в Лондон, леди Александрина стремглав полетела в Портман-сквер с длинной повестью о своих страданиях.

– Ах, мама, может быть, вы не поверите, но он почти никогда не говорит со мной.

– Душа моя, в мужчинах бывают недостатки хуже этого.

– Целый день я сижу дома, никуда не выхожу. Он никогда не возьмет кареты для меня. На прошлой неделе пригласил прогуляться, когда пошел дождь. Я видела, что он ждал, когда начнется дождь. Вы только подумайте, я не была даже на трех вечерах в течение целого месяца, никуда не выезжала, кроме как к Эмилии, а теперь он говорит, и туда не будет ездить, потому что дорого стоит. Вы не можете себе представить, как неудобен дом, в котором мы живем.

– Ведь ты видела, что выбирала?

– Видела, разумеется, но я не знала, что это будет за дом.

Эмилия говорила, что дом не хорош, а он и слышать не хотел. Он ненавидит Эмилию. Я уверена в этом, потому что он всегда говорит такие вещи, которые могут оскорбить и ее, и мистера Гейзби. Но на мистера Гейзби он становится очень похожим. Как вы думаете, что он сделал? Объявил Ричарду, чтобы тот искал себе место. Вы никогда не видели его, но это очень хороший слуга. Ему отказывает, а другого не нанимает. Я не хочу жить с мужем, не имея прислуги.

– Милое дитя мое, пожалуйста, не думай о том, чтобы бросить его.

– Мама, я буду думать. Вы знаете, что за жизнь я веду в этом доме. Он никогда не говорит со мной, никогда. Приходит домой перед самым обедом в половине седьмого, и только что покажется, сейчас же уходит в свою комнату. За обедом молчит, а после обеда спит. Завтракает всегда в девять, а в половине десятого выходит из дому, хотя я знаю, что на службу раньше одиннадцати часов не является. Если мне понадобится что-нибудь, он говорит, что нет денег. Я никак не думала, что он скупой, а теперь вижу, что в душе он скряга.

– Лучше быть скрягой, Александрина, нежели мотом.

– Не знаю, что из двух лучше. Он не может сделать меня еще несчастнее. Слово «несчастная» еще не совсем выразительно. Что могу я делать в таком доме, как наш, одна-одинешенька с девяти часов утра до шести вечера? Все знают, что он за человек, и потому никто не хочет навещать меня. Откровенно говорю вам, мама, я не в силах более переносить такое положение. Если вы не поможете мне, я буду искать помощи на стороне.

Действительно, надо правду сказать, дела в этой отрасли фамилии Де Курси шли весьма неудовлетворительно. Не совсем удовлетворительно шли они и в некоторых других отраслях. Лорд Порлокк женился, выбрав себе подругу в жизни далеко не из высшего аристократического круга, и его мать, стараясь замолвить слово в его пользу, услышала такую брань со стороны графа, что решилась никогда больше не испытывать такого обхождения. Она приехала в Лондон совершенно наперекор его желаниям, тогда как граф благодаря подагре должен был сидеть в своей комнате. Мало того, назло ему она дала бал только для того, чтобы никто не мог сказать, что она сошла с великолепного поприща в отчаянии.

– Ни одна женщина не была бы в состоянии переносить дольше то, что я перенесла, – говорила она Маргеритте. – Когда я думала, что кто-нибудь из вас выйдет замуж…

– Ах, мама, не говорите об этом, – презрительным тоном сказала Маргеритта.

Ей не нравились намеки матери, что для нее миновали всякие шансы на супружескую жизнь, хотя сама она часто говорила матери, что перестала уже думать об этом.

– Розина переедет к Эмилии, – продолжала графиня. – Мистер Гейзби совершенно согласен на это, и кроме того, позаботится о том, чтобы она имела средства на покрытие своих расходов, а я и ты, моя душа, уедем в Баден-Баден.

– Где же мы возьмем деньги, мама?

– Мистер Гейзби устроит это. Несмотря на то что говорит твой отец, я знаю, что деньги должны быть. И притом же за границей мы проживем дешевле, чем здесь.

– Ну а что будет делать папа?

– Что хочет, то пусть и делает. Никто не знает, что я должна была переносить от него. Еще год, и это убило бы меня. Выражения его становятся грубее и грубее, и я жду с каждым днем, что он меня ударит своим костылем.

По всем этим обстоятельствам нельзя сказать, что семейные интересы Де Курси находились в цветущем состоянии.

Предполагая уехать в Баден-Баден, графиня, однако же, не имела ни малейшего намерения взять с собой свою младшую дочь. Она терпела мужа в течение многих лет, а леди Александрина после шести месяцев уже начинала жаловаться на свою горькую участь. Главная жалоба Александрины заключалась в том, что муж ее неразговорчив. Леди Де Курси понимала, что никакая женщина не имела права сетовать на это. Если бы у графа был один только этот порок, она с удовольствием провела бы с ним остаток своих дней!

А все же жизнь Александрины была едва ли не тяжелее жизни матери. Она нисколько не исказила истины, сказав, что ее муж никогда с ней не говорил. В ее новом неудобном доме время проходило весьма медленно и весьма скучно. В доме матери ее постоянно окружали люди, хотя и не всегда такие, каких она желала бы иметь своими друзьями, но она думала, что замужем выберет себе тех, кто придется ей по сердцу, однако к ней никто не приезжал. Ее сестра, более благоразумная женщина, начала свою замужнюю жизнь с определенной идеей, и потому спокойно такую жизнь переносила, но это бедное создание увидело себя совершенно покинутым. Однажды допущенный в сердце гнев на мужа, а это было сделано еще на первой неделе после брака, вытеснил из него и ту небольшую частицу любви, которая существовала в нем. Она не знала, что при входе мужа в комнату должна бы смотреть на него ласковее и этим самым заставить его думать, что его присутствие приносит ей радость. Она приняла угрюмый вид, прежде чем поселилась в своем новом доме, и этого вида никогда не оставляла. Кросби старался найти в своем доме семейное спокойствие, насколько оно было для него доступно, и этим облегчить свою участь, но задача становилась труднее и труднее, уныние усиливалось все более и более. Он думал о своем счастье, а не о счастье жены, так как и жена, в свою очередь, думала о своей собственной скуке, а не о скуке мужа.

«Неужели в этом должно заключаться семейное счастье?» – часто говаривал Кросби самому себе, садясь в кресло и стараясь сосредоточить все свое внимание на книге.

«Неужели в этом должно заключаться счастье замужней жизни?» – думала Александрина, оставаясь совершенно одинокой, не имея даже книги, которая могла бы доставить ей развлечение. Она никогда не прогуливалась с ним, да ей, впрочем, и не нравились прогулки по тротуару вокруг какого-нибудь сквера. Кросби твердо решил, что она не принудит его войти в долги из-за наемной кареты. Кросби не был скуп на деньги, его нельзя назвать скрягой, но он увидел, что, женившись на дочери графа, сделался бедняком, и не хотел, вдобавок к этому, поставить себя в безвыходное положение.

Когда молодая жена услышала, что ее мать и сестра намерены бежать в Баден-Баден, в ней моментально родилась надежда, что и она могла бы присоединиться к побегу. Она не хотела бросить мужа. По крайней мере, не хотела разлучиться с ним так, чтобы свет подумал, что они поссорились. Она просто хотела уехать надолго, весьма надолго. Два года тому назад поездка с матерью и Маргериттой в Баден-Баден не имела бы в ее глазах особенной прелести, но теперь жизнь за границей казалась ей жизнью в раю. Действительно: долгие скучные часы в Принсесс-Ройял-Кресценте были невыносимо тяжелы.

Но каким образом устроить это? Разговор с матерью происходил накануне бала, и леди Де Курси с унынием передала его Маргеритте.

– Конечно, он отделит ей часть годового дохода? – хладнокровно сказала Маргеритта.

– Но, душа моя, давно ли живут они вместе?

– Я не понимаю, отчего почти все замужние жалуются на свою судьбу, – отвечала Маргеритта. – Я не хочу убеждать ее оставить его, но если она говорит правду, то это должно быть весьма неприятно.

Кросби согласился ехать на бал в Портман-сквер, но не нашел там никакого удовольствия. Он уныло стоял в стороне и почти ни с кем не говорил. Взгляд его на жизнь совершенно изменился в течение нескольких месяцев. Здесь, именно в таких местах, как это, он обыкновенно блистал в былое время. При таких случаях он сиял особенным светом, возбуждая зависть в сердцах многих, которые угрюмо следили за блеском его карьеры. Но теперь не было ни души угрюмее и молчаливее его, несмотря на то что он считался зятем в этом благородном доме.

– Скучновато, не правда ли? – спросил Гейзби, с большими усилиями добравшись до угла, в котором стоял его свояк. – Что касается меня, то лучше остался бы дома со своей газетой и туфлями. Мне кажется, подобные собрания не подходят женатым людям.

Кросби что-то проворчал и перешел в другой угол.

Кросби и его жена вернулись домой в кебе, во всю дорогу они не сказали друг другу ни слова. Александрина ненавидела кебы, но ей твердо было объявлено, что она может позволять себе ездить только в этих экипажах, и больше ни в каких. На другое утро он сидел за завтраком пунктуально в девять часов, леди Александрина явилась в столовую после ухода его на службу. Вскоре после того она отправилась к матери и сестре, но, когда Кросби вернулся домой, она уже сидела в гостиной, и, как всегда, с угрюмым видом. Сказав несколько слов, которые можно было принять за приветствие, Кросби хотел удалиться, но Александрина остановила его, выразив желание поговорить с ним.

– С удовольствием, – сказал Кросби. – Только дайте мне переодеться. Это займет не больше получаса.

– Я не задержу вас долго, ничего не значит, если обед будет подан несколькими минутами позже. Мама и Маргеритта едут в Баден-Баден.

– В Баден-Баден?

– Да, и намерены пробыть там значительное время.

Последовала небольшая пауза, в течение которой Александрина нашла необходимым прочистить свой голос легким кашлем и приготовиться к дальнейшему объяснению. Она решилась сделать свое предложение, но боялась того, как будет оно принято.

– Не случилось ли чего в замке Курси? – спросил Кросби.

– Нет, то есть да. Папа и мама из-за чего-то поссорились, но я не знаю толком. Однако это не относится к делу. Мама уезжает и намерена пробыть за границей до конца года.

– А городской дом они сдадут?

– Я полагаю. Впрочем, это будет зависеть от воли папы. Вы не станете препятствовать моей поездке вместе с мамой?

Вот вопрос, который сделала новобрачная спустя каких-нибудь десять недель после замужества! Александрина не пробыла со своим мужем в новом доме и двух месяцев, а уже просит позволения оставить этот дом, оставить мужа на неопределенное время, быть может, навсегда. Задавая этот вопрос, она не проявила ни малейшего душевного волнения. Ее лицо не выражало ни печали, ни сожаления, ни надежды. Она не выказала и половины того воодушевления, которое пробуждалось в ней, когда она, раза по два в неделю, просила нанять ей карету для постоянного использования, и притом такую, которая казалась бы ее собственной. В этих случаях он отвечал ей чрезвычайно сурово, и Александрина плакала, получив решительный отказ. Теперь же в глазах у нее не показалось и слезинки. Она хотела ехать, с позволения мужа, если он даст его, или же без позволения, если он откажет в нем. Вопрос о деньгах имел тут весьма важное значение, но его должен был устроить Гейзби, который устраивал все дела подобного рода.

– Поездке в Баден-Баден? – спросил Кросби. – Надолго ли?

– Ехать на короткое время было бы бесполезно.

– Но все же, Александрина, я хочу знать, надолго ли? Скажите мне откровенно. На месяц?

– Нет, больше.

– На два, на шесть или до тех пор, пока они останутся там?

– Это можно решить после, когда я буду там.

Все это время Александрина ни разу не взглянула в лицо Кросби, который, со своей стороны, пронизывал жену взглядом.

– Вы хотите сказать, что намерены бежать от меня?

– В некотором смысле это так.

– А в общем смысле? Если вы говорите об отъезде в Баден-Баден на неопределенный срок, то намерены ли вернуться?

– Куда? В Лондон?

– Ко мне, в мой дом, к обязанностям жены. Почему вы не выскажете сразу своего желания? Вы хотите разойтись со мной?

– В этом доме я несчастлива.

– А кто выбрал этот дом? Разве я хотел переехать сюда? Нет, я вижу, тут совсем другое. Если вы несчастливы здесь, то что же может доставить вам счастье в другом доме?

– Если бы вы просидели в этой комнате семь или восемь часов кряду, не имея ни души человеческой, с кем можно было бы обменяться живым словом, вы бы поняли мои намерения. Этого мало, что я сижу одна: вы не говорите со мной, когда бываете дома.

– Виноват ли я, если к вам никто не приезжает? Дело в том, Александрина, что вы не хотите примириться с образом жизни, который соответствует нашим средствам. Вы считаете себя несчастной потому, что не можете кататься по парку. Я не в состоянии нанять вам карету и никогда не найму. Вы можете ехать в Баден-Баден, если хотите, то есть если ваша мать возьмет вас с собой.

– Разумеется, я должна платить за себя, – сказала Александрина.

На это Кросби ничего не ответил. Дав позволение, он встал с места и пошел в свою комнату, а последние слова Александрины услышал уже в дверях. Что может быть дешевле такого распоряжения? Делая свои расчеты, он стоял, облокотившись на каминную полку. Он в глубине души бранил свою жену за то, что она была несчастлива с ним, но сам он разве был счастлив с ней? Не лучше ли было, в самом деле, разойтись таким спокойным, малозаметным образом, – разойтись так, чтобы никогда больше не сходиться? Он считал себя счастливым человеком из-за того, что до сих пор еще не предвиделось в будущем маленького Кросби, который мог бы изменить и даже совершенно расстроить такой выгодный план. Если он назначит ей четыреста фунтов в год и отделит двести фунтов на погашение долгов, у него еще останется шестьсот на удовольствия лондонской жизни. Разумеется, ему не доведется уже больше жить так, как в счастливые дни до женитьбы, да такой образ жизни сделался уже недоступным для него, но все же он мог ходить в свой клуб, мог постоянно там обедать, мог курить хорошие сигары – он не был бы прикован к этому деревянному дому, который сделался для него отвратительным. Таким образом, по его соображениям, поездка жены за границу оказывалась делом превосходным. Он передал бы Гейзби и свой дом, и мебель – пусть тот поступает с ними, как знает. Сделаться снова холостяком, жить на холостую ногу с шестьюстами фунтов стерлингов представлялось ему таким счастьем, что от радости он не чуял под собой ног. Да, он должен был позволить ей ехать в Баден-Баден.

За обедом о поездке ничего не было сказано, не было упомянуто о ней до тех пор, пока не подали в гостиную чайного прибора.

– Вы можете ехать в Баден-Баден, если хотите, – сказал Кросби.

– Я думаю, это будет лучше всего, – отвечала Александрина.

– Может быть. Во всяком случае, вы исполните свое желание.

– А насчет денег?

– Об этом вы предоставьте мне переговорить с Гейзби.

– Очень хорошо. Не хотите ли чаю?

И дело было решено.

На другой день после завтрака Александрина отправилась к матери и более уже не возвращалась в Принсесс-Ройял-Кресцент. В течение того утра она уложила все свои вещи и отправила сестер со старым слугой семейства Де Курси вывезти из дому все, что могло принадлежать ей.

– Боже мой, Боже мой! – говорила Эмилия. – Сколько мне стоило трудов закупить все это, и еще так недавно! Мне кажется, сестра поступает весьма дурно.

– Не знаю, – сказала Маргеритта. – Она не так счастлива со своим мужем, как ты. Я постоянно думала, что ей трудно будет справиться с ним.

– Но, душа моя, ведь она не пробовала. Она с первого раза и руки опустила. Дело в том, что Александрина, выходя замуж, не подумала, что ее ожидает. Я так все обдумала, я знала заранее, что надо проститься навсегда с собраниями, балами и различными прихотями. Впрочем, надо признаться, Кросби совсем не то, что Мортимер. Я думаю, и мне бы не ужиться с ним. Возьми и эти книжки, они ему, верно, не нужны.

Таким образом, дом Кросби опустел. Жены своей Кросби больше не видел, он не сделал прощального визита в Портман-сквер. Через несколько дней в должности ему подали следующую записку:

«Я еще здесь, у мамы, и теперь могу сказать вам „прощайте“. Мы уезжаем во вторник. Если вздумаете писать, то отдавайте ваши письма экономке здешнего дома. Надеюсь, вы будете счастливы и здоровы. Преданная вам

А. К.».

Кросби не отвечал, в этот день он обедал в своем клубе.

– Я не видел тебя целый век, – сказал Монгомери Доббс.

– Правда, правда. Моя жена уезжает с матерью за границу, во время ее отсутствия мы будем встречаться почаще.

Больше этого ничего не было сказано, никто не считал за нужное осведомляться о его семейных делах. Ему казалось теперь, что у него не было ни одного друга достаточно близкого, чтобы спросить его о жене или семействе. Жена уехала, и через месяц он снова оказался на улице Маунт, однако он снова вступал в свет с пятьюстами, а не с шестьюстами фунтами стерлингов в год. Мистер Гейзби доказал ему, что сейчас доход больше этого был совершенно невозможен. Графиня долго отказывалась взять леди Александрину за границу с такими ничтожными средствами, как четыреста пятьдесят фунтов, а Кросби, мне кажется, согласился бы жить свободной жизнью и на триста фунтов в год – такой тяжелый камень свалился с его души.

Глава LVII. Лилиана Дейл побеждает свою мать

Мистрис Дейл присутствовала при свидании, на котором Джонни Имс сделал предложение ее дочери, но тогда она совершенно ничего не сказала. Все ее желания были в пользу Имса, но она не смела выразить их и не смела выйти из комнаты. Имсу тяжело было признаться в своей любви в присутствии третьего лица, но он признался и вышел из Малого дома, получив решительный отказ. Когда свидание кончилось, Лили без всяких объяснений с матерью удалилась в свою комнату, где и оставалась до вечера. В часы, проведенные без Лили, мистрис Дейл ни о чем не могла больше думать, как только о новом предложении, сделанном ее дочери. О, если бы это могло исполниться! Если бы ее убеждения могли подействовать на Лили и доставить желанный результат! А между тем она боялась сказать Лили даже одно слово.

Она знала, что это было весьма трудно. Снова и снова она повторяла себе, что Имс поторопился прийти, что попытка была сделана слишком скоро после первого крушения. Возможно ли так быстро приготовить корабль к выходу в море, после тех повреждений, которым подверглось каждое дерево? Но все же теперь, когда попытка была сделана, когда Имс признался в любви и получил отказ, мистрис Дейл находила, что ей непременно должно переговорить с Лили по этому предмету. Ей казалось, что она понимала свою дочь и все ее чувства. Она сознавала силу удара, который Лили должна была перенести, прежде чем убедилась бы в перемене в своем сердце. Но случись эта перемена, и Лили была бы счастливая женщина. Перемена эта во всех отношениях была бы истинным благословением. А если она не случится, то неужели Лили на всю свою жизнь останется одинокой, во всю свою жизнь не испытает счастья супружеской, семейной жизни? Объяснение оказывалось необходимым, а между тем, когда Лили вечером спустилась вниз с улыбкой на лице и в веселом настроени, мистрис Дейл не решилась принять на себя этот труд.

– Мне кажется, мама, распаковку вещей и расстановку их на прежние места мы можем считать делом решенным.

– Не знаю, моя милая.

– Я убедилась в этом, особенно после того, что вы недавно сказали. Какие мы глупые, подумают другие!

– Пусть думают что хотят. Я не беспокоюсь об этом, лишь бы мы сами не считали глупыми других, да не считал бы нас такими дядя.

– Я уверена, что дядя будет считать нас умницами. Если бы я знала, что он так горячо примет к сердцу все это дело или что он заботится о том, чтобы мы жили здесь, я бы не подумала о переезде. Такой он странный человек. Бывает ласков и любезен, когда следовало бы сердиться, сердит и зол, когда нужно быть ласковым и добрым.

– Во всяком случае, он представил нам убедительное доказательство своего расположения.

– Относительно нас, то есть меня и Белл, я в этом никогда не сомневалась. Только вот что, мама: я не знаю, как взглянуть теперь в лицо мистрис Бойс. Мистрис Харп и мистрис Кромп разозлятся, а Хопкинс будет ужасен в своем гневе, когда узнает, что мы передумали. Мистрис Бойс будет злее всех. Вы не можете себе представить тона ее будущих поздравлений.

– Надеюсь, нас не убьет ее тон.

– Разумеется, но, во всяком случае, мы должны сходить и объявить ей. Я давно знаю вашу трусость, мама, не правда ли? Для Белл это ничего не значит – у нее есть жених. Я одна должна перенести все это. Ну ничего, я согласна остаться, если вы будете счастливы здесь. Ах, мама! Я соглашусь на все для вашего счастья.

– А будешь ли ты счастлива?

– Конечно, как нельзя более. Жаль только, что мы никогда не увидим Белл. Живя на таком расстоянии, люди никогда не видят друг друга. Это слишком близко для продолжительных визитов и слишком далеко для кратковременных. Я вам вот что скажу: мы можем с той и другой стороны доходить до полдороги и встречаться как раз на углу рощи лорда Де Геста. Прекрасно было бы устроить там скамейку, а еще бы лучше беседку. Мы приносили бы туда сандвичи и бутылку пива. В самом деле, нельзя ли устроить такие свидания?

Таким образом обе они решились оставить план переселения в Гествик и под влиянием этой идеи продолжали свой разговор за чайным столом, но в этот вечер мистрис Дейл не осмелилась заговорить о предложении Имса. Между прочим, положено было не приступать к распаковке и расстановке вещей до возвращения Белл и до получения формального согласия сквайра. Мистрис Дейл должна была, до некоторой степени, признать себя виновной и попросить прощения за свое упрямство.

– Знаете что, мама? Для встречи с Хопкинсом в саду мы наденем власяницы и посыплем пеплом головы, и тогда он положит на наши головы горящие угли, то есть пришлет нам блюдо зеленого гороха, чтобы мы сгорали от стыда из-за такого великодушия. А Дингльс мог бы дать молодого фазана, только жаль, что теперь май, и фазаны еще не вывелись.

– Если власяница не примет более неприятного вида, то я не прочь.

– И потом, благодарность дяди Кристофера!

– Да, я чувствую ее заранее.

– Но все же, мама, мы дождемся Белл. Она решит вернее. Ее здесь нет, и потому она будет свободна от предубеждения. Если дядя согласится выкрасить дом, – я знаю, что он согласится, – тогда я обращусь в прах перед ним.

А все-таки мистрис Дейл ничего не сказала о том, что так близко было ее сердцу. Когда Лили в шутку обвинила ее в трусости, ее мысли перешли на другой предмет, и она действительно сознавала в себе эту слабость. Почему она боится предложить совет своей дочери? Ей казалось, как будто она пренебрегла какой-то обязанностью, позволив поступку Кросби пройти без всякого замечания, без разговора между ней и Лили. Не должна ли она была убедить свою дочь, что Кросби действительно негодяй и что его следует совершенно изгнать из сердца. Лили высказала простую истину, объявив Имсу, что она была откровенна с ним, откровеннее даже, чем с матерью. Размышляя об этом в своей комнате на сон грядущий, мистрис Дейл решила, что на другое же утро постарается уговорить Лили смотреть на этот предмет, как смотрела сама на него, и думать о нем, как сама думала.

За завтраком мистрис Дейл не приступила к решению заданного накануне вопроса. Когда убрали чай со стола, Лили села за работу, а мистрис Дейл, по обыкновению, отправилась на кухню. Было около одиннадцати, когда она пришла в комнату, где сидела Лили, но и тогда поставила только на стол рабочую шкатулку и вынула иглу.

– Желала бы я знать, как леди Джулия обходится с Белл, – сказала Лили.

– Конечно прекрасно! Я в этом уверена.

– Я знаю, леди Джулия не кусает ее, и в это время Белл, вероятно, перестала бояться высоких лакеев.

– А я и не знаю, есть ли у них высокие лакеи.

– Вы меня не поняли, мама, я говорю о принадлежностях дворянского дома. С первого раза они непременно будут наводить страх на всякого, кто не приготовился смотреть на них без страха. Весьма глупо, без всякого сомнения, бояться лорда, потому что он лорд, я боялась бы даже лорда Де Геста, если бы гостила в его доме.

– Хорошо, что ты не поехала.

– Я сама тоже думаю. Белл храбрее меня, и я уверена, что она в первый же день привыкнет к своему положению. Но все-таки желала бы я знать, что она там делает? Не штопают ли они старые чулки?

– Почему же и не так?

– Я полагаю, что в больших домах все поношенные вещи не чинят, а просто выбрасывают. Неужели вы думаете, что премьер-министр посылает в починку свои башмаки?

– Может, порядочный башмачник согласится починить башмаки и премьер-министра.

– Так вы думаете, что их можно починить? Но кто же их отдаст в починку? Неужели он сам смотрит за тем, целы они или нет? Неужели вы думаете, что епископ назначает самому себе на год непременно известное число перчаток?

– В общем, да.

– Следовательно, он надевает новую пару, когда понадобится. Но когда же появляется эта необходимость? Говорит ли он себе, что они пригодятся еще на одно воскресенье? Я помню, когда приезжал сюда епископ, у него на одном конце пальца была дырочка. Я тогда готовилась к конфирмации[40] и помню, как подумала, что ему бы следовало быть щеголеватее.

– Почему же ты не вызвалась починить их?

– Я ни за что в мире не решилась бы сказать этого.

Разговор начался таким образом, что не оказывал ни малейшей помощи мистрис Дейл к приведению ее проекта в исполнение. Когда Лили начинала говорить о каком-нибудь предмете, ее трудно было оторвать от него. Теперь ей вздумалось распространяться о том, существуют ли у великих мира сего обыкновенные привычки. Она даже спросила свою мать, носят ли королевские дети в карманах медные деньги.

– Я полагаю, – сказала она, – у них такие же карманы, как и у других детей.

Но тут мистрис Дейл вдруг остановила ее.

– Милая Лили, я хочу сказать тебе несколько слов насчет Джонни Имса.

– Сейчас, мама, я лучше бы поговорила о королевской фамилии.

– Но, мой друг, ты простишь мне, если я поупрямлюсь. Я много думала об этом и уверена, ты не станешь сопротивляться, когда я намерена исполнить то, что считаю своим долгом.

– Ни за что не стану, мама, вы это знаете.

– С тех пор как поступок Кросби стал известен тебе, я очень редко упоминала его имя.

– Верно, мама, я почти никогда его не слышала. Я любила вас так горячо за вашу доброту ко мне. Не думайте, что я не понимала и не знала, до какой степени вы были великодушны. Мне кажется, не было и нет в целом мире такой доброй матери. Я все это знала, каждый день думала об этом и мысленно благодарила вас за ваше молчание. Я понимаю ваши чувства. Вы считаете его дурным человеком и ненавидите за его поступок?

– Я не хотела бы никого ненавидеть.

– Но его вы ненавидите. На вашем месте и я бы ненавидела его, но я не вы, и я люблю его. Каждый вечер и утро я молюсь о его и ее счастье. Я простила его и нахожу, что он был прав. Я поеду к нему и скажу это, когда буду довольно стара, чтобы подобный поступок не показался неприличным. Мне было бы приятно слышать обо всех его действиях и всех его успехах, если бы это было возможно. Поэтому, каким же образом вы и я стали бы говорить о нем? Это невозможно. Вы молчали, и я тоже молчала, будемте молчать и теперь.

– Я намерена поговорить не о мистере Кросби. Но, во всяком случае, ты согласишься, что он совершил поступок, который заслуживает порицания целого света. Ты можешь простить его, но в то же время должна сознаться…

– Относительно него, мама, я ни в чем не хочу сознаться. Есть предметы, о которых не всегда можно рассуждать. – Мистрис Дейл чувствовала, что данный предмет относился к числу таких, о которых она не могла рассуждать. – Поверьте, мама, – продолжала Лили, – я ни в чем не стану вам противоречить, но об этом предмете мы лучше будем молчать.

– Друг мой, ведь я забочусь о твоем будущем счастье.

– Я знаю, но уверяю вас, что вам нет нужды тревожиться из-за меня. Я сама не хочу быть несчастной. Я даже могу сказать, что я вовсе не несчастна, хотя, конечно, я была несчастна, очень несчастна. Я думала, что у меня разобьется сердце. Но это прошло, и мне кажется, что я могу быть счастлива, как и мои ближние. Все мы должны иметь свои радости и свои печали, говаривали вы, когда мы были еще детьми.

Мистрис Дейл увидела, что начало было дурно и что она имела бы больше успеха, если бы не упомянула имени Кросби. Она знала, что ей нужно было высказать, какие убедительные доводы представить своей дочери, но не знала, какие при этом случае следовало употребить слова, каким образом лучше всего выразить свои мысли. Она замолчала, и Лили принялась за работу, как будто разговор совсем затих. Но он еще не кончился.

– Я хотела поговорить с тобой не о мистере Кросби, а о Джонни Имсе.

– О, мама!

– Душа моя, ты не должна мешать мне в том, что я считаю своим долгом. Я слышала, что он говорил тебе, и что ты отвечала ему. Предмет этот я не могла оставить без внимания. Скажи, пожалуйста, почему ты так решительно отказала ему?

– Потому что я люблю другого.

Эти слова были сказаны громко, спокойным и почти сердитым тоном, с выражением до некоторой степени досады, как будто Лили сознавала, что хотя такое заявление было и неуместно, но несмотря на это оно должно быть сделано.

– Но, Лили, подобная любовь, по самому ее свойству, должна кончиться, или вернее сказать, это совсем не та любовь, которую ты чувствовала, когда надеялась сделаться его женой.

– Совершенно та самая. Если жена его умрет и он снова сделает мне предложение, даже лет через пять, я приму его. Я считаю себя обязанной принять его.

– Она, однако, не умерла еще, и, по всей вероятности, не думает умирать.

– Это не важно. Мама, вы меня не понимаете.

– Кажется, что понимаю, и хочу, чтобы ты и меня поняла. Я знаю, до какой степени затруднительно твое положение. Я знаю твои чувства, но знаю также и то, что если бы ты могла убедить себя, принудить себя принять Джонни Имса, как дорогого милого друга…

– Я и приняла его как милого друга. Он действительно мой дорогой милый друг. Я сердечно люблю его, как любите и вы.

– Ты знаешь, что я хотела сказать.

– Знаю, и опять говорю вам, что это невозможно.

– Если ты сделаешь усилие, то все это бедствие будет скоро забыто. Если бы ты принудила себя смотреть на него, как на друга, который мог бы сделаться твоим мужем, тогда бы все изменилось и я увидела бы тебя счастливой!

– Вы как-то странно, мама, хотите от меня отделаться!

– Да, Лили, отделаться именно этим путем. Если бы я могла увидеть, что ты вложила свою руку в его, мне кажется, я была бы тогда счастливейшей женщиной в мире.

– Мама, я не могу вас осчастливить таким образом. Если бы вы действительно понимали мои чувства, то, поверьте, принятие вашего предложения сделало бы вас несчастною. Я совершила бы великий грех, грех, которого женщины должны оберегаться более всякого другого. Сердцем я принадлежу другому человеку. Я отдала себя ему, я любила его и восхищалась его любовью. Когда он целовал меня, я отвечала ему поцелуями и жаждала его поцелуев. По-видимому, я жила только для того, чтобы он мог обращаться со мной ласково. Во все это время я не думала, что поступаю дурно, потому что он был для меня все. Я принадлежала ему всей душой. Все это изменилось, к моему величайшему несчастью, но восстановить все это или забыть невозможно. Я не могу быть той девочкой, как была до его приезда. Я и вы, мама, – две вдовы. У вас есть ваша дочь, а у меня моя мать. Если вы будете довольны, то я – тем более.

Сказав это, Лили встала и бросилась на шею матери. Куда девались все приготовленные доводы мистрис Дейл? Возражения с ее стороны были невозможны, она принуждена была сознаться, что ей надо молчать. Одно только время могло совершить перемену, всякие убеждения были бесполезны. Мистрис Дейл обняла свою дочь и заплакала, между тем как глаза Лили были сухи.

– Пусть будет по-твоему, – произнесла она.

– Да, мама, это лучше. Я должна действовать по-своему, не правда ли? Я только этого и хочу, хочу тиранствовать над вами, заставлять вас исполнять все мои приказания, как и следует доброй и хорошей матери. Впрочем, приказания мои не будут строги. Если вы будете послушны, я не покажусь для вас тяжелою. Опять идет Хопкинс. Я уверена, что он намерен поразить и окончательно уничтожит насо своею речью.

Хопкинс знал очень хорошо, к которому окну следовало подойти, потому что в это время только одну комнату и можно было назвать обитаемою. Он подошел к столовой и приплюснул свой нос к оконному стеклу.

– Мы здесь, Хопкинс, – сказала Лили.

Мистрис Дейл отвернулась в сторону, она знала, что на щеках ее все еще были слезы.

– Да, мисс, я вас вижу. Мне нужно переговорить с вашей мама.

– Обойди кругом, – сказала Лили, стараясь избавить мать от необходимости показаться Хопкинсу сейчас же. – Сегодня слишком холодно, чтобы открыть окно, обойди кругом, я открою тебе дверь.

– Слишком холодно! – бормотал Хопкинс по дороге к дверям. – В Гествике будет еще холоднее!

Как бы то ни было, он прошел через кухню, и Лили встретила его в прихожей.

– Что скажешь, Хопкинс? Мама не совсем здорова: у нее головные боли.

– Головные боли? Ну, так я не хочу, чтобы они усилились. По моему мнению, свежий воздух лучше всего помогает от головной боли. Жаль только, что многие его не жалуют. Если вы не будете поднимать на некоторое время рам в оранжерее, то пропадут все растения, точно так же и насчет винограда. Что же! Прикажете идти назад и сказать, почему я не видал ее?

– Ты можешь войти, если хочешь, только потише.

– Потише! Да разве вы слышали, чтобы я шумел когда-нибудь? Извините, мэм, сквайр приехал домой.

– Как! Из Гествика? И привез с собой мисс Белл?

– Он никого не привез, кроме самого себя, потому что приехал верхом, и мне кажется, сейчас же уедет назад. Он желает, мистрис Дейл, чтобы вы пожаловали к нему. Он приказал поклониться вам. Не знаю, имеет ли это какое-то значение.

– Во всяком случае, Хопкинс, я приду.

– А насчет головной боли говорить не прикажете?

– Насчет чего? – спросила мистрис Дейл.

– Нет, нет! Не надо! – сказала Лили. – Мама будет там сию минуту. Иди, мой друг, и скажи это дяде.

Лили взяла его за плечо и повернула к дверям.

– У нее вовсе нет головной боли, – ворчал Хопкинс, возвращаясь к Большому дому. – Как любят лгать эти господа! Если бы я пожаловался на головную боль, когда ее бы вовсе не было, что бы они сказали мне? Бедный человек не должен ни лгать, ни пить и ничего такого не делать.

– Зачем это дядя вернулся домой? – спросила мистрис Дейл.

– Взглянуть, не перемерли ли поросята. Я удивляюсь, почему он совсем не приехал.

– Я сейчас же должна идти к нему.

– О да, разумеется.

– А что сказать ему насчет переезда?

– Я думаю, ничего. По всей вероятности, он ни слова не скажет об этом, если вы сами не заговорите.

– А если спросит?

– Положитесь на Провидение. Скажите, что у вас болит голова, как я сказала это Хопкинсу, а вы меня и не поняли. Я провожу вас до мостика.

И они вместе перешли через лужайку. Лили вскоре осталась одна, и в ожидании возвращения матери гуляла по ближайшим к мостику дорожкам. Во время прогулки она припомнила слова, которые сказала своей матери. Она объявила ей, что считает себя тоже вдовою. «Это так и должно быть, – говорила она самой себе, размышляя о последнем разговоре с матерью. – Что это за сердце, которое может переноситься сюда и туда, смотря по тому, как потребуют обстоятельства, удобство и спокойствие? Когда он держал меня здесь в своих объятиях… – При этом Лили вспомнила место, на котором они стояли. – „Моя любовь! Мой друг! Мой муж! “ Вот, что я говорила ему тогда, возвращая горячие поцелуи. И когда он держал меня здесь в своих объятиях, я сказала ему, что так и должно быть, потому что считала его своим мужем. Он изменился, а я нет. Могло ли случиться, что я перестала бы его любить, и тогда сказала бы ему об этом? Я поступила бы так же, как он поступил! – Дрожь пробежала по всему ее телу, когда она подумала об этом, подумала о леди Александрине. – Но это так скоро, очень скоро. Впрочем, мужчины не то, что женщины».

И Лили ускорила шаги, едва сознавая, где находилась. Она припоминала каждую мысль, каждое слово, сказанное в течение тех немногих, но полных событиями дней, когда она научилась смотреть на Кросби, как на мужа. Она говорила, что одержала победу над своим несчастьем, но бывали минуты, в которые она приходила в отчаяние: «Мне говорят: забудьте его! Но это единственная в мире вещь, которая никогда не будет забыта».

Наконец Лили услышала шаги возвращавшейся матери и заняла на мостике свой пост.

– Кошелек или жизнь! – сказала она, когда мать ступила на мостик. – Отдавайте, если у вас есть что-то стоящее. Есть, например, новости?

– Пойдем домой, – сказала мистрис Дейл, – я расскажу тебе все.

Глава LVIII. Судьба малого дома

В тоне мистрис Дейл, когда она предложила своей дочери идти домой, где обещала передать весь запас новостей, было что-то особенное, не допускавшее никаких шуток со стороны Лили. Отсутствие матери продолжалось целых два часа, в течение которых Лили гуляла по саду и наконец с нетерпением стала ожидать, когда послышатся шаги отсутствующей. В течение этих долгих двух часов между дядей и ее матерью, должно быть, происходило какое-нибудь серьезное объяснение. Свидания, на которые мистрис Дейл время от времени была приглашаема в Большой дом, обыкновенно продолжались не больше двадцати минут, и для того, чтобы передать девицам весь запас новостей, достаточно было пройти раз или два вокруг сада. Однако в данном случае мистрис Дейл решительно отказалась говорить, пока не вошла в свой дом.

– Мама, неужели он приехал нарочно за тем, чтобы видеться с вами?

– Думаю, нарочно, душа моя. Он и тебя желал видеть, но я выпросила позволение отложить это до тех пор, пока не переговорю с тобой.

– И меня желал видеть? Для чего же?

– Собственно, для того, чтобы поцеловать тебя и приказать, чтобы ты его любила, единственно для этого. Он не сказал бы тебе ни слова, которое могло бы возбудить в тебе досаду.

– В таком случае я поцелую его и буду его любить.

– Да, мой друг, ты полюбишь его, когда я расскажу тебе все. Я торжественно обещала ему оставить всякую мысль о переезде в Гествик, так что дело это решено.

– Вот как? Значит, нам можно сейчас же приступить к распаковке? Вот это поворот сюжета!

– Разумеется, можно, я дала ему слово, он сам отправится в Гествик и устроит все насчет квартиры.

– А Хопкинс знает об этом?

– Думаю, что не знает.

– И мистрис Бойс не знает! Мама, мне решительно не пережить следующей недели. Мы будем казаться такими глупыми! Знаете ли, что нам теперь делать? Это будет для меня единственным утешением: нам нужно сейчас же приступить к работе и расставить все вещи на прежние места до возвращения Белл, это изумит ее.

– Как! В два дня?

– Почему бы и нет. Я прикажу Хопкинсу прийти и помочь нам, а он, верно, не откажется. Я теперь же начну с одеял и постелей, я могу это сделать одна.

– Но я тебе еще ничего не рассказала и, право, не знаю, как бы это сделать, чтобы ты поняла, что происходило между нами. Он очень горюет о Бернарде, Бернард решился уехать за границу и, может быть, на несколько лет.

– Нельзя же винить человека за то, что он исполняет то, чего требует его служба.

– Его никто и не винит. Дядя только сказал, что ему очень больно, что на старости лет он должен остаться совершенно одиноким. Это было сказано, когда он еще не знал о нашем намерении остаться в Малом доме. Дядя, по-видимому, решился не просить больше об этой милости. Я видела это в его взгляде и поняла по его тону. После этого он заговорил о тебе и Белл, говорил, что любит вас обеих, но что, к несчастью, его надежды относительно тебя не осуществились.

– Зачем же он питал подобные надежды?

– Сначала, мой друг, выслушай меня. Я полагаю, ты не будешь сердиться на него. Он говорил, что его дом никогда тебе не нравился. Потом следовали слова, повторять которые я не в состоянии, даже если бы и вспомнила их. Много говорил он обо мне, выражая сожаление о постоянной между нами холодности. «Мое сердце, – говорил он, – всегда было теплее моих слов». После этого я встала с места, подошла к нему и объявила, что мы остаемся здесь.

– И что же он сказал?

– Право, не знаю, что он сказал. Знаю только, что я заплакала, и он поцеловал меня. Это было в первый раз в его жизни. Знаю, что он остался доволен, как нельзя более доволен. Спустя некоторое время он повеселел и очень много говорил. Он обещал сделать все покраски, о которых ты говорила.

– Я знала это заранее, посмотрите, что завтра перед обедом к нам явится Хопкинс с зеленым горохом, а Дингльс – увешанный кроликами, которых принёс для нас. А что же мистрис Бойс? Мама, неужели он не вспомнил о ней? Вероятно, при всем своем добросердечии, он все еще находился под влиянием глубокой печали?

– Не вспомнил, хотя и вовсе не был печален, когда я оставила его. Но я еще не рассказала тебе и половины.

– Боже мой, мама, неужели еще есть что-нибудь?

– Я не по порядку тебе рассказываю, то, что я сообщу теперь, было сказано до объявления, что мы остаемся. Он начал разговор о Бернарде и между прочим сказал, что Бернард будет, без сомнения, его наследником.

– Будет, без всякого сомнения.

– И что, по его мнению, было бы несправедливо обременять имение расходами собственно на нас.

– Мама, неужели он опять…

– Подожди, Лили, не торопись, пожалуйста, будь к нему снисходительнее.

– Я всегда была снисходительна, но мне досадно слышать, что меня лишат каких-то денег, как будто я выказывала желание иметь их! Я никогда не желала ни раба Бернарда, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всего, что принадлежит ему[41]. Сказать вам правду, мама, я не хотела бы даже, чтобы этого желала Белл, потому, собственно, что Белл, как мне хорошо было известно, любила другого человека гораздо больше, чем могла бы полюбить Бернарда.

– Лили, я никогда не кончу своего рассказа.

– Захотите, так кончите, мама.

– Я не стану распространяться и просто скажу, что он подарил Белл три тысячи фунтов и тебе тоже три тысячи.

– Зачем же мне-то, мама? – спросила Лили, и на щеках ее показался яркий румянец.

– Затем, как он объяснил мне, что, по его мнению, справедливость требует того, чтобы вы получили поровну. Деньги эти – твои в настоящую минуту. Можешь купить на них булавок, если хочешь. Я никак не думала, что он может располагать такой большой суммой.

– Три тысячи фунтов? В последний раз он подарил мне полкроны, и я подумала тогда, какой он скряга! Мне тогда было крайне нужно десять шиллингов. Да и теперь мне было бы гораздо приятнее, если бы он подарил новенькую ассигнацию в пять фунтов.

– Да ты бы сказала ему.

– Нет, мама, пожалуй, он и в самом деле подарит. А имея пять фунтов, я бы сделала на них, что мне давно уже хочется: купила бы несессер и клетку для белки. Но, мама, никто не даст девушке денег на удовлетворение ее прихотей.

– Ах, Лили, ты неблагодарное дитя!

– Нет, возражаю: я благодарное дитя. Я благодарна за то, что он смягчился, за то, что он плакал и целовал вас. Я вечно буду признательна ему! Но как благодарить мне его за подарок трех тысяч фунтов, право, не знаю. Это такое обстоятельство, которое выходит из рамок моей жизни, как будто я должна услышать об этом в другом мире, где, признаюсь, мне бы не хотелось еще находиться. Я признательна ему, но моя признательность какая-то безжизненная, темная, неопределенная. Скажите мне, могу ли я получить на эти деньги новую пару модных ботинок? С получением их, мне кажется, только и может оживиться моя благодарность.

Возвращаясь в Гествик, сквайр снова впал в свое обычное упрямое настроение духа, а веселость, о которой говорила мистрис Дейл, оставила его. Он размышлял о своей прошедшей жизни и убеждался в истине слов, сказанных им невестке, что его сердце всегда было теплее его речи. Но общество и все самые близкие к нему в целом свете всегда судили о нем скорее по его словам, а не по сердцу. Они обращали внимание на наружность, которой он не мог владеть и не мог изменить, а не на дела, которые он совершал. Разве он не был добр ко всем своим родным? А кто из них заботился о нем?

«Мне почти жаль, что они решились остаться, – говорил он самому себе, – я знаю, что разочарую их». Между тем, встретив Белл в гествикском доме, он весело поздоровался с ней и с выражением искренней радости сообщил, что побег их в Гествик не состоится.

– Как я рада! – сказала Белл. – Я давно этого желала.

– Я думаю, теперь желает этого и твоя мать.

– Я уверена в том. Это было недоразумение с самого начала. Когда кто-нибудь из нас не мог исполнить вашего желания, мы думали за лучшее… – Белл остановилась, увидев, что можно легко попасть впросак.

– Не станем больше говорить об этом, – сказал сквайр. – Дело теперь, кончено, и я рад, что оно окончилось так приятно. Вчера я имел разговор с доктором Крофтсом.

– В самом деле?

– Да, за день до свадьбы он должен приехать ко мне и остаться у меня. Мы все уже устроили. В Большом доме у нас будет завтрак, ты назначь только день. Конечно, тебе надо принарядиться, так вот тут есть немного денег: ты должна истратить их до свадьбы.

Сказав это, он удалился, и как только остался один, снова сделался унылым и печальным. Это был человек, которому было предназначено до конца жизни испытывать тихую грусть и беспрерывное уныние.

Мы оставили Джонни Имса на попечении леди Джулии, которая застала его за срезанием имени Лили с перил пешеходного мостика. Он замышлял отправиться в дом своей матери в Гествик и оттуда – сейчас же в Лондон, не показываясь в доме лорда Де Геста. Но как скоро он услышал шаги леди Джулии и увидел подле себя ее фигуру, то убедился, что отступление ему было отрезано. Поэтому он позволил отвести себя спокойно домой. Он откровенно рассказал леди Джулии последствия свидания с Лили Дейл, объявил, что все его надежды рушились, что ему не видеть больше счастья, что бедное сердце его уже наполовину разбито. Хотя Джонни, быть может, меньше всего заботился о ее поздравлении с успехом, но теперь сочувствие леди Джулии и ее утешения были отраднее утешений всякого другого лица в доме графа.

– Не знаю, что мне сказать вашему брату, – прошептал Джонни, приближаясь к дверям, в которые намеревался войти.

– Хотите, я все передам ему? После того, разумеется, он скажет вам несколько слов, но бояться его нечего.

– А мистер Дейл? – спросил Джонни. – Все услышат об этом, все узнают, какого дурака я сделал из себя.

Леди Джулия уверила его, что граф переговорит со сквайром, что никто не будет считать его дураком, и потом оставила его. Придя в свою комнату, Джонни нашел в ней письмо от Кредля. Содержание этого письма мы считаем за лучшее перенести в следующую главу, – оно не имело такого свойства, которое могло бы доставить утешение или увеличить его горесть.

За час до обеда кто-то постучал в дверь комнаты Джонни, и со словом «войдите» в ней явился сам граф. Он был в обыкновенном костюме фермера. Леди Джулия встретила его при входе в дом, и граф отправился прямо к своему молодому другу, получив от добродушной сестры наставления в том, что следовало ему говорить. Я, однако же, не убежден, что при этом случае граф держался строго данной программы.

– Ну что, мой друг, – начал он, – молоденькая леди упрямится?

– Да, милорд. Впрочем, не знаю, упрямится она или нет. Знаю только, что для меня все кончено.

– О, перестань, Джонни, это так всегда бывает. Насколько мне известно, половина из них не принимает предложений с первого раза.

– Но я другого предложения не сделаю.

– Это отчего? Уж не думаешь ли ты сказать, что рассердился на нее за отказ?

– Нисколько. Я не имею права сердиться на нее. Я сердит на самого себя, лорд Де Гест, за то, что я такой дурак. Я бы желал лучше умереть, чем приехать сюда с этим соискательством. Я заранее предвидел, что это так будет.

– Я так вовсе этого не вижу. Приезжай сюда снова. Позволь, когда бы это лучше? Теперь май… Ну, приезжай в сентябре, когда начнется сезон охоты. Если трудно будет взять отпуск, мы выпишем сюда и старого Бофля. Только, ей-богу, он нас всех перестреляет. Но ничего, мы устроим это. Потерпи до сентября, а там мы примем другую тактику. Сквайр намерен задать маленькую пирушку для новобрачных, на которую должна пожаловать и миледи Лили. Ты, разумеется, встретишься с ней, а потом мы постреляем на полях сквайра. Таким образом мы и сведем вас, увидишь, правду ли я говорю. Экая диковина! Отказала один раз! Да я уверен, что в нынешнее время девушка до тех пор не примет предложения, пока не сделает с полдюжины отказов.

– Лили не принадлежит к числу таких девушек.

– Послушай, Джонни, я не могу сказать слова против мисс Лили. Я очень люблю ее и считаю ее одной из самых миленьких девушек, которых я знаю. Когда она будет женой твоей, я буду любить ее еще больше, если она позволит, но она сделана из такой же точно материи, как и другие девушки, и точно так же будет действовать, как и другие. Дело между вами немного позапуталось, так нельзя же ожидать, чтобы оно выправилось в минуту. Теперь она знает твои чувства и будет думать о них, и наконец ты сделаешься постоянным предметом ее дум и вытеснишь из них того негодяя. Если в такую пору жизни она была так несчастлива, что встретилась с человеком, который изменил ей, то из этого еще не следует, что она сделается старой девой. Нужно немного времени, если ты не бросишь своей цели, не будешь унывать, то увидишь, что все кончится прекрасно. Не всякому дается в одну минуту то, что ему захочется. Как я буду трунить над тобой года через два или три после женитьбы!

– Не знаю, в состоянии ли я буду сделать ей вторично предложение, я уверен, что если и сделаю, то ответ будет тот же самый. Она высказала мне… но я не могу повторить ее слова.

– Я и не хочу, чтобы ты повторял их, но все-таки скажу, что не следует обращать на них особого внимания. Лили Дейл очень миленькая девушка. Умная, я полагаю, и добрая, я уверен в том, но ее слова нисколько не священнее слов других мужчин или женщин. Разумеется, она высказала тебе все, что было на ее уме, но умы мужчин и женщин склонны к переменам, особенно когда такие перемены ведут к их собственному счастью.

– Во всяком случае, лорд Де Гест, я никогда не забуду вашего великодушия.

– Еще одну вещь я должен сказать тебе, Джонни. Мужчина никогда не должен позволять себе унывать в чем бы то ни было, не должен проявлять своего уныния перед другими мужчинами.

– Да, легко это сказать, но каково исполнить?

– Стоит только прибегнуть к своему мужеству. Ты не устрашился бешеного быка, не устрашился того негодяя, которого поколотил на станции железной дороги. Ты имеешь достаточный запас мужества этого рода. Теперь ты должен доказать, что ты имеешь и другой род мужества. Ты знаешь сказку о мальчике, который не расплакался, когда волк укусил его под рубашонкой. У большей части из нас есть свой волк, который кусает за что ни попало, но кусает через платье, так что свет не видит следов укушения, и нам следует держать себя так, чтобы свет и не подозревал даже, что мы укушены. Мужчина, который выдает себя за несчастного, бывает не только жалок, но и становится противен.

– В том-то и дело, граф, что волк укусил меня не сквозь платье, это всякому известно.

– В таком случае пусть те, которым известно это, узнают также, что ты можешь переносить подобные раны без жалобы. Откровенно скажу тебе, что я не могу сочувствовать плаксе-влюбленному.

– Я знаю, что показался уже смешным перед всеми. Сожалею, что приехал сюда, лучше бы мне никогда не встречаться с вами.

– Напрасно это говоришь, любезный мой друг, лучше прими мой совет и помни, что я говорю тебе. Я вполне сочувствую твоему горю, но не сочувствую внешнему его выражению: ни унылым взглядам, ни печальному голосу, ни жалкому виду. Мужчина должен выпивать свой стакан вина, показывая, что находит в нем удовольствие. Если он не в состоянии выпить его, то он вовсе не мужчина. Одевайся же, мой друг, и приходи к обеду, как будто с тобой ничего не случилось.

Лишь только граф удалился, Джонни Имс посмотрел на часы и увидел, что до обеда оставалось минут сорок. Пятнадцати минут было совершенно довольно для того, чтобы одеться, и потому для него оставалось еще достаточно времени посидеть в кресле и обо всем передумать. В первые минуты он очень сердился, когда его друг сказал ему, что не может сочувствовать плаксе-влюбленному. В этих словах заключалось много злобы. Так он чувствовал, когда услышал его, и так продолжал думать в течение получаса, проведенного в кресле. Но, по всей вероятности, оно сделало для него гораздо больше добра, чем всякое другое слово, когда-либо сказанное графом, или всякое другое слово, которое граф мог бы употребить. «Плакса! Я вовсе не плакса, – сказал Джон самому себе, вскочил со стула и в ту же минуту снова сел. – Я ничего не сказал ему. Я ничего не говорил ему. И зачем он пришел ко мне?» А все же, хоть он в мыслях и порицал лорда Де Геста, но сознавал, что лорд Де Гест прав. Сознавал, что действительно был плаксой, и начинал стыдиться самого себя и в то же время решил, что будет вести себя, как будто с ним не приключилось никакого горя. «Я придержусь его совета и сегодня же напьюсь допьяна». Потом, для большей бодрости, Джонни запел: «Не забочусь о том, что не любит она»…

«Нет, я очень забочусь. Что это за человек, который написал подобные стихи, подобную ложь! Я думаю, всякий заботится, кроме разве бездушного зверя».

Несмотря на то, когда пришло время спуститься в гостиную, Джонни сделал усилие, которое ему посоветовал его друг, и вошел в эту комнату не с таким унылым видом, какого ожидали граф и леди Джулия. Они оба уже были там и разговаривали с сквайром, вслед за ним явилась и Белл.

– Не видал ли ты Крофтса сегодня? – спросил граф.

– Нет, я не встречался с ним.

– Еще бы! Где тебе с ним встретиться! Я хотел, чтобы он приехал к обеду, но, как кажется, он считает неприличным обедать в одном и том же доме два дня сряду. Это его теория, не правда ли, мисс Дейл?

– Не знаю, милорд. Я, по крайней мере, не держусь подобной теории.

Разговор продолжался в этом роде, и Джонни увидел, что без всякого затруднения может кушать жареную баранину с выражением на лице полного удовольствия.

Мне кажется, не может быть ни малейшего сомнения, что во всех таких несчастьях, какое испытывал Джонни, страдания его увеличивались еще более от убеждения, что факты этого несчастья известны были всем окружавшим страдальца. Молодой джентльмен, с самым теплым сердцем и с самым сильным чувством, получив отказ от обожаемой им девушки, в таком только случае мог бы скушать превосходный обед, если бы был уверен, что из присутствующих с ним за обедом никто не знает об отказе. Но тот же самый молодой джентльмен найдет весьма трудным выполнить обеденный церемониал с видом действительного аппетита или гастрономического наслаждения, если будет убежден, что его собеседникам известны все факты его маленького несчастья. Вообще же можно допустить, что человек в подобном состоянии отправляется в клуб или ищет утешения в тенистых аллеях соседнего Ричмонда или Хэмтон-корта. Там, в уединении, он предается созерцанию своего положения и потом с особенным удовольствием уничтожает блюдо рыбы, котлету и умеренное количество хереса. По всей вероятности, он один отправляется в театр, и там, с едким сарказмом, начинает размышлять о суете мирской. После театра возвращается домой, разумеется, печальный, но до известной степени, закуривает сигару у открытого окна, иногда ставит перед собой стакан разбавленного бренди и дает себе клятву сделать еще раз попытку. В таких случаях человек может доставить себе утешение, когда бывает один, или в толпе смертных, ничего не знающих о его несчастье, из этого нельзя не заключить, что положение Джонни Имса было весьма жестокое. Он вызван был из Лондона, собственно, за тем, чтобы посвататься к Лили Дейл, при этом сватовстве должны были присутствовать сквайр и Белл. Если бы все пошло хорошо, то ничего бы не могло быть приятнее. Джонни сделался бы героем дня, и ему все пропели бы хвалебный гимн. Но дело приняло совсем другой оборот, и ему трудно было выдержать себя, чтобы не показаться плаксой. Как бы то ни было, его усилия были таковы, что граф не мог не похвалить его за мужество, прощаясь с ним вечером, он не мог не сказать ему, что он славный малый и что у него все пойдет превосходно.

– Пожалуйста, ты не сердись на меня за грубые слова, – говорил граф.

– Я и не думал сердиться.

– Сердился, я знаю, да и должен был сердиться, но не нужно толковать все в дурную сторону.

Джонни пробыл в доме графа Де Геста еще один день и потом возвратился в свой маленький кабинет в управлении сбора податей, к неприятному звуку колокольчика и еще более неприятному звуку оглушительного голоса сэра Рэфля.

Глава LIX. Джонни Имс становится самостоятельным человеком

На полпути в Лондон Имс вынул из кармана письмо и прочитал его. Во время первой половины пути он размышлял о других предметах, и постепенно пришел к заключению, что сейчас лучше не думать больше о них, а потому, чтобы рассеять свои мысли, обратился к письму. Письмо было от Кредля и содержало в себе следующее:

«Управление сбора податей, – мая, 186*.

Любезный Джонни! Надеюсь, что известия, которые я сообщу, тебя не прогневают, и из того, что я намерен теперь рассказать, ты не сделаешь вывод, что я хочу изменить дружбе, которую к тебе питаю. Нет человека (слово «человека» было подчеркнуто), внимание которого я ценил бы так высоко, как ценю твое, и хотя после всего, что я слышал от тебя при многих случаях, чувствую, что ты не можешь иметь справедливого основания быть недовольным мною, но несмотря на это в делах сердца трудно одному человеку понимать чувства другого, а я знаю, что из-за любви какой-нибудь леди нередко возникают ссоры».

Прочитав до этого места, Джонни догадывался, что будет дальше. «Бедный Кодль! – сказал он про себя. – Попался на крючок, и уж с этого крючка ты не сорвешься!»

«Что бы там, однако же, ни было, но дело теперь зашло так далеко, что для меня невозможны никакие изменения, никакие силы на земле не в состоянии изменить меня. Права дружбы сильны, но права любви еще сильнее. Без всякого сомнения, мне известно все, что происходило между тобой и Эмилией Ропер. Многое об этом я слышал от тебя самого, остальное она рассказала мне с откровенностью непорочной души, составляющей самую замечательную черту ее характера. Она призналась, что одно время была привязана к тебе и что вынуждена была позволить тебе считать ее своей невестой, собственно, за твое постоянство. Теперь между вами все должно кончиться. Эмилия обещала быть моею (тоже подчеркнуто), и моею она будет, это решено. Если это обстоятельство произведет в тебе грустное разочарование, то да найдешь ты утешение в нежных улыбках Л.Д. В этом заключается искреннейшее желание преданного тебе друга

Джозефа Кредля.

P. S. Возможно, будет лучше, если я расскажу тебе все. Мистрис Ропер находилась в весьма затруднительном положении из-за своего дома. Она задолжала за наем дома и не могла уплатить некоторых счетов. Так как, по ее словам, она доведена до такого положения этими ужасными Люпексами, то я согласился взять дом в свои руки и уже выдал несколько векселей на небольшие суммы. Разумеется, уплата будет с ее стороны, тут только нужен был кредит. Она будет вести все хозяйство, а я только считаться хозяином. Полагаю, что тебе неудобно оставаться здесь, но, думаю, ты согласишься, что квартиры окажутся весьма удобными для некоторых из наших сослуживцев, примерно человек для шести. Идея эта принадлежит мистрис Ропер, и я, конечно, нахожу ее весьма недурной. Первые наши усилия должны состоять в том, чтобы отделаться от этих Люпексов. Мисс Спрюс уезжает на будущей неделе. Мы обедаем теперь раздельно, каждый в своей комнате, так что Люпексы остаются без обеда. Они, однако, не обращают на это внимания и продолжают занимать гостиную и лучшую спальню. Во вторник думаем запереть для них двери и отправить все их вещи в ближайшую гостиницу».

Бедный Кредль! Имс, откинувшись на спинке скамьи вагона, и размышляя о глубине несчастья, в которое попал его друг, начинал иначе думать о своем положении. Конечно, он и сам был в своем роде жалкий человек. В жизни был один только предмет, для которого стоило жить, а между тем предмет этот был для него недоступен. В течение последних трех дней он намеревался броситься под паровоз, и теперь не был еще уверен, что этого не сделает, но все же положение его в сравнении с положением, в котором находился бедный Кредль, можно назвать блаженством. Быть мужем Эмилии Ропер и вместо приданого принять на себя все долги своей тещи! Увидеть себя хозяином весьма посредственных, отдаваемых внаем меблированных комнат, хозяином, на котором должна лежать вся ответственность и который отстранен от всяких выгод! И потом, главнее и хуже всего, в самом начале карьеры принять на себя все бремя пребывания Люпексов в его доме! Бедный, бедный Кредль!

Имс, отправляясь в Гествик, не взял с собой всего имущества и потому по приезде в Лондон немедленно отправился в Буртон-Кресцент, не с тем, чтобы остаться там, даже на ночь, а чтобы проститься со старыми друзьями, поздравить Эмилию и окончательно расплатиться с мистрис Ропер. В предшествовавшей главе следовало бы объяснить, что граф при прощании объявил ему, что неудача в соискательстве руки Лили не может иметь ни малейшего влияния на денежные отношения. Джонни, разумеется, возражал, говоря, что ни в чем не нуждается, и при нынешних обстоятельствах ничего не хотел принимать, но граф умел всегда стоять на своем и стоял теперь. Поэтому наш друг по возвращении в Лондон был богатый человек и мог сказать мистрис Ропер, что пришлет ей чек на небольшую сумму долга, как только доберется до своего офиса.

Джонни приехал в середине дня, вовсе не стараясь следовать обычаю, принятому среди чиновников, которые стремились приезжать в столицу не раньше, как за полчаса до того времени, когда они обязаны уже сидеть на местах. Но дело в том, что он вернулся двумя днями раньше срока, он бежал из деревни, как будто Лондон в мае был для него несравненно приятнее сельских полей и лесов. Впрочем, на его возвращение не имели ни малейшего влияния ни Лондон, ни поля, ни леса. Он уехал с тем, чтобы броситься к ногам Лили Дейл, уехал, как он признавался самому себе, со светлыми надеждами, и вернулся, потому что Лили не захотела видеть его у ног своих. «Я любила его, то есть Кросби, больше всего на свете. Чувство это не изменилось во мне. Я и теперь люблю его больше всего на свете». Вот слова, которые заставили его бежать из Гествика и Оллингтона, а когда слова эти продолжали звучать в его ушах, для него было решительно все равно возвратиться двумя днями раньше или позже. Маленький кабинетик в Лондоне, даже с аккомпанементом голоса и колокольчика сэра Рэфля Бофля, казался ему несравненно приятнее гостиной леди Джулии. Поэтому он решился в тот же день явиться сэру Рэфлю, но прежде всего хотел заехать в Буртон-Кресцент и проститься с Роперами.

Верная Джемима отворила ему дверь.

– Мистер Имс! Мистер Имс! Вы приехали! Ах, Боже мой! – И бедная девушка, всегда принимавшая его сторону во всех домашних сценах, воздела руки к небу и начала оплакивать судьбу, которая отнимала у нее ее любимчика. – Я полагаю, мистер Джонни, вам все известно!

Мистер Джонни объявил, что ничего не знает, и спросил о хозяйке дома.

– Дома, дома! – ответила Джемима. – Где же ей и быть! Из-за этих Люпексов никуда не смеет показаться. А славная шутка! Ни завтрака, ни обеда, ничего! Вот это сундуки мисс Спрюс. Она уезжает сейчас, сию минуту! Вы всех их найдете наверху, в гостиной!

Джонни отправился наверх, в гостиную, и там действительно, нашел мать и дочь, а с ними вместе и мисс Спрюс, совершенно упакованную в шляпку и шаль.

– Перестаньте, мама, – говорила Эмилия, – стоит ли говорить об этом? Хочет уехать, так и пусть уезжает!

– Но я столько лет прожила вместе с ней, – сказала мистрис Ропер, удерживая рыдания. – И я всегда все для нее делала! Не правда ли? Скажите, Салли Спрюс.

Хотя Имс прожил в этом доме около двух лет, но он в первый раз услышал имя старой девы, и это до некоторой степени поразило его. Мисс Спрюс первая заметила появление в гостиной Джонни Имса. По всей вероятности, пафос мистрис Ропер вызвал бы пафос со стороны мисс Спрюс, если бы она оставалась незамеченною, но вид молодого человека возвратил ей обычное ее спокойствие.

– Ведь я старуха, вы это знаете, – сказала она. – А вот и мистер Имс вернулся.

– Как поживаете, мистрис Ропер? Как ваше здоровье… Эмилия? Как вы поживаете, мисс Спрюс? – спрашивал Джонни, пожимая руки.

– Ах, Боже! – сказала мистрис Ропер. – Вы меня совсем испугали!

– Скажите, пожалуйста, мистер Имс, можно ли возвращаться таким образом? – спросила Эмилия.

– Как же иначе я должен возвратиться? Вы не слышали, как я постучал в дверь, вот и все. Так мисс Спрюс решительно оставляет вас?

– Не ужасно ли это, мистер Имс? Девятнадцать лет мы прожили вместе. Не правда ли, мисс Спрюс? – Мисс Спрюс хотела было убедить Джонни Имса, что в сущности приводимый период времени не превышал восемнадцати лет, но мистрис Ропер, как пользовавшаяся большим авторитетом, не допустила этого.

– Ровно девятнадцать лет. Уж позвольте, никто лучше меня не помнит чисел, и никто в мире не сумеет угодить ей, как я. Не я ли приходила к вам в спальню каждый вечер и не своими ли руками подавала я вам?.. – Но тут мистрис Ропер остановилась, она была слишком добрая женщина, чтобы объяснять в присутствии молодого человека свойство вечерних услуг для своей квартирантки.

– Мисс Спрюс, я не думаю, что в другом месте вам будет спокойнее, – сказал Имс.

– Спокойнее?! Никогда, – сказала Эмилия. – На месте мамы я не стала бы и тратить слов попусту.

– Тут не о деньгах идет речь, а о чувствах, – говорила мистрис Ропер. – Дом мой совсем опустеет. Я не буду узнавать себя, право, не буду. А теперь же, все-таки хорошо устраивается… во вторник должны выехать Люпексы. Салли, я вам вот что скажу, – я сама заплачу за кеб, а завтра отправлюсь в омнибусе в Далвич и там, где нужно, заплачу из своего кармана. Заплачу, да и только. Вот и кеб. Я сейчас же сойду вниз и отпущу его.

– Позвольте мне это сделать, – сказал Имс.

– Больше шести пенсов не давайте, ведь ему следует только за то, что тронулся с места, – сказала мистрис Ропер вслед за уходившим Имсом. Однако кебмен получил шиллинг, и Джонни по возвращении застал Джемиму за перетаскиванием чемоданов мисс Спрюс обратно в комнату.

«Тем лучше для бедного Кодля, – сказал он про себя. – Он пустился в коммерческие обороты. Следовательно, весьма недурно приобрести человека, который верно будет платить деньги».

Мистрис Ропер пошла проводить мисс Спрюс наверх, и Джонни остался с Эмилией.

– Он писал вам, я знаю, – сказала Эмилия, отвернувшись немного в сторону. Она была очень недурна, но в ее лице было что-то холодное, тяжелое, угрюмое, много вредившее приятности его выражения. В данном случае она не хотела казаться угрюмой.

– Да, – сказал Джонни. – Он сообщил мне, что его ожидает.

– И что же?

– А что же?

– Неужели вам больше нечего мне сказать?

– Я хотел бы вас поздравить, если позволите.

– Фи! Поздравления! Я терпеть не могу таких пустяков. Если вы этому не сочувствуете, то я и подавно. Я, право, не знаю, какую пользу приносят нам чувства, по крайней мере, я никакой пользы не вижу в них. Скажите, вы дали слово жениться на мисс Л. Д.?

– Нет.

– И вам больше нечего мне сказать?

– Ничего, кроме выражения моих надежд на ваше счастье. Что же еще могу я сказать? Вы выходите замуж за моего друга Кредля, и мне кажется, это будет счастливая партия.

Эмилия еще больше отвернулась от него, и взгляд ее сделался еще угрюмее. Можно ли было ожидать, что в эту минуту она еще надеялась на пробуждение в нем чувства любви?

– Прощайте, Эмилия, – сказал он, протянув ей руку.

– Неужели вы в последний раз в нашем доме?

– Ничего не знаю. Если позволите, я приду навестить вас, когда вы будете замужем.

– Да, – сказала она, – чтобы поселить в нашем доме ревность, шум и разные сцены, как это было из-за той ветреной женщины, которая теперь наверху! Я знаю, вы этого не сделаете! Джон Имс, было бы лучше, если бы я вас никогда не видала. Было бы лучше, если бы смерть поразила нас при первой нашей встрече. Я не думала, что в состоянии буду любить мужчину так, как любила вас. Я знаю, что все это вздор, пустяки и дурачество. Это хорошо для молоденьких женщин, которые всю свою жизнь могут сидеть в гостиной сложа руки, но когда женщина должна проложить себе дорогу в обществе, тогда это становится чистейшей глупостью. А как трудно проложить себе такую дорогу!

– Но теперь для вас не будет трудно.

– Не будет? Нет, я думаю, будет очень трудно. Желала бы я, чтобы вы сами испытали это. Вы не думайте, что я жалуюсь. Я никогда не боялась работы, а что касается общества, то на самом деле могу обойтись и без него. Для таких, как я, свет не будет давать балов. Я знаю это очень хорошо. Но… и… – Эмилия остановилась.

– Что вы хотели сказать, Эмилия?

– И вы еще меня спрашиваете? – Действительно, Джонни не должен был спрашивать ее. – Впрочем, ничего. Я не хочу ссориться с вами. Если вы были обманщиком, то я была дурой.

– Мне кажется, я не был обманщиком.

– Значит, я была тем и другим, и была добровольно. Теперь вы можете уйти. Я сказала, чем я была, а вам предоставляю самому искать себе название. Я не думала, что я способна быть такой дурой. Это-то меня и злит. Но оставимте это, теперь все кончено, желаю вам всего хорошего.

Не вижу ни малейшей причины, которая побудила бы Джонни Имса поцеловать Эмилию, а между тем он поцеловал ее. Эмилия спокойно, но с угрюмым выражением в лице приняла поцелуй.

– Это будет последний, – сказала она. – Прощайте, Джон Имс.

– Прощайте, Эмилия. Старайтесь быть для него доброй женой, и тогда вы будете счастливы.

При этих словах Эмилия вздернула нос и, изобразив глубокое пренебрежение, ничего не ответила, а Джонни удалился. В дверях гостиной он встретил мистрис Ропер и воспользовался этим случаем, чтобы сказать несколько прощальных слов.

– Как я рада, что вы приехали, – сказала мистрис Ропер. – Только вы и могли убедить мисс Спрюс остаться у меня. Вы знаете, деньги ее верные! Насчет Эмилии и Кредля вам уже все известно. Она будет для него доброй женой, могу вас уверить, добрее, чем вы думали.

– Мистрис Ропер, я нисколько не сомневаюсь, что она будет весьма хорошей женой.

– Дело в том, мистер Имс, теперь все кончилось, и мы понимаем друг друга, не правда ли? Мне было очень неприятно, когда она задумывала завлечь вас. Но все же она моя дочь, и я не могла идти против нее, согласитесь сами, могла ли я? Я знала, что она вам не партия. Боже избави! Я знаю разницу. Дело другое – мистер Кредль, она ему отличная пара.

– Так, так, – сказал Джонни, не зная, что ответить на это.

– Отличная пара, и если мистер Кредль будет выполнять свой долг в отношении нее, она не забудет и своего долга. Что касается вас, мистер Имс, то я всегда считала ваше пребывание в моем доме за особенную честь и удовольствие, и если вы употребите свое влияние и отрекомендуете мой дом кому-нибудь из молодых людей, я постараюсь заменить им родную мать. Я знаю, что вполне заслуживала порицания из-за этих Люпексов, но, мистер Имс, разве я не пострадала за это? Кто же мог узнать с первого раза, что это за люди. Если вы пришлете сюда молодых людей, то поверьте, что ни под каким видом не возобновится тех отношений, какие существовали между вами и Эмилией. Я знаю, что этого не следовало бы допускать, то есть в отношении к вам, но мне бы хотелось услышать от вас, что вы считали меня женщиной честною. По крайней мере, я всегда старалась быть честною.

Джонни уверял ее, что убежден в ее честности и что никогда не думал порицать ее ни относительно этих несчастных Люпексов, ни в каких-либо других отношениях.

– Едва ли, – говорил Имс, – кто-нибудь из молодых людей обратится ко мне за советом насчет квартиры, но если смогу быть чем-нибудь полезным для вас, поверьте, я приложу для этого все усилия.

Это были последние прощальные слова Джонни Имса. Подарив верной Джемиме полсоверена, он надолго распростился с Буртон-Кресцентом. Эмилия просила Джонни не приходить и не видеться с ней, когда она будет замужем, и Джонни дал слово исполнить ее просьбу. Таким образом он оставил Буртон-Кресцент, не только отряхнув пыль со своих ног, но решившись никогда больше не знать ни пыли, ни грязи этого места. А грязи тут было действительно много. Теперь он достаточно возмужал, чтобы убедиться, что квартиранты мистрис Ропер не принадлежали к числу тех людей, среди которых он должен был искать себе отдых и развлечения. Он вышел из огня сравнительно невредимым, и, к сожалению, я должен сказать, нисколько не сочувствовал тем страшным ожогам, которым подвергся его друг и которым он должен был подвергнуться сам. Ему приятно было смотреть на это дело совершенно так, как смотрела на него мистрис Ропер. Эмилия будет довольно хорошей женой для Джозефа Кредля. Бедный Кредль! На этих страницах мы больше ничего не услышим о тебе! Я не могу не думать, что он получил слишком суровое возмездие за свои прегрешения. Он был слабее и безрассуднее нашего друга и героя, хотя и менее его порочен. Но наказания обыкновенно выпадают на тщеславных и безрассудных, они обрушиваются на них с такой силой и постоянством, что мыслитель невольным образом усваивает себе идею, что тщеславие и безрассудство принадлежат к числу таких прегрешений, за которые меньше всего можно ожидать прощения. Относительно Кредля я могу сообщить, что он женился, женился на Эмилии, с гордостью занял место хозяина дома в конце стола мистрис Ропер и вместе с тем сделался ответственным лицом за все долги мистрис Ропер. Недостаток места на этих страницах не допускает никакой возможности поговорить о судьбе, которая ожидает его впереди.

Оставив Буртон-Кресцент, Имс покатил к месту службы и прибыл туда в то время, когда многие выходили из него, в четыре часа. Кредля уже не было, поэтому Джонни не удалось с ним увидеться, но зато ему представился случай обменяться рукопожатием с мистером Ловом, который улыбался и кланялся, отдавая этим должную дань уважения сослуживцу, который приобрел некоторое значение. В коридоре Джонни встретился с мистером Киссингом, который, по обыкновению, бегал из угла в угол с громадной книгой под мышкой. При встрече мистер Киссинг сдержал свой бег, но Имс только взглянул на него и даже почти не удостоил ответом на его поклон. Мистер Киссинг, однако же, не обиделся. Он знал, что личный секретарь первого представителя был другом графа Де Геста: чего же больше можно было ожидать от него? После того Джонни предстал пред величавой особой сэра Рэфля и увидел, что этот великий человек надевал свои башмаки в присутствии Фицговарда. Фицговард покраснел, но он не дотронулся до башмаков Рэфля, так, по крайней мере, объяснял он впоследствии Джонни Имсу.

Сэр Рэфль весь обратился в улыбку и любезность.

– Я в восторге от вашего возвращения, Имс. Клянусь честью, в восторге. Хотя у нас с Фицговардом остановки в делах не было, не правда ли, Фицговард?

– О да, – протяжно произнес Фицговард. – Пока Имс был в отпуске, я не видел затруднения.

– При вашем равнодушии к делу вы никогда его и не увидите. Впрочем, это ничего не значит: ваш хлеб всегда будет намазан маслом, где бы вы ни находились. Засвидетельствуйте мое почтение герцогине, когда увидите ее.

Фицговард раскланялся.

– Как поживает старый мой друг? – спросил сэр Рэфль, как будто из всех людей в мире он к одному только лорду Де Гесту питал самую давнишнюю и сильную любовь.

А между тем он должен был бы знать, что Джонни Имсу столько же было известно об этой любви, сколько и ему самому. Но есть такие люди, которые находят величайшее удовольствие называть лордов и маркизов своими друзьями, хотя они и знают, что никто не верит слову, ими сказанному, знают также, до какой степени они становятся противны и смешны вследствие своего тщеславия. Это в своем роде сумасшествие, которое господствует в низших слоях аристократии, но так как оно доставляет больному своего рода удовольствие, то лечение не требует решительных мер.

– Как поживает дорогой мой старый друг?

Имс отвечал, что дорогой старый друг находится в добром здравии, что леди Джулия тоже здорова, что «в милом старом месте» обстоит все благополучно. Сэр Рэфль спросил о «милом старом месте», как будто оно было совершенно знакомо ему.

– В каком состоянии охота? Есть ли признаки обилия дичи? – Сэр Рэфль спрашивал с живейшим участием и даже с выражением дружеского чувства. – Да, кстати, Имс, где вы живете сейчас?

– Я не совсем еще устроился. В настоящую минуту я живу в отеле Великой Западной железной дороги.

– Превосходный отель, только оставаться там на весь сезон будет слишком дорого. – Джонни не имел ни малейшего намерения пробыть в отеле более одной ночи, но ничего об этом не сказал. – Не думаете ли завтра отобедать с нами? Леди Бофль давно желает познакомиться с вами. У нас еще будет человека два. Я просил моего друга Дамбелло, но в доме у него какие-то неприятности, и ему нельзя отлучиться.

Джонни был снисходительнее лорда Дамбелло и принял приглашение. «Желал бы я знать, что за личность леди Бофль?» – сказал он про себя, выходя из офиса.

Он вернулся в отель, не зная, где искать себе квартиру. В отеле мы и оставим его за бараньей отбивной, которую он кушал за одним из столов, удобных на вид, но далеко не удобных в действительности. Я говорю это не относительно названного мною заведения, но относительно свойства подобных столов вообще. Одинокая баранья отбивная в ресторанном зале великолепного отеля далеко не составляет завидного лакомства, а если баранья котлета будет обращена в суп, рыбу, небольшое блюдо, большое блюдо и прочее, лакомство сделается хуже, а отнюдь не лучше. Ну, какое может быть удобство, если мы будем одиноко сидеть за столом, осматривать комнату и наблюдать за лакеями, беспрестанно шныряющими мимо вас с салфетками? Мне кажется, только англичанин способен находить комфорт в подобном положении! Во всяком случае, мы оставим здесь Джонни Имса, и при этом да позволено мне будет объявить, что он только теперь, в настоящую минуту, вступил в пору мужества. До этой поры он был юноша, теленок, который продлил период своего телячества дольше, чем обыкновенно бывает с телятами, но который при этом не подал ни малейшего повода заключить, что из него выйдет бык хуже, чем другие. До этой поры, как было уже сказано, его жизнь не сопровождалась блестящими успехами, даже не подготовила его к роли героя, которую он должен был разыгрывать. Я чувствую, что был неправ, сообщив такую рельефность юношеству, и что лучше рассказал бы свою историю, если бы еще рельефнее нарисовал на моем полотне мистера Кросби. Последний, однако же, женился, как это и следовало герою, между тем как мой бедный друг Джонни должен оставаться без всякой перспективы супружеской жизни.

Так он думал о себе за одиноким столом в ресторанном зале отеля. Он признался самому себе, что до нынешней минуты не был еще мужчиной, и в то же время принял решение, которое, надеюсь, может помочь ему к вступлению с этого времени в пору мужества.

Глава LX. Заключение

В начале июня Лили отправилась к дяде своему в Большой дом просить за Хопкинса, просить о возвращении Хопкинсу привилегий главного садовника в Большом доме. Это обстоятельство покажется некоторой несообразностью, потому что нигде не было говорено об отнятии этих привилегий, но они были отняты вследствие следующей ссоры.

В те дни, и даже в течение нескольких лет, между Хопкинсом и Джоллифом, управляющим имением, существовало разногласие из-за навоза. Хопкинс утверждал, что имеет право брать со двора фермы все, что ему потребуется, не спрашивая ничьего позволения. В свою очередь, Джоллиф объявил, что если это так, то Хопкинс может взять весь навоз.

– А что я стану с ним делать? Ведь не есть же мне его! – сказал Хопкинс.

Джоллиф что-то проворчал, выразив этим ворчанием, как думал Хопкинс, что хотя садовник и не в состоянии съесть кучу навоза в пятьдесят футов длины и пятнадцать вышины, но он мог его продать и так обратить в некие предметы для личного пользования. Таким образом между ними возникла вражда. Несчастного сквайра пригласили быть посредником, и он использовал все возможные средства, чтоб уклониться от решения спорного вопроса, но наконец Джоллиф принудил его объявить, что Хопкинс не должен брать то, что не находилось в его ведении. Когда сквайр объявил это решение, старик Хопкинс прикусил губу и, не сказав ни слова, повернулся на каблуке.

– Ты увидишь, что так это делается и в других местах, – сказал сквайр в виде извинения.

– В других местах! – с презрением произнес Хопкинс. – Где он найдет таких садовников, как я?

Нужно ли говорить, что с этой минуты Хопкинс решил никогда не соблюдать установленного запрета. На другое утро Джоллиф донес сквайру, что приказ нарушен, и сквайр, раздосадованный и взбешенный, тут же пожелал, чтобы на Хопкинса обрушилась вся куча, послужившая поводом к раздору.

– Если все будут делать, как им хочется, – сказал Джоллиф, – тогда никому ни до кого не будет дела.

Сквайр понимал, что если было отдано приказание, то его следовало исполнить, и потому, мысленно стеная, решился объявить Хопкинсу войну.

На следующее утро сквайр увидел, что Хопкинс сам катил огромную тачку навоза на огород. Надо заметить, что от Хопкинса не требовалось, чтобы он сам исполнял подобные работы. У него был человек, который колол дрова, возил воду, катал тачки – один человек постоянно, а часто и два. Сквайр с первого взгляда догадался, в чем дело, и приказал Хопкинсу остановиться.

– Хопкинс, – сказал он, – почему ты, прежде чем взять, не попросил, что тебе нужно?

Хопкинс опустил тачку, посмотрел в лицо сквайра, поплевал себе на ладони и снова поднял тачку.

– Хопкинс, это не дело! – сказал сквайр. – Остановись, я приказываю.

– Почему же это не дело? – спросил Хопкинс, продолжая держаться за тачку, но не двигая ее.

– Оставь ее, Хопкинс. – И Хопкинс опустил. – Ты знаешь, что ты не исполнил моего приказания.

– Сквайр, я прожил на этом месте почти семьдесят лет.

– Да хоть бы ты прожил сто семьдесят лет, все-таки здесь не должно быть более одного господина. Я здесь господин и намерен быть господином до самой моей смерти. Отвези навоз назад, на ферму.

– Назад, на ферму! – сказал Хопкинс очень протяжно.

– Да, назад, на ферму.

– Как! Чтобы все это видели?

– Да, чтобы видели все, ты перед всеми не исполнил моего приказания.

Хопкинс на минуту задумался, отвел глаза от сквайра и покачал головой, как будто нуждался в глубокой мысли, чтобы с ее помощью прийти к верному заключению. Потом он снова схватил тачку и почти рысью покатил свой приз на огород. При такой скорости шага сквайр не в силах был остановить его, да и не имел желания вступить в личную вражду с садовником. В припадке сильного гнева мистер Дейл закричал Хопкинсу, чтобы пенял на себя за последствия своего ослушания. Хопкинс, продолжая бежать, покачал головой, вывалил содержание тачки у огуречных парников и, сейчас же возвратясь к господину, передал ему ключ от оранжерей.

– Мистер Дейл, – сказал Хопкинс, стараясь говорить спокойно, насколько это позволяла одышка, – вот он, вот этот ключ, мне нужно убираться восвояси. Пускай пропадает жалованье за целую неделю. Сегодня же вечером я очищу коттедж, а что касается богадельни, я полагаю, меня примут сейчас, если ваша милость даст мне записочку.

Сквайр знал, что Хопкинс имел от трех до четырех сот фунтов стерлингов сбережений, и потому намек на богадельню можно было принять за мелодраматический.

– Не будь дураком, – сказал сквайр, скрипя зубами.

– Я был дураком в этом деле, – отвечал Хопкинс. – Я не в силах был подавить свои чувства, а когда человек не в силах подавить своих чувств, ему остается только убираться прочь, закрыться в богадельне и оставаться там до самой смерти. – При этом он снова подал ключ, но сквайр не принял его, и Хопкинс продолжал: – Пожалуй, мистер Дейл, пока не приищете другого, я посмотрю за тепличными рамами и еще кое за чем. Жаль будет, если пропадет виноград, а он, смею сказать, весь годится для стола. Я давно не видывал такого урожая. Я так ухаживал за ним, что до самого февраля не провел ни одной ночи спокойно. В здешнем месте не найдется человека, который бы смыслил что-нибудь в винограде, не найдется нигде и по соседству. Старший садовник милорда ничего в этом деле не смыслит, да если бы и смыслил, то не пойдет сюда. Извольте, мистер Дейл, я продержу ключ, пока вы приищете другого человека.

После этого в течение двух недель в садах было междуцарствие, самое страшное в летописях Оллингтона. Хопкинс продолжал жить в коттедже и еще усерднее смотреть за виноградом. Присматривая за виноградом, он принял на свое попечение одни оранжереи, но до самых садов ему не было никакого дела. Он не взял жалованья, возвратил его сквайру и всем объявлял, что его уволили. Он ходил по саду, всегда имея в руках какое-нибудь страшное садовническое оружие, с которым, как говорили, намеревался напасть на Джоллифа, но Джоллиф поступал весьма благоразумно, избегая встречи.

Как скоро мистрис Дейл и Лили решили, что побег из Малого оллингтонского дома не должен состояться, Лили сообщила этот факт Хопкинсу.

– Мисс, – заметил он, – когда я сказал несколько слов вам и вашей матушке, я знал, что вы послушаетесь голоса рассудка.

Лили заранее ждала такого замечания. Она знала, что Хопкинс непременно припишет силе своих доводов решение обитательниц Малого дома остаться на месте.

– Да, – сказала Лили. – Мы думали, думали и решили остаться. К тому же таково желание дяди.

– Желание дяди! Извините, мисс, тут не одно только его желание: мы все этого желаем. Нет, тут дело рассудка. Вот хоть бы этот самый дом…

– Но, Хопкинс, это уже решено. Мы остаемся. Я хотела бы только знать: не можешь ли ты прийти к нам сейчас же и помочь распаковать все вещи.

– Как! Сегодня же… вечером, когда…

– Да, да, теперь, мы хотим расставить все вещи на прежние места, прежде чем наши вернутся из Гествика.

Хопкинс почесал в затылке и начал колебаться. Ему не хотелось принять предложения, которое могло быть сочтено за детское, но наконец он согласился, сознавая, что предлагаемая работа сама по себе была добрым делом. Мистрис Дейл тоже согласилась, смеясь над ребяческим поступком Дейл. Вещи были весьма скоро распакованы, и между Лили и Хопкинсом образовалась на некоторое время тесная дружба. Распаковка и расстановка вещей не совсем еще кончилась, когда возгорелась война из-за навоза и когда Хопкинс, не имея достаточно сил, чтобы подавить свои чувства, пришел наконец к Лили и, сложив к ногам ее всю тяжесть и всю славу своей более чем шестидесятилетней службы, умолял ее привести дела в прежний порядок.

– Это убивает меня, мисс, право, убивает. Посмотрите только, как срезают они спаржу: это вовсе не срезка, они просто калечат ее. Режут сплеча, что годится и что не годится. Сажают овощи там, где я вовсе не думал сажать, хотя они и знают, что я этого не думал. Я стоял подле и не мог сказать слова. Я скорее бы согласился умереть. Мисс Лили, если бы вы знали мои страдания при виде всего этого… О нет! Их никто не перескажет… никто, никто и никто!

Хопкинс отвернулся и заплакал.

– Дядя, – сказала Лили, подойдя к самому его креслу, – я хочу просить у вас большой милости.

– Большой милости! Сейчас, мне кажется, я не в состоянии буду отказать тебе в чем бы то ни было. Не намерена ли ты попросить, чтобы я пригласил к себе еще одного графа?

– Еще одного графа? – спросила Лили.

– Да, разве ты не слышала? Мисс Белл была здесь сегодня поутру и требовала, чтобы на свадьбу я непременно пригласил лорда Де Геста и его сестру. Мне кажется, между Белл и леди Джулией есть какие-то замыслы.

– И конечно, вы пригласите их?

– Разумеется, я должен пригласить. От этого не отделаешься. Все это будет прекрасно для Белл, которая отправится с мужем в Уэльс, но что придется мне делать с леди Джулией и графом, когда молодые уедут? Не придешь ли ты ко мне на помощь?

В ответ на это Лили, разумеется, обещала помочь.

– Я думаю, что в этот день мы и без того все будем у вас. Теперь насчет милости. Дядя вы должны простить Хопкинса.

– Простить Хопкинса! Ни за что! – сказал сквайр.

– Нет, простите его. Вы не можете себе представить, до какой степени он несчастлив.

– Каким же образом я прощу человека, который не хочет мне уступить! Он шатается здесь и ничего не делает, возвращает назад жалованье и смотрит таким зверем, как будто намерен кого-нибудь убить. И все из-за того, что не хочет делать так, как приказывают. Могу ли я простить подобного человека?

– Почему же нельзя, дядя?

– Это будет значить все равно, что он простит меня. Он знает очень хорошо, что может приступить к делу, когда ему вздумается, да и то сказать, его никогда не отстраняли от дела.

– Но, дядя, он кажется таким несчастным.

– Что же я могу сделать, чтобы он был счастливее?

– Дойти до его коттеджа и сказать, что вы его прощаете.

– Он начнет спорить со мной и представлять свои резоны.

– Не думаю, он слишком убит для того, чтобы спорить теперь.

– Ах, Лили! Ты не знаешь его так, как знаю я. Никакие несчастья в мире не в состоянии уменьшить заносчивости этого человека. Изволь, я схожу, если ты просишь, но мне кажется, это будет значить, что я создан для того, чтобы всякому подчиняться. Я слышу очень много о чувствах других людей, но не знаю, чтобы кто-нибудь подумал о моих собственных чувствах.

Сквайр был совсем не в настроении, так что Лили начинала сожалеть о своей настойчивости. Как бы то ни было, она успела вытащить его из дому и пройти с ним через сад к коттеджу, а по дороге Лили обещала думать о нем всегда-всегда. Сцена с Хопкинсом не может быть описана теперь, она заняла бы много из весьма немногих остающихся страниц для нашего рассказа. Считаю необходимым, однако же, сказать, что в результате для сквайра не было ничего более триумфального, чем заключение трактата взаимного прощения. Хопкинс признавался и обвинял себя в том, что не в силах был сдержать своих чувств, но при этом надо было видеть его раздражение! Он не мог придержать язык, и, разумеется, также много сказал в свое оправдание, как и в признание своей виновности. В сущности, торжество было на его стороне, потому что с этой поры никто не должен был вмешиваться в его распоряжения на дворе фермы. Прежде всего он выказал покорность своему господину согласием получить жалованье за две недели, проведенные им в совершенной праздности.

Благодаря этому маленькому событию, Лили более уже не боялась неприятных разговоров, которых следовало ожидать от Хопкинса по поводу изменившихся планов переселения, но нельзя было надеяться на такую же пощаду со стороны мистрис Харп, мистрис Кромп и, пуще всего, мистрис Бойс. Все они принимали более или менее серьезное участие в размолвке Хопкинса со сквайром, но их участие в делах Малого дома было несравненно сильнее. Отказ садовника принять жалованье становился для мистрис Харп предметом второстепенной важности, в то время, когда она занята была вопросом, будет ли ее дом окрашен как внутри, так и снаружи. «Да, – говорила она, – я сама думаю сходить в Гествик и поискать квартиру, сама уложу и свои постели». Лили ничего не отвечала на это, чувствуя, что это была часть того наказания, которого она ожидала.

– Без вас мы бы совсем осиротели, – сказала мистрис Кромп, обращаясь к Лили и Белл, – а может быть, вместо вас мы получили бы кого-нибудь хуже, но зачем вы запаковали все свои вещи в огромные сундуки? Неужели только для того, чтобы снова все распаковать?

– Мы раздумали переезжать, мистрис Кромп, – отвечала Белл довольно сердито.

– Да, я знаю, что раздумали. Для таких людей, как вы, это возможно, без всякого сомнения, но когда мы что-нибудь раздумаем делать, тогда все заговорят.

– Кажется, что так! – сказала Лили. – Ничего, мистрис Кромп. Не задерживайте только наших писем, и мы не будем ссориться.

– Письма! Будь они прокляты. Я желала бы, чтобы подобной дряни совсем не существовало. Вчера был здесь какой-то человек, который говорил таким повелительным тоном! Не знаю, откуда он приехал, вероятно, из Лондона, раз ко всему придирался. И это для него не хорошо, и то дурно, и все скверно, а потом и говорит, что откажет мне от места.

– Скажите, пожалуйста, мистрис Кромп, это весьма неприятно!

– Откажет от места! Откажет в двух с половиной пенсах в день! Я и сказала ему, пусть он отказывает самому себе, пусть берет себе на плечи старые сумки и всякую дрянь. Письма – великая важность! И зачем они нанимают почтмейстеров, если не могут заплатить больше двух с половиною пенсов?

Таким образом под прикрытием урагана гнева мистрис Кромп, разразившегося над почтинспектором, который навестил ее, Лили и Белл избавились от многого, что должно бы было обрушиться на их головы. Оставалась еще мистрис Бойс. Здесь, однако, для доведения истории мистрис Кромп до отдаленнейшего по возможности периода, я могу прибавить, что ей «не отказали от места» и что она продолжает получать от короны по два с половиной пенса в день.

– Должно быть, это презлая старуха, – сказал инспектор отвозившему его человеку.

– Точно так, сэр, все так отзываются о ней. Редко кого не обсчитает или не облает.

Белл и Лили вместе отправились к мистрис Бойс.

– Если она будет становиться несносной, я заговорю о твоей свадьбе, – сказала Лили.

– Сделай одолжение, – отвечала Белл, – я не против этого, только не знаю, можно ли тут о чем-нибудь разговориться. Свадьба доктора – это такой обыкновенный предмет для разговора.

– Однако не обыкновеннее, чем свадьба священника, – сказала Лили.

– Ну уж, не знаю. Свадьбы священников – события весьма замечательные. Они почти всегда выбирают себе невест в провинциях. Таков уж их удел. Совсем другое дело – доктора и адвокаты. Я не думаю, чтобы они когда-нибудь женились в провинции. Они делают это в Лондоне. Свадьба же провинциального доктора не может служить для разговора особенно интересным предметом.

По всей вероятности, мистрис Бойс имела с Белл одинаковый взгляд на свадьбу провинциального доктора, потому что ей не угодно было предстоящую свадьбу доктора Крофтса принять за главный предмет разговора. Как только Лили и Белл заняли места, мистрис Бойс немедленно завела речь о Малом доме, начав выражением своего величайшего изумления и, разумеется, радости по поводу внезапной перемены, последовавшей в их намерении.

– Тем лучше, – сказала она, – когда между родными не будет никаких неприятностей.

– У нас между родными никогда не было неприятностей, – возразила Белл.

– О да, я в этом уверена. Я всегда с особенным удовольствием указывала на доброе согласие между вами и вашим дядей. И когда мы услышали о вашем намерении выехать…

– Но, мистрис Бойс, мы остаемся. Мы хотели было выехать, полагая, что в Гествике нашей маме будет спокойнее, но потом раздумали и теперь остаемся здесь.

– Правда ли, что дом будут перекрашивать? – спросила мистрис Бойс.

– Я думаю, правда, – отвечала Лили.

– Снаружи и внутри?

– Когда-нибудь ведь надо же будет это сделать, – сказала Белл.

– Да, конечно, надо, однако сказать, что со стороны сквайра это весьма великодушно. В вашем доме так много деревянных поделок. Желала бы я знать, когда церковные уполномоченные вздумают выкрасить наш дом, ведь для духовенства просто никто ничего не хочет сделать. Во всяком случае, я в восторге, что вы остаетесь… Сколько раз говорила я мистеру Бойсу, что бы стали мы делать без вас? Я уверена, что сквайр не отдал бы этого дома в найм.

– Не знаю, отдавал бы он его когда-нибудь.

– Если бы он остался пустым, то в нем все пришло бы в ветхость и разрушение, не правда ли? А смогла ли ваша мама платить за квартиру, которую наняла в Гествике?

– Право, я ничего не знаю. Белл вернее меня может сообщить вам об этом, потому что квартиру нанимал Крофтс. Я полагаю, что доктор Крофтс рассказывает ей все.

Таким образом, разговор переменился, и мистрис Бойс поняла, что, какие бы тут ни были еще секреты, открытие их сейчас оказывалось невозможным.

Свадьба доктора Крофтса и Белл должна была состояться в середине июня, и сквайр решился придать этой церемонии всевозможную пышность, открыв для новобрачных и гостей двери своего дома. По особому условию между Белл и леди Джулией, о чем было уже сказано, на свадьбу были приглашены лорд Де Гест и сама леди Джулия. По такому случаю из Торки приехал полковник и леди Фани. Это был первый визит, сделанный полковником своему родительскому крову в течение многих лет. Бернард отказался сопровождать отца. Он еще не уехал за границу, но тут были обстоятельства, которые заставляли его чувствовать, что он не найдет особенного удовольствия на свадьбе. Брачный обряд совершал мистер Бойс вместе с достопочтеннейшим Джоном Джозефом Джонсом, магистром наук, окончившим курс в Кембридже, в коллегии Иисуса, и куратором церкви Святого Петра, у северных ворот Гествика, – так сообщала местная газета «Кантри Кроникл» в своем объявлении. Правда, у читателей газеты не хватило терпения проследить его далее титула достопочтеннейшего Джона Джозефа Джонса, а из-за этого обстоятельства известие о бракосочетании Белл с доктором Крофтсом не распространилось так широко, как можно было бы желать.

Свадьбу сыграли весьма весело. Сквайр был как нельзя более любезен и принимал гостей с таким радушием, как будто присутствие их в его залах доставляло ему истинное наслаждение. Восторжествовавший Хопкинс с таким тщанием украсил цветами и зеленью старые комнаты, что Лили и Белл приходили в восторг. В течение этого периода плетения гирлянд и расстановки цветов отягощенный годами старик обнаружил частичку чувства, о котором нельзя не упомянуть в этих последних строках. Лили начала хвалить вкус старика, в то время как Белл куда-то удалилась.

– Я бы желал, чтоб это было для тебя, моя милочка! – сказал Хопкинс. – Желал, чтобы это было для тебя!

– Это хорошо подходит, Хопкинс, и для нынешнего случая, – отвечала Лили торжественно.

– Для него я бы ничего не сделал, – продолжал Хопкинс, – ровно ничего. Ни одной ветки не повесил бы. А вот для другого-то!..

Лили ничего не сказала. Она знала, что старик выразил желание всех окружавших ее. Она не сказала ни слова, тем более что в это время вернулась Белл.

Но на свадьбе никто не был так весел, как Лили, – никто так не веселился, не радовался, не соучавствовал брачному торжеству. Она кокетничала со старым графом так, что он готов был сам жениться на ней. Видевшие ее в тот вечер и ничего не знавшие из ее собственной истории, никоим образом не могли бы представить, что она сама так жестоко была обманута месяцев шесть или восемь тому назад. А знавшие ее не могли не представить себе, что страдания, которые она выносила тогда, служили для нее таким жестоким ударом, оправиться от которого казалось для нее невозможным. Она сама полагала, что выздоровление для нее невозможно, хотя ее можно было сравнить с человеком, который потерял в сражении правую руку, но с потерей этой руки для нее не все еще утратилось. Пуля, поразившая ее так жестоко, не коснулась ее жизненно важных органов, и она ни словом, ни взглядом не хотела жаловаться свету на рану, которую получила.

– Жены, потеряв мужей своих, продолжают пить, есть и веселиться, – говорила она самой себе. – А он еще не умер.

Поэтому она решилась казаться счастливой и, смею сказать, не только привела в исполнение свою решимость, но и действительно наслаждалась счастьем, насколько это было для нее доступно.

– Вы милый, добрый человек, и я знаю, будете беречь ее, – сказала она Крофтсу, когда он собрался увезти молодую жену.

– Буду стараться всеми силами, – отвечал Крофтс.

– Надеюсь, вы будете добры и ко мне. Помните, что, женившись на Белл, вы вступили в брак с целым семейством, и, пожалуйста, не верьте ни одному слову из того, что говорит о тещах в своих романах тот ужасный автор. Он нанес большой вред обществу, затворив для половины матерей в Англии дома их дочерей.

– Моего дома он не запрет от мистрис Дейл.

– Помните же это. Теперь прощайте.

Новобрачные уехали, и Лили осталась кокетничать с лордом Де Гестом.

О ком еще нужно сказать несколько слов, прежде чем позволю усталому перу моему выпасть из рук? Сквайр после долгой внутренней борьбы признался самому себе, что невестка не получала от него того ласкового обращения, которого вполне заслуживала. Сознаваясь в этом, он дал себе слово употребить все усилия, чтобы загладить все дурное прошедшее, – и мне кажется, можно сказать, что мистрис Дейл принимала эти усилия не без благодарности.

Поэтому я склонен думать, что жизнь в Оллингтоне, как в Большом, так и в Малом доме, скоро сделалась несравненно приятнее, чем в прежнее время. Лили вскоре получила ботинки-балморалы[42], или, по крайней мере, скоро убедилась, что имеет возможность попросить у дяди любой подарок, который ей хотелось. Она заговорила даже о покупке клетки для белки, но я не думаю, чтобы ее расточительность заходила так далеко.

Лорд Де Курси остался в замке Курси страдать от подагры и дурного настроения. Да, это верно! В последние дни жизнь казалась ему не слишком приятной. Жена сбежала от него и определенно объявила зятю, что никакие соображения выгоды не заставят ее вернуться, даже «если бы ей пришлось умереть с голоду!». Этими словами она хотела выразить всю твердость своей решимости, даже если бы пришлось лишиться собственной кареты и лошадей. По этому случаю бедный мистер Гейзби ездил в замок Курси и имел с графом ужасно неприятный разговор, однако дела в итоге устроились, и ее сиятельство оставалась в Баден-Бадене в полуголодном состоянии, то есть она имела карету только в одну лошадь.

Что касается Кросби, то я полагаю, что на службе он вернул прежнее свое влияние. Он стал главнее мистера Буттервела, главнее мистера Оптимиста и майора. Он знал свое дело, умел выполнять обязанности, чего нельзя сказать о тех троих. При таких обстоятельствах он с уверенностью прибрал все к рукам и всем начал управлять. Но в других сферах его звезда не взошла во второй раз. Почти ежедневно он обедал в своем клубе, и там, по обыкновению, составил себе маленький кружок. Но все же он уже был прежним Адольфом Кросби – Адольфом Кросби, известным в Белгравии и на улице Сент-Джеймс. Он смело вел свой кораблик по большой воде и смело плыл на нем, пока счастье сопутствовало. Но он забыл о правилах моряков, и успехи заставили его быть беспечным. Он перестал бросать лот и внимательно смотреть вперед. Поэтому первый же встречный риф разбил его суденышко на мелкие щепки. Его жену, леди Александрину, и теперь можно видеть в одноконной карете вместе с матерью в Баден-Бадене.

Примечания

1

Здесь: муж сестры.

2

Фешенебельные улицы в центре Лондона.

3

Негус – напиток из красного вина с сахаром, похожий на глинтвейн.

4

Крахмальная мука, получаемая из корневищ, клубней и плодов тех или иных тропических растений. Изначально – из маранты тростниковой. Является лечебным средством при болезнях обмена веществ.

5

В оригинале – Huffle Scuffle. В переводе с английского: «надутый крикун» или «надутый забияка».

6

Горе побежденным (лат.).

7

Имеется в виду ипподром в нескольких километрах от городка Солсбери, в графстве Уилтшир, где с XVI века регулярно проходят состязания с участием лучших лошадей со всей Англии.

8

В христианстве каждое воскресенье является праздничным днём, что влияет на меню.

9

Традиционное английское праздничное блюдо. Перед подачей на стол подогревается, поливается бренди или другим алкогольным напитком и поджигается – то есть фламбируется.

10

В христианской традиции воскресенье считалось первым днем недели. В 321 г. н. э. воскресенье объявил таковым император Константин Великий, сделавший христианство государственной религией Римской империи.

11

Королевский театр на Друри-Лейн – старейший из непрерывно действующих театров Великобритании. Вплоть до начала XIX века считался главным драматическим театром британской столицы.

12

1760–1820 г.г.

13

25 марта по старому стилю.

14

Положение обязывает (фр.).

15

Улица вдоль северного края Гайд-парка в Лондоне.

16

В XVIII веке это была улица, где проживало высшее сословие. Ко времени, когда разворачивается действие романа Энтони Троллопа, она, очевидно, была уже не так респектабельна. Позднее Артур Конан Дойл «поселил» там своего персонажа – Шерлока Холмса.

17

В XVIII веке это была площадь, где стояли доходные дома, предназначенные для высшего сословия. Ко времени, когда разворачивается действие романа Энтони Троллопа, положение дел, судя по всему, изменилось.

18

Небольшой престижный район близ Вестминстера и реки Темзы. На момент действия романа там активно продолжалось строительство новых зданий, поэтому было довольно шумно.

19

Улица к востоку от Пимлико.

20

Одна из главных площадей района Белгравия. Белгравия на момент действия романа являлась одним из самых популярных мест жительства местной аристократии, так как расположена недалеко от Букингемского дворца. На юге граничит с Пимлико.

21

Улица в районе Пимлико.

22

Улица в центре Лондона, выходящая к Собору Святого Павла.

23

Согласно древней легенде, при отсутствии пищи мать-пеликанша кормит своих птенцов собственной плотью, чтобы они не погибли от голода. Возможно, легенда появилась из-за неправильной интерпретации поведения пеликанов, которые достают пищу для птенцов из подклювного мешка.

24

Центральный банк Великобритании.

25

Дворцово-парковый ансамбль в 18 км от центра Лондона.

26

Суррей – графство в Англии.

27

Амарилла (Амариллис) – прекрасная, но бедная девушка, пастушка из «Идиллий» древнегреческого поэта Феокрита.

28

Роман «Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» Джона Буньяна, одно из наиболее значительных произведений английской религиозной литературы.

29

Повесть-притча французского писателя Бернардена де Сен-Пьера.

30

Огр – в кельтской мифологии уродливый и злобный великан-людоед.

31

Старая любящая супружеская чета из баллады Г. Bудфoллa, опубликованной в 1735 г.

32

Жаренные во фритюре пирожки с начинкой из фарша (мясного, куриного или рыбного), отдаленно напоминающие котлету.

33

Портовый город на юге Англии, в графстве Кент.

34

Эдуард Смит-Стэнли, 14-й граф Дерби – британский государственный деятель, 33-й, 36-й и 39-й премьер-министр Великобритании.

35

Чарльз Гаддон Сперджен – английский баптистский проповедник. Оказал огромное влияние на различные протестантские организации, из-за чего известен как «Король проповедников».

36

В древнегреческой мифологии крылатая богиня мщения. Имя Немезида переводится как «возмездие».

37

Евангелие от Матфея 6:24, Евангелие от Луки 16:13. Фраза означает «заботиться о спасении души и одновременно стремиться к земным благам».

38

В католицизме и протестантизме краткое изложение христианского учения в форме вопросов и ответов.

39

То есть как дьявол.

40

Обряд приема в церковную общину подростков, достигших определенного возраста.

41

Здесь цитируется десятая заповедь из Ветхого Завета.

42

Разновидность ботинок-оксфордов. Оксфорды – обувь с так называемой «закрытой шнуровкой», когда союзка пришита поверх берцев. Балморалы – высокие оксфорды, то есть охватывают ещё и щиколотку.

Content

Троллоп Энтони Малый дом в Оллингтоне. Том 2 [litres]

Энтони Троллоп Малый дом в Оллингтоне. Т. 2

Глава XXXI. Раненая лань

Глава XXXII. Гостиница Покинса на улице Джермин

Глава XXXIII. «Придет время»

Глава XXXIV. Битва

Глава XXXV. Vae victis

Глава XXXVI. Торжествующий герой

Глава XXXVII. Сетования старика

Глава XXXVIII. Посылают за доктором Крофтсом

Глава XXXIX. Доктору Крофтсу отказывают

Глава XL. Приготовления к свадьбе

Глава XLI. Домашние хлопоты

Глава XLII. Болезнь Лили

Глава XLIII. Фи, фи!

Глава XLIV. Валентинов день в Оллингтоне

Глава XLV. Валентинов день в Лондоне

Глава XLVI. Джон Имс в должности

Глава XLVII. Новый личный секретарь

Глава XLVIII. Немезида

Глава XLIX. Приготовления к отъезду

Глава L. Мистрис Дейл благодарит за особенное внимание

Глава LI. Джон Имс делает такие вещи, которых не следовало бы

Глава LII. Первое посещение Гествикского мостика

Глава LIII. Словоохотливый Хопкинс

Глава LIV. Второе посещение Гествикского мостика

Глава LV. Предположения не оправдались

Глава LVI. Показывает, каким образом мистер Кросби сделался снова счастливым человеком

Глава LVII. Лилиана Дейл побеждает свою мать

Глава LVIII. Судьба малого дома

Глава LIX. Джонни Имс становится самостоятельным человеком

Глава LX. Заключение

Примечания