Николай Долгополов

Гении разведки

Уважаемые читатели!

Книга, которую вы держите в руках, посвящена истории отечественной разведки. На протяжении всего XX века разведывательная служба была важнейшим, а подчас и единственным инструментом решения самых сложных и ответственных государственных задач.

За каждым из выдающихся достижений разведки стоят судьбы конкретных людей, к большинству из которых никогда не придет всенародная слава. Впрочем, они и не ищут ее, считая главной наградой возможность служить Отечеству.

Среди получивших известность сотрудников нашей Службы немало людей с чрезвычайно развитыми способностями, выдающимся интеллектом и волей. Читать о каждом из них — подлинное удовольствие. Поэтому убежден в том, что книга Николая Михайловича Долгополова будет пользоваться успехом у самой широкой публики.

Директор Службы внешней разведки Российской Федерации

С. Е. Нарышкин

От автора

Давайте разделим эту книгу о разведке на четыре части. Сначала представим Героев Советского Союза и России. Затем расскажем о святая святых разведки — ее нелегалах. В третьей части представим разведчиков, действовавших как под дипломатической крышей, так и под самыми разными обличьями. И завершим рассказами о наших бесценных иностранных агентах, которых в разведке называют «друзьями».

Не собираюсь утверждать, будто выбрал самых-самых. Нет. Но об Абеле — Фишере и Киме Филби, о Геворке Вартаняне и Надежде Троян в молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей» вышли мои книги. Захотелось познакомить читателей и с другими героями. Разведчиков — вообще горсточка, но каждый из них совершил свое, неповторимое. И прекрасно, что в «Молодой гвардии» это осознают лучше, чем где-либо.

Наше сотрудничество с «МГ» длится, страшно сказать, больше сорока лет. А о разведке пишу с 1993 года. Рассказать есть о ком.

Я горжусь не только тем, что стал постоянным автором «Молодой гвардии», но и несколько иным: «Молодая гвардия» приняла меня в свои авторы. Будучи суеверен, я никогда не считаю, сколько книг написал, сколько переизданий вышло и какие премии автор и издательство за эти труды заработали. Не в том цель: да, это хорошо, но побочно, это находится вне пьедестала почета. Счастлив, горд, что не подвожу — пока, тьфу-тьфу, «МГ» в ее книжном отчете перед Читателем.

Его, моего родного, я, кажется, знаю. Не слишком молод. Совсем не богат. Одет скромно. Иногда иронично настроен, зато интеллигентен, образован. Прочитал сотни книг. И предложить ему еще одну, собственную, — это рисковая затея. Примет ли? Выберет ли среди сотен, а теперь и тысяч других? Если книгу покупают, значит, общий язык найден. И твоя обязанность ответить на письмо отягощенного жизнью человека, потратившего полтыщи рублей на твое выстраданное творчество. Надо встречаться, фотографироваться, подписывать книги в любое время дня и ночи. Отвечать на вопросы. Потому что тебе и книгам твоим верят.

И снова о том, как привлечь друзей купить эту книгу. Когда я бываю на книжных ярмарках, мне порой делается, без шуток, дурно. Ведь в этой ярмарке можно запросто утонуть. Выбор величайший. И всегда среди победителей моя милая «Молодая гвардия». Как же хочется внести хоть частичку, хоть малую лепту в ее постоянный успех.

I. Героев им присваивают редко

Зорге без мифов

Рихард Зорге

Парадоксально, но гражданин Германии, немецкий коммунист Рихард Зорге, получивший затем советский паспорт и ставший резидентом военной разведки СССР в Токио, появился на свет в окрестностях Баку.

«Я родился на Южном Кавказе, меня привезли в Берлин совсем маленьким. Этот факт из моей жизни я всегда помнил. Я, возможно, слишком русский, я — русский до мозга костей», — признавался Зорге. И первые слова, им произнесенные, были русскими. Лишь в Берлине в возрасте четырех лет мальчик заговорил по-немецки.

Недавно еще раз полюбовался памятником Зорге, установленным в начале 1980-х в столице советского тогда Азербайджана. Монументальная работа знаменитого скульптора Владимира Цигаля, сделанная в соавторстве с бакинскими зодчими, — одна из достопримечательностей города и уж точно украшает парк, где степенно прогуливаются жители.

Что не украшает, так это комментарий гида на английском языке, постоянно называвшего казненного 7 ноября 1944 года в Токио Зорге «советским шпионом». Даже немцы, в основном и ехавшие в огромном экскурсионном автобусе, озадачились таким жестким ярлыком. Потом подходили ко мне, говорили на нормальном, как говорят теперь многие немцы, английском, что и в их понимании Зорге не шпион (spy), а разведчик (intelligence man).

Впрочем, как объяснил мне гид, есть два варианта одной и той же экскурсии по Баку. Одна — на английском, к нам, россиянам, безжалостная. Вторая — на русском, более мягкая по отношению к гостям из веками близкой Азербайджану страны. Надеюсь, хоть в «более мягкой» легендарного земляка Рихарда Зорге именуют разведчиком.

Кстати, о том, кого считать разведчиком, а кого шпионом, я долго говорил с ушедшим ныне Героем России, полковником, атомным разведчиком, историком, теоретиком и аналитиком научно-технической разведки Владимиром Барковским. Владимир Борисович, которого еще до ухода называли легендой советской разведки, высказывался на сей счет весьма категорично: «Человек, который приносит пользу твоей родине, — всегда разведчик. Наносящий ей ущерб — шпион». Уверен, что братскому Азербайджану Рихард Зорге ущерба никогда не наносил.

Но как же Рихард Зорге «попал» в Баку? История проста и документально подтверждена. Его отец, немецкий инженер Герман (наберитесь терпения) Адольф Рихард Курт Зорге, работал здесь в селении Сабунчи с 1885 года обычным техником на нефтяных промыслах у того самого шведского промышленника Альфреда Нобеля, и придумавшего знаменитую ныне премию. Потом, поднакопив деньжат, сделался владельцем чугунолитейного и механического завода. Но летом 1892 года добралась до Сабунчи эпидемия холеры, и жена немца умерла. И он, вдовец с несколькими детьми, женился на молодой прислуге — 22-летней сироте, дочери рабочего-железнодорожника Нине Кобелевой.

Брак, как ни странно, сложился удачно. Несмотря на разницу в возрасте, Нина искренне полюбила солидного немецкого инженера, с которым жили в счастье и достатке. 4 октября 1895 года в поселке Сабунчи Бакинского уезда Нина Кобелева-Зорге родила сына, названного Рихардом.

Его отец совсем не интересовался политикой. Странно, ведь в жилах Германа Адольфа… текла и кровь Фридриха Зорге, одного из основателей и секретаря 1-го Интернационала, друга и помощника Карла Маркса, а также Фридриха Энгельса. Сын Рихард приходился Фридриху Зорге внучатым племянником. Соратник Маркса скончался и похоронен в Америке. Вышла его обширная переписка с основателями марксизма. Только вот отец Рихарда детям своим завещал держаться подальше от всяких революций и пахнущей кровью политики. В Баку семья вела существование сугубо мирное, ни с кем и ни в какие конфликты не ввязывалась.

Этот бакинский период продлился недолго. Через три года все многочисленные отпрыски Зорге во главе с отцом отправились в Берлин, где в западном пригороде на Манизер-штрассе и прошло детство Рихарда или Ики, как его нежно называли вся родня и близкие знакомые. Так что еще раз: младенец никакого вреда бакинцам нанести был просто физически не в состоянии. Несколько детских лет в Азербайджане — единственная безмятежная пора в его суровой, щедрой на испытания жизни.

Иногда вдруг всплывали какие-то «бакинские» подробности. То мой приятель, давно покинувший Азербайджан, рассказывал, будто его бабушка жила «ну, совсем рядом, прямо по соседству с семейством Зорге». И эта мудрая старая армянская женщина-бакинка каким-то образом поддерживала связи с уехавшими в Германию. И даже еще до Второй мировой войны якобы знала, кем стал росший на ее глазах до трех годков Рихард. Но вот это — уж вряд ли. Если бакинская бабушка и поддерживала связи с родственниками Зорге, то вряд ли ей сообщали из столицы рейха о судьбе коммуниста Рихарда, сначала арестованного в Германии, а потом вдруг как в воду канувшего.

Или выискивались в столице Азербайджана знатоки, утверждавшие, что некоторые другие сородичи Рихарда Зорге тоже работали на советскую разведку. Обучались «на нелегалов» в СССР, а еще конкретнее — в том же Баку. Никаких документальных подтверждений этому нет.

По-моему, домыслы о родственниках-чекистах родились потому, что в окружении будущего Героя было немало тех, кто впоследствии отдал уже в Германии дань увлечения (или, как Рихард, — жизнь) марксизму. Так что все это — мифы, без которых не обойтись ни одной видной личности.

Но бакинские легенды, как и памятник в парке, мне, честно говоря, нравятся. Они делают разведчика ближе, роднее. Это же здорово, когда людям из разных точек бывшей огромной страны хочется верить: он и наш Герой тоже.

Хотя Рихард Зорге начинал в армии немецкой. В Первую мировую пошел на фронт добровольцем. Быстро понял, что к чему и кому нужны такие войны. После третьего тяжелого ранения врачам пришлось его оперировать. Левая нога стала короче, Зорге слегка прихрамывал, но ничуть этого не стеснялся. Своеобразная походка даже придавала ему определенный шарм.

Как тут не вспомнить еще одного Героя — только России — атомного разведчика Александра Феклисова. В молодости, спасая людей, он отморозил ухо. Но настолько не обращал внимания на недуг, что и все его соратники, агенты, иностранные оппоненты невольно свыклись с этим, поняли, что глухой на одно ухо полковник прекрасно слышит мир. Вот и легкое прихрамывание Зорге вызывало у женщин некое восхищение — навстречу им идет рыцарь, герой.

Рыцарь — не рыцарь, но в Германии он участвовал в восстаниях и боях, которые, как надеялись и немецкие рабочие, и их российские вдохновители, закончатся такой же революцией, что произошла в 1917 году в России. Не получилось. Тюрьма, подполье, знакомство и работа с вождем немецкого пролетариата Эрнстом Тельманом. И здесь, подметив в Зорге нечто выделяющее его из толпы митингующих, Рихарду поручают ответственный пост: он отвечает за безопасность представителей высшего советского и партийного руководства, приезжающих в Германию в составе официальных делегаций. Охрана, обеспеченная компартией, ведется если и не совсем профессионально, то с большим старанием.

Тут к Зорге начинают приглядываться и советские чекисты. Такой приятный, старательный парень очень пригодился бы Коминтерну и в Москве. В ней Рихард обосновывается в 1924 году, получив советское гражданство и новые документы на имя некого Зоннера.

В столице мирового социализма он пишет великолепные статьи, но почти все под своим настоящим именем — в коммунистической прессе, и работает в отделе информации Коминтерна. Странно, что коммуниста и публициста никак не прикрывали, мог бы печататься хотя бы под псевдонимом. Ведь из инфоотдела до разведки всего лишь пара шагов. Зорге делает их не по приказу. Он уверен, что, именно работая за кордоном, сможет принести наибольшую пользу мировой революции.

Откровенно говоря, мне так до конца и не понятно, как удалось Зорге с начала 1930-х годов избегать всяческих подозрений со стороны суровых фашистских спецслужб. Хорошо, действительно десяток лет работал вдали от Третьего рейха. Но как не попал в сети контрразведки, бдительно раскручивавшей жернова проверок, еще когда жил в Веймарской Германии? Ведь был и арест в 1920-м, и членство в германской компартии. А множество брошюр и статей исключительно антифашистского, даже скорее сугубо коммунистического толка. Они издавались под настоящей фамилией журналиста и в Германии, и в Советском Союзе.

Допустим, Киму Филби и другим членам так называемой «Кембриджской пятерки» юношескую левизну простили благодаря благородному происхождению и родительским генам. Но как не попал в гестаповскую картотеку сверхподозрительный Зорге? Правда, можно вспомнить эпизод с намечавшимся назначением любимца немецкой колонии в Токио в партайгеноссе — вот до какой степени ему доверяли. Тогда московский Центр и сказал свое веское слово: опасно! Из Токио просто обязаны были запросить подтверждение о благонадежности кандидата на пост руководителя организации НСДАП, объединявшей всех наци, живущих в Японии. И Зорге под благовидным предлогом отказался.

Нахожу этой неуязвимости лишь одно объяснение. Обаяние личности Рихарда Зорге было так велико, что в головах (и умных тоже) людей, с ним общавшихся, никакое подозрение закрасться никак не могло. Им хотелось верить в этого человека. И они верили.

А еще удача. Теперь бы сказали: Зорге был фартовым. И это — тоже правда. Но даже фарт имеет обыкновение заканчиваться.

Шанхайские университеты

Да, советский разведчик Рихард Зорге прославился в основном фантастически успешной работой в Токио. Однако не следует забывать, что еще до длительного японского периода Зорге отработал несколько лет в Китае.

Легенда, как говорят профессионалы, приезда в Китай немецкого, а на самом деле уже советского гражданина Рихарда Зорге проста. Сравнительно молодой человек отправился в огромную страну для изучения банковского дела и написания статей для трех иностранных изданий.

Кто придумал эту легенду? Парадоксально, но не высокое начальство из Разведывательного управления Красной армии, а сам новичок. Да, в ту пору настоящим разведчиком Зорге было назвать трудно, хотя его уже официально приняли на работу в Разведупр. Короткие собеседования, прощупывание на тему того, где, на каком участке немец мог бы быть полезнее и эффективнее. Приступили к учебе, которой суждено было вскоре завершиться.

Выяснилось, что сейчас не до нее. Горячая ситуация создалась в Китае, кого-то надо было туда срочно отправлять. И послали Зорге. Решение случайное, но именно случайно оказавшееся как раз верным. Рихард потом признавался, что ему не по душе была чопорная, до боли знакомая Европа. Больше притягивало новое, неизвестное, восточное, азиатское. Вот где могли пригодиться его работоспособность и темперамент. К тому же в Советском Союзе возлагали немалые надежды на Китай — там могла развернуться настоящая революция.

Китай стал его сознательным выбором. Потому он без колебаний принимает предложение руководителя Разведупра Берзина отправиться в Шанхай.

И как можно скорее. Всего ничего прошло с момента принятия решения работать на советскую разведку, а уже 10 января 1930 года японское судно с Зорге на борту бросает якорь в шанхайском порту.

За два с половиной месяца до отъезда энергичный немец сумел обогатить собственную легенду убедительными деталями. Еще в давние времена во Франкфурте Рихард познакомился с главным редактором «Дойче Гертрайдэ Цайтунг». Газета имела скорее сельскохозяйственное направление, чем какое-то политическое. Зато выходила ежедневно. Ее руководитель сумел найти небольшие деньги на отправку в Китай собственного корреспондента. Но только на эти средства было не протянуть. И чтобы придать легенде еще большую правдивость и оправдать получаемые из московского Центра деньги на ведение разведывательной работы, Рихард быстро ухитрился заключить в том же Франкфурте договор с германо-китайским обществом на проведение научного исследования. Тема — «Происхождение и развитие банковского права в Китае».

Успел Зорге даже не съездить, а, извините, смотаться в США. Там он договорился регулярно посылать материалы для двух американских газет. И псевдоним (вовсе не оперативный) знавший английский и хорошо на этом языке писавший Рихард придумал соответствующий — Алекс Джонсон.

Он приехал в Китай под собственным именем и со своими подлинными документами немецкого гражданина. На его визитной карточке того периода, щедро раздаваемой и охотно из рук симпатичного немца принимаемой, выведено: «Доктор Рихард Зорге, почтовый ящик 1062, Шанхай».

Чем же занимался Рихард в Китае? Вместе с Берзиным они определили список наиболее важных задач. Первая — определить и дать характеристику социальной, а также внешней и внутренней политической деятельности нанкинского правительства и отдельных его фракций. Далее — выявить военный потенциал чанкайшистов. Получить сведения об оснащении армии — не только сил Чан Кайши, но и многочисленных военных клик, то появлявшихся, то исчезавших на внутриполитической арене Китая. Понять, какую стратегию избрали для себя в этом регионе США и Англия. Определить, на что способны иностранные державы в этой стране и какова их мощь.

Считается, что если 70 процентов из намеченного разведчику удается, то его миссия выполнена успешно. Справился со сложнейшими задачами и Зорге. За два года в Центр было передано около шести сотен донесений. О их важности свидетельствует другая красноречивая цифра: 250 из них легли на стол товарища Сталина.

Наиболее ценный документ из всего присланного, конечно, копия «Антикоминтерновского пакта». Она попала в Москву еще раньше, чем ее получил в Италии сам участник фашистской оси Бенито Муссолини.

И это несмотря на то, что почти сразу же, как и каждый иностранец, Рихард попал под колпак спецслужб. Вот документ из архива полиции Шанхая: «С июля 1931-го по январь 1932-го Зорге находился под наблюдением полиции. Проверяли его абонементный ящик 1062. Следили за квартирой. Было установлено: “Из дома выходит редко. Свободное время проводит, играя в шахматы со знакомыми”».

Надо заметить, что Рихард явно перехитрил службу наружного наблюдения (наружку. — Н. Д.). «Из дома выходит редко»… А Зорге изъездил весь Китай, преодолев 10 тысяч километров по трудным его дорогам. «Время проводит, играя в шахматы»… Но именно в Китае он как следует сработался с радистом Максом Клаузеном, прибывшим в Шанхай в декабре 1929 года.

Как быстро все произошло! В 1928-м коммунист Клаузен приезжает в Москву. Сбывается его давнишняя мечта: он будет работать и жить в стране, строящей социализм. Но у разведки были на Макса свои виды. Ему предложили пойти на курсы радистов, которые он, проявив завидные способности, закончил через год. И сразу командировка в Шанхай, где легко сходящийся с людьми улыбчивый немец занялся коммерцией.

Случайно познакомился с женщиной, жившей по соседству. Ее звали Анной. Красивая и спокойная русская после некоторых настойчивых предложений, нет, еще не руки и сердца, а всего лишь поменяться снимаемыми комнатами, согласилась с чудаком немцем. Тот почему-то хотел жить только на неудобном чердаке, а ей отдавал свою гораздо более удобную квартирку этажом ниже. Тогда Анна еще не знала, что на чердаке радиостанция ее будущего мужа работает почти безукоризненно, а этажом ниже много помех. Знакомство переросло в дружбу, а дружба завершилась замужеством. Согласие на брак дали Клаузену — помимо невесты — сначала резидент Зорге, а потом и Центр.

Долго скрывать от Анны, кем он на самом деле является, «коммерсанту» Максу не удалось. Обстоятельства не позволяли продолжать игру в молчанку с собственной женой. Правда, сначала объяснения мужа в том, что он специалист по радиосвязи, успокоили Анну. Но почему такие частые отлучки? Зачем перевозить — и тайно — рацию с места на место? В конце концов Клаузен был вынужден признаться. Жена поняла и приняла.

И уже скоро, переезжая через границу, хладнокровно выдержала одно из первых испытаний. Таможенник увидел здоровенный ящик с рацией. Но открывать его было так долго и муторно, что он попытался взять молодую женщину на испуг. Потребовал, чтобы та под клятвой призналась, что` в деревянном коробе. И Анна без сомнений выдала: «Посуда. Только тщательно упакованная посуда. Будете открывать? Если перебьете, придется вам и расплатиться». Рация благополучно пересекла границу, а Центр больше не сомневался: приобретен хладнокровный и надежный помощник. Кстати, подобной выдержки, демонстрируемой в тяжелейшие моменты, не всегда хватало самому Максу.

Вернувшегося после Шанхая в СССР Клаузена почему-то послали в степной городок в Саратовской области. Выглядело весьма странно. В голову лезли всякие мысли: то ли трудовое воспитание-перевоспитание, то ли недоверие. Жена Анна осталась в Москве, а Макс научился управлять трактором. Для поддержания профессиональной формы открыл для местных школу радистов-любителей. Его отметили грамотой, портрет ударника труда — немца повесили на Доске почета.

Тут в Центр и пришла телеграмма из Токио, где уже работал резидент Рамзай. Зорге признавался, есть тому и документальные подтверждения, что был готов остаться в Китае хоть на всю жизнь, так ему в огромной стране нравилось. Но политическая обстановка изменилась. Глобальные угрозы исходили уже из Японии, куда в интересах дела и должен был отправиться резидент. Еще в Шанхае он увлекся изучением японской культуры, политики и всего того, что имело хоть малейшее отношение к загадочной державе, в которой любой разведке в ту пору работать было чрезвычайно сложно, однако необходимо.

Зорге просил прислать ему в Токио в качестве радиста только Клаузена, с которым он так слаженно работал в Шанхае. И резиденту Рамзаю (это оперативное имя придумал для Рихарда сам начальник военной разведки Берзин) не отказали.

Судьба Макса снова дала крутой поворот. Одного из лучших радистов советской разведки, выше него ставили только Вильяма Фишера (будущего полковника Рудольфа Абеля), ждала большая работа.

Интересно было бы узнать, пересекались ли в Шанхае, да и вообще в Китае, пути Макса Клаузена и другого мастера этой профессии — настоящего Рудольфа Иоганновича (Ивановича) Абеля, тоже работавшего в те годы в этой же части огромной страны под крышей консульства. Правда, последнее обстоятельство делает пересечение едва ли возможным, ибо легальная разведка старалась никак не соприкасаться с нелегальной, чтобы, не дай бог, не подвести, не поставить нелегалов под угрозу.

Содружество Зорге с Клаузеном еще в Китае переросло в дружбу и полное взаимопонимание, что так помогло им через несколько лет в Японии, куда Макс Клаузен прибыл специально для работы с группой Рамзая. Анна присоединилась в мужу позднее, когда Макс сумел легализоваться в закрытой для иностранцев стране. Анну все принимали за немку. В немецком клубе она устраивала благотворительные вечера и организовывала всяческие праздники, а дома помогала мужу. Когда тот работал на рации, выходила гулять с собакой. Появлялся рядом кто-то посторонний, и Анна возвращалась домой, чтобы предупредить мужа.

Иногда Анне Клаузен приходилось уезжать в опасные командировки. Возила неведомые ей документы, отснятые на пленках, в разные города. Держалась естественно, уверенно, ни разу не вызвала подозрений у таможенников и пограничников.

Свой основной источник разведывательной информации — японского журналиста Ходзуми Одзаки — Зорге приобрел еще в 1930 году в Шанхае, где Одзаки с июня 1928 года трудился собственным корреспондентом «Осака Асахи». Случайность? Ничего подобного. Разведчик моментально выделил молодого японца из множества аккредитованных в Китае коллег. Тот не отличался задиристостью, не предсказывал, как некоторые его соотечественники, что Япония вместе с Германией станет владычицей мира. Наоборот, осторожно намекал: милитаристские настроения, ставка на экспансию способны погубить Японию. Одзаки очень помог Зорге еще в самом начале их знакомства. Это о нем Зорге писал: «Он был моим первым и наиболее ценным помощником. Одзаки добывал самую полную и интересную информацию, которая когда-либо поступала ко мне из японских источников. Сразу же я близко подружился с ним».

Они поняли друг друга. И это понимание переросло в тесное сотрудничество между немцем и японцем во благо Страны Советов. Именно Одзаки предупредил Зорге: продажные китайские генералы договорились отдать Маньчжурию японцам. На это предупреждение в Москве среагировали мгновенно.

Забегая вперед заметим, что в Японии Зорге постарался побыстрее отыскать Одзаки. Это удалось сделать через связника — югославского журналиста Бранко Вукелича. Тот представлял в Токио несколько французских изданий и, заглянув весной 1934 года в редакцию «Осака Асахи», не вызвал никаких подозрений.

Одзаки искренне удивился, узнав, что Зорге в Токио. Вернувшись домой из Китая, он был уверен: его друг Рихард по-прежнему в Шанхае. Вскоре они встретились в тенистом парке маленького городка. Зорге не пришлось уговаривать Ходзуми. Он сразу согласился продолжить совместную работу.

Вернемся ненадолго в Шанхай, где далеко не всё складывалось так, как хотелось. Тут можно сетовать на то, что, отправляясь в Китай, Зорге не прошел практически никакой специальной подготовки. Разведчик учился на ходу.

Активно занимался вербовкой. Правда, этот разведывательный термин вряд ли подходит для объяснений действий Зорге. Он, скорее, старался приобретать не агентов, а друзей, способных помочь ему и Советскому Союзу. Метод убеждения был наиболее предпочтителен для Рамзая. Возможно, именно отношения полного взаимопонимания и дружбы между резидентом и его помощниками так долго спасали их от провала.

Ну как, например, можно было подкупить американскую журналистку Агнес Смедли, автора всемирно знаменитых бестселлеров. Рамзай привлек ее идеями, которые та разделяла. И в ответ Смедли, обладавшая огромным количеством самых разнообразных связей, знакомила его с людьми, определявшими политику в важнейшем регионе Азии. И, внимание, именно Агнес свела Зорге с Одзаки. Но можно ли называть писательницу разведчицей? Возможно, хотя и с натяжкой. А вот другом Зорге — точно. Смедли оказывала ряд услуг советской разведке и после окончания Второй мировой войны.

Другая сотрудница резидентуры Рамзая — Рут Кучински-Вернер вошла в историю разведки под псевдонимом «Соня». С ней Зорге тоже познакомился в Шанхае, где и началось ее многолетнее сотрудничество с советскими спецслужбами. В годы Второй мировой войны помогала знаменитому резиденту «Дора», он же Шандор Радо, добывать и переправлять ценнейшую информацию из Швейцарии в Москву. В послевоенные времена занималась атомной разведкой. «Соня» тихо скончалась уже в XXI веке в Лондоне, так и не раскрыв всех своих секретов.

Зорге фактически ни разу не дал повода для подозрений и благополучно уехал из Китая. Забегая далеко вперед напишу, что в обвинительном заключении Зорге, подготовленном японской политической полицией после его ареста в Токио, фигурировали лишь несколько человек, работавших с ним в Шанхае. Причем вина их не была никем и никак подтверждена.

Под предпоследним номером 19-м в обвинительном заключении упоминается одной строкой «“Пауль” — Римм Карл, в 1930 г. заместитель и военный консультант Р. Зорге в Китае». Расшифруем то, о чем не знали японцы. Речь идет о кадровом сотруднике военной разведки, полковнике Карле Мартыновиче Римме, который был помощником Зорге. После отзыва Рихарда на родину для последующей командировки в Японию работал в Китае еще с несколькими резидентами. Вернувшись в СССР, возглавил отделение 2-го Восточного отдела военной разведки. Судьба, как и со многими разведчиками тех лет, обошлась с ним жестоко. В декабре 1937 года Карл Римм был расстрелян. Реабилитирован в 1957-м. А в 1965-м награжден орденом Красной Звезды «за образцовое выполнение заданий командования и проявленные при этом мужество, смелость и отвагу».

А последний 20-й номер в обвинительном заключении, где приводится полный состав группы Рамзая, — Агнес Смедли. О ее роли японцы могли только догадываться.

Все же японцы добрались до некоторых своих соотечественников, связь с которыми Зорге установил еще в Китае. Так, журналист Кавамура Иосио был арестован, как и многие члены группы Рамзая, в 1941 году. Затем осужден и в 1942-м скончался, как указано в «Трофейных японских документах, касающихся деятельности Рихарда Зорге и его группы», от последствий тюремного заключения.

Работа в Шанхае послужила Зорге отличной подготовкой для еще более тяжелого и результативного пребывания в Японии.

В 1930-х годах эта страна осуществила агрессию против Китая. Оккупировала часть его территории. Создалась серьезная угроза и советскому Дальнему Востоку. Зорге предвидел развитие событий в таком направлении, сообщая в Москву о все нараставшей угрозе со стороны японцев.

Еще в 1932 году в Китае Зорге сделал безошибочный прогноз о попытках США усилить свое влияние в мире и особенно в Азиатско-Тихоокеанском регионе. «В будущем США займут место Великобритании, как господствующая держава на Тихом океане», — радировал он в Центр из Шанхая. Вот уж действительно удивительнейший дар предвидения.

Был еще один важный момент работы Рихарда Зорге в Шанхае, на который обращаю внимание. Он сумел постоянно получать отчеты немецких военных советников, оценивавших состояние противоборствовавших в Китае внутренних и иностранных вооруженных сил. Умение добыть и проанализировать такие отчеты немецкого руководства стало отличительной чертой его деятельности и в Токио.

С 15 февраля 1932 года и по октябрь 1941 года Рихард Зорге был резидентом советской военной разведки в Японии. И рядом с ним трудились преданные, проверенные помощники — журналисты Ходзуми Одзаки и Бранко Вукелич, радист Макс Клаузен с женой Анной.

Порой Зорге изображается человеком, словно выкованным из железа. Никаких личных забот, душевных переживаний. Как все это непохоже на правду. Больше всего он мечтал увидеть свою жену Катю. Да, в его жизни было немало женщин, но любовь всегда оставалась только одна. Понимал, что разлука с женой — навсегда. Но вопреки всему верил, что они еще встретятся. Писал ей: «Надеюсь, что наступит время, когда это станет возможно». Самообман? Самовнушение? Похоже. Но только так можно было заглушить тоску по любимой женщине.

Он грустил о матери. Разойдясь во взглядах с братом Германом, все равно задумывался и о нем. Что будет, если в Японии его, Рихарда, арестуют? Зорге осознавал, что тогда родственники в Германии обречены. А вот жесткую травлю в СССР жены Кати, ее арест и трагическую гибель он при всей своей прозорливости вряд ли предвидел.

От себя с горечью добавлю, что испытания, выпавшие на долю жены Зорге — Екатерины Максимовой, ни с чем не сравнимы. Величайшая несправедливость — погибнуть, по существу, быть замученной своими же. Не удалось отыскать ни единого свидетельства того, что Зорге каким-то образом узнал о трагедии Кати. Они так и ушли из этого жестокого мира, любя и веря друг в друга.

Сама мысль о ждущей его любимой женщине придавала сил Зорге. А они ему были нужны. Именно в Японии Рамзай понял, что способен не только получать ценнейшую информацию, но и оказывать влияние на развитие некоторых важных политических событий.

Спас Москву и СССР

Говоря о Зорге, мы все теперь с неоспоримым единодушием отдаем должное двум великим подвигам, им совершенным. А вот о третьем, на мой взгляд, не менее важном, почему-то не вспоминаем. Давайте же попробуем разобраться в том, чего добился Рамзай в Японии.

Подвиг № 1. Назвал точную дату нападения фашистской Германии на СССР

Начнем с очевидного, многократно описанного, а потому проторенного и пройденного. Именно Зорге в радиосообщении, переданном радистом Максом Клаузеном, уведомил Центр о безукоризненно точной дате начала войны. Однако в Москве его информацию восприняли скептически.

А между тем первая радиограмма о неизбежной войне с Германией пришла из Токио еще 18 ноября 1940 года. Зорге тогда удалось узнать от специального посланника Гитлера, заехавшего с инспекцией в Токио, что все приготовления к вторжению в Британию — фикция. Германия не собирается воевать на два фронта. Фюрер решил бросить основные силы на уничтожение СССР.

Прошло немногим больше месяца, и Зорге передает конкретное уточнение: «На германо-советской границе сосредоточено 80 немецких дивизий. Гитлер собирается оккупировать территорию Советского Союза по линии Харьков — Москва — Ленинград». А все дивизии, которые демонстрируют, всего лишь демонстрируют, намерения вторгнуться в Британию, не достигают даже полной численности. Часть солдат и техники уже переброшены на Восток».

Хотя Сталин постоянно читал донесения Зорге, разведчика он недолюбливал. То, что сообщал резидент военной разведки Рамзай, никак не вязалось с его собственными представлениями о возможном развитии событий. Иосиф Виссарионович был уверен, что заключивший Пакт о ненападении Гитлер не решится перечить ему, вождю всех народов Сталину, и не нападет на СССР. Это был глубочайший стратегический просчет, вызванный самоуверенностью, явной недооценкой силы противника. Подумаешь, какой-то резидентишка раз за разом передает телеграммы, от которых трясет всю разведку. Что значили они по сравнению с его гениальными предначертаниями.

Но Зорге был абсолютно уверен в надежности своих источников информации. Среди них — посол Германии в Японии Ойгер Отт, военный и морской атташе посольства и постоянно наезжавшие из Берлина в Токио высокопоставленные гитлеровские эмиссары. Среди них и нанесший визит в Токио фельдмаршал фон Бок. Именно тот самый, что после нападения Германии на СССР командовал на Восточном фронте группой армий «Центр». За рюмкой он много чего нарассказал миляге журналисту.

Можно сказать, что сотрудники посольства Третьего рейха в Токио как могли помогали советской разведке, сообщая все, что только могло заинтересовать Зорге.

Конечно, немцы, как требовали того законы разведки, постоянно блефовали: то подбрасывали через своих военных сведения о различных датах начала военных действий, то вообще отрицали любые намерения Гитлера напасть на СССР. Рихард учитывал это и всегда проверял достоверность информации через другие источники: в друзьях у него были англичане, китайцы, американцы…

Да, время шло, в процессе подготовки к вторжению планы Гитлера менялись. Зорге, не поддаваясь на дезинформацию, отсекая все подброшенное, неправдоподобное, следя из Японии за каждым сделанным в рейхе шагом, держал Москву в курсе событий. Чтобы оценить добросовестность Зорге в оценке и проверке поступавшей информации, достаточно проследить за последовательностью его действий.

Так, в марте 1941 года после задушевной беседы с новым атташе ВМС Германии Зорге дает Москве знать: фашисты могут начать войну сразу же после победы над Англией.

Но уже 11 апреля — новый сигнал о том, что немецкий Генеральный штаб, не дожидаясь завершения английской кампании, закончил подготовку к нападению на СССР. И в этом же месяце — подтверждение с описанием действий близких к Гитлеру генералов.

Вскоре Зорге навел посла Отта на мысль осведомиться у Риббентропа о стратегических планах Германии — в интересах проведения более решительной политической линии в переговорах с Японией. Ответ был конкретен — война с СССР начнется в мае.

Затем, когда обстановка около действительно туманного Альбиона изменилась, посол Отт в конфиденциальной беседе информировал верного помощника и фактически своего пресс-атташе, такова уж была официальная степень доверия к Зорге, что «германские войска могут перейти советскую границу в конце этого месяца — мая». Впрочем, следует оговорка, которую обвиняющие Рамзая в дезинформации сознательно опускают: в том же донесении подчеркивалось, что есть вероятность переноса срока нападения на будущий год. И эти «временные допуски», подчеркивает Зорге, исходят не из его посольского окружения, а от тех, кто вершит дела в столице рейха.

А еще он передает в Москву, что план нападения на СССР генерала Маркса, всего лишь однофамильца великого Карла, отвергнут Гитлером после тщательного и всестороннего изучения. Зорге даже сообщает, что после этого решения в окружении фюрера шутили: «Маркс — и на Москву? Только этого нам не хватало».

Зорге знал обо всех фашистских планах, мало-мальски связанных с Россией. Это как раз и делает честь разведчику. Он постоянно в курсе меняющихся событий, отслеживает все нюансы чужих — вражеских — намерений.

19 мая 1941 года Зорге посылает тревожнейшую информацию о девяти армиях из 150 немецких дивизий, сосредоточенных на польской границе. Данные получены в конфиденциальной беседе со специальным посланником из Берлина Оскаром Нидермайером.

30 мая 1941 года еще одна радиограмма. В ней прямая ссылка на Отта, утверждавшего, что война с Советским Союзом начнется во второй декаде июня. И в те несколько дней между этим сроком и началом войны на Зорге из Москвы сыплются упреки в паникерстве. На одной из его радиограмм Сталиным начертана суровая резолюция: «В перечень сомнительных и дезинформационных сообщений Рамзая». На другое предупреждение о скором начале войны в Токио приходит ответ из Москвы, в котором прямо указывается, что Центр считает возможность нападения Германии на СССР маловероятной.

Но Зорге не боится гнуть свое, то, в чем абсолютно уверен. Рихард не из конъюнктурщиков, ублажающих и убаюкивающих Сталина, боящихся ему перечить.

Ко многим информационным сообщениям Зорге дает и собственный комментарий, но какой: посол в стране оси Берлин-Рим-Токио уверен в точности своего прогноза на 95 процентов. При этом ссылается на Риббентропа, который заверяет Отта, что нападение на СССР — вопрос решенный.

В разведке, да и не только, такая ссылка на высокопоставленный подысточник обозначает огромную вероятность основного сообщения.

Затем через день в подтверждение переданного приводится разговор с приятелем, военным атташе посольства Германии в Японии Шоллом: «Следует ожидать со стороны немцев фланговых и обходных маневров и стремления окружать и изолировать отдельные группы. Война начнется 22 июня 1941 года». Рамзай также приводит слова Шолла о том, что военные действия могут развернуться и двумя днями позже. Сначала вторжение, а затем — объявление войны. Наступление будет вестись по всему фронту, главные направления — Москва и Ленинград.

Вносит свою важнейшую лепту в отправляемую в Москву информацию и помощник японского премьера Одзаки: посол Японии в Германии был вызван к Гитлеру. Фюрер уведомил его, что Германия нападет на СССР 22 июня без объявления войны. Чтобы сообщить об этом Зорге как можно быстрее, осторожный советник принца Коноэ нарушает все правила конспирации. Всю ночь он простаивает около дома Зорге, ожидая Рихарда. Полиция не могла не заметить странного поведения высокопоставленного сановника Одзаки.

И Зорге понимает, что его группа на грани провала. Под любыми предлогами надо бежать из страны. Но разве можно подвести родину? Кто сообщит ей важнейшую информацию, если не его, Рамзая, люди?

И 15 июня 1941 года радист Макс Клаузен направляет в Москву еще одно грозное предупреждение: «Повторяю: 9 армий и 150 немецких дивизий совершат нападение на советскую границу 22 июня! Рамзай».

Порой радиограммы настолько длинны, что Клаузен передает их частями. Это — огромный риск: все равно засечь радиопередатчик при столь длительной работе не составляло труда. Почти восемь лет регулярно посылал он радиограммы в Центр. Потом Клаузен подсчитал — в среднем отправлялось по два сообщения в день. А накануне 22 июня 1941 года группа Рамзая, не считаясь с угрозой быть запеленгованной, идет ва-банк.

20 июня Зорге, прямо указав источник — посол Германии Отт, даже позволил себе в радиограмме излишнюю эмоциональность: «Через два дня начнется война между СССР и Германией. Она неизбежна». Как правило, такие выводы Центр никогда не приветствовал. Долг разведчика добывать информацию и сообщать ее со ссылкой на источник. А выводы — за московским начальством.

Сразу после нападения Германии Рамзай передает в Москву: «Выражаем наши наилучшие пожелания на трудные времена. Мы все здесь будем упорно выполнять нашу работу. Рамзай».

В этих сообщениях — все абсолютно точно. Кроме одного. Резидент ГРУ больше не имел права подписываться собственным многолетним оперативным псевдонимом Рамзай. Центр, крайне недовольный работой Зорге, в виде своеобразного наказания сменил полюбившееся Рихарду имя на безликое «Инсон». Ведь не зря Сталин продемонстрировал недоверие Зорге и его группе в присутствии начальника Разведуправления Красной армии генерала Голикова, решившегося потревожить спокойствие вождя и наших границ щемящим душу докладом.

Вслед за сталинскими упреками все сошки рангом поменьше решительно заклеймили Зорге если не предателем, то двойным агентом. Еще до этого финансирование токийской резидентуры сократили до минимума, чуть не в два раза. После этого все члены группы жили в основном на деньги Рихарда, зарабатываемые журналистикой, и его радиста Клаузена — удачливого коммерсанта. Зорге не собирался жаловаться на трудности. В Центр полетела радиограмма от группы Рамзая с просьбой переводить значительную часть зарплаты в Фонд борьбы с фашизмом.

По некоторым сведениям, содержание Рамзая и его соратников обошлось Центру в смехотворные для такого размаха деятельности 40 тысяч долларов. Абсолютное ничто по сравнению с переданной бесценной информацией.

Радиограммы Зорге в отличие от многих других разведывательных донесений не канули в вечность, не были уничтожены, сожжены. Они аккуратно хранятся в Российском государственном архиве социально-политической истории. На некоторых из них — резолюции Сталина, подлинность которых почему-то оспаривают иные историки.

Но существование одной, карандашом начертанной, шокирующей, отталкивающей грубостью, никто не отрицает: «Не послать ли ваш источник к е….. матери!»

Оценивая работу группы Зорге, можно смело сказать, что донесения 1941 года являются самыми точными и аргументированными, подтверждающими предыдущую информацию.

В группе Рамзая было 35 человек. Среди них четверо приехавших в Японию иностранцев. Остальные — бизнесмены, государственные служащие, военные, ученые, журналисты. А работали на них втемную или по идеологическим убеждениям 160 источников. Самая важная птица — ни о чем не подозревавший принц и премьер-министр Коноэ.

Конечно, не только Разведуправление предупреждало Сталина о дате начала войны. Нарком государственной безопасности Меркулов все же решился положить на стол Иосифу Виссарионовичу сведенные вместе сводки множества донесений закордонных разведчиков, в которых те криком кричали о скором вторжении Гитлера. Уломала Меркулова совершить этот смелый, если не рисковый шаг разведчица Зоя Рыбкина, она же будущая детская писательница Воскресенская. Поняв, что нарком не решается ознакомить Сталина с донесениями, которым вождь не хотел верить, Зоя Ивановна использовала последний, убедивший Меркулова аргумент. А что будет, спросила она, если война все-таки начнется в третьей декаде июня? С кого спросят? Именно этот, слегка шкурный довод, а не только забота о судьбе родины, заставил наркома собраться с силами и решиться на поход к вождю. Увы, и этот шаг оказался бесполезным.

После доклада нового молодого начальника внешней разведки Фитина, в котором была названа точная дата нападения на СССР, полученная из разных надежных источников, в кабинете Сталина повисло гробовое молчание. На календаре 17 июня 1941 года, а лишь три дня назад ТАСС выпустило свое ныне знаменитое успокаивающе-убаюкивающее: «Германия также неукоснительно соблюдает условия советско-германского договора о ненападении».

Строгим недовольным голосом Иосиф Виссарионович спросил: что это такое? Впоследствии Фитин так описывал последовавшее объяснение: «Не без большого внутреннего волнения я сказал, что материалы надежные, получены от надежных источников и что информация их, которую получали ранее, подтверждается».

Иосиф Виссарионович подошел к своему рабочему столу, закурил трубку, повернулся лицом к руководителям разведки: «Никому из немцев, кроме Вильгельма Пика (один из организаторов компартии Германии и будущий руководитель Германской Демократической Республики. — Н. Д.), верить нельзя. Но если вы считаете материалы надежными — перепроверьте».

Начались перепроверки, отправление запросов о подтверждении. В одном из совсем закрытых музеев я видел несколько похожих сообщений, пришедших в те же дни из Финляндии, Италии, Польши: нападение — 22 июня. Одна дама-разведчица приводила из сопредельной с нами страны детальные и вскоре, увы, подтвердившиеся подробности первой фашистской атаки. Наш единственный агент в гестапо Вилли Леман — оперативный псевдоним Брайтенбах — сообщил о нападении за два дня и указал время до минуты— точнее некуда.

Вспомнил ли вождь о предупреждениях Зорге и других разведчиков, когда в 3 часа 15 минут 22 июня 1941 года Георгий Жуков позвонил ему на Ближнюю дачу в Кунцево и сообщил: немцы бомбят советские города? Вряд ли. Рвать на себе волосы было поздно. За первые несколько месяцев войны страна потеряла убитыми, ранеными и пленными около трех миллионов солдат и офицеров. Не вчерашних призывников, а кадрового ядра армии.

Сталин искренне, и в это никак не хотят поверить исследователи, полагал, что если он уже назначил главным врагом СССР проклятого британца Уинстона Черчилля, то так и должно быть. Подвел культ собственной личности. Слишком привык вождь, что его слово — последнее, решающее. Болезненное самомнение не позволяло представить, что Гитлер, «усмиренный» лично им, Сталиным, посмеет наплевать на заключенный Пакт о ненападении. 9 мая 1941 года в Москве были закрыты дипломатические представительства всех стран, оккупированных к тому времени фашистами. В этом же месяце Сталин выступил на Политбюро: «Вам надо понять, что Германия никогда не пойдет одна воевать». И еще пригрозил: «Если вы будете на границе дразнить немцев и войска двигать без нашего разрешения — тогда головы полетят». Соратники, хорошо зная Иосифа Виссарионовича, не сомневались — точно полетят.

Какие сообщения разведки, которой вождь не доверял. Он недолюбливал собственных дипломатов и торгпредов, живущих «там», а уж на разведчиков всегда смотрел с большим подозрением. Они же общались с иностранцами без всякого контроля. Потому Иосиф Виссарионович и позволил наркомам Ягоде, Ежову, а потом и Берии истребить больше половины закордонной разведки. И если бы Зорге, как предлагало начальство в кровавые 1937–1938 годы, вернулся в СССР, ему, скорее всего, было бы суждено разделить трагические судьбы сотен коллег по профессии. Когда Зорге под благовидным, вполне объективным предлогом отклонил приказание приехать в СССР, и возник так называемый вопрос о доверии к Рамзаю. Горячие головы были готовы разобраться с этим в Москве. Но Рихард не вернулся, тихо игнорируя приказы, чем вызывал еще большее недоверие. Примером отношения к нему Центра накануне войны может служить телеграмма за подписью «Директор» (читай: военной разведки): «Дорогой Рамзай! Внимательно изучив присланные материалы за 1940 год, считаю, что они не соответствуют поставленным задачам». Зорге, тратившего из-за наложенных Центром финансовых ограничений, по существу, собственные деньги на обеспечение работы резидентуры, упрекают в том, что он слишком щедро расходует государственные средства на оплату японских и прочих иностранных источников, работающих на него в Токио. «Мудро» предлагают сократить расходы на агентов и платить лишь за важные сведения.

И только после катастрофы 22 июня 1941 года к Зорге начали вновь прислушиваться. В театре, который посещали в основном европейцы и где даже вездесущей наружке за всеми было не уследить, ему назначили встречу со связником советской военной разведки. Самое подходящее место, простите за пикантную подробность, мужской туалет. Тут Зорге и сообщили, что всю его группу отметят высокими наградами, а урезанное финансирование Рамзаю обязательно увеличат.

Зорге, пренебрегая высоким статусом связника, перебивает посланника Центра. Вся его группа — коммунисты, ни один не трудится ради денег и наград. Задал он и вопрос, который, наверное, стоило оставить при себе. По крайней мере в Москве вернувшимся после начала войны из-за кордона разведчикам задавать его начальству строго не рекомендовалось. Почему игнорировали его предупреждения о начале войны. Наверняка же об этом сообщали и другие товарищи.

Успел Зорге высказаться и о роли Коминтерна: неужели хорошо обученные коммунисты-интернационалисты не говорили о неизбежности нападения Германии на СССР? Коминтерн — тема сложная. О роли коминтерновцев и сейчас предпочитают помалкивать, а уж в те годы… Благополучно вернувшийся из Токио в Москву связник проинформировал начальство о состоявшемся разговоре. В Центре поведение Рамзая вызвало недовольство.

И все же после 22 июня Сталин признал, что «Рамзай оказался прав. Ему нельзя не доверять — иначе возможны новые убийственные просчеты».

Подвиг № 2. Сообщил, что Япония не нападет на СССР

Началась война, и дурацкий псевдоним «Инсон» забыли, снова на связи — все тот же резидент Рамзай. И теперь уже Центр наседал на Зорге. От него требовали невозможного. Добыть точную информацию: вступит ли Япония в войну на стороне Гитлера или все-таки не решится? Ясно, что апрельский Пакт о нейтралитете, заключенный с Москвой, для японских генералов лишь бумажка. На карте — без всякого пафоса — судьба Москвы, к которой немцы подошли почти вплотную, и наверняка всей страны.

Но даже Зорге не мог знать того, чего не знал и сам японский премьер-министр принц Фумимаро Коноэ. И тут очень помог Одзаки. После приезда Рамзая в Токио его сотрудничество с журналистом стало еще более осознанным. Рихард постоянно общался с Ходзуми, их встречи стали регулярными. Зорге был откровенен с помощником, другом и агентом. Он всячески стремился продвигать Одзаки. И тот оправдывал надежды. Сумел завязать знакомство с принцем Коноэ, возглавившим правительство.

Первая аудиенция состоялась по рекомендации двух университетских друзей Коноэ — его советников. Одзаки был представлен ими как знаток Дальневосточного региона. Но Коноэ не собирался опираться лишь на лестное мнение своих помощников. Он дотошно расспрашивал претендента, выяснял его политические взгляды. Получив чрезвычайно благожелательный отзыв журналиста о Советском Союзе, осведомился, не является ли тот другом СССР. Умница Одзаки не пошел на попятную, объяснил, что он — патриот Японии и по-настоящему изучал северного соседа. А современные генералы живут мифами войны 1904–1905 годов. Россия уже не та, что была при разгроме Порт-Артура. И пообещал с цифрами в руках доказать, что СССР — сильная страна.

Своей уверенностью, основанной на глубоких знаниях «противника», журналист понравился Коноэ. Одзаки сделался советником премьера. Поначалу принц Коноэ далеко не всегда соглашался с выводами Одзаки. Но по мере того как политические предсказания аналитика сбывались, приблизил его к себе. Рекомендации Ходзуми ценились, и Коноэ все чаще им следовал.

Война на севере виделась принцу рискованной операцией, которая в случае неудачи отбросит Японию на годы назад. Поэтому он считал, что в его окружении должны быть и уверенные в успехе генералы, и вот такие трезвые головы, как Одзаки, умеющие не только высказывать, но и отстаивать собственную, не совпадающую с другими, точку зрения.

Кстати, когда в июле 1938 года Япония начала военные действия в районе озера Хасан, это не стало сюрпризом для Красной армии. Одзаки заранее успел предупредить Зорге о намерениях японских генералов.

Помог здесь и другой важнейший источник — художник Мияги Етоку, которому, чтобы придать себе значимость, намекали об этом позирующие ему для портретов японские генералы и их болтливые жены. Так что августовское поражение японцев было в определенной степени предопределено резидентурой советской разведки в Токио. Как, впрочем, и за год до этого, в 1937-м, когда из сфотографированных Одзаки документов, «одолженных» для изучения из канцелярии нового премьера Коноэ, стало понятно, что Япония нападет на Китай.

У озера Хасан японцы были разбиты, а сражение на Халхин-Голе превратилось для Токио в символ позора и огромных потерь.

И все равно в 1941 году японский генералитет рвался в бой. Кроме того, на принца Коноэ давили немцы, забывшие, что хотя бы формально они все же считаются дипломатами. Зорге, ежедневно составлявший депеши в Берлин о переговорах посольства и немецкой военной миссии за подписью посла Германии Отта, только успевал поддакивать, когда тот обзывал японцев «трусливыми мерзавцами, не желавшими помогать союзникам».

Скромный с виду военный атташе Германии в Токио подполковник Кречмер, на самом деле, как выяснил Зорге, носил звание генерал-лейтенанта. Сравните с послом Оттом — «всего лишь» генерал-майором. И оба «дипломата» не просили, а требовали, чтобы Япония немедленно начала войну с Советским Союзом. И тогда, и сейчас, десятилетия спустя, можно смело сказать, что война на два фронта была бы для СССР губительна.

А Центр, повторюсь, давил на Зорге. Его замучили гневными радиограммами, составленными порой довольно грубо, с приказами, гневными депешами, порой хамоватыми, с требованием дать ответ на вопрос, нападут ли японцы, ставя перед резидентом вопрос категорически — да или нет?

Одзаки передавал, что кабинет премьера Коноэ в войну вступать пока не решается. Агент Зорге докладывал принцу: «Война с русскими, если японцы ее начнут, станет недальновидным и ошибочным шагом, ибо империя не получит от нее существенных политических или экономических выгод. Великобритания и США будут только рады, если Япония ввяжется в войну, и не упустят шанса нанести собственный сильнейший удар после того, как запасы нефти и стали Японии иссякнут в борьбе с русскими».

И Коноэ, как сообщала в Москву группа Рамзая, пока выжидал. Это слово «пока» и бесило Москву. Зорге просил Центр подождать еще неделю, еще немного.

Итак, премьер Коноэ, ненавидя СССР не меньше своих генералов, тем не менее всячески затягивал решение. Помнил о тяжелом поражении, нанесенном Советами японской армии на Халхин-Голе, в результате которого кабинет министров премьера Хиранумы Киитиро вынужден был уйти в отставку. Коноэ понимал, что его войска к битве с русскими не готовы. Ждал, когда немцы возьмут Москву. И даже отмерил конкретный срок: если Москва не падет и в августе, Япония в войну не вступит. Однако опять-таки «пока».

Зорге объяснял Центру одну из причин нерешительности Коноэ: у Японии нет ресурсов — ни людских, ни топливных или, как сказали бы сегодня, энергетических. Но устоит ли азиатская логика в неравном споре с восточной же самоуверенностью? Этого не мог предсказать и Зорге.

Еще 24 июня 1941 года группа Рамзая добыла совместный проект армии и флота — «Программу политики империи в соответствии с изменением обстановки». Был в ней и очень тревожный пункт № 3: «Если развитие германо-советской войны будет проходить особо выгодно для империи, применить оружие и, разрешив этим северную проблему, обеспечить стабилизацию северных территорий». В первые недели войны японские генералы считали, что «учитывая темп продвижения германской армии, военный разгром СССР последует примерно в течение двух месяцев».

Одзаки питал принца информацией, которую готовил для него Зорге. Коноэ уже к концу лета 1941-го получал относительно реальные сводки с фронтов Великой Отечественной войны в нужной для СССР трактовке. Премьер был подготовлен для понимания важнейшего для себя итога первых месяцев войны: никакого блицкрига у немцев не получилось.

Редкая удача для разведки — подобраться столь близко к руководителю государства. Ведь к осени 1941 года Одзаки набрал такой политический вес, что Коноэ назначил его своим личным секретарем. Но сколько лет потребовалось проработать вместе Одзаки и Зорге, прежде чем был достигнут этот успех.

И Коноэ выдержал, не разорвал подписанный с нашей страной 13 апреля 1941-го Пакт о нейтралитете. Подчеркнем, натиск японской военной верхушки и фашистской дипломатии удалось во многом сдержать и благодаря дуэту Зорге — Одзаки.

2 июля 1941 года Рихарду стало известно, что японское правительство в очередной раз решило отложить нападение на СССР. Весть тотчас полетела в Москву. И вернулась срочной радиограммой из Центра: что предпримет Япония дальше?

30 июля Зорге наконец-то решительно сообщил: Япония в войну с Советским Союзом не вступит, принято решение сохранять строгий нейтралитет, в конфликт в Европе не вмешиваться. В нескончаемом споре между японскими сухопутными и морскими силами верх взяли военные моряки, предложившие осторожно начать боевые действия в Юго-Восточной Азии и на тихоокеанских островах. Сухопутные вооруженные силы рвались в бой, мечтая быстро отличиться, что не нравилось более консервативным и гораздо выше в военной иерархии стоявшим морякам. Эти точные сведения добыл уже другой сподвижник Рамзая — художник Мияги.

6 сентября Зорге порадовал Центр известием: в текущем году войны с Японией не будет. Японцы собираются начать боевые действия на юге, а не на советском Дальнем Востоке.

В радиограмме, переданной в Москву 14 сентября 1941 года, Рамзай утверждал, что «японское правительство решило не выступать против СССР. Однако вооруженные силы будут оставлены в Маньчжурии. Военные действия могут быть начаты весной будущего года, если состоится поражение СССР».

И сразу же после получения этой стратегической информации под Москву, где шли жесточайшие бои, с Дальнего Востока были переброшены четыре наши отлично подготовленные дивизии, за ними кадровые артиллерийские полки, танковые бригады. Готовились к схватке с Квантунской армией, а их исключительно быстро доставили с дальневосточных границ в Подмосковье. Они и спасли Москву, СССР, а может, и весь мир.

Подвиг № 3. Разведчик перевернул ход войны

Но было и еще нечто, о чем почему-то пишется мало, а если и упоминается, то вскользь, как-то неуверенно. А ведь уроженец Баку Рихард Зорге сумел частично перевернуть весь ход Второй мировой: запустил ее уже в дни войны по нужному для Советского Союза руслу, изменив направление одного из главных ударов потенциального противника — Японии.

Конечно, принц Коноэ и предполагать не мог, что определенный вклад в решение не нападать в 1941-м на СССР внес … он сам под воздействием своего советника Ходзуми Одзаки, действовавшего вместе с и вовсе не ведомым принцу советским разведчиком Рамзаем. Ходзуми с помощью Зорге развил теорию, понравившуюся премьеру Коноэ. Если Гитлер возьмет Москву, то в скором будущем Сибирь и Дальний Восток все равно достанутся Японии — но уже без кровопролития. Вступление Японии в войну с СССР на руку американцам. Соединенные Штаты выждут, пока имеющийся у Токио полугодовой запас нефти, необходимый для ведения серьезных военных операций по всему необъятному советскому фронту, иссякнет, и ударят по островам. А точный, по-настоящему объективный отчет имевшихся у Японии топливных ресурсов произвели те же Зорге с Одзаки. Рихард был даже рад вести эти подсчеты. Отвлекало от мрачных мыслей.

Идея победоносной войны Японии на Тихом океане оказалась более привлекательной для Токио. В главного противника японцев превратились Соединенные Штаты. «Подсказку» Зорге, переданную через Одзаки, принц Коноэ услышал. Эта информация пришла в Москву меньше чем через сутки после окончательно принятого в императорском дворце решения: «Япония осуществит нападение на Америку и Англию. Опасность для Советского Союза миновала». Больше шифровок от Зорге Центр не получал. Эта, от 14 сентября 1941 года, стала последней.

Рихард уже сидел в тюрьме, а его идеи воплощались в жизнь, когда 7 декабря японцы нежданно — для американцев и их провалившихся спецслужб — напали на Перл-Харбор. Теперь и у США не было выбора: только война с Японией и никакого отступления. План советского разведчика Зорге был реализован.

Как хочется заявить, что такого в истории мировых разведок не наблюдалось. Однако похожий триумф повторился годы спустя, когда сотрудник внешней разведки ГДР капитан Гийом тоже выбился в секретари канцлера ФРГ Вилли Брандта и во многом небезуспешно старался управлять действиями шефа.

Что касается Зорге, то была и еще одна подготовленная им радиограмма. В связи с тем, что дальнейшая работа в Японии становилась бесполезной, Рамзай просил у руководства указаний. Возвращаться в Москву или выезжать в Германию? Передать ее в Центр Клаузен уже не успел. Группа была арестована.

За несколько дней до ареста Рихард серьезно заболел. Сказались нервное истощение и свирепствовавший в Токио грипп. Его и арестовали больным.

Я уже упоминал цифру 35 — столько обвиняемых привлекли японцы по «делу Зорге». Из них выделены 17, которых сочли непосредственно причастными к группе Рамзая. Главными обвиняемыми признали пятерых — Рихарда Зорге, Ходзуми Одзаки, Бранко Вукелича, Етоку Мияги, Макса Клаузена.

Японцы после войны убеждали всех, будто документы «по делу Зорге» сгорели во время пожара в марте 1945 года, когда американские самолеты разбомбили здание министерства юстиции. Это не соответствует действительности. Сохранились пусть не оригиналы, а копии допросов всех главных фигурантов дела, хотя и без их подписей. Зорге и Клаузена допрашивали на немецком, Вукелича на английском, а Одзаки и Мияги, понятно, на японском. И все в большей, как Зорге и Мияги, или в несколько меньшей степени держались твердо.

В разведку женщин не пускать!

Зорге был из мужской плеяды, сохранявшей дистанцию со всеми. Даже завоевывая сердца столь притягательных для него женщин, он держал их на определенном отдалении от своих истинных дел, довольствуясь радостью физической, а не духовной близости. Профессия обязывала.

И здесь, по ходу, опровергну еще один миф. Рассказывали мне о сыне, а чаще о дочери Зорге, чуть не до начала нашего XXI века трогательно ухаживавшей за его могилой в Токио. Увы, детей Зорге, как и многие лично знакомые мне разведчики, особенно нелегалы, не оставил. А дочку, думаю, путают с верной подругой Рихарда по житью в Японии Исии Ханако, которую часто называли его гражданской женой. Нет, резидент в Японии не был женат ни на ней, ни на других дамах, которые дарили ему любовь. А миф о дочери Исии и Рихарда возник, полагаю, потому, что японская спутница прожила до 89 лет и за могилой следила до самой своей смерти в 2000 году. Может, ее — стройную, неплохо для своих лет сохранившуюся — и принимали за заботливую дочку.

С Исии Зорге познакомился в октябре 1935 года. Она работала официанткой в немецком ресторане, который был известен всей жившей в Токио германской колонии. Японцев, обслуживавших господ немцев, было принято называть понятными для европейских посетителей именами. Исии звалась Агнессой.

Не хочу выкидывать слов из песни. Возможно, повторяю, лишь возможно, в пору, предшествовавшую знакомству с Рихардом, она занималась и другим ремеслом, ублажая клиентов.

В японских источниках утверждается, будто, как и всех местных, соприкасающихся с иностранцами, ее завербовала контрразведка. И время от времени Исии якобы сообщала сведения о чужих.

Но не о Зорге. Никаких доказательств, ни единого документа, подтверждающего это, нет и уже точно не будет. Зато есть все основания утверждать, что любовь подавила страх перед охранкой. Чувства оказались сильнее угроз контрразведки. Зорге превратился для нее в единственного любимого.

А вот Рихард, по-своему ценя и любя маленькую японку, не отказывал себе и в других житейских радостях. В разных японских источниках указываются несхожие, но немалые цифры его любовниц. Точно известно, что только-только приехав в Токио, он случайно встретил старую если не любовь, то глубокую привязанность. Хельга была замужем за офицером Оттом, которому во многом и благодаря усилиям Зорге суждено было относительно скоро превратиться в сурового посла.

Интересно иное. В конце Первой мировой войны Хельга, как и Рихард, была не чужда смелых марксистских идей. В 1919 году они были вместе не только в постели, но и в революционном строю. Потом пути их разошлись. Об увлечениях молодости рослая, говорят, чуть не под 190 сантиметров, жена Отта забыла. Но отказываться от некогда любимого Рихарда, попавшего, как и она, в Японию, не собиралась. Да и не в ее интересах было вспоминать, а уж тем более рассказывать другим соотечественникам, когда и на каких баррикадах свела их судьба. Да, просто были знакомы. И в Токио отношения возобновились и продолжались в течение нескольких лет. Муж догадывался, однако молчал. Как уверены некоторые сослуживцы Отта, этому способствовало то, что генерал придерживался нетрадиционной ориентации.

Но вопрос в ином. Понимала ли жена посла, с кем имеет дело? Скорее всего — да. Больше того: может в чем-то, по мере сил и возможностей, даже помогала. Ей, безусловно, было не до коммунизма. Но и в ярую фашистку она за эти годы не превратилась. Была к Рихарду не любовь, а привязанность, физическая тяга. И уважение. Наверняка быстро уразумела, что такие, как Зорге, в отличие от нее, собственным убеждениям никогда не изменяют.

Японцы «засекли» еще двух спутниц Зорге из немецкого посольства. Одна трудилась то ли машинисткой, то ли секретаршей. И по роду деятельности могла быть полезной разведчику.

Не буду представлять Зорге этаким Казановой. Но жизнь молодого крепкого мужчины складывалась так, как и должна была сложиться. Он был женат на безответной русской женщине Кате Максимовой. Официальный брак заключен, действительно трудно поверить в такую вот хронологию, в Москве уже после его отъезда в Японию. И закончился трагически. Ребенка, которого Зорге наказывал жене обязательно назвать тоже Катей, Максимова так и не выносила.

Жена, закончившая театральное училище и подававшая надежды, бросила профессию. Считается — из-за несчастной любви к довольно известному актеру. И карьеру, которая ждала ее в каком-нибудь театре или в студии, изменила круто. Может, привлекала производственная романтика? Или поверила в силу и высокое предназначение пролетариата, вкалывая аппаратчицей на московском заводе «Точеизмеритель»? Получала крошечные премии, в личном деле — благодарности за ударный труд. Поднималась шаг за шагом по цеховой служебной лестнице — и не выше. Не нищета, однако ой как далеко было ей и до на многие годы исчезнувшего Рихарда, и до несбыточной сытости. Она смирилась. Ждала. Писала и получала крайне редкие письма. Тревожно, неспокойно, муторно пережила чистки 1930-х. Хорошо, хоть не тронули.

Уж кому она могла, тихая и безответная, помешать? Но добрались и до бедной Кати, трогательно годами ждавшей Зорге. После его ареста в Токио в 1941-м немного подождали до 1942-го. И у Екатерины Максимовой начались неприятности. Как пишет журналистка Надежда Столярчук, «в июне в ее трудовой книжке появилась запись: “Объявлен выговор с предупреждением за беспечность и срыв графика”. В ноябре — другая, куда более страшная: “Уволена по ст. 47 КЗоТ РСФСР, пункт Д (совершение преступления, арест)”. И тут же суд, приговор: пять лет ссылки в Красноярский край…». А до этого вот-вот должны были назначить начальником цеха.

Выслали в далекую Сибирь. Поселили в барак, где содержались только политические. У Катиной сестры сохранилось два ее письма, где она писала о замучившем ее голоде и страшных морозах. Не выдержав непосильной работы, осужденная Максимова в мучениях скончалась в медицинском пункте поселка Большая Мурта 3 июля 1943 года, так и не узнав, что удалось свершить ее любимому мужу.

Пару раз читал, будто Максимову отравили. Нет, не верится. Но до смерти довели умело. Она работала с вредными химикатами без всякой защиты. Местные врачи честно пытались спасти ее жизнь. Но женщина была настолько истощена, а имевшиеся лекарства так примитивны, что Катя была обречена. Да и по признанию запомнившей Максимову медсестры, «жить ей не хотелось. Отмучилась…». Причиной смерти названо «кровоизлияние в мозг».

13 месяцев с Рамзаем

О личности Зорге, о методах его работы ходит много домыслов. И чтобы внести ясность, я предоставлю слово старейшему чекисту России Борису Игнатьевичу Гудзю. Это именно он за два с половиной года до войны 13 месяцев руководил из Москвы группой человека, известного ему под оперативным псевдонимом Рамзай. Царство небесное Борису Игнатьевичу, которого я провожал в последний путь на 105-м году его длинной жизни.

— Борис Игнатьевич, а как вы оказались в военной разведке? Почему перешли туда из Иностранного отдела ОГПУ?

— Приехал из-за границы, как раз из Японии, где был резидентом легальной разведки в Токио, и многое мне в родном ИНО показалось странным. Все какие-то напряженные, глаза бегают, общая неуверенность. 1936 год — уже идут процессы, хотя чекистов пока еще массово не сажают или берут выборочно, редко. И приняли меня в ОГПУ после возвращения без интереса, с прохладцей. Как так? Человек вернулся после нескольких лет работы в Японии, по существу, прибыл с фронта. Я докладываю, а слушают меня в ОГПУ с пятого на десятое, невнимательно: «Да-да, это мы знаем… Вот мы даем вам путевку — поезжайте отдохните в Кисловодске, а потом, после, после мы будем с вами подробно разговаривать».

— Но тогда отдых в Кисловодске был вожделенной мечтой для многих.

— Только не для меня. Решил встретиться с Артузовым. Его, бывшего руководителя и одного из основателей ИНО, перевели, к всеобщему удивлению, в военную разведку. Чтобы как-то объяснить странное назначение, объявили, что для усиления. Сообщаю ему: хочу вас повидать. Он отвечает: давай, приезжай. Доложил, рассказал, как «слушали» меня в ИНО. И Артузов предложил перейти в Разведывательное управление РККА. Я согласился.

— Так вы и познакомились с Зорге?

— Я познакомился не с Зорге, а с его операцией. Мой 2-й Восточный отдел занимался запутанными дальневосточными делами, в том числе по Японии. Так что действительно 13 месяцев довольно плотно работал по линии «Рамзай». Этот разведчик больше известен у нас как Рихард Зорге. Меня ввели в операцию, и вместе с начальником отдела я продолжал эту линию. Читал донесения Зорге, отвечал на его письма, изучал вопросы, которые он нам присылал. Когда начальник 2-го отдела болел, а случалось это часто, я докладывал об операции начальнику управления, подписывал у него письма, подготовленные для отправки Зорге.

— Борис Игнатьевич, а почему все-таки работать с Зорге руководители военной разведки пригласили именно вас?

— Руководили военной разведкой Урицкий и Артузов. Артур Христианович Артузов и пригласил меня в январе 1923 года в разведку. Я пригодился ему на сей раз уже в 1936-м как живой человек, два с лишним года проработавший в Японии в качестве сотрудника внешней разведки. Ему было интересно получить человека с японским опытом. Он же там не бывал, как, впрочем, и начальник моего 2-го отдела. Чтобы руководить Зорге, требовалось конкретное знание обстановки. Это исключительно ценно для разведки. Как японская контрразведка ведет наблюдение? Каким образом можно оторваться от слежки, не раздражая наружку? Да и стоит ли отрываться? Я понимал, как и где встречаться с источниками. Вести их в ресторан или еще куда-то. В ту пору японская контрразведка работала тотально, следила за каждым иностранцем. Так что я помогал корректировать деятельность Зорге уже не столько логически, какими-то абстрактными соображениями, а практически, с учетом личного знания обстановки. Ситуация для меня совершенно ясная. Для моих начальников — не особенно. Вряд ли бывали они в Азии, да и в Европе, кроме, конечно, Германии, страны, где работать нам было так же немыслимо сложно, как и в Японии. Помимо абсолютного контроля со стороны японцев еще и труднейший язык, и исключительно сложный, специфический, не всем европейцам понятный менталитет. А еще тяжелый климат, к которому русскому человеку сложно привыкнуть. И постоянное, действующее на нервы, ни на минуты не оставляющее в покое наружное наблюдение. А оторвешься от него, тоже выход слабый. В следующий раз тебя так возьмут в оборот, что мало не покажется: никаких церемоний, сплошная жесткость, иногда переходящая в непредсказуемую откровенную грубость.

— Рассказывают, что так работала при шахе Ирана Реза Пехлеви его секретная служба САВАК.

— Я тоже слышал. Но предвоенное время было еще более суровым. После Второй мировой войны САВАК хотя бы как-то щадил иностранцев, отыгрываясь на своих, на персах. А в Японии деления на своих или пришлых не было.

Моим непосредственным руководителем в Москве был кадровый офицер, полковник, который до этого два-три года стажировался в Японии. Даже написал подробную, очень полезную для армейских специалистов книгу о японской армии. Она у меня до сих пор хранится с его дарственной надписью. Окончил Военную академию, а его — в разведку.

— Хотел попробовать силы на новом поприще?

— Не имел никакого желания. Тогда было принято нажимать, оказывать административное давление, выдвигать в разведку партийцев, военных. Выпускника академии вызвали и сообщили: будете начальником, займетесь разведывательной деятельностью. У нас с ним сложились хорошие отношения, и полковник мне иногда жаловался: был командиром полка, хозяином большого военного хозяйства, а меня — к вам, в разведку, и еще заставляют заниматься агентурной работой. Не был он ни разведчиком, ни контрразведчиком: «На кой черт нам это нужно? У нас по японской армии все есть, мы все о ней знаем». Я его убеждал, что и они, японцы, совсем не дураки, они к нам лазят, а мы — к ним. И результаты это нам приносит хорошие, иногда открываются такие сюжеты. А он: «Борис Игнатьевич, зачем я буду этим заниматься? Будет у нас какой-то агент, не будет. Все это мышиная возня».

И как раз в это время начинается история с Рамзаем. Военный разведчик Зорге действует в Японии. Потому специально пригласили меня на это дело, чтобы учитывал все нюансы.

— И вы лично посылали Зорге какие-то свои указания?

— Письма имели право подписывать только Урицкий и Артузов. Я же готовил послание от имени руководителей разведки. Они могли его принять или нет. Мы со специалистами 2-го отдела обдумывали и взвешивали все детали. Изучали тщательнейше каждый шаг Зорге — ведь мы руководили операцией. Потом шли к Артузову с изложенными в письме предложениями. Он решал: «Это указать обязательно. Это — не надо. Подготовить и изложить такую-то мысль. Потом — подредактировать».

— И Зорге выполнял все указания из Москвы?

— Конечно. Слушал нас внимательно.

— Как вы оцениваете деятельность Зорге? Ведь он передавал столько ценнейшей информации. И сегодня иногда даже не верится, что вся она могла быть собрана одной группой.

— Это был человек высочайшего класса. Очень умный, развитой, исключительно талантливый, с незаурядными способностями. По уровню и сравнить его не с кем. Зорге для меня был и политическим деятелем, который пришел в разведку. Плюс ко всему Рихард — блестящий журналист. А корреспондент, по-моему, тоже своеобразный разведчик.

— Ну-ка, ну-ка, Борис Игнатьевич, поведайте: что вы думаете о журналистской профессии?

— Профессия, несомненно, в чем-то близкая, несколько похожая на нашу. Вот идут двое: корреспондент и разведчик. Они выходят из одной точки и стремятся поначалу приблизительно к одинаковой цели: им нужна информация. А потом их пути расходятся. Журналисту вполне достаточно добытых сведений для написания статьи. Разведчик же продолжает движение по иному пути. Ему нужна секретная и актуальная информация — и постоянно новая. Значит, требуется агентура, а для этого — вербовка. А когда корреспондент идет по этому второму, более длинному и сложному пути, он, как Зоргe, превращается в разведчика. Процесс очень своеобразный. И если человек, даже талантливейший, уровня Рамзая, на этапе перехода от журналистики к разведке минует школу, в которой он должен усвоить принципы работы контрразведки, то у него могут случаться некоторые заскоки, потери.

— Вот к чему привел наш разговор о журналистах. Неужели у великого Зорге были заскоки и возникали проблемы?

— Иногда случалось. Это была наша с ним болезнь. Ведь он изначально не был кадровым разведчиком. Начинал работать, не пройдя школу контрразведки. Разведчик должен всегда сознавать, что находится в опасности, над ним довлеет угроза со стороны контрразведывательной организации. Одно дело изучить это абстрактно, на чекистских наших курсах. Другое — пережить на себе. Зорге был с этим незнаком. Ему пришлось учиться на ходу. И мы старались как-то обогатить Рамзая необходимыми ему знаниями.

— В чем же конкретно эти, как вы их называете, заскоки проявлялись?

— Он, к примеру, гонял по Токио на мотоцикле, купленном у Макса Клаузена, для которого продажа немецкой техники служила отличным прикрытием и источником дохода. Когда Макс, как и в Китае, только начинал в Токио свое дело, его первым покупателем стал Зорге. А за этим популярным в иностранной колонии человеком потянулись другие иностранцы, не только немцы. Но в Токио в 1930-х годах движение было интенсивнейшее. Можете себе представить, чтобы серьезный резидент с мощнейшей агентурной сетью — и на мотоцикле?! Я сам — старый мотоциклист и знаю, что ни в коем случае этого делать нельзя. На машине — совсем другое дело, тем более если руль держишь уверенно. И вот Рамзай попадает в аварию.

— В одной из многочисленных книг о Зорге я вычитал, будто в тот самый раз он был здорово навеселе.

— Зорге — без сознания, с ним — секретные материалы. Да он тогда чуть не загремел в полицию с этими документами.

— И еще я читал, что Зорге ухитрился каким-то невероятным образом вызвать помощника, неимоверным усилием воли оставался в сознании с проломленным черепом, сломанной челюстью и, только передав документы вызванному им Максу Клаузену, тут же вырубился.

— Подтверждено достоверно. Но был он в таком состоянии, что секретные документы, он как раз и ездил за ними к Одзаки, сам передать был уже не в силах. Только глазами показал Максу на карман, а тот, отлично его понимавший, ухитрился незаметно добраться до бумаг и их забрать. Клаузен был чрезвычайно удачлив. Мы, естественно, мотоцикл после этого строжайше запретили.

Или передает Рамзай в Москву по радио длиннющие телеграммы. Они больше характера журналистского, а не разведывательного. Конечно, интереснейшие, их бы в газету, а лучше даже по размеру в журнал. Но мы же имели здесь всю японскую прессу, в Москве у нас японисты сидели. Токийскую печать анализировали и всё прекрасно понимали. Опасно было столько передавать: Зорге же знал, что в Токио есть пеленгаторы, последнее слово радиотехники, которые стараются уловить переговоры в эфире. С его радиостанцией надо было перемещаться. В Японии, особенно в Токио, это очень сложно. И на машине тоже. Кругом японцы, европейские лица сразу заметны. Может, на лодке? Но тут возникают осложнения.

А возьмите наружку. Как от нее отрываться и надо ли отрываться вообще? У меня здесь большой опыт, на себе испытал, как они ведут наблюдение. Тут Зорге нам сообщает: я с ними, с этими ребятами из наружки, дружу. И вроде они настолько сошлись друг с другом, что им можно и деньги дать, то бишь, взятку, чтобы слишком уж не надоедали. Но эта игра — рисковая. Опасно! К счастью, и здесь пронесло.

Спасибо Борису Игнатьевичу за рассказ. Но о тотальной слежке позволю себе сказать особо. Наружка в Японии отличалась от любых аналогичных служб других стран. В Токио ей дозволялось практически всё. Контрразведка ходила за Зорге, как и за другими иностранцами, по пятам. Не помогало и немецкое подданство, искренне в ту пору японцами почитаемое. Документы не для того, чтобы понять, кто перед ними, это и так было ясно, а для устрашения могли проверить и проверяли на каждом шагу. Мелочь, однако неприятная, выбивающая из колеи, рабочего настроения. В квартиру входили не только в отсутствие подопечного. Врывались, задавали любые вопросы, имели полномочия — на всякий случай обыскивали. Буквально цеплялись железной хваткой за опекаемого. Никакой тайны из того, что они совсем рядом, что дышат в спину, не делали. Иногда точно так же работали американцы. Но японцы превосходили их по наглости и бесцеремонности. Поголовно всех соотечественников, по роду деятельности общавшихся с иностранцами, превращали в осведомителей, стукачей. Если видели, что те с доносами не спешат, лишали работы. А горничные, сторожа, переводчики, шоферы и прочие садовники за должность держались крепко. Хочешь не хочешь, приходилось доносить. Эта система была тотальной.

В ней и приходилось действовать Зорге. Испытал ее на собственной шкуре и работавший в Токио Гудзь. Но задачи и положение двух разведчиков, один из которых работал под дипломатической крышей, а второй фактически нелегально, были несопоставимы.

И поэтому Рамзаю приходилось применять методы нетрадиционные. Наблюдая за сотрудниками наружки, выделял из них готовых идти на контакт. Обладая огромной харизмой, превращал более доброжелательных в своеобразных знакомых. Случалось, перекупал их, подсовывая небольшие подарки, а если своими словами, то и взятки.

Разведчиков, в том числе и легальных, учат: если тебя прочно опекает наружка, ни в коем случае нельзя без крайней на то необходимости от нее отрываться, обманывать, ставить в тупик. Тогда шпики становятся безжалостными. Кому же понравится, когда к тебе относятся неуважительно и вопреки принятым негласным правилам дурят?

Зорге писал в Центр: «Я особенно не боюсь больше постоянного и разнообразного наблюдения и надзора за мной. Полагаю, что знаю каждого в отдельности шпика и применяющиеся ими методы. Думаю, что я их всех уже стал водить за нос».

И Рамзай всячески, годами смягчал отношения с филерами, не позволял им превратиться в жесткое противостояние. Да, это шло против всех разведывательных канонов. Но мог ли Рамзай действовать в Японии традиционно?

Он был под наблюдением, от которого постоянно уходил. Но наружка совсем не дремала. И тут Зорге ставил ее порой в тупик. Так, она пунктуально насчитала: с 6 сентября 1933 года — даты прибытия Рихарда в Токио и до дня ареста у него были 52 женщины. С ними он вступал в связь, как постоянную, так и мимолетную. Среди этих пяти десятков наиболее устойчивые, многолетние отношения сложились с женой посла Отта и японкой Исии Ханако. Как мы уже говорили, посол об этом точно знал и равнодушно смотрел на измены супруги. Да и не подобраться было японской контрразведке к высокопоставленному германскому дипломату, никакой шантаж тут не проходил.

А вот Ханако всячески стращали. Врывались в ее дом, обыскивали, требовали сообщить все, что знает о немце. Но искренне любящая Зорге женщина стоически молчала. Наглости арестовать ее, делящую постель с сотрудником посольства Германии, у японцев не хватало. Совместное проживание продолжалось фактически и физически до самого ареста Рихарда. Попытки засадить Исии в тюрьму не удались. Она, вероятно, догадывалась о двойной жизни любимого, но не была ни его агентом, ни даже помощницей. Зорге никогда не смешивал постель и работу.

Коммунисты всегда под колпаком

В те годы запрет для разведки был введен строжайший: с агентами-коммунистами работать нельзя. Они всегда и везде под наблюдением спецслужб. И нарушение, пусть невольное, этого правила, как считается, погубило Зорге.

Такой точки зрения придерживался и Борис Игнатьевич Гудзь. Вот как он оценивает арест разведчика в 1941 году:

— В отношении Зорге была допущена очень крупная ошибка. Это мое личное мнение. Оно оспаривается многими исследователями, авторами толковых книг о Рихарде Зорге. Он держал связь с реэмигрантом Етоку Мияги, членом американской компартии. Но как же можно работать с коммунистами? Они ведь везде за рубежом находились под наблюдением. Художник Мияги выехал из Японии в США, где наши его завербовали. На побережье в Сан-Франциско, он там жил до конца 1932 года, образовалась чуть ли не миллионная колония японцев. Но начальнику военной разведки Яну Карловичу Берзину пришла мысль использовать Мияги в Японии. Он изымает художника-коммуниста из нормального японского окружения в Штатах и осенью 1933-го посылает в Японию на связь с Зорге, которому подсказали: нужно встретиться с таким-то человеком, он уже находится в Японии, используйте его. Рихард так и поступил. Не раскусил, что нельзя столь явно и столь часто общаться с коммунистом.

Напомню, дело Рамзая было раскрыто в Японии не военной контрразведкой, а их политической охранкой. Эта служба, работавшая по коммунистам, случайно вышла на Мияги через другого коммуниста, тоже раньше жившего в США.

А художник вошел в Токио в моду, рисовал портреты высших руководителей, большей частью военных, их жен. Был вхож во многие модные салоны. Так что не только Одзаки, но и Мияги обладал важнейшей информацией. Тоже очень полезная, но и опасная связь. Такие люди — всегда под наблюдением охранки. Надо это понимать.

— Но в чем здесь просчет Зорге? Мияги-то ему прислали по приказу из Москвы. И как же Зорге мог ослушаться?

— Так и мог: решить на месте — рискованно, нецелесообразно. Меня, работавшего во 2-м отделе Разведупра, смущало и другое. В 1919 году Зорге вступил в компартию Германии, возглавлял коммунистическую газету, был партийным функционером и другом Эрнста Тельмана. Это ему была поручена охрана советской делегации во главе с Куусиненом, прибывшей на съезд КПГ. Через пять лет, в 1924-м, перебрался в Москву, вступил в нашу компартию. И даже написал три публицистические книги, понятно какого направления, под собственной фамилией. И немецкая контрразведка могла это обнаружить.

— Но как получилось, что не обнаружила? Как вышло, что весной 1933 года в Берлине перед поездкой в Японию в качестве корреспондента Зорге удачно прошел все собеседования и получил на то разрешение от партийных нацистских бонз?

— Проглядели его, потому что прошло относительно немало времени между той его партийной работой и приходом Гитлера. Изменилась власть, и, быть может, нацисты не сразу взялись за старые архивы. Коммунистов они уничтожали безжалостно. Опасность оставалась всегда и нами учитывалась. На всякий случай для Зорге была заготовлена версия: он разочаровался в юношеских увлечениях левым движением, теперь, повзрослев, полностью разделяет идеологию национал-социализма. Мы разрешили ему вступить в фашистскую партию. Но переживали, тревожились — вдруг коммунистическое прошлое всплывет. Не всплыло. И Берлин по представлению уполномоченного гестапо в Токио даже предложил Зорге стать руководителем отделения нацистской партии в Японии. Рамзай благоразумно отказался. Это вовлекло бы его в чисто внутренние конфликты и дрязги, мало что дав взамен. Да и более тщательную проверку личного дела могло спровоцировать.

Дополню Бориса Гудзя и рассмотрю все версии провала группы Рамзая.

По первым двум все началось с ареста художника Етоку Мияги. По одной из них японская политическая полиция вышла на «другого коммуниста», который затем совершенно случайно вывел ее на Мияги. Бдительные жильцы пожаловались на соседа: тот болтает лишнее. И болтуна, чтобы постращать, вызвали в полицию.

Разговор с инспектором не предвещал больших открытий — обычная бытовая ссора. И вдруг разволновавшийся посетитель начал давать показания. Изобличал некого художника Мияги как предателя, врага нации. Даже подозрительные полицейские не поверили трусу, в буквальном смысле слова наделавшему в штаны от страха.

Однако за художником теперь на всякий случай присматривали: мало ли что. И очень быстро выяснилось, что Мияги — действительно коммунист, да еще сующий нос, куда не надо, и к тому же общающийся с иностранцами. «Топтуны» установили: художник постоянно встречается с корреспондентом уважаемых немецких газет Рихардом Зорге. Что может быть общего между коммунистом и нацистом, не вылезающим из немецкого посольства?

И охранка, вышедшая на Зорге по коммунистической связи, простите за специфическую терминологию, передала Мияги контрразведке.

Итак, мы рассмотрели две версии ареста художника. И принадлежность одного из членов группы к компартии, и предательство соседа-стукача. Да, линия Мияги остается в деле Зорге наиболее уязвимой.

Но вот и третья версия, в которую, судя по токийским изданиям, верят сами японцы, а натолкнули их на это американцы. Группу Зорге якобы выдал один из руководителей японской компартии Рицу Ито. Формальных доказательств нет. Есть лишь ссылка на протокол допроса Ито, который действительно был знаком с Мияги. Допрос вели «умело», и Ито не выдержал, назвав участников шпионской группы, среди которых были одна из малозначащих помощниц Зорге и все тот же художник. Когда после войны Рицу Ито пытались допросить его товарищи по компартии, он сбежал в Китай. Но и там бывшие соратники его нашли. Они вроде бы даже просили уничтожить Ито, как предателя, но гуманные китайцы лишь засадили его за решетку на 27 лет. Ито, как ни странно, выжил, вернулся в Японию, где заклейменный врагом собственными соратниками скончался в преклонном возрасте, так ни в чем и не признавшись.

Эпизод с Рицу Ито видится совместной японо-американской попыткой дискредитировать коммунистов, представлявших в конце 1940-х — начале 1950-х годов определенную силу и имевших немало сторонников. Если Ито действительно под пытками кого-то и выдал, то именно двух коммунистов, никак не подозревая о глубоко законспирированной группе Рамзая.

Есть и четвертая версия, она выглядит достаточно правдоподобно. В начале 1940-х в Токио с подозрительностью смотрели на все с клеймом «сделано в США». Полицейские составили список японских граждан, которые, проведя годы в Штатах, вернулись домой. Время от времени проводилась выборочная проверка каждого такого «американца». Настал и черед Мияги. А дальше всё, как следовало ожидать. Без всяких предателей — коммунистов и стукачей — засекли его регулярные встречи с Одзаки. Они охранку насторожили. Когда поняли, что больной туберкулезом соотечественник встречается с югославским журналистом Вукеличем и немцем из пресс-службы германского посольства, поднялся переполох. На исходе второй недели слежки выяснилось, что после этих встреч доктор Зорге спешит в дом коммерсанта Клаузена. Тот самый, в котором, как свидетельствовал пеленгатор, работала рация. Почерк радиста совпадал с тем, что действовал поблизости от жилищ Зорге и Вукелича. Сомнения почти отпали. Хотя оставались спорные моменты, было решено взять Мияги и Одзаки, а затем — остальных.

И, наконец, существует еще и пятая, классическая версия. Ее в мягкой форме озвучили в России только в 1995 году, ссылаясь на бывших непосредственных руководителей Зорге из военной разведки. По этой версии на Рамзая вышли случайно. Его никто не выдавал и не предавал. Просто группа работала очень долго. И лишь цепь случайностей, а вовсе не допущенные ошибки или предательства, на девятом году активнейшей деятельности привела Зорге к неизбежному концу.

Хочется в это верить. Уж очень славных, достойных людей собрал Рихард Зорге под красные знамена, которые сам считал коминтерновскими. А японцы признания Зорге в служению именно Коминтерну с удовольствием приняли. Война с набравшей в военные годы огромную мощь Красной армией в их планы не входила. И чтобы лишний раз не злить СССР, называли Зорге не советским шпионом, а именно коминтерновцем. Не забыли об этом напомнить даже при казни 7 ноября 1944 года.

Аресты начались с Мияги. Когда пришли за художником, он, все поняв и стремясь избежать неминуемых пыток, совершил харакири. И опять версии. Первая — с помощью самурайского меча, с которым ему позировали натурщики. Версия вторая — воткнул в живот старинный нож.

Совершить харакири Мияги не сумел. Его мигом доставили в тюремную больницу и откачали. Он тут же ухитрился, обманув охрану, выброситься с третьего этажа. Но и на этот раз самоубийство не удалось. Не суждено было ему умереть относительно легкой смертью.

Наверное, после этого следователи поняли, что Мияги будет молчать, и все равно допрашивали его с неимоверной жестокостью. Он ничего не сказал. Тюремщики прозвали художника «фанатиком». Мучили на допросах. Етоку терял сознание, его обливали водой, снова били. Говорил только в бреду. Звал умершего отца и жену.

Во время следствия Мияги сделал заявление. Вот часть его: «Понимая, что главная задача заключается в том, чтобы избежать войны между Японией и СССР, я принял решение вступить в организацию как простой солдат. Я принял участие в ней, отдавая себе отчет, что в военное время буду приговорен к смерти». Мияги проявил себя стоиком. Да, фанатичным, верным, преданным. Неизлечимо больной, страдающий от туберкулеза в последней его стадии, он скончался в тюрьме 2 августа 1943 года.

Если бы японцы знали, кто первым сообщил Советскому Союзу о подготовке их нападения на озере Хасан, они бы обращались с Мияги поаккуратнее. Не дано им было докопаться до того, что сигнал тревоги, тотчас в СССР принятый, подал именно этот смертник.

Не вступая в бессмысленный спор с Гудзем, замечу: существует и другое объяснение возвращения Мияги из Соединенных Штатов в Японию. Американцы еще в 1932 году собирались арестовать художника-японца, казавшегося им подозрительным. И чтобы не потерять ценного агента с необычной профессией, Мияги решили вывести из Америки. Сам он был не прочь поехать в Москву. Больше-то некуда. Мияги даже обратился с просьбой отправить его в Советский Союз. Ему не отказали, сообщив лишь, что «такая возможность изучается».

Но в это время в Японию отправился Рамзай, которому требовалась поддержка. И с согласия художника Берзин перебрасывает того в Токио. Следует встреча с Зорге и с Вукеличем в музее. Говорящий по-английски Мияги выступает в качестве гида, знакомит Рамзая и его спутника с секретами современной японской живописи. Прикрытие надежное, объясняющее общение с иностранцами. К тому же Зорге убеждается, что его потенциальный помощник хладнокровен, умен и уже неплохо знаком с разведывательной работой. Где еще найдешь такого среди японцев? И он уговаривает Мияги стать его другом. Живописец сомневается. И все же не может отказать советскому резиденту. Его «да» становится началом долгого и плодотворного для советской разведки сотрудничества. И началом конца группы Рамзая осенью 1941 года.

Никакой вины Зорге здесь нет. Конечно, важную роль художника понимал еще один помощник Зорге — югославский журналист Бранко Вукелич. С Мияги общался и Одзаки, но знакомство двух японцев подозрений до поры до времени не вызывало.

Все документы, попадавшие в руки Рамзая после обработки, моментально уничтожались. Законы конспирации соблюдались. Что можно было еще предпринять, чтобы обезопасить группу Рамзая? К тому же Мияги с давних американских времен тяжело болел туберкулезом. Сомнительно, чтобы человека обреченного заподозрили в работе на иностранную разведку. Полиция была осведомлена о его доходах от продажи собственных картин и чтения лекций о японской культуре на приличном английском.

Из США он привез три тысячи долларов — деньги по меркам 1941 года немалые. И Мияги об этих сбережениях иногда «пробалтывался». Уж не знаю, накопил ли их сам художник, или советская разведка заранее обеспечила агента этой суммой. Ее обладатель, человек свободной профессии, мог и не ходить каждый день на работу. Это устраивало не только его — главным образом Зорге. К тому же Мияги всегда отличало немногословие.

Супруга Одзаки не подозревала, чем занимается ее супруг. Профессионал Вукелич, разведясь, по предложению или приказу Зорге отправил жену на родину, в далекую Австралию. Новая спутница жизни — японка — ждала ребеночка, не до разведки ей было. А русская жена Макса — Анна Клаузен — работала на советскую разведку еще с шанхайских времен.

Так что выскажу свою точку зрения, которая согласуется с классической версией: Зорге сгубило время, уж очень долго держался он со своими людьми в Японии. Плюс случайность, которой стал выход полиции на Мияги. Увы, случай и предательство всегда довлеют над жизнью любого, даже самого осторожного разведчика.

Приведу еще одну точку зрения, высказанную полковником разведки, писателем Анатолием Георгиевичем Смирновым в его книге «“Висбаден” всегда на связи», в которой профессионально разбирается деятельность Зорге. Книга вышла в 2012 году в издательском доме Дальневосточного федерального университета. Может, из-за гигантских нашенских расстояний не добралась в нужном количестве до Москвы и заслуженной известности недополучила. А зря. «Висбаден» — это Владивосток, в котором и принимали радиошифровки из Токио. И было их столько, особенно в начале Великой Отечественной войны, что японцы рацию запеленговали, установили радиста и его друзей. Смирнов уверен, что это и стало решающим фактором в разоблачении всей группы. Не берусь судить, так ли, и считать, что это утверждение из разряда неоспоримых.

Но вот парадокс: Зорге едва не расстался с жизнью еще в самом начале 1930-х. Тогда покушение на него собирались совершить … немецкие коммунисты. Товарищи по партии не простили Рихарду «измены». Как мог он, твердый коммунист, сражавшийся на баррикадах, отсидевший в 1920-м в тюрьме, вдруг изменить марксистским убеждениям, записаться в арийцы и, главное, вступить в Национал-социалистическую рабочую партию Германии, проделать путь от коммуниста — до нациста. И приговор за это предательство был один — смерть.

Специальная служба компартии Германии уже начала охоту за «изменником». Откуда честным парням было знать, что их верный друг выполнял тяжелейшее задание Коминтерна, Москвы по внедрению в нацисты. Превозмогая отвращение, Рихард Зорге вживался в новый, ненавистный для себя образ. Удалось, и в 1933-м его приняли в НСДАП.

Партийный приговор отступнику был вынесен: ликвидировать, как предателя. По существовавшим правилам компартия Германии о своем решении уведомила Коминтерн: требовалось согласие находившихся в Москве товарищей. В коминтерновском центре ужаснулись. Забили тревогу. Приводить приговор в исполнение моментально и строжайше запретили.

Но и об этом Борис Игнатьевич Гудзь мне не раз, пусть коротко, без подробностей, однако рассказывал, вскоре пришла новая просьба дать санкцию на ликвидацию, затем еще одна. Понятно, все покушения были запрещены. Быть может, раз на четвертый соратники Зорге поняли, что здесь что-то не так. Но и этот запрет на ликвидацию представлял опасность для советского разведчика. А вдруг кто-то из несостоявшихся ликвидаторов будет захвачен фашистами и, не выдержав допросов в гестапо, станет предателем? Да просто проговорится. Так что над Зорге вечно висел дамоклов меч.

На мой вопрос, знал ли Зорге, что на него ведут охоту свои, Борис Гудзь не ответил.

И еще один довольно тонкий момент, в котором наши с Борисом Игнатьевичем точки зрения на деятельность Зорге не совпадали. Начинал Рихард Зорге свою работу разведчика под крылом, говоря по-современному, внешней разведки. В этой службе требуются политическая аналитика, глубокое проникновение в стратегические планы противника, взвешивание его потенциальных возможностей. И как раз в этом Зорге был необычайно, по тем давним временам даже неправдоподобно, силен. В одной из трех упоминавшихся книг, написанных в его московский период, публицист Зорге предсказал приход к власти фашистов. Упреки в том, что я делаю из Зорге провидца, не принимаются. Он и был настоящим провидцем.

Почитайте (или хотя бы полистайте) сборник «Рихард Зорге. Статьи. Корреспонденции. Рецензии», опубликованный в 1971-м издательством Московского университета. В книге воспроизведены материалы Зорге из нескольких изданий. Какие же они разные, эти работы, предназначавшиеся для журнала «Коммунистический интернационал» или, к примеру, для газеты «Франкфуртер Цайтунг». Той самой, что приветствовала сожжение нацистами книг, «вредных» для нации, Рембрандта объявляла неарийцем, призывала никогда не исполнять музыку Бизе, Сен-Санса и Шопена. Но все, в том числе и вышедшие в фашистской Германии труды Зорге опубликованы, несмотря на то, что автор никогда не писал их в стиле, предпочитаемом доктором Геббельсом. Зорге был не просто журналистом, репортером. Нет, теоретиком, аналитиком, смотрящим в будущее философом. Оценить значение его публицистики в далекое тревожное время, когда вопрос стоял о выживании одной отдельно взятой страны, строящей социализм, было крайне сложно, нереально.

Думается, разведчик опередил свое время на десятилетия и десятилетия, отказавшись от необходимого, однако лишь сиюминутного, сугубо оперативного подхода. Он заглядывал в далекое будущее. Не предсказывал, но и не только информировал, а и анализировал события в развитии. И статьи Зорге, видевшиеся в военной разведке, куда его перевели, определенной если не блажью, то тратой его (и не только его) драгоценного времени, были предтечей, скорее образцом той информационно-аналитической работы, за которую внешняя разведка впервые серьезно взялась в годы Великой Отечественной войны. Ведь совсем не зря весной 1943-го был создан Информационный отдел Первого управления Наркомата Комитета государственной безопасности — по существу именно аналитическая служба. Косвенно, пусть косвенно, но как раз Рихарда Зорге можно считать одним из первых аналитиков внешней разведки. Хотя в последние годы он и трудился в разведке военной. Уверен, что обоим ведомствам будущий Герой Советского Союза приносил пользу величайшую.

Как много в судьбе разведчика зависит от удачи и счастливого для него стечения обстоятельств! Как часто прижимают его к земле нагромождения всевозможных случайностей и порой совершенно нелепых совпадений.

Был и в карьере Зорге момент, когда его провал казался неминуем. Такое может произойти с любым разведчиком-нелегалом, его нельзя избежать и предотвратить. Потому что нет от слепой случайности противоядия. В 1933 году в Берлине злой рок явился на прощальный перед отъездом в Токио ужин прессы в лице некого Густава Хильгера, приглашенного по совету одного из покровителей Зорге. Когда Рихард услышал фамилию будущего гостя, то в памяти промелькнули какие-то воспоминания, ассоциации — не больше. На вечер пришел даже Геббельс. И Хильгер — тоже. Всмотревшись в лицо будущего корреспондента в Токио, без предисловий осведомился: где мог раньше видеть доктора Зорге? И сам же ответил, что, кажется, месяца четыре назад в Большом театре в Москве. Да-да, на опере «Чио-Чио-сан», имеющей некоторое отношение к нынешней командировке журналиста. И даже припомнил, что тот был с очаровательной спутницей, блиставшей красотой.

Память не подвела Хильгера — многолетнего заместителя заведующего отделом торговой политики, советника по вопросам экономики посольства Германии в СССР. Зорге действительно пригласил Катю Максимову в Большой. Так они отметили вступление в брак. Никаких экстравагантностей в Большом театре Зорге не допускал. Уже тогда разведчикам не слишком рекомендовалось светиться в людных местах, где могли произойти какие-то непредвиденные встречи. Не под запретом, однако нежелательны были также известные рестораны, художественные галереи, театры, включая, конечно, Большой, в котором каждый живущий в Москве иностранец считал своим долгом побывать.

Замечу, этот предвоенный полузапрет действовал и в 1950— 1970-е годы, когда, к примеру, наш разведчик Ким Филби, исчезнувший из Бейрута и тихо-тихо живший в Москве, лицом к лицу столкнулся в том же Большом театре с коллегой — британским журналистом, с которым работал, надо же, в Бейруте, откуда таинственно испарился. Тот в своей статье упомянул о встрече с Филби, описав к тому же его спутницу. Для английской разведки это стало подтверждением: да, Филби там, где и должен был быть, — в Москве.

Но та случайная встреча состоялась уже после бегства Кима, а Зорге находился в берлинском журналистском клубе в окружении людей с повязками со свастикой на рукавах черных мундиров. Но Рихард вывернулся. «Вспомнил», что они действительно совсем недавно виделись с Хильгером в редакции одной мюнхенской газеты. Привел и имя человека, который тогда присутствовал, — своего собственного брата, как и он, Рихард, доктора наук. Брат, конечно, подтвердил бы его слова.

Хильгеру было бы достаточно заглянуть в полицейский архив, чтобы на всякий случай проверить, что за журналист отправляется в Японию. Однако Зорге снова повезло. Любитель оперы из посольства Германии до архивов, это уж абсолютно точно и понятно, не добрался. А то бы операции под кодовым названием «Рамзай» не состояться.

И раз уж встретился нам на страницах этой книги советник Хильгер, то припомним, рядом с кем трудился он в посольстве Германии в Москве. С Герхардом Кегелем. Прежде чем занять дипломатический пост, Кегель успел побывать подпольщиком, вступить в компартию Германии, наладить контакт с журналисткой Ильзе Штебе, которую гестапо впоследствии выследило и казнило как советскую шпионку. А Кегель, немало для СССР сделавший, выжил и даже издал после войны переведенную и на русский книгу «В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста». От Кегеля наши службы впервые узнали имя приехавшего с непонятной инспекцией в Москву молодого немецкого химика, оказавшегося будущим шефом всей фашистской внешней разведки Вальтером Шелленбергом. И, здорово поддав в «Национале», Шелленберг вдруг выдал, что важной целью грядущей и уже близкой войны Германии с СССР будет выход на линию «А — А» — Архангельск — Астрахань. Кегель моментально сообщил об этом советским друзьям. Жизнь подтвердила, что опьяневший Шелленберг не врал. А Кегель, благополучно переживший войну, обосновался после нее в Восточной Германии. Занимал в ГДР важные государственные посты.

Еще один раз пощадил Зорге или, возможно, так до конца и не понял всего ему внезапно открывшегося морской атташе германского посольства в Японии Пауль Веннекер. В отпуске в Германии пришла ему в голову мысль навестить мать Рихарда. Мама ушла накрывать на стол, а моряк, копаясь с ее разрешения в домашней библиотеке друга, случайно натолкнулся на написанную Зорге еще 13 лет назад брошюру о Розе Люксембург. Сугубо марксистский подход к изложению событий хорошо знакомого ему автора — фашиста-единомышленника поразил Веннекера. Если бы эту работу сейчас нашли в доме гестаповцы, концлагерь грозил бы всем родственникам Зорге, а уж автору… И Веннекер притащил книжечку в Токио, отдав Рихарду. А тот на глазах Пауля тотчас сжег ее. И все же не избежал вопроса: «Ты, Рихард, коммунист?» Зорге отшутился, что давным-давно был, как и многие молодые, розовым. Веннекер шутку принял.

Признаться, роль Веннекера в деле Зорге осталась мне не до конца понятной. Когда уже осенью 1941-го Рамзай почувствовал, что кольцо вокруг его группы сжимается, то сложил в саквояж все наиболее ценное. Даже некоторые секретные бумаги. И отнес в дом Пауля Веннекера. Как объяснить этот поступок? Это ли не степень высшего доверия? Догадки можно строить любые. А ошарашенный атташе, узнавший об аресте Рихарда, не потащил саквояж в посольство. Чем бы это могло для него закончиться? Он взял и сжег бумаги. Что это было? Забота о собственной шкуре или товарищеский жест? А может, жест сочувствующего? Или, что ничем и никак не доказано, поступок соратника?

Немного узнали в гестапо и от посла Отта. Не только генерал-майор был в курсе того, что Рихард был близок с его женой. А уж дружба с Зорге выставлялась послом напоказ.

Почему бы и нет, если Рихард Зорге, живя и работая в Токио, поддерживал отношения с министром иностранных дел Германии Иоахимом Риббентропом. Подтверждение тому письмо, найденное в мае 2015 года в токийском магазине раритетов. Послание датировано 4 октября 1938-го. В нем нацист поздравляет доктора Зорге с 43-летием: «Мы ценим ваш выдающийся вклад в деятельность посольства Германии». К посланию прилагается и большая — 29 на 23 сантиметра — фотография Риббентропа. И как после этого не доверять Рихарду?

После ареста Зорге послу Отту приказали сдать дела и прибыть в Германию. Там его ждали суд, неминуемый концлагерь, а то и смерть. Тут же пришел приказ о разжаловании генерал-майора Отта. Коллеги по абверу поторопились, дав ясно понять, что рассчитывать на пощаду нечего.

Не испытывая судьбу, набравшийся опыта абверовец молча повиновался. Вместе с женой отправился в Берлин. Через Китай. В Пекине следы его затерялись. Выплыл Отт только после войны. Вернулся в Германию. Никаких наказаний «ни от белых, ни от красных» не понес.

А вот консулу Гансу Отто Мейснеру, поддерживавшему с Зорге дружеские отношения, быстро пришлось расстаться с тепленьким местечком. Его отправили на грозный Восточный фронт, где бывший дипломат воевал танкистом. Выжил, сохранил добрые воспоминания о Рихарде и написал о нем книгу «Кто вы, доктор Зорге?». Она и стала по существу первым серьезным литературно-документальным рассказом о деятельности советского разведчика, пробудила интерес к нему во всем мире. Но и Мейснер о многих свершениях своего приятеля мог лишь догадываться. Чтобы восполнить собственное незнание, ввел в книгу вымышленный персонаж — японскую танцовщицу, сотрудничавшую с Рамзаем. В исполнении писателя-любителя эта дама иногда воспринимается героиней комикса, что подрывает доверие ко всему Мейснером сочиненному.

Я полагаю, единственным человеком, твердо знавшим, кем стал Зорге, был его брат Герман. Старший брат Вильгельм погиб во время Первой мировой войны, а доктор наук Герман, как я писал выше, в былые времена симпатизировал левым. Сначала он искренне помогал Ике, потом редкие встречи с младшеньким его уже тяготили. Он не просто догадывался, знал, откуда раз в несколько лет наведывается в Германию Рихард. Смею предположить, Ика не тратил сил на вымыслы. Брат, по планам Москвы и его собственным, должен был помогать в приобретении нужных связей среди политиков, журналистов, да кого угодно. Жестоко, но Герман был приперт к стенке. Или помощь, или…

И Герман выполнял все, нет, не требования, а просьбы младшего брата. Сводил его с нужными людьми, давал рекомендации, хлопотал. Лишь бы Рихард скорее убрался туда, откуда приехал, или куда захочет, только бы не появлялся на этом опасном для него и родственников немецком горизонте. Последний раз братья увиделись во время приезда уже известного токийского корреспондента Рихарда Зорге в Германию. Не было в их встрече тепла и искренности. Но Герман и тогда в очередной раз выполнил все просьбы Рихарда.

В 1941 году после провала брата в Японии Герман Зорге был арестован гестапо. Не только разведчики ходят под богом. Их близкие — тоже.

А уж верные помощники, агенты, сослуживцы, просто знакомые… Много разговоров ведется об умелых действиях японцев, запеленговавших передатчик Клаузена. Якобы благодаря этому они точно вышли на дом Макса. Но здесь тоже нет, как я писал, однозначных ответов. Группа Рамзая действовала в Токио больше восьми лет. Огромный срок именно для организованной группы, передающей свои сообщения в основном при помощи радиосвязи. Примеры подобной живучести разведгрупп редки. Но японцы вышли на радиостанцию только в последние 16 месяцев работы группы — в 1940—1941-м. И то лишь потому, что объем радиопередач резко возрос. Рихард и его люди сознательно отбросили постоянно проявляемую раньше осторожность. Надвигалась война с Германией, и они понимали ценность своих сообщений. Откладывать их, переносить на потом было губительно для СССР. И товарищи Зорге сознательно рисковали.

Нежданную помощь в разоблачении группы Рамзая профессионалам из японской контрразведки оказали местные радиолюбители. Какую же они проявили настырность! Это их усилиями Клаузен и попал под колпак. В его присутствии в доме был нагло проведен несанкционированный обыск, правда, ничего не давший.

Но дотошные японцы почерк радиста изучили досконально. Были уверены, что он принадлежит одному, лишь одному и очень квалифицированному специалисту. И если даже радиостанция пеленговалась в разных точках, то радист оставался все тот же. Радиус поисков сужался. В конце концов прояснилось, что все передачи в отличие от прошлых лет ведутся из дома немца Зорге, его соотечественника коммерсанта Клаузена или югославского журналиста Вукелича.

Офицер японской контрразведки явился в немецкое посольство с предупреждением: подданные Германии занимаются в Токио деятельностью несовместимой с официальным пребыванием в стране. Самоуверенные немецкие дипломаты дали решительный отлуп «этим наглым японцам». Посол Отт в разговоре с Зорге обвинил их в шпиономании.

Наверное, развязка могла бы наступить и быстрее, если бы японская контрразведка смогла точнее оценить все имеющиеся в ее руках данные. Но японцы с трудом представляли, что угроза может исходить от разведки дружественной Германии. Ведь они в принципе были союзниками фюрера. С СССР Япония воевать в данный момент не собиралась. Значит, остаются США, граждане которой и вызывали главные подозрения у Токио.

Японцами не исключалось и участие английской разведки. Не случайно прямо в Токио летом 1940 года бесследно пропал британский журналист из Рейтера Джеймс Кокс. По слухам, японцы сочли его резидентом английской разведки. А потом короткой строчкой в прессе промелькнуло, что подозревавшийся в шпионаже Кокс выбросился с третьего этажа.

Многочисленные промахи и просчеты японцев тоже позволили продержаться группе Рамзая дольше отпущенного.

Сталин не пошел на обмен

Все-таки почему не был произведен обмен Зорге на нескольких японских генералов? Ведь было такое предложение. И это — не миф. После войны неоспоримый факт возможного обмена подтвердил один из содержавшихся в Москве крупных немецких разведчиков. Он прямо показал, что в Токио были не прочь обменять Зорге на нескольких своих старших офицеров, захваченных уже воевавшими с Японией американцами. Две стороны проявили заинтересованность в обмене.

Но Иосиф Виссарионович на это не пошел. Сталин, и не только он, считал Зорге двойником, работавшим и на нас, и на Германию. Некоторые близкие к «отцу народов» руководители разведки подозревали Зорге в сотрудничестве с немцами.

Однажды Сталин сообщил Георгию Жукову, в ту пору начальнику Генерального штаба Красной армии, что «один человек передает нам очень важные сведения о замыслах гитлеровского правительства. Однако на этот счет у нас имеются некоторые сомнения. Мы им не доверяем, потому что, по нашим данным, он двойник». Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях» полагает, что Иосиф Виссарионович «вероятно, имел в виду Рихарда Зорге, о котором я узнал только после войны».

Может, Сталин и хотел бы поверить Рамзаю. Но в таком случае разрушалась вся его стратегическая концепция, основанная на укрощении им, Сталиным, Гитлера. И тонко чувствовавший, куда ветер дует, начальник военной разведки генерал-лейтенант Голиков написал на полях радиограммы Зорге о возможной дате начала войны во второй половине июня 1941-го и о переброшенных на наши границы 150 немецких дивизий: «В перечень сомнительных и дезинформирующих сообщений Рамзая».

Макс Клаузен потом рассказывал, что «мы получили странную радиограмму. В ней говорилось, что возможность нападения представляется Центру невероятной. Рихард был вне себя. И воскликнул: “Это уж слишком!”».

И тут же сошлюсь на воспоминания Вальтера Шелленберга. Руководитель немецкой внешней разведки называет Зорге «токийским агентом Главного управления имперской безопасности», а его сведения, передаваемые в Берлин, «первоклассной информацией». Как это ни покажется невероятным, но это, скорее всего, — чистая правда. Просто так творить и писать свои статьи фашисты из посольства журналисту Зорге не позволили бы. Он передавал отобранную политическую информацию непосредственно послу Ойгеру Отту. В ней не было ни капли дезинформации. Иначе, снова обращаюсь к свидетельству Гудзя, был бы Рамзай тут же разоблачен. А его сделали пресс-атташе посольства, а по существу первым советником посла. И благодаря этому Зорге совершил то, чего, насколько я знаю, не удалось в таких вселенских масштабах ни одному разведчику мира.

Однако в годы войны все это было не так очевидно. Сталин не высказал никакого желания помочь Рамзаю. Но работало же в Токио советское посольство, вскоре узнавшее, что Зорге — советский гражданин. И тут тоже никаких действий, полное молчание. Да и не могли наши дипломаты ничего предпринять без согласия вождя.

Обмен Зорге на японских генералов, захваченных американцами, или их агентов, арестованных в СССР, виделся вполне реальным. Но никто и пальцем не пошевелил, чтобы вступить с японцами в переговоры. Хотя следует иметь в виду, что именно в суровые годы войны такой практики не существовало. От провалившихся разведчиков просто отрекались. Так и о группе Рамзая предпочли «забыть».

Для разъяснения вновь обращусь к Борису Гудзю.

— Да Сталин и не пытался спасти Зорге. Он был мстительным, злобным человеком. Но и здесь я позволю себе высказать свою сугубо личную версию. По крайней мере, взглянуть на события так, как они видятся мне. Предполагаю: японская охранка, Зорге арестовавшая, все же до поры до времени не знала, что он именно советский разведчик.

— А за кого же они тогда его принимали?

— Японцы думали, что он — немецкий шпион.

— Прямо сталинская версия.

— Рихард Зорге не был никаким двойником. Да, стажер немецкого военного атташата Ойгер Отт с помощью советского резидента Зорге вырос до генерала, а в 1939 году и посла Германии в Японии, отношения между ними были исключительно доверительными. Говорят, Зорге помогал Отту. И правильно, это само собой разумеется. Он улавливал тончайшие нюансы, до которых туповатому немецкому офицеру Отту было никогда не добраться. Даже лежа в больнице после аварии на мотоцикле, сумел набросать пришедшему к нему Отту главные тезисы выступления в Берлине. И тот их использовал. Конечно, помогал, тянул и вытянул в послы. А как нашему разведчику удалось бы проработать столько лет с Оттом, если бы он не давал ему никаких сведений о Японии? Надо было общаться, оставаться на соответствующем уровне. И Зорге его бесконечно консультировал, снабжал квалифицированными советами, никогда не подбрасывая дезинформацию. Иначе быстренько бы провалился. Он близко сошелся с Оттом. И в ответ получал от того бесценные сведения. Имел доступ к черной папке, в которой Отт хранил все наиболее важные донесения, отосланные посольством Германии в Берлин, и все указания, информацию, полученные оттуда. Бывало ли такое в истории нашей или других разведок? И так на протяжении нескольких лет. А когда Зорге вырастил из исполнительного, но недалекого абверовца Отта посла, то тот уже не мог обходиться без опеки друга Рихарда. Немецкий посол был в полной зависимости от советского разведчика, Зорге превратил его в надежный и неиссякаемый источник информации, которую сам и контролировал, преподнося Отту в нужном для СССР виде. Рамзай видел в кипе донесений, собранных всей немецкой агентурой в Японии, больше, чем приоткрывалось Отту.

Зорге не только угрожали пытками, но и пытали. И эти пытки было невозможно выдержать. Я считаю, что после ареста Рамзай раскрылся, признался. Как — дано понять только тому, кто сам испытал подобное. Судить Зорге за это я не могу. И позицию, которую он избрал, избавив себя впоследствии от пыток, называю правильной. Он решился открыто сказать: я — советский разведчик, я — не противник Японии, я — ее друг. Дружу с японским народом, стараюсь, чтобы у моей страны не было с ним осложнений.

Понимаете, как он поставил вопрос: я — друг, а не собиратель шпионских сведений. И тут высказываю вам, повторюсь, лично мою точку зрения. Зорге проявил себя вроде бы и как человек Коминтерна. Он не шпион, а идейный работник. А в СССР связи с Коминтерном старались скрывать. Сталину позиция, занятая Зорге, не понравилась.

— Извините, если вопрос покажется несколько обывательским. Не кажется ли вам, что замечательный разведчик всегда был чересчур неравнодушен к прекрасному полу?

— И в свои 100 с лишним лет я вам отвечу так: а что в этом плохого?

— Может, вашему начальству не нравилось, что Зорге, женатый на москвичке Екатерине Максимовой, был в Токио совсем не одинок? Ведь тогда разведчикам приказывали блюсти себя строго.

— Что-то я такого не припоминаю. Зорге жил с японкой Исии Ханако, которая после войны разыскала его прах. Думаю, собрала горстки земли и пепла на месте захоронения. Впоследствии поставила Зорге памятник. Вот какие японские женщины. Она сохраняла верность любимому до самой своей смерти в 2000 году. Зорге был настоящим мужчиной. По легенде, холостяк. Сидит в Японии годы и годы. Здоровый, нормальный человек. Ясно, что какую-то штучку себе там заводит. Может, были у него кроме японки какие-то другие встречи. Наверное, с германскими дамами, он нам информации об этом не давал. А мы не спрашивали: с кем вы там? Такие вопросы отпадают, они ни к чему.

Добрые и светлые люди перевели с японского специально для книги писателя Валерия Поваляева «Японский лабиринт» кипы материалов о годах, проведенных Зорге в тюрьме. Эти свидетельства использовались в зарубежье во время одной из международных конференций, посвященной разведчику.

Мучительное существование в тюрьме Сугамо, режим в которой считался даже по военным японским меркам жесточайшим. Ежедневные допросы, когда сил не остается ни на что. Почти три года в крошечном каменном мешке. На полу — грязная циновка, в углу — параша.

Раньше об этом лишь догадывались, хотя отгадка-то была проста, напрашивалась. Зорге действительно пытали. Выплыли на свет документы о допросах с пристрастием. Ногти изранены: под них медленно загоняли острые длинные иглы. Запястья изуродованы бамбуковыми тисками, которые приносили ему неимоверные страдания. Лишь однажды Зорге изменил себе: попросил оставить в покое хотя бы его руки. Изуверы еще туже сжали их тисками. То была последняя просьба Зорге. В дальнейшем он лишь изводил тюремщиков молчаливым презрением.

Но годы тюрьмы истощали. И даже прирученный Зорге крысенок исчез из камеры. Иногда вместо крысенка упоминается лягушонок, якобы занесенный в тюрьму порывом обрушившегося на Токио урагана. Однако и крысенок-лягушонок сбежал, оставив заключенного один на один со следователем, методично, месяцами выдавливавшим из Рихарда нужную информацию.

Следствие по делу группы Зорге продолжалось два года. В камере появился низенький столик. Зорге разрешили вести записи. Относительно недавно японцы раскрыли их содержание.

О мужестве Зорге, о его вере в Советский Союз можно судить по признанию, сделанному на допросе 24 марта 1942 года: «Я категорически отбрасываю мысль, что СССР в результате войны с Германией потерпит поражение или будет сокрушен. Если вообразить самое тяжелое для СССР, то оно, я полагаю, заключалось бы в потере Москвы и Ленинграда и отходе в результате этого в бассейн Волги. Но даже и в этом случае Германия не сможет захватить Кавказ… СССР сохранит огромную силу сопротивления. Вот почему я уверен, что бессмысленно предполагать, будто Советское государство сможет оказаться разгромленным».

Еще во время следствия Зорге сделал и такое заявление: «Сейчас… я еще более укрепляюсь в правильности моего решения, принятого 25 лет назад. Я могу решительно заявить об этом, обдумывая все, что произошло в моей судьбе за эти 25 лет и особенно за последний год».

Суд в Токио был закрытым. Дело слушали семь человек в черных мантиях. На суде Зорге сказал:

— Сам Советский Союз не желает иметь с другими странами, в том числе и с Японией, политических конфликтов или военного столкновения. Нет у него также намерения выступать с агрессией против Японии. Я и моя организация прибыли в Японию в 1933 году вовсе не как ее враги… Мы своей деятельностью стремились отвести возможность войны между Японией и СССР».

Ему вторил Ходзуми Одзаки, арестованный в собственном доме 14 (по другим данным 15-го) октября 1941 года. Слова при прощании с женой, как и многое из того, что делал Одзаки, были пророческими: «Не тревожься. Я знал, на что шел. В итоге все будет хорошо».

Одзаки держался твердо. Мне кажется, я знаю причину: Ходзуми на 100 процентов предвидел, чем может — или должно — завершиться многолетнее сотрудничество с советской разведкой, начавшееся еще в Шанхае. Развязка невольно приближалась с каждым годом рискованной работы, с каждым новым его сообщением, переданным Зорге. И журналист откровенно признавался в этом прокурору токийского окружного суда:

— Мы не могли предотвратить нападения фашистской Германии на СССР. У нас не было иного выхода, кроме как собирать информацию, помогавшую советскому правительству правильно оценить обстановку и принять необходимые меры.

Только за первые две недели допросов с пристрастием Одзаки похудел на 15 килограммов.

Зорге взял всю вину на себя, сознательно преуменьшал роль всех остальных членов его группы. 29 сентября 1943 года судьи вынесли приговор: Зорге и Одзаки — к смерти через повешение, Клаузена и Вукелича — к пожизненному заключению. Анна Клаузен получила семь лет.

И тут надо обязательно отметить, что не все арестованные по делу Зорге понесли вынесенные им наказания. Среди информаторов Одзаки был и 46-летний Кен Инукаи. Богатый землевладелец, член японского парламента и сын премьер-министра Японии Цуесси Инукаи, убитого в 1932 году. Его принадлежность к группе Зорге была доказана. Однако сын бывшего премьера и депутат был помилован благодаря принадлежности к японской правящей верхушке. После войны Кен Инукаи даже занимал пост министра.

Сайондзи Кинкадзу, сын князя Сайондзи Киммоти, был советником в кабинете министров Японии. Ввиду высокого происхождения и занимаемого поста осужден на три года тюрьмы — условно.

Годы, проведенные в тюрьме, сказались на здоровье некоторых осужденных членов группы Зорге. Многие из них скончались в заключении или вскоре после выхода из него в 1945 году. Так, информатор Мияги дамская портниха Китабаяси Томо умерла почти сразу же после освобождения.

Апелляции Зорге и Одзаки отклонили. Их перевели в камеры смертников, где они промучились больше года. Каждый день мог стать для них последним.

Вукелич скончался в тюрьме от воспаления легких через два месяца после казни Зорге и Одзаки — 13 января 1945 года. Как же его пытали, какие мучения он перенес, если в день смерти до этого пышущий здоровьем сорокалетний мужчина весил всего 32 килограмма!

После присвоения Рихарду Зорге — посмертно — звания Героя Советского Союза супругов Клаузен пригласили в Москву. Много чего рассказал Макс московским кураторам. Он отбывал пожизненный срок в тяжелых условиях. Болел, лечился в тюремном госпитале. И выжил. Когда они с Анной встретились, то не узнали друг друга.

Супруги в 1946 году переехали в ГДР. В Берлине написали для нас, потомков, свои воспоминания.

19 января 1965 года в доме 2 на Лубянке Максу Клаузену вручили орден Красного Знамени, а его жене Анне — Красной Звезды.

Вспомнили и о спутнице Зорге Исии Ханако. И она побывала в Москве. Рассказывала соратникам Рихарда, как отыскала останки любимого на токийском кладбище Тама. В братской могиле, где покоятся сотни жертв борцов с нацизмом, Ханако с помощью друзей сумела найти тело Зорге. Опознала его по золотым зубам, да еще и по примете, о которой мы уже упоминали: после ранения одна нога была чуть короче другой. Исии несколько лет собирала деньги на памятник Зорге. И собрала. До самой ее смерти не исчезали живые цветы у памятной гранитной плиты.

В Москве Исии Ханако показала массивное золотое кольцо. По ее словам, оно было выплавлено из зубов Рихарда. Руководство КГБ СССР было столь тронуто ее верностью Зорге, что, невзирая на определенные правила и ограничения, пригласило Исии Ханако отдохнуть в своем ведомственном санатории в Сочи. Предложение было с благодарностью принято.

А казнили Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки 7 ноября 1944 года.

Почему казнь разведчиков состоялась именно в день советского государственного праздника? В прокуратуре Токио этому дали свое объяснение: «Был специально выбран день годовщины русской революции, исходя из благожелательства, характерного для кодекса самурайской морали». Какое же это благожелательство? Настоящая циничная извращенность. Двух патриотов лишали жизни в один из светлейших для них, по крайней мере для Рихарда, дней. Ни Одзаки, ни Зорге ни намеком не сообщили о дне и времени казни.

В утро казни Зорге, извинившись перед пришедшим священником, вежливо отказался от исповеди. Для меня этот жест значит многое. Он ни в чем не предал себя и в последний миг. Был атеистом и умер им.

За несколько минут до казни попросил не завязывать ему глаза. Так подготовился к уходу, что знал: выдержит, не допустит слабины. Сам, не дав в последние мгновения осквернить себя прикосновением чужих холодных и враждебных рук, накинул на шею веревку с петлей.

Но вот еще один миф. Перед смертью в тысяча сотый день своего заточения, пришедшийся на 27-ю годовщину праздника 7 Ноября, Зорге, одетый в красную рубашку, выкрикнул на японском, что Красная армия все равно победит. Красная рубашка действительно была, как и на других смертниках. А что выкрикнул, так это вряд ли. На японском языке Рихард, в отличие от всего написанного, говорил плоховато. Что он на самом деле выкрикнул, останется неизвестным.

Однако записи из протокола о приведении приговора в действие остались. Природа была против его кончины. Прошло 18 минут после того, как открылся люк, в который провалилось тело, а сердце Зорге все еще билось. Оно остановилось в 10 часов 38 минут.

Приблизительно так же высшие силы протестовали против смерти супругов Джулиуса и Этель Розенберг, казненных американцами по обвинению в шпионаже в 1953-м. Несмотря на мощные электрические разряды, сердце Этель билось и билось. Все закончилось только тогда, когда изумленный палач «врубил» свой смертоносный прибор на полную мощь.

Кто открыл нам Зорге

Это сегодня для нас Зорге великий разведчик. А в 1950— 1960-е годы, когда мир уже вовсю склонял имя легендарного Рихарда, в Москве ни о каком Рамзае и не слышали. Или слышать не хотели?

До сих пор витает множество слухов, каким же все-таки образом была пробита брешь в стене тотального молчания или, скорее, умалчивания. В основном, и не без определенных на то оснований, благодарят Хрущева. Славят Ива Чампи, снявшего прекрасный фильм «Кто вы, доктор Зорге?». И в этом тоже есть определенная доля истины.

Но всё началось совсем не с дорогого Никиты Сергеевича и не с французского кинорежиссера, чей фильм в мировом прокате назывался «Кто вы, месье Зорге?». Этот прорыв из небытия подготовил и осуществил генерал-полковник Николай Захаров, назначенный в 1961-м заместителем председателя КГБ. Для этого Николаю Степановичу пришлось пойти против министра культуры СССР Екатерины Фурцевой.

Ну а если по порядку, то довольно эксцентричный режиссер Ив Чампи выпустил кинокартину о Зорге с западногерманским актером Томасом Хольцманом в главной роли в 1961 году. И фильм пошел по мировым экранам. Везде, кроме СССР, во славу которого он, собственно, и был снят. Иметь такого разведчика — честь для любой страны. И воодушевленный Чампи в дни холодной войны, полного неверия и недоверия к Советскому Союзу пробивается в 1962-м в Москву для показа кинокартины. Вот энтузиаст! Пробился, однако не дальше Министерства культуры. Вдруг выяснилось: и среди советских разведчиков, страшное дело и действительно неожиданное открытие, попадаются любители женщин. Да еще какие! Например, Зорге, который на экране не раз и даже не два занимался любовью (закройте глаза, зрители СССР) с разными женщинами. Фурцевой и ее соратникам фильм не показался и был отвергнут. Сотрудников ведомства, на которое трудился Рихард Зорге, на просмотр не пригласили. Ошеломленный неудачей Чампи ретировался восвояси.

И все же не отчаялся. Узнав, что в стране, которую его киногерой считал родиной, создан Комитет по кинематографии, он предложил его главе Алексею Романову посмотреть картину.

По отзыву двух моих наиближайших родственников, которым я, безусловно, доверяю, Дом кино, тогда еще на улице Воровского, брали штурмом. Те, кто все-таки взял, вернулись домой за полночь в восхищении. Длиннющий, ростом в 190 сантиметров, Хольцман был и загадочен, и хорош собой, и, что удивило многих, западный немец сыграл Рихарда Зорге так, что сомнений в патриотизме советского разведчика не оставалось. Как пишет в своих воспоминаниях, опубликованных в журнале «СБ», Николай Захаров, в Дом кино попал с его разрешения и случайно узнавший о необычном кинопоказе сотрудник внешней разведки Сергей Александрович Кондрашов. Захаров попросил полиглота Кондрашова составить аннотацию фильма. Приказ был выполнен. Кондрашов указал: картина отличная, правда, ну, что возьмешь с режиссера-француза, многовато откровенных сексуальных сцен.

Захаров попросил Романова, не склонного к покупке картины, все же передать ему ленту. И руководителям КГБ фильм понравился. А дальше, как это было и бывает, через начальника охраны Хрущева первому человеку страны передали аннотацию.

Офицеры — синхронные переводчики из органов прибыли в Дом приемов, где должны были бы показать «Кто вы, месье Зорге?». Вдруг выяснилось, что в розданном гостям списке для просмотра значатся десять фильмов. «Зорге» среди них не оказалось. И тут Хрущев случайно вспомнил, что зампред КГБ предлагал посмотреть фильм «о каком-то разведчике».

— Во время сеанса тишина в зале стояла гробовая, — вспоминал Захаров. — А когда вспыхнул свет, Никита Сергеевич ошарашил собравшихся вопросом, как им фильм. Ответом было молчание. Разве можно говорить поперед батьки. И тут Никита Сергеевич неожиданно для многих признался: фильм — хороший, ему, например, понравился. Мгновенно прозвучало всеобщее и единодушное восхищенное одобрение и личностью героя, и картиной.

Приказом Хрущева лента был закуплена и в кратчайшие сроки дублирована. В советском прокате фильм вышел под названием «Кто вы, доктор Зорге?».

Рихарда Зорге, то бишь Томаса Хольцмана, озвучивал тончайший мастер дубляжа Николай Александрович. Фильм бил рекорды посещаемости. До «Мертвого сезона» с отечественным тогда Донатасом Банионисом в главной роли и с самим полковником Абелем в первых кадрах советскому народу предстояло прожить еще целую пятилетку.

А руководство КГБ быстренько обратилось в ЦК КПСС с ходатайством о награждении разведчика и его группы государственными наградами СССР. Что и сделали: 5 ноября 1964 года Рихарду Зорге было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно), а его друзьям — живым и, увы, большей частью мертвым — боевые ордена. 6 ноября 1964 года газета «Правда» написала: «Только через двадцать лет сложились условия, позволяющие рассказать правду о Зорге. По достоинству оценены его выдающиеся заслуги перед Родиной, его мужество и геройство. Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 5 ноября 1964 года тов. Рихарду Зорге посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Люди доброй воли с великой благодарностью вспоминают коммуниста-интернационалиста, пламенного антифашиста и борца за мир — советского разведчика Рихарда Зорге». Справедливость, благодаря многим слившимся воедино факторам и счастливым обстоятельствам, все же восторжествовала.

А если бы не фильм Чампи? Нет у меня ответа.

Рамзай еще не уходит

Интерес к Зорге и всему с ним связанному сейчас огромный. Приведу некоторые отзывы о деятельности группы Рамзая из уже упомянутой книги Анатолия Георгиевича Смирнова. И принадлежат они вовсе не соратникам Зорге по борьбе и не нашим идеологическим единомышленникам.

Первыми постарались изучить опыт советского разведчика американцы, сразу же после войны попытавшиеся провести расследование «дела Зорге» и по горячим следам изучившие попавшие в их руки материалы. Итог анализа деятельности группы Рамзая подведен в докладной записке, датированной 1946 годом и предоставленной командующему оккупационными войсками США в Японии генералу Макартуру: «С 1933 по 1944 годы (именно так. — Н. Д.) Зорге обеспечивал Советский Союз всеобъемлющей информацией о намерениях Японии в военной, политической и экономической областях. Красная армия постоянно находилась в курсе состояния тех или иных планов Японии. С учетом этого она могла планировать свои действия и принимать решения».

Еще более категоричен Джон Эдгар Гувер. Вот восторженный отзыв о Рамзае директора ФБР: «Пожалуй, наиболее успешной из всех шпионских операций Второй мировой войны стала деятельность в Японии разведывательной группы под руководством немецкого коммуниста, доктора Рихарда Зорге». А директор ЦРУ Аллен Даллес вопрошает: «Как удавалось Зорге так долго избегать разоблачения?»

«Группа, руководимая блестящим изобретательным разведчиком Рихардом Зорге, совершала поистине чудеса», — пишет Чарлз Валюби, начальник Тихоокеанских войск США в годы Второй мировой войны.

Придерживаются столь же высокой оценки Зорге и англичане. Так, профессор истории Чарлз Вайтон в свое время утверждал: «Рихард Зорге, бесспорно, был величайшим шпионом Второй мировой войны. Нынешний Советский Союз, да, пожалуй, и вся система мирового коммунизма обязаны своим существованием этому немцу — русскому».

Даже руководитель 4-го отдела СД РСХА Вальтер Шелленберг, возглавлявший разведку Третьего рейха за границей, вынужден был признать: «Зорге нанес непоправимый урон японцам». Хочется спросить: а вам, фашистам, что, не нанес?

В ХХI веке интерес ко всему, что связано с Зорге, еще более возрос. Наверное, поэтому наследие Рамзая до сих пор изучается. И не только людьми его профессии, но и учеными самых разных стран. Ежегодные международные семинары, где исследователи выступают с докладами, посвященными деятельности Рамзая, проводятся в самых разных странах — от Японии до Австралии.

Хорошо, что россияне тоже вносят свою лепту в эти международные форумы, выступая с подробными докладами. Тут уж, как говорится, кому, как не нам.

В Москве на вечерах, посещаемых и ветеранами разведки, и просто публикой читающей, интересующейся, обсуждается профессиональная работа Зорге. Так, полковник внешней разведки в отставке, писатель Олег Нечипоренко высказал свою гипотезу: Зорге сумел продержаться так долго, потому что никак не попадал под стереотип разведчика. Его поведение, манеры, увлечения не соответствовали общепринятым канонам. Это и спасало, оберегало от углубленных проверок.

Еще один сослуживец Нечипоренко поделился информацией неслыханной. Считается, будто попавший в тюрьму Зорге был брошен советской разведкой на произвол судьбы. Но нет. Если верить отцу этого человека, тоже профессионалу-разведчику, то несколько групп наших военных, проникших на территорию Японии, должны были помочь Рихарду. По разным причинам это не удалось.

Были ли такие группы? Кто в них входил кроме отца человека, и поведавшего эту историю сыну?

Но, честно говоря, мне в это верится с трудом. А вот в другое почему-то верю. Некоторые профессиональные разведчики, в том числе и работавшие в Японии, считают, что запущенное Рихардом Зорге колесо разведки крутилось очень долго. Чуть не до середины 1970-х. Так это или нет — кто знает.

Россияне, и не только туристы, часто наведываются на могилу Зорге. Кладбище далеко от центра Токио, по существу в другом городе. На одной стороне установленного здесь памятника выбито: «Рихард Зорге 1895–1944». На другой стороне можно прочитать: «Здесь покоится герой, который отдал свою жизнь в битве против войны, за мир во всем мире. Родился в Баку в 1895 году. Приехал в Японию в 1933 году. Был арестован в 1941 году. Казнен 7 ноября 1944 года». Могила всегда ухожена. После кончины верной спутницы Рихарда Исии Ханако так было не всегда. Уходят люди, ветшают могилы. Даже памятники стареют. Но теперь дважды в год из Москвы сюда на кладбище приезжает подтянутый лысоватый человек, о котором говорят, что работа в спецслужбе ему далеко не чужда. Он ухаживает за могилой, сохраняя память о великом разведчике.

Очень медленно раскрываются новые страницы многотомной жизни разведчика Зорге. Все прояснится, когда окончательно спадут грифы секретности с его дела. Но такое в разведке бывает очень редко.

Сильный духом

Дмитрий Медведев

О деятельности нашей разведки во время Великой Отечественной войны написано и много, и в то же время, как ни странно, мало. Много, потому что набор известных имен и совершенных подвигов очерчен довольно широко и точно. Мало, ибо только сегодня появилась возможность узнать, как все было на самом деле. Завеса секретности если не до конца снята, то резко приподнята.

Казалось, о некоторых героях-партизанах известно все «от» и «до». К примеру, о знаменитом партизанском командире, Герое Советского Союза, кавалере четырех орденов Ленина полковнике Дмитрии Николаевиче Медведеве, 1898 года рождения. А на самом деле — 1899-го — прибавил год, чтобы в 1918-м его, секретаря приемной Брянского совета, взяли в Красную армию. В мае 1920 года вступил в партию и с тех пор, несмотря ни на что, оставался правоверным коммунистом.

В ВЧК — с 1920 года, а по свидетельству близких и соседей, пришел в Брянскую ЧК еще раньше и совсем не писарем. Мальчишкой ловил бандитов, гоняясь за ними по всей губернии. Позже работал в разных городах страны, а с 1936-го направлен на работу в ИНО (Иностранный отдел). По некоторым данным, два года находился за границей.

Работа, особенно такая необычная, которой занялся Митя Медведев, требовала определенной притирки, приобретения навыков и опыта. Последнего не хватало, но молодой сотрудник явно выделялся на фоне сослуживцев. Дела пошли быстро. К счастью, это было без особой зависти признано и начальством, и товарищами. Ему поручали самые сложные операции. Наверняка в каждом человеке заложены определенные способности. И если, скажем, у музыканта они выявляются мгновенно, то во многих из нас природный дар до поры до времени дремлет, иногда даже гибнет, если ему не дают вовремя проявиться. А Медведев с первых шагов нашел применение своим, может, и от природы заложенным естественным талантам чекиста.

Как иначе объяснить, что именно молодой уполномоченный сумел лихо поймать польского разведчика по весьма туманной ориентировке, присланной из Москвы. Скупым языком в бумаге значилось, что поляк проследует в ближайшие дни через Брянск на поезде. Номер пассажирского — неизвестен. Точного времени не приводилось, описание внешности шпиона — весьма приблизительное.

Медведева это никак не смутило. Представив себя на месте поляка, он по наитию сел в наиболее подходящий поезд. Спокойно прошелся по вагонам и безошибочно попросил предъявить документы не одного, а сразу двух сидевших рядом пассажиров. Чутье не подвело. Когда начальник потом спросил Митю, чем же привлекла его внимание эта с виду неподозрительная шпионская парочка, тот честно ответил, что «сидели не так». И в ответ на: «А как, не так?» — признался: «Не по-нашему. У нас так не сидят. А эти, пусть одеты, словно всю жизнь в Брянске, а расселись — ну, прямо хозяева, и расслаблены, и спокойны. Все для них на тарелочке».

Конечно, случались и ошибки. На первых порах Медведев изредка, но срывался на допросах. Человека искреннего, честного, его коробили явная ложь, стремление обмануть, уйти от ответа. Однажды наорал на бывшего офицера Стеблова. Вызывал тот, добровольно вступивший в Красную армию, какие-то смутные подозрения. Чуял уполномоченный Особого отдела, что Стеблов как-то связан с подпольем и, быть может, через него уходят к нераскрытой пока организации заговорщиков секретные сведения. Но Стеблов держался нагло, уверенно, и Медведев не выдержал, перешел на крик. Бывший офицер пообещал пожаловаться: какое право имеет юный чекист повышать голос на красного командира. И пожаловался.

Доказательств вины Стеблова не было, а вот чувство, что его пытаются обмануть, оставалось. Медведев пересмотрел десятки дел, связанных с возможными соучастниками офицера. И натолкнулся на мелочь, на поначалу малозаметную на первый взгляд детальку: один из задержанных показал, что кто-то из главных руководителей организации то ли прихрамывает, то ли тянет ногу. Этого «кого-то» Митя быстро припомнил: Стеблов слегка припадал на раненную в войну ногу. Установили наблюдение и выяснили, кажется, никак не связанную со следствием подробность. Офицер частенько наведывался к машинистке штаба Куракиной. Именно она печатала секретные материалы расквартированной в городе бригады. Ну и что? Интрижка, банальная любовная связь? Но по настоянию Медведева в доме машинистки произвели негласный обыск. И вдруг отыскали фото еще 1916 года, на котором Куракина в свадебном наряде в обнимку со Стебловым. Нашли в доме и копии секретных документов. Медведев не ошибся: Стеблов — муж Куракиной, и настоящая фамилия его такая же. А жена передавала супругу копии секретных документов. После ареста оба сознались, и подполье, которым руководил Стеблов — Куракин, приказало долго жить.

Медведева же вскоре отправили на Донбасс. Обстановка там сложилась чрезвычайная, и Донгубчека требовалось срочное усиление. А стране — уголь, который расхищали нещадно. Бандитские шайки нападали на шахтерские города, убивали всех, кто решался спускаться в забой. Чекисты преследовали бандитов. Доходило до ближнего боя, до рубки. От одного из отрядов, посланного на борьбу с бандой некоего атамана Каменюка, осталось всего пять человек, остальные — погибли.

И тогда Медведев внедрил в банду своего человека с необычной фамилией — Басня. Постепенно, по подсказке осторожного, однако бесстрашного агента, чрезвычайный отряд особого назначения начал трепать Каменюка. Тот терял людей и поддержку, уходил все дальше от больших поселений. Но все равно ускользал от чоновцев. Однажды Медведев смог заманить атамана в ловушку. Бой шел кровавый. Медведев не постеснялся вызвать на подмогу регулярные части Красной армии. А его ребята закрыли все возможные отходы. Атаман Каменюк был убит. Затянувшемуся существованию банды был положен конец.

Орденами в те времена отмечали редко, однако Медведева наградами не обделяли. Появились на его руке золотые часы, присвоенные приказом ВУЧК по представлению Донгубчека. Решение вручить их в Москве было принято сразу, но часики пришлось подождать, удалось завести золотенькие только в 1922-м. Не было у Советов в наличии таких дорогих подарков.

Годами позже Дмитрий Медведев был награжден именным маузером и серебряным портсигаром.

Получил назначение в Одессу, где его утвердили начальником отдела. И там с Дмитрием Николаевичем произошла забавная история. Только-только прибыл в город на берегу Черного моря, еще никому не известен, а через пару дней заместитель Медведева прибежал к нему в панике:

— Ваш портрет метр на метр висит в фотоателье на Дерибасовской.

Оказалось, снял его уличный фотограф просто так, как щелкал сотни прохожих. Но проявили пленку и увидели, что мужчина — ну прямо киногерой. И вывесили на витрину как завлекаловку: вот какие у нас снимаются. Фото все-таки пришлось убрать.

После четырех с лишним лет в Одессе — назначение в Крым. Там он прославился тем, что раскрыл мощную контрреволюционную организацию. Готовился здесь мятеж. Довольно разветвленная сеть сумела объединить белогвардейских офицеров, кулаков, к которым примкнули даже уголовники. Вот какой необычный образовался конгломерат, удачно провернувший несколько крупных ограблений: очень нужны были деньги на покупку оружия, так что заговорщики ничем не гнушались.

Знали чекисты, что в Крыму ждут эмиссара из-за кордона. Внешность у сына мастера-сталевара из-под Брянска Медведева была аристократическая, выправка — гвардейская, в Херсоне его еще не знали. Всем этим и воспользовались. Роль посланца Русского общевоинского союза (РОВС), прибывшего прямо из самого из Парижу, сыграл Медведев безукоризненно. Проехался по всем отделениям, выдавая себя за долгожданного посланца «оттуда». Гастроли длились месяц. Никаких подозрений «эмиссар» не вызывал. Но хватать лишь одних мелких сошек, да еще по отдельности, не хотелось, и эмиссар, он же Медведев, настаивал на встрече со всеми руководителями движения. Переговоры велись долго. Заговорщики осторожничали, но эмиссар уперся. Не для того он рискует жизнью, чтобы встречаться с командирами различных мелких групп и разрозненных отрядов.

В результате на отдаленном хуторе собрались все, кто готовил грядущее восстание и считал его делом решенным. В комнате большого дома ожидал эмиссара весь штаб в полном составе. А рядом уже готовился взять с боем заговорщиков отряд Красной армии. Но Дмитрий Николаевич избежал ненужных жертв. Быстро вошел в помещение с револьвером в руке, громко скомандовал: бросай оружие, вы окружены. В результате операции «Возрождение Таврии» было арестовано больше двух сотен человек.

В начале 1930-х появились на Украине, да и не только там, первые «липачи». Так называли тех, кто «шил» «липовые дела», стараясь засадить, тогда еще не расстрелять, кого угодно и за что попало. Справедливый и бескорыстный, Медведев не признавал «липовых дел». За что неоднократно подвергался гонениям и даже увольнению из органов. Медведева липачи, вскоре переведенные Ягодой в Москву, ненавидели. Давил он их, как только мог. Что в скором будущем ему и припомнили.

У вечно занятого борьбой с врагами Дмитрия Николаевича находилось время и на дела иного рода. Во времена жуткого голода на Украине чекисты во главе с Медведевым создали за свой счет коммуну для беспризорных ребятишек. Собирали деньги, отдавали продукты из собственных пайков. Жены перешивали одежду, собирали еду в общий котел, отрывая от себя, от семьи, и готовили бесплатные обеды для пухнувших с голода.

Даже с благотворительными концертами чекисты выступали. Устроили и лотерею с немедленной выдачей выигранных призов. Медведев пожертвовал в качестве главного приза небывалую по тем годам ценность: собственные новенькие хромовые сапоги.

И при всем при том каким-то чудом выкраивал время, чтобы вместе с молодыми сослуживцами заниматься спортом. Надо ли говорить, за какую команду болел Медведев. Он не только стал организатором нескольких динамовских, как тогда говорили, ячеек. Сам участвовал в соревнованиях на первенство «Динамо», особенно в лыжных. Не стеснялся выходить начальник на стадион, иногда и проигрывал более молодым, но всегда боролся до конца.

И, заметим на будущее, писал о состязаниях рабкоровские статьи в сугубо ведомственных газетах. Так что первая проба пера произошла, как это случалось со многими будущими хорошими писателями, на спортивном поприще.

Да, такого разностороннего человека было за что любить и привечать наградами. В 1932 году начальник отдела ГПУ города Киева Медведев Дмитрий Николаевич одним из первых на Украине получил звание почетного чекиста.

В 1933-м пришлось почетному схлестнуться в Новоград-Волынском отделе ГПУ с Организацией украинских националистов — ОУН. Создали ее в 1929 году в зарубежье. Была она особо сильна во Львове и в Ровно. Несмотря на сразу начавшееся противостояние между двумя претендентами на лидерство «Серым», под этой кличкой проходил у немецких спецслужб молодой Степан Бандера, и «Консулом-1» — такой псевдоним присвоили в Берлине старому и битому-перебитому бандюгану Андрею Мельнику, бороться с ними чекистам было трудно.

И Медведев избрал свой излюбленный метод. Использовал местное население, старался наладить отношения с народом, оголтелым национализмом еще не одурманенным. Понял, что одними чекистскими силами оуновцев не одолеть, и в нужные моменты призывал на помощь расквартированную в здешних беспокойных краях кавалерийскую дивизию Красной армии. Раньше многих других Медведев осознал, что оуновцы — серьезный противник, имеющий поддержку и на Западной Украине, и у зарубежных разведок. Щедрее всего подкармливала ОУН гитлеровская Германия. Медведев понимал почему: совпадала расистская идеология. Теория превосходства собственной расы над другими тешила и Гитлера, и, вопреки всем внутренним разногласиям, Бандеру с Мельником тоже.

После Новоград-Волынского Медведева ждала учеба в Москве на курсах руководящего состава НКВД. На первый взгляд — поощрение.

И вдруг в 1936 году — травля. Брата Александра, члена партии с 1912 года и одного из первых в стране чекистов, посчитали «оппозиционером». Он попал в сталинскую мясорубку. А Медведева обвинили в излишней мягкотелости, в недостаточной твердости по отношению к «врагам народа». Припомнили и его заявления с требованием прекратить «липовые дела». Просьбы, напоминания о собственных заслугах — о них и слышать не хотели.

Но было в характере Дмитрия Николаевича нечто, довольно точно подмеченное чекистскими кадровиками: «Характер мягкий, но строптивый». И в марте 1938 года помощник начальника управления НКВД Харькова (тогдашней украинской столицы) Дмитрий Медведев самовольно приезжает в Москву. Бросает в ящик письмо самому товарищу Сталину и копию безжалостному наркому Ежову. Суть послания: «Сижу в центральном зале Курского вокзала у бюста товарища Сталина и прошу за мною приехать. Если меня не примете, объявляю смертельную голодовку». В НКВД поднялся переполох. Почетный чекист имел право носить оружие и сам, без особого пропуска, мог входить в любое помещение органов, кроме тюрьмы. А вдруг окажет сопротивление и станет стрелять?

Короче, за Медведевым приехали и разобрались. Был он капитаном госбезопасности — чин, равный званию армейского полковника. Решили не сажать. Даже оставить в партии и в НКВД. Но не в Главном управлении госбезопасности, откуда за строптивость Медведева убрали. Перевели в ГУЛАГ.

Сначала его отправили на строительство Беломорско-Балтийского канала в Медвежьегорск. Работы хватало. Год пролетел быстро, хотя и в тяжелых раздумьях. Случился с Дмитрием Николаевичем и казус. Отправился на охоту и заблудился. Почти трое суток плутал по тайге. А на службе поднялся переполох: исчез, вдруг сбежал?.. Его уже принялись искать, когда сам вышел к поселку. Обошлось, только отморозил ухо, и с тех пор незаметно старался подсаживаться к собеседнику с правой стороны.

Затем перебросили Медведева еще дальше — в Норильск. По существу, та же ссылка. Хорошо еще повезло. Огромный комбинат возводил его старый товарищ, под его началом была вся гигантская стройка. Поселил он Медведева в условия относительно сносные.

И здесь опальный почетный чекист вновь проявил строптивость. Заключенных, отбывших свое, освобождать было не принято, навешивали им обязательно второй срок. А Медведев людей освобождал. Разразился жуткий скандал.

Осенью 1939 года Дмитрия Николаевича вызвали в Москву. 3 ноября кадровики попросили срочно зайти в наркомат. Тут и сообщили: уволен из органов с уникальной формулировкой: «за допущение массового необоснованного прекращения следственных дел». Но поднимать шум не решились, и в официально-парадной биографии героя долго значилось стандартное: «Уволен по состоянию здоровья». Медведеву был тогда 41, а выслуга лет с учетом войн — 42 года.

Так он расстался с органами безопасности в первый раз.

Накопленных за десятилетия службы денег хватило на покупку маленькой дачи в Подмосковье, где Медведев со своей второй женой и обитал с ноября 1939-го действительно в настоящем изгнании до 24 июня 1941 года.

Парадокс, но война спасла его от новых крупных неприятностей. Чекист-пенсионер встал на партучет в Люберцах, где его сделали лектором. И со свойственной прямотой на одной из лекций рубанул: пакт с Германией вот-вот рухнет, к неизбежной войне надо готовиться. А пока этой подготовки что-то не видно. Донос куда следует последовал немедленно, закрутилась карусель… Заставили писать объяснительную записку. Бюро райкома уже приняло дело коммуниста, пока коммуниста, Медведева Д. Н. на рассмотрение. Предварительная беседа с райкомовцами подтверждала: выводы обещали быть скорыми и суровыми. Но разбор персонального дела не состоялся. Началась война.

И уже 22 июня 1941 года Медведев написал письмо наркому безопасности Меркулову: «В ноябре 1939 года, после 20 лет оперработы в ВЧК-ГПУ-НКВД я был из органов уволен. В первые же дни войны, как с польскими панами, так и с финской белогвардейщиной я обращался к Вам с полной готовностью на любую работу, на любой подвиг. Теперь, осознавая свой долг перед Родиной, я снова беспокою Вас, товарищ народный комиссар, своим непреодолимым желанием отдать все свои силы, всего себя на борьбу с фашизмом.

Жду Вашего приказа. Медведев, почетный работник ВЧК».

Ни желания, ни терпения ждать у Медведева не было. И 24 июня он направляет письма и Берии, и Судоплатову. Предлагал, взывал: вспомните Отечественную 1812 года и ее партизанского героя Дениса Давыдова. Пора начинать и нам, потому что оккупация западной части СССР, и довольно длительная, неизбежна. Медведев написал это, наплевав на то, что его, опального, могли обвинить в пораженческих настроениях. Здесь же он предлагал как можно скорее послать в тыл врага спецгруппу, основу которой должны составлять чекисты. А уж к этой группе примкнут местные жители, попавшие в окружение и бежавшие из плена красноармейцы.

Свое послание Медведев передал прямо в руки давнего товарища по Службе Петра Петровича Тимофеева. А тот, не мешкая, и довел до руководства в лице Судоплатова.

За Медведевым приехали на следующий день прямо на дачу. Отвезли на Лубянку, вернули на работу в органы, дав воплотить свои идеи на практике. Приказали подобрать людей, сформировать чекистский отряд. Ему присвоили не требующее расшифровки название «Митя», который превратился в партизанский. Отряд, в котором было поначалу 33 человека, действовал в труднейшее время на Брянщине, по странному стечению обстоятельств, родине Медведева, затем в Белоруссии.

В партизанском отряде «Митя» Медведев объединил специфическую чекистскую работу с массовым партизанским движением. Но для этого Дмитрию Николаевичу пришлось опять рискнуть. По установке Сталина, все военнопленные считались изменниками родины. А Медведев брал к себе бежавших из лагерей и окруженцев.

«Вам забросят агентов гестапо», — стращали большие начальники. «На то мы и чекисты, чтобы разобраться», — отвечал командир. И действительно, раскрывал агентов. А военнопленных не отталкивал, брал, и те, как правило, не подводили. Уходило с Медведевым 33 человека, вернулось 330, да еще несколько отделившихся от «Мити» отрядов остались за линией фронта.

Не боялся он использовать и местных жителей, которые по каким-то причинам оказались сотрудниками оккупационных учреждений. Не принято это было до Медведева: всех таких поголовно считали предателями.

Тут командир использовал относительно новую тактику. В разведку он отправлял не только опытных профессионалов. Часто использовал местных, как правило, подростков, стариков, иногда молодых девушек. На железнодорожных станциях, в маленьких городках, где стояли немецкие гарнизоны, они вызывали меньше подозрений, чем мужчины призывного возраста, а сведения оттуда приносили в отряд важные.

Он один из главных организаторов и идеологов партизанского движения. Дважды его отряды «Митя» (сентябрь 1941 — январь 1942) и «Победители» (июнь 1942 — март 1944) успешно били врага на временно оккупированных территориях. Это у него в «Победителях» действовали легендарный разведчик Николай Кузнецов и будущий нелегал, а тогда радистка «Маша» — испанка Африка де Лас Эрас.

Полковник-чекист, на которого призывали равняться. Вроде бы обласкан почетом и славой. Но на самом деле его жизнь была сложна неимоверно. Несмотря на многочисленные заслуги, после войны Медведева отправили в отставку и снова «по состоянию здоровья». Ничего лучшего придумать не могли. Во второй раз и окончательно он расстался с органами.

Медведев написал несколько прекрасных книг «Сильные духом» и «Это было под Ровно» о своих соратниках-партизанах и чекистах. Книги издавались миллионными тиражами, их читал каждый советский школьник. Но не всем по душе была его честность. На Западной Украине вражье развязало кампанию травли Медведева, докатившуюся и до столицы.

Статный красавец Дмитрий Николаевич Медведев умер в 55 лет от сердечного приступа.

О неизвестных штрихах яркой судьбы мне многое рассказали историк спецслужб, писатель Теодор Кириллович Гладков, а затем и сын Медведева — Виктор Дмитриевич. Эта глава написана во многом благодаря им.

Работая над темой «разведка и партизанское движение», нельзя не прийти к выводу: среди всенародно воспетых героев-партизан едва ли не большинство — кадровые сотрудники разведки. По крайней мере, таков мой личный вывод, сделанный после долгого и спокойного ознакомления с многочисленными материалами.

Хотя еще незадолго до начала Великой Отечественной войны идея создания постоянных и управляемых из единого центра очагов сопротивления в числе основных стратегических задач не стояла. А зачем, если было ясно, что «врага будем малой кровью бить на его территории». С этим приятным для слуха сталинским постулатом никто не спорил.

Правда, 27 апреля 1941-го генерал Райхман и начальник 1-го немецкого отдела Тимофеев составили докладную на имя Сталина с предложением на случай войны и временной оккупации заранее создавать в западных областях страны разведывательно-диверсионные группы. Записку передали руководителю контрразведки Федотову, и опытный чекист доложил о ней шефу госбезопасности Меркулову. Но тот записку не подписал.

Смутное понимание, что в грядущей войне может случиться всякое, пришло лишь за несколько дней до ее начала. Генерал Судоплатов, справедливо считающийся главным организатором партизанского движения, вспоминал, что указание генерального комиссара государственной безопасности, заместителя председателя Совнаркома СССР Берии о создании Особой группы было получено 17 или 18 июня 1941 года.

И Павел Анатольевич, без всяких шуток, проявил мудрость. Понял, что как раз этой группе, как бы ее ни называли, и придется заниматься не только предотвращением и пресечением провокаций на границе, о которых столько говорилось и поддаваться на которые так строго запрещалось, но и разведывательной и диверсионной работой в тылу фашистов, если они осмелятся напасть на СССР.

Это при том, что даже теоретически предполагать, будто Гитлер может нарушить пакт и напасть на СССР, было запрещено. Похожих запретных тем накануне Великой Отечественной войны в Красной армии и в советской военной науке существовало немало.

Однако раньше, в начале 1930-х, был разработан план «глубокой операции». Согласно этой стратегической инициативе в тылу наступавшего противника должны были проводиться разведывательные действия, поддержанные постоянными диверсионными вылазками. «Глубокая операция» была обкатана во время маневров Красной армии, полностью доказав свою эффективность.

Тогда же, в 1930-х, в приграничных регионах тайно готовились на случай вторжения врага — любого — партизанские отряды. Состоял в них крепко держащий язык за зубами, идеологический актив — члены партии, комсомольцы… Закладывались для этих отрядов подальше от границы тайные схроны оружия. Командирами назначались не просто опытные, а сугубо профессиональные чекисты. Даже сборы хотя не часто, но проводились.

Однако тактику, при которой предполагалось воевать на своей, пусть временно, но захваченной противником территории, признали ошибочной, идеологически порочной, советский народ расслабляющей. Сама военная доктрина подобного не допускала. Представление о начальном периоде войны было неоправданно оптимистичным. Оборона рассматривалась как исключительно короткий по времени вид боевых действий. Ее цель — выигрыш времени для проведения мобилизационных действий. Боевой наступательный дух был основой военной доктрины. Вся стратегия предусматривала переход в наступление сразу же после отражения первых атак противника. Биться приказывалось там, на их территории, а не здесь, так что какие могут быть партизанские отряды, да еще и действующие в связке с заранее подготовленной агентурой.

Об этом почти не пишется, но от таких визуальных по сегодняшней терминологии отрядов остались не одни лишь воспоминания. Так, в Белоруссии будущие партизаны прошли с 1930 по 1936 год отличную подготовку. Многие из давних ее участников сумели применить приобретенные навыки еще на первом году Великой Отечественной войны. Один из организаторов партизанского движения, наставник Зои Космодемьянской, полковник Артур Спрогис подтверждал в своих мемуарах: «Мы осваивали методы партизанской борьбы, работали над созданием партизанской техники, обучали будущих партизан минно-подрывному делу… Все, чему мы научились в мирное время, оказало нам неоценимую помощь в борьбе с немецкими оккупантами».

Планы заброски партизанских отрядов в приграничные западные районы страны изучал, а затем и одобрил нарком обороны Климент Ворошилов. Но изменилась политическая конъюнктура, взяла верх точка зрения Сталина, что воевать предстоит не с Германией, а с Англией, и осторожный, послушный Климент Ефремович возражать не посмел. Наверное, поэтому и установил рекорд пребывания в Политбюро и Президиуме компартии — 34 с половиной года.

И летом 1939-го, накануне Второй мировой войны, партизанские отряды по-тихому распустили, приказав обо всем забыть. Закладки оружия и боеприпасов изъяли.

Но уж если заговорили о Белоруссии, то давайте обратимся и к Украине, в данном случае — Западной. Принято считать, что лидер ОУН — УПА Степан Бандера и всякая националистическая нечисть особо лютовали при отходе немцев и после окончания войны. Нет, серьезный урон отступавшей Красной армии члены ОУН нанесли именно в конце трагического июня. Много писалось о высылках, арестах, даже расстрелах с советской властью несогласных, последовавших вслед за предвоенным присоединением Западной Украины к Советскому Союзу. Но как тогда объяснить, что фашисты сумели еще до 22 июня 1941 года вооружить около двух — двух с половиной десятков тысяч местных жителей-западенцев, Советский Союз ненавидевших? Они терроризировали население, расстреливали отступающих красноармейцев, нападали на отходивших в беспорядке бойцов, захватывали, например, во Львовской, Тернопольской областях стратегические пункты, маленькие, порой и не очень, городки и города.

А многоопытный заместитель Судоплатова Наум Эйтингон, прошедший школу гражданской войны в Испании, за несколько отпущенных до 22 июня дней кое-что успел. Сумел провести некие аналогии между испанскими событиями и войной, на наших границах назревавшей. Были у воевавших в интернациональных бригадах коминтерновцев, прямо напишу — иностранцев, свои диверсионные отряды, действовавшие в тылу франкистов. А сама Красная армия не часто, однако довольно успешно использовала скорее не партизанские, а разведывательно-диверсионные группы в неудачную для нас Финскую кампанию.

Только кто дальше объединит усилия НКВД, военной разведки, вечно запрятываемого в тень Коминтерна и еще многих других ведомств и организаций в организованную, управляемую из Москвы силу, способную вести партизанскую войну на пусть гипотетически захваченной территории СССР?

Но хотя пока лишь в теории, а все же объединили. В основном усилиями Эйтингона, нашедшего общий язык с военными. И уже 21 июня, как легко вспомнить в субботу, Берия за день до вторжения фашистов рассматривал предложение Судоплатова о создании особого боевого резерва приблизительно в 1200 всесторонне подготовленных, обученных и решительных бойцов, сочетавших в себе качества разведчиков и диверсантов. Но времени на практическое создание такого отряда не хватило — война началась на рассвете.

И именно в ночь с 21 на 22 июня 1941-го в советские тылы началась заброска немецких диверсантов.

Теперь уже в качестве ответной меры 5 июля 1941-го в НКВД была сформирована Особая группа, о которой впервые зашла речь 17–18 июня. Задача — выполнение специальных заданий на временно оккупированной территории. К середине июля к таковым уже относились Белоруссия, Литва, Латвия, Эстония, Западная Украина.

Начальником Особой группы назначили «товарища Андрея» — он же Павел Судоплатов. Его первым замом — Леонида (Наума) Эйтингона. Их подчиненными стали опытные чекисты, будущие Герои Советского Союза Станислав Ваупшасов, Кирилл Орловский, Николай Прокопюк… Группа подчинялась непосредственно народному комиссару внутренних дел Берии.

Хорошо известно, что среди первого набора было немало лучше других солдат обученных пограничников, студентов Московского института физкультуры, а также спортсменов-динамовцев. До войны имена боксеров Николая Королева и Сергея Щербакова, штангиста Николая Шатова, бегунов Серафима и Георгия Знаменских, конькобежца Анатолия Капчинского, борца Григория Пыльнова… знала вся страна. Королев стал адъютантом Медведева в первом партизанском отряде, а Георгий Знаменский врачевал во время операции «Березино» будущую легенду советской разведки Вильяма Фишера, он же Рудольф Абель. Фишер с гордостью рассказывал жене и дочке, что нарыв на шее ему вскрывал сам рекордсмен и чемпион СССР в беге на стайерские дистанции.

О слушателях школ НКВД, моментально приданных войскам Особой группы и вошедших в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения — ОМСБОН — и спецотряд при ней, писалось и пишется меньше. Именно госбезопасность, органы внутренних дел отдавали подготовленных сотрудников на, как писалось в директивах партии, «создание в захваченных районах невыносимых условий для врага и всех его пособников». Партизанская, диверсионная война только начиналась. Но зато сразу, без раскачки. И была она справедливой, достойной, порой — трагической. На самых первых порах не обошлось, к сожалению, без неизбежных ошибок, когда партизанами становились исключительно люди из НКВД или из партийного актива. Перегибы решительно преодолевались. Сама тяжелейшая обстановка заставляла вливаться даже в первые полтора десятка почти чисто чекистских отрядов и выходивших из окружения, и бежавших из плена, и местных жителей, быстро испытавших, что такое существовать под фашистом.

18 июля 1941-го вышло постановление ЦК партии «Об организации борьбы в тылу германских войск».

Вскоре наступило уже хорошо изученное историками время проявить себя и Отдельной мотострелковой бригаде особого назначения (ОМСБОН), а в начале 1942-го и IV Управлению НКВД СССР. Всей чекистской, подчеркиваю, чекистской махиной партизанской и диверсионной работы на временно оккупированных территориях, в тылу у фашистов руководили Павел Судоплатов и созданный в мае 1942 года для координации действий всех партизанских отрядов Центральный штаб партизанского движения во главе с бывшим секретарем ЦК компартии Белоруссии Пантелеймоном Пономаренко.

Партизанские отряды создавались самые разные. Во время войны их было более шести тысяч плюс 300 партизанских соединений, в которых сражались около 1 миллиона 100 тысяч человек. В первые месяцы большинство отрядов действовали стихийно, и кого только в них не было. Во всех отрядах — катастрофическая нехватка обученных командиров и бойцов. Поначалу огромные надежды отводились оставленным в городах подпольным райкомам, обкомам… Партийное руководство было не лишним, но не решающим. Одной идеологией врага было не побить — не одолеть. Понятно, что секретари подпольных обкомов — райкомов от подпольной, партизанской работы были в начале этой своей деятельности довольно далеки. Их, хорошо известных местному люду, выдавали предатели. Случалось, они и сами подставлялись врагу, таская при себе списки верных подпольщиков.

Это почувствовали и органы безопасности, истерзанные чистками, начавшимися с наркома Ягоды.

НКВД, Отдел ИНО, или по-теперешнему внешняя разведка, тоже понес огромные потери. Сошлюсь на цифры, приведенные в книге писателя Александра Бондаренко «Фитин»: «За два года его (Ягоды. — А. Б.) “правления” — с июля 1934-го по сентябрь 1936 года — из ОГПУ было уволено порядка 8100 человек, заподозренных “в нелояльности” к вождю и проводимой им политике. Хотя, заметим, стоящих репрессий, особенно в отношении руководящего состава, пока еще не было».

На смену неучу и карьеристу Ягоде пришел патологический палач Ежов. И 18 марта на собрании руководства органами безопасности он безапелляционно заявил, что «шпионы» заняли в НКВД руководящие посты. И даже Дзержинского обвинил в «колебаниях в 1925–1926 годах». Такова была кровавая увертюра. Понятно было, что удар будет нанесен по сподвижникам основателя ВЧК, занимавшим руководящие посты, и их окружению.

«В результате так называемых “чисток” в 1937–1938 годах, — пишет исследователь Д. Прохоров, — из 450 сотрудников внешней разведки (включая загранаппарат) были репрессированы 275 человек, то есть более половины личного состава. Да, в 1938-м в органы были в буквальном смысле слова призваны около 800 коммунистов и частично комсомольцев. Преимущественно люди с высшим образованием, в большинстве своем попробовавшие силы на руководящих должностях. Времени на учебу давалось мало. Полгода, и они отправлялись на оперативную работу. Понятно, что никакие способности и энтузиазм не могли компенсировать отсутствие опыта. Вот так и встретили войну.

Понимавший лучше других, что иного выхода, как вернуть еще оставшиеся старые кадры, нет, Судоплатов (иногда говорят, что вместе с другом, соратником и снова замом Эйтингоном) обратился к Берии. Нельзя ли освободить из тюрем и лагерей содержащихся в них сотрудников-чекистов?

Берия понял всё и сразу. Виновны люди — не виновны, даже не спрашивал. Наверняка ответ знал и без подсказок. Переспросил лишь, уверен ли Судоплатов, что они нужны в теперешней обстановке. Цинично и в стиле Берии. Услышав «уверен», приказал освободить и без промедления использовать.

Якова Серебрянского, о котором мы в этой книге еще расскажем, привезли к Судоплатову прямо с Лубянки: уже в дни войны он был приговорен к расстрелу, но приговор в исполнение привести не успели. В августе его амнистировали, как и еще двух опытнейших чекистов Каминского и Зубова. Увы, в живых оказалось не так много людей, как рассчитывали.

Оказались востребованными и из органов уволенные. По некоторым данным, о назначении опального Вильяма Фишера (Абеля) на должность начальника отдела радиосвязи Особой группы ходатайствовал Серебрянский. По моим, сам Судоплатов, не забывший лучшего радиста внешней разведки, вышвырнутого за порог Лубянки за знакомство с резидентом-невозвращенцем Орловым. Тут же к Вильяму Генриховичу присоединился его друг и тоже классный радист (и диверсант) Рудольф Абель, имя которого взял после ареста в Штатах Вильям Фишер. Этого, настоящего, Абеля отлучили от Службы за брата — старого большевика, расстрелянного Сталиным. Вернулся в строй чекист Лукин — в недалеком будущем комиссар отряда «Победители», где и суждено было воевать Николаю Кузнецову.

Летом 1942-го пришла пора отправляться в фашистский тыл второму отряду под командованием Медведева — «Победители», организованному по системе IV Управления НКВД. В немецкий тыл обычно засылалось от 20 до 100 человек. Обязательно крепкое чекистское ядро: разведчики, контрразведчики, пограничники плюс строевые командиры, потому что надо было участвовать и в боевых действиях. Потом такие отряды разрастались.

Когда в августе 1942 года отряд Медведева забросили на Западную Украину в Цунамские леса под Ровно, в нем было 70 человек, потом — около тысячи. Настоящее, а для Москвы кодовое название «Победителей» звучало для обычного уха сложновато — «Разведывательно-диверсионная резидентура РДР 4/190».

Были для партизанских действий и места более благоприятные. Но выбрали Ровно. Немцы превратили город в столицу оккупированной Украины. Одних штабов всякого рода набралось около семидесяти. Гадюшник для разведки и ее вожделенная цель.

Боевые действия в функции отряда не входили. Медведев избегал их как мог. Но приходилось. Люди-то присоединились к нему, чтобы сражаться, а подлинные задачи командиру надо было скрывать. Но самообороной, конечно, занимались и тогда уж трепали немцев жестоко. А так меняли дислокацию, забрасывали в Ровно, в другие городки своих, вербовали, уничтожали фашистских главарей.

И в дни войны отряд «Победители» помогал тем, кто по теории фашистов и бандеровцев не имел права на жизнь и уничтожался чаще всего штыками, именно штыками, даже не пулями украинских националистов. Медведев, избегая проведения боевых операций, спасал сотни евреев, которые скрывались в лесах от оккупантов и их прислужников. Как всегда, командир действовал нестандартно. Организовывал походные семейные лагеря на 150–200 женщин, детей, стариков, прятавшихся от геноцида. Его партизаны привозили туда продовольствие и одежду. А если требовалось, выставляли боевое охранение.

Когда обстановка под Ровно усложнилась, Медведев организовал переброску спасенных на территорию Белоруссии. Там партизанское движение было мощным, а связь с Большой землей устойчивее. По инициативе Дмитрия Николаевича с партизанских аэродромов в Москву отправлялись вызволенные из гетто дети. В России, в Израиле, во многих странах жили сотни людей, вырванных Медведевым и его бойцами из рук бандеровцев и гитлеровцев.

Очень скоро пришло понимание, что украинских националистов надо опасаться даже больше, чем солдат вермахта. Немцев, с нашими обычаями незнакомых, иногда можно было обмануть, провести. С бандеровцами это не проходило. Да они и не пытались разобраться, кто попался им под руку. Убивали при малейшем подозрении и без него. Жестокость проявляли нечеловеческую. И Медведев это вскоре понял, объяснил своим, что такое ОУН — УПА и кто такой Бандера.

Обо всем этом Дмитрий Николаевич написал потом в «Сильных духом». Лишь один тезис книги вызывает у меня определенное сомнение: «…Население являлось нашим верным помощником и защитником». Бесспорно. Но вот то, что «крестьяне охотно делились с нами скупыми своими запасами. Целые деревни собирали для нас продукты — хлеб, овощи». Так ли все было? Не слишком ли розовую картинку создает командир, а затем и писатель?

Зато с другим, невероятно важным согласились все — от IV Управления до Генштаба: именно Медведев начал первым проводить боевые операции силами нескольких отрядов, что быстро превратилось в стратегию всего партизанского движения. Иногда по согласованию с командованием Красной армии проводились масштабные операции. Так, еще в разгар немецкого наступления на Москву четыре отряда перерубили железнодорожные ветки, на которых скопилось три десятка эшелонов, а наша бомбардировочная авиация точно в оговоренный час одним налетом их вдребезги разбила.

Доложен был Судоплатову и важнейший вывод, сделанный капитаном госбезопасности Медведевым. Оккупанты жалости не знают, карательные меры следуют моментально, не надо представлять врагов идиотами. Режим противодействия они продумали тщательно. Заброшенным в фашистский тыл разведчикам-одиночкам и небольшим разведгруппам действовать в таких условиях сложно. И командир «Мити» предложил, чтобы разведка действовала на базе достаточно крупных партизанских отрядов, управляемых из Москвы. Эта стратегическая установка, разработанная и на практике примененная Медведевым, была принята.

Случалось, донесения групп Медведева доходили даже до Сталина. С ними знакомились начальник Генерального штаба маршал Шапошников, Жуков. Первый свой орден Ленина из четырех Медведев получил за «Митю».

Дважды за это время Медведева ранили. Один раз 21 сентября 1941-го — в коленную чашечку, и печальный исход был тогда уже совсем близко. Но вынес из боя и тащил своего командира несколько километров верный адъютант. Такое было под силу только человеку неимоверной воли и страшенной физической мощи. И того и другого было в достатке у абсолютного чемпиона СССР по боксу, тоже легендарного Николая Федоровича Королева.

За первым отрядом был второй — «Победители». Его бойцов забрасывали в немецкий тыл отдельными группами на парашютах, и не всегда удачно. Начало было обескураживающим. Погибли в бою любимец Медведева еще по «Мите» лейтенант госбезопасности Александр Творогов и 11 десантников. Еще одну группу, которая нашла приют в сторожке лесника, тот собирался выдать. Слово «бдительность» сегодня не в моде, вызывает усмешку, от него веет некой старомодностью. Тогда, после выброски, она спасла дюжину бойцов. С предателем поступили по законам военного времени — расстреляли.

Неверно представлять Медведева человеком мягким, уступчивым. Отрядом «Победители» командовал он рукой железной. Расслабляться, прощать даже мелкие прегрешения было нельзя. Между собой партизаны называли Дмитрия Николаевича железным полковником, его побаивались. Командиры отряда носили и в немецком тылу знаки различия, бойцы — звездочки, как в армии, а не принятые в партизанских отрядах красные ленточки.

Медведев берег людей. Он знал, какие задачи стоят перед отрядом. Если и вступал в бой, то бил лишь наверняка. Эту тактику было сложно объяснить к «Победителям» присоединившимся. Порой люди, не подозревавшие о его истинном назначении, роптали. И командиру, чутко улавливавшему настроение партизан, приходилось идти на стычки с немцами.

Особенно внимательно велась разведывательная деятельность в Ровно и в других городах. Категорически запрещалось сотрудничать с любыми другими подпольными организациями, которые не были связаны с отрядом. Приказом Медведева имевшие с ними связи должны были их навсегда оборвать. При малейшей опасности работавшие в городе выводились из-под угрозы.

Ни одна радиограмма не отправлялась из самого отряда. Радистки уходили от его стоянки на километры и километры под охраной автоматчиков.

Отправлявшиеся в город разведчики оставляли свою одежду, оружие, документы на «маяках» — надежных партизанских точках в нескольких километрах от того же Ровно.

Отряд «Победители» под командованием Медведева уничтожил более 12 тысяч немецких солдат и офицеров. Из них 11 генералов.

Последним своим боем он, израненный, командовал, сидя на стуле, будто Наполеон… А по свидетельству других источников, лежал в повозке. Команды передавал через нескольких связных. Оставаться в отряде было рискованно: командир был на грани.

И тут его вдруг отозвали на Большую землю. Он не мог понять, откуда там узнали о его болезнях. Через несколько лет Дмитрию Николаевичу исповедовалась его радистка — Лида Шерстнева. Это она в первый и последний раз нарушила приказ командира, передала в Центр радиограмму о мучивших его ранах.

Потом Москва, госпиталь. Раны подлечили. Но выяснилось, что поврежден позвоночник: никак нельзя было с его солидным весом и ростом прыгать с парашютом. Он же, конечно, прыгал.

Новая командировка была выписана на несколько недель. А в Литве пришлось пробыть около полугода. И снова сказался его, персонально медведевский, дар предвидения. Националистическое движение в Прибалтике предполагалось подавить лихим наскоком. Дмитрий Николаевич быстро понял, что тут требуется не только оперативная операция, но и длительное лечение. Пришлось обратиться к опыту борьбы с Бандерой и Мельником, которого он набрался еще до войны. Литва, особенно ее сельские районы, страдала от набегов банд. Немало литовцев поддерживали зеленых. А попробуй не поддержи. Смерть настигала тех, кто сочувствовал, всего лишь сочувствовал Советам.

И Медведев берет на себя сложнейшую миссию. Вступает в борьбу с бандой Мисюнаса. Это не просто Зеленый черт, которому молва приписывает абсолютную неуловимость. Гестаповец Мисюнас стремится подчинить себе целые районы — отдаленные, лесные. В таких без верных людей и проводников крупным отрядам армии делать нечего.

И Дмитрий Николаевич вновь возвращается к прежней чекистской практике. Налаживает отношения с местным населением. Внедряет, пусть и медленно, в окружение Мисюнаса своих людей. Постепенно радисты Медведева засекают все передатчики Зеленого черта. Его банды несут потери, а матерый волк уходит все дальше и дальше в леса. И, как в прежние боевые времена, Медведев берет бандитов в кольцо. Ему нет резона вступать в бой в лесистой гуще. Он один за другим вытягивает отряды поближе к хуторам, и там, окружая их, берет в плен, разоружает. Выясняется и причина былой неуловимости Мисюнаса. Гестапо успело оставить ему деньги, фальшивые документы, оружие. Еще с помощью немцев Зеленый черт установил связи с националистическим подпольем. В его бандах были и немцы — те, кому не было иной дороги, как на эшафот. Его и изготовил для них Дмитрий Медведев.

В 1946-м пришлось уйти из органов. Формально причина все та же: полковник (да, по-прежнему полковник) Медведев демобилизован по состоянию здоровья.

Может, и к лучшему? Новый министр НКВД Абакумов принялся сажать и расстреливать тех, кто сидел или был в опале до 1941 года и кого не убили немцы. Переживал Медведев тяжело, однако и здесь выдюжил.

Страна зачитывалась его книгами «Это было под Ровно», «Сильные духом». Школьники сбегали с уроков, а студенты с лекций, чтобы послушать медведевские передачи по радио: тогда впервые и прозвучали имена Кузнецова, Приходько, Цесарского.

Написал он и книгу «На берегах Южного Буга» — о винницком подполье. И тут закрутилось невероятное. Недобитые бандеровцы подняли грязную волну. Героев Медведева объявили предателями, бандюг же и прихвостней превозносили. Бывшее ведомство чекиста-героя хранило непонятное молчание. Зато некоторые газеты поддержали травлю.

Откуда такая злоба, зависть? Медведев тяжело переживал. 14 декабря 1954 года, в своей квартире в Старопименовском переулке, он говорил об этом с боевым другом Валентиной Довгер. Валя вышла на кухню сварить кофе. Вернулась — Медведев был мертв. Сердце не выдержало.

Потом эту улицу, где жил и умер Медведев, назвали его именем. А недавно опять переименовали. Господи, ну Медведев-то чем и нам, нынешним, не угодил? Простите, Дмитрий Николаевич…

Думал я, что ничего нового о Медведеве уже не отыщется. Но повезло. Так бывает, нечасто, но бывает. Иногда по прошествии лет находят меня родственники героев моих книг и фильмов. Не скрою, приятно. Значит, читали, приняли и, преодолев понятное стеснение, решили поведать нечто новое о родителях. Всегда встречи эти и трогательны, и полезны. Кому как не дочерям с сыновьями — о родителях.

Разыскал меня Медведев-младший. Договорились о встрече, и когда Виктор Дмитриевич появился в кабинете, чувство было такое, будто заглянул в гости сам знаменитый разведчик. Гены не подвели, сходство — поразительное.

— Об этом говорят многие, — улыбнулся Виктор Дмитриевич. — Похож. Горько, но отец ушел рано, в 1954-м, было ему всего-то пятьдесят пять, я родился в 1947-м. Совсем мальчишка, но детские годы, постоянное общение с отцом запомнились. Папа уже в отставке, работал дома, а я учился в школе, в двух шагах от дома, и много времени мы проводили вместе. И мама моя, от которой у папы секретов не было, часто о нем рассказывала, память об отце в нашем доме осталась, хранится.

Не претендую на роль историка или единственного свидетеля. Пришел к вам, чтобы показать вот эти рисунки. Когда моя мама весной 1968-го уже после ухода отца лежала в госпитале КГБ на Пехотной, подошел к ней интеллигентный немолодой человек. Узнал, что она — вдова Героя Советского Союза Дмитрия Медведева. Оказалось, знаменитый нелегал Рудольф Иванович Абель. Подарил маме четыре миниатюры, вот, видите, на одной даже посвящение: «Татьяне Ильиничне Медведевой и сыну Виктору от почитателя Вашего отца и мужа. 25.IV.-68. Р. И. Абель». Больше 40 лет прошло, и мамы моей нет, а рисунки храню.

— Вы знаете, они мне знакомы. Вильям Генрихович эти крошечные пейзажики, в основном виды Подмосковья, что недалеко от его дачи, преподносил с дарственными надписями близким. И, вот она дисциплина, почти всегда подписывался не Фишером, а Рудольфом Абелем. Кое в чем судьба его схожа с вашим отцом. Два великолепных профессионала были отстранены от работы в органах. И обоих вернули в начале войны. Вашего отца раньше, Абеля — Фишера — чуть позже.

— Отца попросили из органов осенью 1939-го. Сказали: по состоянию здоровья.

— В те страшные времена могло быть и хуже.

— Отец поселился в Томилине. Там и жил до войны.

— Медведев был человеком справедливым, тех мерзостей, что некоторые творили в НКВД, не терпел. Правда ли, что одним из формальных предлогов для отстранения от службы стал арест брата?

— Давайте начнем с того, что в семье, жившей в Бежице, недалеко от Брянска, было 13 детей. Выжили девять. Четыре брата, пять сестер.

— И все четыре брата работали в ЧК?

— Все четыре. И даже младшая сестра — Екатерина. Старший Александр, большевик еще с дореволюционным стажем, участвовал в партийных съездах, стал первым председателем Орловского ЧК. Был репрессирован как якобы участник «рабочей оппозиции». Погиб в лагерях. И тут пострадали все остальные братья. Не вернулся из лагерей Михаил — самый младший. Второй брат, Алексей, на год папы старше, сидел, но выжил, возвратился. А отца — попросили «по здоровью».

— И только когда напали немцы, вмешались в его судьбу Берия и Судоплатов?

— Расскажу вам так, как это воспринималось отцом и нашей семьей. Война началась, и папа приехал из Томилина, где обосновался, в Москву, пошел к Берии и пробился. Говорил о Денисе Давыдове…

— О том самом гусаре, что командовал партизанскими отрядами в 1812-м, когда Наполеон захватил Москву.

— Были у отца именно такие аналогии. С первых дней войны, в конце июня, понял, к чему идет, чем может закончиться. Партизанское движение, действовавшие в тылу противника отряды можно было создавать по примеру тех, что возглавлял Давыдов. И почему бы нам не сделать то же самое. Я об этом герое услышал очень рано. Еще когда мама давала мне читать отцовский дневник.

— Ведение дневников не поощрялось, особенно во время войны.

— Но отец, вернувшийся на службу в июне 1941-го, его вел, писал, возможно, и не очень регулярно. Записи сохранились. Они, по-моему, достояние органов, потому что есть там некоторые такие сведения… Но я сам читал отцовское: «был на приеме у ЛП», «говорил с ЛП». Спрашиваю, это уже потом в 1960-е, в 1970-е даже: что за ЛП? Объяснили — Лаврентий Павлович Берия. Бывал мой отец у ЛП, он пробивал эту идею. Создание отрядов, заброски в тыл врага.

— Считается, что это идея любимца Берии, генерала Павла Судоплатова.

— Отец через Судоплатова и шел. У него с Павлом Анатольевичем были нормальные отношения. Судоплатов, посаженный после расстрела Берии, вернулся, отсидев долгие годы во Владимирском централе. Он к нам приходил 14 декабря — это день смерти отца. Когда мама была жива, в нашей квартире, тогда еще в Старопименовском переулке, потом в честь отца на улице Медведева, теперь вот снова Старопименовском, собирались все оставшиеся друзья, близкие. Каждый год, и много народу. Партизаны, чекисты, в том числе и Судоплатов, еще несколько переживших ссылки — лагеря. В 1950-е возвращались отца знавшие. Люди — самые разные. Некоторые говорили на иностранных языках блестяще. Не поверите, но среди них были и изучавшие английский там, в ссылке. Вот такой контингент вернувшихся.

— Вы знаете, мне до сих пор многое в отношении тогдашних властей к вашему отцу непонятно. В 1944-м — присвоение звания Героя Советского Союза, в 1946-м — четвертый орден Ленина, и тут же — отставка. И генерала не дали.

— Оставался отец полковником. Что я вам могу тут сказать? Был я мал, но помню, папа переживал. Конечно, не из-за чинов. Но работал, выступал с воспоминаниями. И заметили его. «Там» намекнули, что слог хороший: может быть, что-нибудь напишете? И порекомендовали молодого выпускника факультета журналистики, чтобы помогал в литературной работе. Это был Анатолий Борисович Гребнев.

— Тесен мир. Очень хорошо мне знакомый человек. Стал он потом одним из лучших сценаристов нашего кино.

— А тогда они вместе написали пьесу «Сильные духом», она и в Москве шла. Союз их творческий продолжился. Гребнев помогал в литературном плане, и когда писалось «Это было под Ровно», и в последующих книгах. Заходили они с женой Галиной к нам в Старопименовский. А с Анатолием Гребневым мы общались до самой его кончины. Он и на свадьбе у меня был.

— Гребнев с супругой Галиной Ноевной, недавно ушедшей, родители моего школьного друга — сценариста и кинорежиссера Александра Миндадзе.

— Да, тесен мир. Книгу «На берегах Южного Буга» доделывал Гребнев, потому что отец умер, когда она еще не вышла. У папы как раз были большие неприятности с этим винницким подпольем, и книгу по ряду причин не могли издать.

Тут, знаете, у меня воспоминания детские, но яркие. Мне шесть лет, в школу еще не пошел. Наша квартира одно время превратилась в общежитие. Я, маленький, вставал рано и буквально переступал через спавших повсюду людей. Это начались в Виннице гонения на членов винницкого же подполья. Времена-то суровые, 1953 год, и в Москве они, приехавшие с Украины, просто физически выживали. Здесь, и при помощи отца тоже, их как-то сохраняли, отбивали.

— Что же это было?

— Были какие-то непонятные для меня трения между украинскими чекистами и московскими. А люди, рисковавшие в войну в подполье, приезжали спасаться в Москву. Понятно, приходили к отцу. В Виннице, видно, подняли головы бывшие националисты. Сами видите, до чего сегодня дошло. Я сейчас, рассказывая о папе, не хотел бы слишком глубоко, чтя его светлую память, в этот вопрос вдаваться. Но многие, кто служил полицаями, кто выпускал винницкую фашистскую газету, вдруг оказались патриотами. И устроили охоту на тех, о подвигах которых отец с таким уважением писал в книге «На берегах Южного Буга». Да, это была большая война. И «Литературка», которую возглавлял фронтовик Константин Симонов, плохо выступила. Поддержал он ту сторону конфликта. Почему? Не ко мне, я мал был, особо ничего не понимал, все знаю уже по рассказам. А в нашей большой квартире просто проходной двор, люди приезжали и жили, потому что в Виннице и в Киеве их бросали в застенки.

— Отец рассказывал вам что-нибудь такое, что не вошло в книги?

— Он вообще о том говорил сравнительно мало. Ну, к примеру, был такой день, который он всегда считал своим вторым днем рождения, когда спасся вопреки всему.

— Может, день, когда его, тяжело раненного, вынес из боя абсолютный чемпион СССР по боксу Королев?

— Нет. Королев спас его в первом отряде — «Митя». А то случилось уже во втором отряде «Победители», когда папу ранили. И хотя отмечали всегда как день рождения настоящую дату — 22 августа, о совсем другом дне отец вспоминал часто.

Он всерьез занимался литературным писательским трудом. Сидел, печатал на машинке как раз книгу «На берегах Южного Буга». И я почему-то рано научился читать. Ходил гулять в Пушкинский сквер и видел бегущую строку над одним из зданий. Спрашивал, что за буквы, мне объясняли, и как-то неожиданно прочитал то, что бежит. На меня посмотрели удивленно. Мои успехи в деле чтения бегущей строки на «Известиях» решили продемонстрировать папе, он пошел со мной, я начал читать. Очень бодро прочитал первые бегущие буквы «Три кота» и, довольный, обернулся. Папа меня поправил — не «Три кота», а «Трикотаж», не хватило терпения дождаться последней буквы слова, если и так все понятно. А что такое трикотаж, я и представить не мог, мне начали объяснять. Все равно ничего не понял.

Отец спросил: кто научил читать? Взрослые, со мной гулявшие, этим не занимались. И я, совсем ребенок, вроде как подчитывал книгу «На берегах Южного Буга», которую давал мне отец. Я еще помню, там есть глава «Волк в овечьей шкуре». Удивляюсь: пап, что это, как понять? Он говорит: такое есть выражение. Объяснял популярно, что это предатель притворяется, прикидывается. Спрашивал у него значение еще нескольких слов. Папа научился печатать, и я тоже, даже печатал довольно быстро. Была у него большая немецкая машинка.

Как-то маленьким гулял во дворе и встрял в какую-то передрягу: за кого-то заступился, подрался, пострадал, но победил. Мне это показалось по-детски необычайно важным, пришел домой взбудораженный и подробно рассказал папе все перипетии, запросив его оценку. Папа сказал, что, во-первых, я поступил благородно, заступившись за кого-то, а во-вторых, я поступил нехорошо, потребовав за это похвалы. Другими словами, но смысл таков. Я это запомнил на всю жизнь. Очень часто, уже будучи взрослым, встречал людей, которые были благодарны отцу за его помощь. Никто об этом не знал, даже мама. Он мог помочь устроиться на работу, подбросить денег, дать полезный совет. И никогда не афишировал. Не принято это было у нас дома.

Хотя существовали некие сложности, о которых в семье волей-неволей говорили. Кого-то из знаменитых людей, писавших о партизанах, о подполье, принимали в члены Союза писателей, особенно на Украине, кого-то, как отца, — нет.

— Непонятно, почему?

— Действительно, непонятно.

— Ведь он уже стал профессиональным литератором: «Отряд идет на Запад», «Это было под Ровно», «Сильные духом», вами упоминавшаяся «На берегах Южного Буга», пьесы… Многие книги читают и сегодня.

— Можно сказать, да. Наверняка не слышали, есть у него еще одна незаконченная повесть. Должна была по замыслу отца называться «Астроном». Это биография одного винницкого подпольщика, который там погиб. И папа взялся исследовать, изучать его жизнь с детства.

— Правда ли, что отец ваш внезапно скончался у себя в квартире на руках разведчицы Валентины Довгер? Она вышла на кухню, а вернулась…

— Так и было. Довгер часто у нас бывала, приезжала из Воронежа. У них общее партизанское прошлое, общие друзья.

— Разведчик, будущий Герой Советского Союза Николай Кузнецов был в отряде у вашего отца. Об обстоятельствах гибели Кузнецова много разговоров.

— Досужих, что может быть так, может и иначе. Долго ведь искали: где, чего, куда? Обстоятельства гибели под вопросом: что было, как все это проистекало? Отец многое после войны нашел в захваченных немецких архивах.

— Историк разведки Теодор Гладков считает, что ответ все же может быть найден. Полагает, что немецкие документы, попавшие в руки американцев, и сейчас у них где-то пылятся.

— Думаю, в живых нет никого, кто мог бы рассказать. Но кое-что и кое о ком вспомнить можно.

Например, вспоминаю одного вашего героя-разведчика, работающего и сейчас на улице Полянка. Дело в том, что в 1972-м мы разменяли нашу квартиру в Старопименовском на две, разъехавшись с мамой. Кстати, в квартиру на Старопименовском вселился известный артист балета и впоследствии хореограф Михаил Лавровский.

— Виктор Дмитриевич, мир не тесен, а мал. Его отец Леонид Лавровский жил с нами не то что в одном доме и подъезде, а этажом ниже, прямо под нами в доме Большого театра на Тверской, тогда улице Горького.

— Так вот, я переехал на Полянку, где теперь станция метро. И у меня создалось впечатление, что в нашем подъезде все, или почти все, были оттуда же, где раньше работал отец. Причем попадались довольно странные экземпляры. Дверь в дверь напротив жил пожилой вроде бы армянин с женой. Он практически не говорил по-русски и ни с кем не общался. Единственный раз попросил меня помочь, когда его жене стало плохо. Зашел я в квартиру, никакой мебели, одна плохонькая кровать и что-то на кухне. Еще на этаже жил очень немолодой мужчина, немецко-прибалтийского вида, по-русски ну совсем не понимавший. Во всяком случае, за десять лет проживания там я не слышал от него ни единого слова. Жил еще генерал — с ним мы общались даже за пивом в заведении напротив. И судя по другим жильцам подъезда, которые практически не скрывали своей профессиональной принадлежности, все это были возвратившиеся нелегалы, так и не адаптировавшиеся к нашей жизни. Сколько лет прошло, было бы любопытно узнать, кто это такие.

— Но никогда не узнаем. Вы, судя по всему, по отцовским стопам не пошли?

— Нет, долгие годы — преподавателем, сейчас — в Центробанке.

Уроки Барковского

Владимир Барковский

Звание Героя России было присвоено полковнику Службы внешней разведки Владимиру Борисовичу Барковскому в 1996 году за добычу атомных секретов. В том числе и в годы войны.

Позволю себе в этой главе немало сугубо личного. Теперь, годы спустя, когда прошлое все яснее, мне становится понятнее, какую же роль сыграл в моей жизни полковник Барковский Владимир Борисович. Мне неожиданно повезло. Или заслуженно повезло. Мы были хорошо знакомы. Инициатива встретиться и поговорить исходила совсем не с моей стороны. Да я бы и не смог ее проявить, потому что был Владимир Барковский фигурой не только легендарной, но и чрезвычайно закрытой.

И потому я, медленно, очень медленно изучавший с 1993 года историю атомной разведки, был польщен его звонком. Хотя тогда Героя ему еще не присвоили, я, конечно, слышал о заслугах атомного разведчика полковника Барковского. И когда моя заботливая секретарша Таня сообщила, что второй день подряд названивает какой-то полковник Барковский, а она, видя мою занятость, сомневается, соединять — не соединять, я взвился на своем вращающемся кресле: где он?

А он был в трубке. Голос немолодого человека, чуть хрипловатый, но какой-то живой, даже веселый. Спокойная ирония: «До вас дозвониться, как раньше в политбюро». Он предложил встретиться, поговорить, обсудить. Я не совсем представлял, что обсуждать, а также где и когда. Бог его знает, может, придется ехать далеко-далеко к нему на работу. А пустят ли туда и как добираться? И он сразу мои сомнения почувствовал, рассеял: «Лучше я к вам. Завтра или послезавтра?»

Завтра в мой здоровенный кабинет ровно в час назначенный бесшумно вошел немолодой, лысый человек в хорошо отглаженном светлом — за окном стояло лето — костюме. Круглое лицо и невысокий рост создавали впечатление вполне реального колобка. От него веяло добром и каким-то уверенным, подчеркну еще раз, спокойствием. Почему-то сразу мелькнуло, что сработаемся, хотя и представить не мог, что за работа нас ожидает. Но что-то ждало, подсказывало: не пришел же он просто так.

Исключительно деликатно и в то же время как-то быстро и немногословно он обозначил цель прихода. Читал в большой газете мои статьи о полковнике Абеле и атомных разведчиках. Очень интересно. И тоненькая красная книжица «Правда полковника Абеля» тоже ему попадалась. Поздравил с началом. И заметил, что тема разведки трудна, неизведанна, невероятно запутанна, особенно разведки атомной, что иногда возникает множество вопросов. Вот один из разведчиков — связник полковника Абеля, в книге похороненный, живет, здравствует и даже готов встретиться. (Мы действительно потом и встретились с милейшим полковником Юрием Сергеевичем Соколовым.)

Деликатно, тактично, не впрямую, но полковник Барковский— легенда советской и российской разведки — предложил мне свою даже не помощь, а консультации, советы. Тема благодатна, ее действительно необходимо разрабатывать, пора кое-что и приоткрыть. Меня, до сих пор горжусь, он считал на это способным. Но из-за удаленности, как он намекнул, автора от разведки некоторые эпизоды оперативной работы моих героев (и его друзей по жизни и работе. — Н. Д.) описаны не совсем верно. Например… И мне сделалось стыдно. «Ведь вас читают и будут читать и профессионалы. А разведка — наука точная» — это было сказано Владимиром Борисовичем без всяких улыбок.

И я понял, что спасен. Вот кто мне был нужен.

Теперь об очень важном. Многие сочтут это наивностью, хотя я ею вроде бы не отличаюсь. Этот его звонок, приход — считаю не чьим-то поручением, не заданием свыше. Владимир Барковский отыскал незнакомого журналиста в разнородной пишущей массе. Оценил. Не исключаю, почему нет, с кем-то даже посоветовался. И решил помочь.

Так мы стали встречаться. Не слишком часто, однако регулярно. Сначала в редакции, но там отвлекали бесконечные звонки, и мы договорились работать у меня дома. По выходным он в свои за семьдесят пять регулярно играл в теннис на динамовских кортах на Петровке. А потом спешил прямо ко мне со спортивной сумкой и парой ракеток в золотистого цвета чехле. Мы встречались на троллейбусной остановке 1-го и 12-го маршрутов и поднимались ко мне на 7-й этаж. Это не было работой в полном смысле слова. Скорее, мы отправлялись в путешествие в его прошлое. Я внимал рассказам, в которых было столько цифр и событий. Владимир Борисович, я проверял, никогда в них не ошибался — не путался. На все вопросы реагировал с быстротой необыкновенной. Легко называл даты, мгновенно и без всяких усилий вспоминал фамилии русские и гораздо более сложные иностранные. Для меня приоткрывалась закрытая история. Он же очень точно, довольно лаконично, совершенно доходчиво рисовал мне то, что изучил на собственном опыте досконально. Потихоньку я начал, как мне кажется, возможно, лишь кажется, вникать в суть полковником изложенного.

У него был свой взгляд на атомные события. Иногда он расходился с общепринятой, уже сложившейся и удобной версией. Часто я включал магнитофон. Порой он жестом просил перевести кнопку на «off». И о том, что он объяснял во время этих «off», без всяких с Владимиром Борисовичем договоров и обязательств я никогда писать не буду. Точка.

Его видение современной истории атомной разведки стало и моим. Естественным образом оно проявлялось и в статьях, книгах, потом фильмах и телепередачах. Начали раздаваться недовольные, как я их называю, звонки от некоторых коллег Владимира Борисовича. Особенно докучал один из с ним не согласных: «Вы видите события глазами Барковского». И я был счастлив. А чьими же глазами мне видеть великие дела разведчиков, установивших атомный паритет с американцами?

Порой мы говорили часами. Оба не уставали. Ни разу не выпили ничего крепче чая. Никто нам не мешал: воскресенье — святой день. Вдруг пришло ощущение, что я вижу этих людей — англичан, американцев, немца Фукса, наших.

О наших Владимир Борисович рассказывал относительно скупо. Даже о тех, кто к середине 1990-х уже навсегда ушел.

Никакой фамильярности — искреннее взаимоуважение: только Владимир Борисович. И в ответ Николай Михайлович.

Порой он обращался ко мне с небольшими просьбами. Кандидат наук Барковский писал статьи. Но только не о разведке: о современном вооружении, о геополитике, о перспективах развития мировой науки. Кстати, он считал, что если сделать достижения ученых, работающих в закрытых пока военных сферах, открытыми, то научно-техническая революция ускорится и жить нам станет легче. Я же по мере сил и наличию знакомств в журналистской среде старался пристраивать его материалы в соответствующие, иногда сугубо специализированные издания.

Однажды мой старинный друг, работавший в одном здании с Барковским, порадовал, что в каком-то разговоре Владимир Борисович отозвался обо мне по-доброму. Для меня — высшая похвала. И я сколько уж лет стараюсь своего наставника не подводить.

Я не уверен, у всех ли так бывает. Показывают ночью или ранним утром, хотя скорее ночью, по ТВ фильм, где даешь комментарий, и вдруг тебя будит требовательный и неизвестный читатель, он же зритель: это — понравилось, здесь вы не правы, и когда, наконец, расскажете об Иксе или Игреке? Даже спросонья уже не спрашиваю, откуда мой домашний. Люди забывают или не предполагают, что передачи идут в записи. Но когда разговор заходит об атомной разведке, я знаю, на кого ссылаться. Только на Барковского.

И только одного Владимир Борисович не любил. Или более резко — не переносил. О себе рассказывал не то что неохотно, а вообще без всякого интереса или почтения к собственной персоне. Вытаскивать какие-то откровения о его жизни и работе в Великобритании во время войны или после нее в США приходилось клещами. «Не надо, не пришло время, еще живы родственники тех, кто нам помогал, не преувеличивайте мою роль…» — эти отговорки приходилось слышать всякий раз, когда атомная тема касалась лично полковника.

Его дом потрясал меня аккуратнейшим аскетизмом. Хорошая квартира в относительном центре была бы идеальной съемочной площадкой для фильма о 1960-х. Мебель того времени, радиола или как эта штука, на которой крутились пластинки, называется, обложки пластинок с улыбающимся Фрэнком Синатрой, привезенные еще тогда и оттуда. Синатру он полюбил в Штатах. И много книг на русском и английском. Вообще замечу: такое или приблизительно похожее приходилось видеть в квартирах почти всех, не припомню исключения, моих героев из разведки — что легальной, что нелегальной. Вот уж кого не обвинить в вещизме. Да плевали они на все наше напыщенное мещанство и океаном разлившуюся тягу к ненужной роскоши.

Коллеги величали Барковского легендой разведки. А «легенда» в свои даже за 80 лет почти каждое утро мчалась от метро «Сокол» в неблизкое Ясенево и вкалывала наравне с юными питомцами чекистского гнезда. Полковнику поручено было написать истинную — без всяких политических прикрас — историю научно-технической внешней разведки, и он с удовольствием выполнял приказ.

Увы, его книгам никак не суждено превратиться в бестселлеры. На десятки, если не больше, лет многие главы обречены на существование под грифом «совершенно секретно». Но многое благодаря его трудам все же прояснилось, обрело стройность.

Отыщется ли в мире государство без секретов? В любой нормальной, уважающей себя стране наиболее талантливые и почти всегда самые высокооплачиваемые ученые, конструкторы корпят над разработками, призванными обеспечить приоритет в военной, хотите — оборонной промышленности. Подходы к таким гениям, естественно, затруднены. Общение с иностранцами им если не запрещено, то мгновенно привлекает внимание местных спецслужб. Научная, техническая элита оберегаема, она защищена, подстрахована и изолирована от излишнего назойливого любопытства даже своих сограждан, не говоря уже о сразу берущихся на заметку иностранцах…

Но почему же тогда чужие тайны все же продаются и покупаются? Был у моего собеседника на это особый взгляд. Как-никак почти 60 лет работы в научно-технической разведке.

— Да, мы всегда очень пристально наблюдаем за теми, кого называем «вербовочным контингентом», то есть за кругом лиц, среди которых разведка может подобрать помощников, — признавался Барковский. — Понятно, изучаем подобный контингент среди ученого мира. И давно пришли к твердому выводу. Чем выше место интересующего нас человека в научной иерархии, тем затруднительнее к нему вербовочный подход. Корифеи науки, а среди них раньше встречалось немало людей с левыми взглядами и убеждениями, могли симпатизировать СССР, интересоваться нами и потому вроде бы идти на сближение. Но, как правило, контакты ограничивались праздной болтовней. Великие очень ревностно относятся к собственному положению: не дай бог чем-то себя запятнать. От уже занимающихся секретными исследованиями и знающих цену своей деятельности никакой отдачи ожидать нельзя. Инстинкт самосохранения у них гораздо сильнее мотивов сотрудничества. Берегут себя даже чисто психологически, а через это не перешагнуть. Поэтому мы старались выявить людей, работавших рядом и вместе с ними и близких нам по духу, идее. Найти таких, на которых реально можно было бы положиться. Может быть, в науке они и не хватали звезд с неба. Однако вся агентура, которая с нами сотрудничала, была совсем недалеко от высших сфер. Легитимно знала все, что происходило в области ее деятельности. Непосредственно участвовала в исследованиях — теоретических и прикладных, наиболее важных и значительных. Только была по своему положению немножко, на определенный уровень, чуть ниже светил.

Здесь я прерву Владимира Борисовича. Вся атомная тема началась с возглавляемого Кимом Филби содружества. «Кембриджская пятерка» (о ней я расскажу в отдельной главе. — Н. Д.) — классический и крупнейший, по крайней мере, из открытых миру триумфов советской внешней разведки. В нее кроме Филби входили Гай Берджесс, Дональд Маклейн, Энтони Блант, а также сравнительно недавно официально признанный пятым номером Джон Кернкросс.

Первым еще в 1940 году атомную проблематику случайно, так я думаю, затронул Маклейн и передал информацию в Москву. Какова была реакция? Узнать не дано. Недаром Барковский упорно повторял: архивные материалы не сохранились.

Но приблизительно к ноябрю 1941 года Москва встрепенулась. По всем иностранным резидентурам разослали директиву: добывать любые сведения по атомной проблематике! Срочно! И резидент Анатолий Горский дал задание все тем же ребятам из «пятерки». Первым снова откликнулся Маклейн: на переданных им документах — четкие схемы, формулы, цифры.

— Владимир Борисович, а вы общались с Филби, Маклейном?

— Нет, это делал Горский. Я в это дело не вмешивался. Но принес Горский материалы, а в них — технические термины, выкладки и прочая чертовщина. И он мне говорит: «Ты инженер. Разберись. Подготовь обзорную телеграмму». А в документе — 60 страниц. Я всю ночь корпел, но обзор составил. То было наше первое соприкосновение с атомной проблематикой. Должен признаться, я тогда не отдавал себе отчета, с чем мы имеем дело. Для меня это была обычная техническая информация, как, скажем, радиолокация или реактивная авиация. Потом, когда я в проблему влез как следует и уже появились у меня специализированные источники, я стал понимать.

— Значит, с «пятеркой» вы в Англии непосредственно не работали?

— Нет, никогда с ними там на связь не выходил.

— Но вы знали, что такие агенты существуют? И что их точно пятеро?

— Могу вам сказать: единственным человеком из нашей британской резидентуры, который фотографировал всю почту, отправляемую в Москву, был я. Великолепно знал их всех, правда, только заочно и по оперативным псевдонимам, и кто какие материалы дает.

— И кто же из «Кембриджской пятерки» был, на ваш взгляд, самым ценным?

— Вся эта группа — и Маклейн, и Берджесс, и Филби. Но, работая с их материалами в Англии, я понятия не имел, что это, как вы повторяете, «Кембриджская пятерка». Тогда и названия такого не было. В 1946 году я вернулся в Москву, и тут о ней стали говорить именно так. Видите ли, понятие «пятерка» — условное, никакого оперативного смысла за собой не скрывает. Ну, работали с нами пять человек, которые были приблизительно одновременно завербованы и привлечены к сотрудничеству. На самом деле это были совершенно разные люди. Хотя действительно знали друг друга по учебе в Кембридже и по ячейке компартии, в которой некоторые из них состояли. Я бы заметил, что, несмотря на все наши признания, Кернкросс в состав этой «пятерки» не входил. Он из той же самой плеяды, но был как-то отдельно от них. Ну а резидент Горский должен был с ними встречаться и обеспечивать, как в те годы формулировали, «поступление военно-политической информации»: планы Германии, ее намерения о нападении на СССР, отношение к этому Англии и Штатов, взаимоотношения англичан с американцами — в целом такой вот букет разведданных. И с 1940 года эта информация пошла от них валом.

— Владимир Борисович, ну неужели британская контрразведка настолько бездарно проморгала пятерых таких асов? Утечка-то была жуткая! Ведь эти пятеро занимали немалые посты в важных учреждениях.

— Эта утечка у них незаметна до тех пор, пока не начнется утечка у нас. А у нас в годы войны все было очень здорово организовано. Конспирация соблюдалась, как святой завет. Чтобы никто не смел догадаться, чем мы занимаемся, что имеем. Могу утверждать: до взрыва нашей атомной бомбы в 1949 году они не имели ясного представления, что у нас эта работа ведется и где что у нас делается. Предполагать же могли что угодно. Английские и американские физики отдавали должное нашим — Харитону, Флерову, Зельдовичу. Считали их крупными фигурами. Знали, что советская ядерная физика развивается успешно и какие-то намерения в отношении атомного оружия мы тоже имеем. Но они многое списывали на войну: трудности, безденежье, некогда русским этим заниматься. Первый взрыв нашей атомной бомбы 29 августа 1949 года был трагедией для их политиков и, понятно, разведчиков. По всем статьям проморгали.

— Владимир Борисович, а как пришли в разведку вы?

— Видите ли, я — кондовый научно-технический разведчик. Закончил Станкостроительный институт и о разведке вообще не думал. Не подозревал, что она есть, до войны об этом непременном виде человеческой деятельности народу никогда не говорили. А я учился и одновременно стал летать. Мечтал о военной авиации и со всей юной страстью откликнулся на призыв комсомола: умел стрелять, прыгать с парашютом, водил мотоцикл. Между прочим, до недавних пор ездил судить соревнования планеристов — я судья Всесоюзной, или как ее теперь назвать, категории.

И вдруг совершенно неожиданно вызывают на Старую площадь и долго-долго мурыжат. Всякие комиссии, разговоры, заполнение анкет, ждите-приходите. А в июне 1939 года приглашают в какое-то укромное место, отвозят в спецшколу и только там сообщают: вы будете разведчиком.

Тогда система подготовки была не такая, как сейчас. Академии и всего прочего не существовало. Маленькие деревянные избушки, разбросанные по всей Московской области. Принималось в спецшколу человек по 15–20. На моем объекте обучались 18 человек, четыре языковые группы — по четыре-пять слушателей в каждой. Группки крошечные, и друг друга мы совсем не знали. Да, такая вот конспирация. Она себя здорово оправдывала. Я, например, учился в одно время, но на разных объектах, с Феклисовым и Яцковым (знаменитые разведчики, приложившие руку к похищению секретов немирного атома. Звание Героев России за атомную разведку им присвоили одновременно с Барковским. Яцкову посмертно. — Н. Д.). Но познакомились мы уже после возвращения из своих первых и весьма долгосрочных загранкомандировок. К чему лишние разговоры, лишние встречи?

Вскоре мы поняли, что нас принялись резко подгонять. Целый ряд предметов был снят, и засели мы только за язык. Занимались совершенно зверски. Каждый день по шесть часов английского с преподавателями плюс три-четыре часа на домашние задания.

Не успел я отгулять отпуск, как меня — в английское отделение разведки. Месяц стажировки в МИДе, а в ноябре 1940 года уже откомандировали в Англию. Спешка страшная. Европа воюет, а английской резидентуры как бы и нет. В 1939 году по указанию Берии ее закрыли как гнездо «врагов народа». Отозвали из Лондона всех и агентуру забросили. Только в 1940-м поехал туда резидентом Анатолий Горский. Приказ простой: срочно восстановить связи, отыскать Филби и его друзей, обеспечить регулярное поступление информации. А на помощь Горскому отправили двух молоденьких сосунков — меня и еще одного парнишку из таких же недавних выпускников.

Я добирался до Лондона 74 дня через Японию, Гавайские острова, США — вокруг всего шарика. Война, и через Европу пути закрыты. Нас в резидентуре — только трое, а работы… О первом соприкосновении с атомной проблематикой я вам уже рассказывал. Горский решил, теперь понимаю, абсолютно верно, что мне, инженеру по образованию, и следует заниматься научно-технической разведкой. А ведь еще за год до этого о такой специализации у нас в Центре и не думали. Хотя к концу 1940 года в Москве уже сформировалась маленькая группа из четырех человек во главе с Леонидом Квасниковым.

Инженер-химик, выпускник Московского института машиностроения, он имел представление о ядерной физике. Следил за событиями в этой области и, конечно, не мог не заметить, что статьи по ядерной проблематике вдруг, как по команде, исчезли из зарубежных научных журналов. Идея создания атомного оружия витала в воздухе. Над ней задумывались и в США, и в Англии, и в Германии, да и в СССР тоже. Но там дело поставили на государственные рельсы: им занимались специально созданные правительственные организации. А у нас ограничились созданием неправительственной Урановой комиссии в системе Академии наук. Ее задачей стало изучение свойств ядерного горючего — и всё. С началом войны комиссия прекратила существование. Между ней и разведкой никаких контактов не было.

Квасников не знал, что есть Урановая комиссия, комиссия и не подозревала, что существует новорожденная научно-техническая разведка. Зато Квасников знал о работах наших ученых. О тенденциях в странах Запада. Выстраивалась стройная система: пора браться за атомную разведку. И родилась директива, на которую откликнулся Маклейн. Таким было начало. Задания технического профиля резидент Горский передавал уже мне.

— Владимир Борисович, а нельзя ли узнать о ваших личных контактах с агентами поконкретнее?

— Пожалуйста. Англия уже воевала с немцами, бомбы сыпались на Лондон, и объявлялись беспрестанные воздушные тревоги. Обстановка тревожнейшая. А нам предстояло восстанавливать агентурную сеть, которая была создана еще в 1935 году и затем так бездарно запущена. Первая задача — рассортировать, взять лишь то, что надежно, продуктивно, полезно. Сомнительных «подвесить»…

— Надеюсь, не физически?

— Фигурально. Это наш термин. От негодных вообще отказаться. Нужно было срочно разыскивать людей, напоминать о себе, устанавливать с ними контакты, анализировать, что они собой представляют, и принимать решение, стоит с ними иметь дело или не стоит. И к концу 1941 года Горский уже мог доложить: сеть воссоздана и готова действовать.

— И вы завербовали ученых-атомщиков? Как? Кем были эти люди?

— Ну, не все было так примитивно. Обрабатывая доклад Маклейна, я впервые столкнулся с атомной проблематикой, это и заставило меня засесть за учебники. Потом я принял на связь человека, который пришел к нам сам, без всякой вербовки, искренне желая помочь и исправить несправедливость.

— Коммунист? Борец за социальные права?

— Коммунист, но в войну было не до этих самых правил и идеологии! (Напомню, что вербовать коммунистов было запрещено. — Н. Д.) А несправедливость, по его мнению, заключалась в том, что от русских союзников утаивались очень важные работы оборонного значения. На первой встрече он мне начал с таким воодушевлением что-то объяснять, а я лишь имел некоторое представление о строении ядерного ядра и, пожалуй, не более.

— Это был Фукс, который потом и передал нам все атомные секреты?

— Нет, не Фукс. Совсем другой человек. И спрашивает он меня: «Вижу, из того, что я говорю, вы ничего не понимаете?» Честно признался: «Ну, совершенно ничего». Задает он вопрос: «А как вы думаете со мной работать?» И тут мне показалось, что я выдал гениальный по простоте вариант: «Буду передавать вам вопросы наших физиков, вы будете готовить ответы, а я — отправлять их в Москву». И здесь я получил от него по полной: «Так, мой юный друг, не пойдет, потому что я хочу в вашем лице видеть человека, который понимает хоть что-то из сведений, которые я передаю, и может их со мной обсудить. Идите, — приказывает мне, — в такой-то книжный магазин, купите там американский учебник “Прикладная ядерная физика”, мы с вами его пройдем, и вам будет после этого значительно легче иметь со мной дело». Я тоже иного выхода не видел. На мне висели все мои заботы, как кружева, но за учебники я засел. И когда этот человек мне сказал, что со мной можно иметь серьезные дела, я был счастлив.

— Насколько понимаю, информация передавалась бесплатно?

— Абсолютно. Он не только сообщал мне технические данные, но еще и втолковывал смысл, чтобы я уразумел, о чем идет речь. Я составил собственный словарик, который очень пригодился. Термины все были новые, до того неслыханные. А люди эти не стоили нашей казне ни фунта — народ инициативный, мужественный. Считали помощь Советам своим моральным и политическим долгом. Касалось это, понятно, не одних атомщиков. Когда я принимал на связь первого человека, то знал: он радиоинженер. Но как вести себя с ним, как наладить контакт? Однако мы сразу поняли друг друга. Он представления не имел, кто я и о чем собираюсь его просить. Рассказал мне: «У нас в Королевском морском флоте создана специальная антимагнитная система для защиты судов от немецких мин. Перед вами встанет такая же проблема, и я принес подробную информацию, как это делается, из каких материалов. А вот схемы, чертежи…» И со всеми людьми, нам помогавшими, отношения были хорошие, чисто человеческие.

— И никто не брал денег?

— Ну, говорю же вам. У меня на связи было… человека (число, по договоренности с собеседником, не называю, но оно совсем немалое. — Н. Д.). Правда, не все сразу, а в общей сложности. Но бывало, что человек … в одно время.

— И все были коммунистами?

— Все. Некоторые официально состояли в партии, другие были коммунистами по убеждениям. Многих мы удерживали от вступления в компартию: в этом случае мы были застрахованы от того, что на них падет подозрение и возьмут этих героических ребят под контроль. Когда в Англии, и особенно в США, принялись преследовать за членство в партии, мало на кого из наших помощников настучали. А в годы войны их спецслужбы вообще не взяли никого. Спасала конспирация. Выбирали людей, которые не выпячивали ни своих взглядов, ни связи с нами. Вот почему — такие успехи в работе. И я мотался по Лондону с одной встречи на другую.

— Владимир Борисович, кем вы числились в посольстве?

— Атташе по культурным связям. Потом меня перевели в консульский отдел. Для меня было выгоднее: на отшибе от посольства и я свободнее распоряжался собственным временем. Посольство крошечное — 15 человек, в консульстве — нас всего двое.

— Вычислить если не проще простого, то не слишком сложно.

— Мы жили в одной куче. Никаких режимов работы. Можно сидеть до ночи, а можно днем куда-то уйти — и бесконтрольно. Дипломаты тоже разбегались по встречам, это облегчало жизнь. И постоянные воздушные тревоги. В посольских кабинетах стояли раскладушки, мы там между тревогами спали. Иногда спускались в бомбоубежище. Я скажу вам: вариант ухода во время воздушной тревоги рисковый, однако для нас удобный. Пойди уследи, кто и куда пришел-ушел.

— Выходит, английская контрразведка за вами вообще не следила?

— Вы не поверите, но я до сих пор не могу понять, почему они вели себя так пассивно. Хвоста за собой я ни разу не видел, пока однажды не привел его ко мне агент: парень попал в поле зрения контрразведки, за ним стали следить — и вот привел. Единственный случай в моей шестилетней лондонской практике во время войны. А специально за дипломатами они не ходили. За военными, за теми, кто носил форму, — да. А я был атташе, штафирка, к тому же и фигура у меня маленькая, щуплая. В нашей профессии очень даже помогает. И, признаюсь, нас тут опять выручили Филби и его друг Энтони Блант из «пятерки». Блант служил в контрразведке. Он и сообщил: с началом войны наблюдение ослаблено, офицеров мобилизовали, набрали молодежь. Ее, правда, хорошо и быстро учили, однако опыта, сил, конечно, не хватало. Главной задачей, как информировал Филби, было выявление шпионов из десятков тысяч осевших в Англии беженцев. Вот эту публику они потрошили, как следует. На нас времени не оставалось. Да и были мы союзниками. За нами, естественно, наблюдали, посольство расположено было в центре, но не так активно, как это делали в мирное время…

— А не приходило вам в голову: на связи столько агентов, что хоть один да провалится, настучит, и тогда гуд-бай, товарищ нон грата?

— Мы об этом совсем не думали. Перед нами стояла задача: добывать сведения во что бы то ни стало, а на собственную карьеру — наплевать. Когда началась война, вообще потеряли счет времени. Больше всего мы беспокоились, чтобы на встречу прийти «чистыми», чтобы хвост не увязался — вот была главная забота. Тревога, бомбежка, слежка, а мой английский товарищ все равно приходит в назначенное место и еще с информацией. Я-то иду потому, что разведчик, я обязан быть, тут хоть трава не расти. А почему приходит он, рискуя всем? Как же я могу его подвести? Да я его просто обязан прикрывать, как только могу. Для нас — это же святые люди.

— Теперь относительно понятно, почему не попались вы — профессионал. Но как сумели избежать разоблачения и ареста ваши агенты? Святых, кажется, разведприемам не обучали.

— Как вам сказать. Понятно, нашими мерками их профессионализм измерить трудно. Но если проработал со мной человек шесть лет, регулярно ходил на встречи, нигде не попался, значит, его можно смело считать профессионалом.

— То есть за годы работы они превращались в сознательных профессиональных разведчиков. Вы их что, натаскивали?

— Такого слова у нас в лексиконе нет. Это называется обучением от встречи к встрече. Как выйти из дома, как провериться, нет ли за тобой хвоста. Как оценить, какая вокруг тебя складывается обстановка. Кто обращает внимание, есть ли какие-то новые знакомые — люди, до того интереса к тебе не проявлявшие или вовсе не известные. Короче, мы все время даем наметки, советы, на что обращать внимание, чтобы быть в себе уверенным. И с течением времени наши помощники становятся такими, как надо. Каждый помогал нам в своей области. Один — в радиолокации, другой — в авиации, третий приносил данные по высокооктановому бензину, четвертый — знаток отравляющих веществ. Они были профессионалами в своих областях науки и со временем превращались в профессиональных разведчиков, которые знали, как надо себя вести, чтобы не провалиться.

— Владимир Борисович, а тот человек, который сам пришел к вам и информировал относительно секретов их немирного атома, — он так и останется для нас мистером Икс?

— Даю стопроцентную гарантию. Имен наших агентов мы никогда не называли и называть не будем. А тех, кто по тем или иным причинам засветился, вышел, как мы говорим, на поверхность, пожалуйста. Это уже другая ситуация.

— А этот Икс был известным ученым?

— Не очень. Но непосредственным участником важных исследований. Атомную проблему решали крупнейшие университеты — Эдинбург, Ливерпуль… Да, Икс был полностью в курсе их достижений.

— А после войны он сотрудничал с вами?

— С нами? Работал, работал.

— И так же безвозмездно?

— Так же.

— Долго?

— Ну, еще годика три. Затем перешел на преподавательскую работу и некоторые свои разведывательные возможности потерял. Поддерживал с нами контакты время от времени, однако ценной отдачи от него уже практически не было.

— Вы с ним после отъезда встречались?

— Нет.

— Но были же дружны.

— Что делать. Приехал мой сменщик. Принял на связь его и целый ряд моих агентов. У нас такая преемственность всегда существовала.

— И вам не было обидно?

— Обидно — нет. Терять товарищей, расставаться — было больно, да. С такими людьми срастаешься сердцем.

— И вы никогда-никогда не возвращались к прежним связям?

— Бывали случаи, когда я уезжал из страны, проходило какое-то время, моя замена вступала в контакт с моим источником, а тот говорил: «Я с вами работать не буду». Тогда, значит, я ехал туда и решал проблему. Объяснял: забудем личные симпатии-антипатии, главное — работа.

— И много вот так приходилось ездить?

— Нет, таких случаев было немного. Мне тогда было 25–26, они — на несколько лет старше.

— И в каком вы были звании?

— Какое это сейчас имеет значение? Старший лейтенант.

— Признайтесь, а в нелегалы не тянуло? Ведь в ваших кругах это почитается за высший пилотаж.

— Думал я пойти по этому пути. Даже готовился.

— У вас хороший английский?

— Был хороший. С утра до вечера среди англичан. Их речь только и можно на улице перенять, никакие учебники вам этого не дадут. И еще практика общения с агентами… Принимали за валлийца — откуда у меня взялся такой акцент? Понятия не имею. Курил тогда трубку, зажимал в зубах. И с моим маленьким ростом терялся в толпе. Мог спокойно адаптироваться в любой англоговорящей стране.

— Так что же помешало?

— Когда узнали, что я в Англии провалился…

— Как — провалились? Вы же только что говорили — «никаких провалов».

— Видите ли, когда я начинал, измен среди наших не было. До войны уходили Орлов, Кривицкий — фигуры крупные, прогремели по всему миру. Из тех же, кого я знал, — никто. А в 1945-м в Канаде ушел шифровальщик военных Гузенко. Унес все, что было в резидентуре: шифры, личные записи резидента, его книжку со всякими пометками. Буквально ограбил. Канадский провал перебросился не только в США, но и в Европу. Началась страшная свистопляска. Пошли всякие контрольные проверки. Из-за этого работа была, по существу, прекращена на полтора года. Чтобы наши агенты не провалились, мы приказали: сидите тихо, никуда не ходите и не рыпайтесь, вот вам условия связи на все случаи жизни. Никого не взяли, но агентурная сеть пострадала. Некоторые, не дождавшись, занялись открытой просоветской деятельностью. Кое-кто потерял работу, нас интересовавшую. Другие ее сознательно сменили и сделались для нас бесполезны.

— Но вас-то как это коснулось?

— Агент меня продал.

— Английский?

— Какой же еще? Я с ним познакомился чисто, открыто — на приеме. Он знал, кто я и откуда. Завербовал его, работал с ним. Когда уезжал, то не передал своему сменщику, а оставил условия связи. И когда после провала в Канаде поднялась вся эта буря, он перепугался. Побежал в контрразведку и признался: «Барковский меня завербовал». Из Лондона я к тому времени уже уехал, но идти по нелегальной дорожке было бы большим риском.

— Откуда же вы узнали обо всем этом?

— Догадайтесь с трех попыток. Кто-то из этой, как вы говорите, «Кембриджской пятерки» нашего резидента предупредил. Кто, так и не знаю, но сообщили: «Барковского вашего продали».

— Владимир Борисович, ну давайте по-простому, откровенно.

— А я с вами не откровенно? Разве что без фамилий.

— Продал агент, а могли бы сдать и свои. Ведь в наше время подобное случается.

— Я и сегодня ни о каких таких сдачах не слышал. Враждебного отношения к себе никогда не испытывал. Все, кто меня знал, оказались людьми порядочными, не пытались как-то давить на мозоль. По крайней мере, за все мои командировки никаких противоречий, споров или свар с персоналом посольств не случалось. Но это тоже умение разведчика — сохранять хорошие отношения со своими.

— Вы считаете, что в то время конспирацию соблюдали строже, чем сейчас, что она была надежнее, лучше?

— Безусловно. Тогда совершенно исключались разговоры между разведчиками на тему, кто и чем занимается. Сегодня болтовни очень много. Хочется похвастаться, как-то показать собственную значимость. Какие-то намеки о том о сем. Кому это нужно?

— Владимир Борисович, генерал Судоплатов, имевший прямое отношение к созданию советской атомной бомбы, намекает, что ее секреты нам выдали непосредственные создатели — американец Роберт Оппенгеймер, датчанин Нильс Бор. Якобы эти выдающиеся ученые очень нам симпатизировали.

— Я считаю это заблуждением Судоплатова. Бред. Хотя вполне в стиле Судоплатова. Типичная сталинская привычка ссылаться на сотрудничество иностранных знаменитостей с советской властью. Не шли они на такое.

Короче, после того как американцы испытали свою атомную бомбу и отбомбили Хиросиму и Нагасаки, Сталин принял решение перевести все наши атомные работы на гораздо более высокий уровень. При Государственном Комитете Обороны создали специальное управление № 1 под председательством Берии. А при нем — технический совет, которым руководил министр боеприпасов Ванников. В НКВД организовали отдел «С» — по фамилии его руководителя Судоплатова. Во время войны он вел партизанские дела, но война закончилась, и генерала надо было куда-то пристраивать. В задачу отдела «С» входила обработка всей информации, которую добывала разведка по атомной проблематике, включая и данные из ГРУ. Раньше доступ ко всем этим секретам имел лишь один Курчатов. Но даже он только делал себе заметочки, а самих текстов не имел. Теперь же информация пропускалась как бы по второму кругу: переводили, анализировали, доводили до сведения курчатовских помощников. В принципе решение абсолютно верное.

Второе задание отделу «С» сформулировали так: искать в Европе ученых-физиков, радиолокаторщиков… которые бы пошли на контакт с нами. Либо приглашать их в Советский Союз, либо договариваться о сотрудничестве там, на месте. И вот это уже — из области мифологии. Европа была опустошена, обсосана американскими и английскими спецгруппами, которые раньше нас принялись за дело: заманить светлейшие европейские умы к себе, поселить в Штатах, использовать в собственных целях обнищавших светил. Если потребуется, то и заставить. А не удастся — так за какие угодно деньги буквально перекупать любую атомную информацию. Из советской зоны оккупации Германии все находившиеся в ней ученые моментально перебрались на Запад. Ушли даже с нами до того сотрудничавшие. Но Судоплатову надо было как-то оправдывать существование свое и отдела «С». Требовались акции, почины, громкие имена. Так родилась безумная идея с Нильсом Бором. С высочайшего дозволения и, видимо, по подсказке лично Берии решили отправить к нему целую делегацию работников отдела «С» во главе с заместителем Судоплатова Василевским. Узнали, что Бор вернулся в Данию, и поехали.

К собственному удивлению, среди руководителей группы был и только-только в отдел призванный физик и чекист Терлецкий. Он работал с развединформацией как профессионал-ученый: сортировал, комплектовал, обобщал.

Но вопросы Нильсу Бору придумал даже не он. Сформулировали их настолько элементарно, были они так просты, что я никак не могу понять, зачем вообще все это затевалось. Преподнести себя повыгоднее Сталину?

Бор, человек деликатный, интеллигентный, к СССР, как вы отметили, хорошо относившийся, не мог отказать во встрече. Беседы в Копенгагене состоялись. О том, что такими вот рандеву рискуют подставить Бора, Судоплатов, конечно, не думал. А Терлецкий стеснялся, нервничал. Он-то понимал, с какой величиной имел дело. Однако этика этикой, а отказаться выполнить личное задание Берии не осмелился. Вопросы задал через приставленного к нему судоплатовского переводчика. Английским Терлецкий владел неважно.

Насколько же перекрывался нашей развединформацией этот список вопросов Судоплатова, и говорить нечего. Бор ничего ценного не сказал. Отвечал в общих направлениях. И потом, на всякий случай подстраховавшись, сообщил о визите советской делегации датчанам. Те — американцам.

— Ничего себе. Это из серии: «а мы так не договаривались». Наш друг. Лечился в СССР, получил Ленинскую премию мира.

— Мы же об этом говорили: Бору было, что терять. Короче, результат миссии — нулевой. Зато из отдела «С» к Сталину пошло бравурное сообщение об умело выполненной операции. Понятно, что ответы Нильса Бора передали Курчатову. И он, досконально в проблеме разбиравшийся, дал всей этой показушной шумихе очень скромненькую оценку. Поездка получилась пустой.

Никакой помощи от Бора, Оппенгеймера и других столь же великих иностранных физиков ни Курчатов, ни разведка никогда не имели. Давайте расстанемся с мифами. И еще одно. Вспомните, о чем мы с вами неоднократно говорили. Великие боятся за свое место под солнцем и его берегут.

— Владимир Борисович, как у вас сложилась жизнь после войны и командировки в Англию?

— Нормально. Я же говорил вам, я кондовый научно-технический разведчик. В 1948–1950 годах работал в США.

— Почему так недолго?

— Жена заболела. Пришлось ехать в Союз на операцию. С 1956 года — резидент в США.

— То есть возглавляли всю советскую разведсеть в Штатах?

— Легальную. Шесть лет.

— Ого! Почему все-таки вы не генерал?

— В мое время нам генералов не присваивали.

— И трудились в Штатах по тому же атомному делу?

— И по тому же и не только по этой проблематике. А атомными вопросами разведка и сейчас занимается. Ставятся новые опыты в ядерной физике, появляются другие виды боеголовок… Надо знать, что делается.

— В США?

— Да везде.

— Вторая мировая закончилась. Энтузиазм друзей-коммунистов угас.

— Согласен. Работать стало намного труднее.

— Бескорыстные и идейные, наверное, перевелись?

— К сожалению, да. Теперь все больше приходится искать, нанимать и оплачивать. Вера угасла, появился страх перед нами и своей контрразведкой.

— Но и мы сами немало сделали, чтобы от себя отвадить.

— Мы много для этого сделали. Сегодня, признаюсь прямо, поиски помощников затруднены. Но бросать из-за этого работать никто не собирается. Жизнь внесла поправки в методы работы, и притом существенные.

— Покупаете?

— Приходится.

— Зашел разговор на современную тему, и что-то вы, Владимир Борисович, не слишком многословны.

— А как иначе? Ниточки-то тянутся.

— Хорошо. А в первый заезд в Штаты вы должны были застать полковника Абеля?

— Ему полковника тогда еще не присвоили. Понимаете, я был в тот период помощником резидента по линии научно-технической разведки. А нелегальная разведка всегда была и остается табу для всех. Как правило, Центр поддерживает контакт со своими нелегалами самостоятельно. У них собственные каналы связи. Только руководители нелегальной резидентуры знают о том, что есть конкретно такой нелегал. Единственное, что мне было известно: с человеком, которого вы называете Абель, есть запасная связь на тот случай, если основная оборвется. Остальное до поры до времени меня не касалось.

— И то же самое относилось к Коэнам? Тем, что во время войны вывезли из Лос-Аламоса чертежи от агента Персея?

— Я знал, чем они занимаются, пока Коэны были в сети легальной разведки. Публика эта мне была великолепно известна, и что она делала, и на что способна. Настоящие разведчики. Сколько же они для нас всего добыли! Но я напрямую с Коэнами в контакт не вступал, хотя непосредственно руководил деятельностью этой группы через моего сотрудника Соколова. Когда Соколов, известный Коэнам под именем Клод, шел на встречи с ними, докладывал мне. Он познакомил Коэнов с Абелем, который принял руководство над всей этой группой. Но к тому времени Коэнам пора было спешно покидать Америку, и сотрудничество их с Абелем было недолгим. Бежать в Мексику им помог непосредственно Клод — Соколов.

— А как развивалось сотрудничество с Абелем?

— Да, пожалуй, никак. Я работал в Штатах до 1962 года. Арест его произошел при мне. Но к этому времени он на нас уже не замыкался, работал непосредственно на Центр. Иногда, очень редко, поддерживали с ним связь. Были кое-какие каналы. Передавали деньги, документы — и всё. Не виделся я с ним там ни разу. Мне бы не хотелось развивать дальше всю эту тему. Тем не менее мои представления несколько отличаются от популярных. Я испытываю к Вильяму Фишеру, взявшему при аресте имя Абель, огромное уважение. Боготворю разведчиков-нелегалов. На риск они идут страшный. Любой из них для меня, если хотите, образец.

…Владимир Борисович скончался в 2003 году. Но уроки Барковского мной выучены и вызубрены. Светлая ему память и глубокая благодарность.

Он спас мир дважды

Александр Феклисов

В годы войны молодой разведчик Александр Феклисов добыл важнейшую информацию об американской атомной бомбе. А в 1962-м во многом благодаря ему, резиденту советской разведки в США, был урегулирован Карибский кризис.

Начинающий разведчик Саша Феклисов имел поразительную способность сходиться с людьми. Сам не знаю почему, но и мне, познакомившемуся с ним в 1993-м, когда Александру Семеновичу было под восемьдесят, а мне всего-то за сорок с небольшим, общение с собеседником давалось всегда легко. Заходил в его маленькую квартирку на Большой Грузинской и чувствовал себя словно на исповеди. Но не своей. Наверное, ему хотелось вспомнить, высказаться. И он говорил, впрочем, никогда не называя фамилий своих агентов, которых именовал только «друзьями».

В годы войны Феклисов работал под дипломатическим прикрытием в США. О своем близком Друге, неприметном нью-йоркском инженере с крупного военного завода, всегда рассказывал и с радостью, и с болью. Судьба этого человека сложилась потом трагически, и, как мне кажется, винил в этом Феклисов (а зря) себя тоже. В военную пору Друг работал на СССР «сугубо на идейной основе». Признавался типичному русаку Феклисову: «Слушай, эта гадина Гитлер решил перебить всех вас, русских, и нас, евреев. За это мы с тобой его здорово накажем». И поток сведений, который шел от не слишком удачливого техника, был неиссякаем.

На Рождество Саша купил Другу часы и сладости для семьи. Жена и дети Друга все время болели, да и жили бедновато — вчетвером на одну скромную зарплату.

Встретились в здоровенном баре. Пока выпивали и закусывали, Друг время от времени бросал взгляд на принесенный сверток, который оставил на подоконнике. Пожурил за дорогие, по его мнению, часы и, уходя, забрал с окна сверток, плотно, в несколько слоев завернутый в промасленную бумагу. Феклисов понял, что подарок для него предназначенный. Уже на улице Друг вручил сверток разведчику, пояснив: «Это Красной армии — к Рождеству. Образец нового оружия. Только-только испытано на нашем заводе. Пригодится и нам, американцам, и вам, чтобы бить наци».

Феклисов ужаснулся. А как же с конспирацией? Друг улыбнулся: «На Рождество даже на моем военном заводе конспирация отменяется. Охранники ведь тоже люди».

Феклисов взял сверток и прогнулся под его тяжестью — каким же образом дотащил его на встречу тщедушный Друг? Пришлось брать такси. В посольство ехать не решился. Дома распаковал подарок. В нем оказался… Вскоре «прибор» был доставлен в Москву дипломатической почтой.

Александр Семенович получил за «подарок» выговор: все каноны элементарной конспирации были низвергнуты. А другу просили передать благодарность. Особенно от подводников: о такой новинке у нас и не слышали.

Не смогу рассказать в известных мне деталях, как с помощью своей агентуры добывал Феклисов в США во время войны и после нее, уже в 1950-е, в Англии секреты атомного оружия. Билась в нем какая-то упорная жилка, так годами и не заглушенная, строжайшей дисциплины. О собственной роли в атомной разведке Александр Семенович не рассказывал. Но это именно у него были в Великую Отечественную войну на связи в Штатах наши агенты.

Глухой разведчик слышал мир

Я познакомился с ним уже седовласым, вечно возящимся с неизменным садящимся и здорово его подводящим слуховым аппаратом. В маленькой квартирке недалеко от Белорусского вокзала ему поставили специальный телефон, озарявшийся при звонках ярким красным сиянием. Он не слышал и резкого дверного звонка, и опекавшим его молодым коллегам из Службы внешней разведки пришлось установить в прихожей чуть ли не прожектор, который при нажатии кнопки у двери мигал красным светом.

Уже готовя эту главу, я все же решился спросить его дочь Наталию Александровну: «Как разведка, цепко следящая за здоровьем своих сотрудников, допускала глуховатого резидента до работы?»

Оказалось, что почти оглох на одно ухо юный тогда Александр Феклисов, когда загорелся их полуразрушенный московский барак. Он повел себя героически, вытаскивая из пламени родственников и соседей. Когда деревяшка сгорела, замученный парень прилег отдохнуть на доски около какого-то холодного сарая. Проснулся, а ухо при минус двадцати буквально примерзло к ледяным промороженным доскам.

Но Александр Феклисов, по словам дочери, был таким человеком, что собственных недугов не стеснялся. Предупреждал о глухоте всех — и начальство, и даже агентов. Всегда просил их говорить с ним, усаживая под ухо, которым слышал нормально. Иногда подсмеивался над частичной глухотой, но так свято верил в себя, в свое дело, что и мысли не допускал, будто это помешает в работе. Вот уж у кого не было комплекса неполноценности. Как-то на важной пресс-конференции, посвященной выходу его книги, иностранный журналист задал ему вопрос — и сложный — не под то ухо. Но он не смутился: во-первых, привык; во-вторых, умел читать по губам и по нескольким словам определить суть вопроса. Никогда не отвечал невпопад.

Александр Семенович любил рассказывать о том, что для него, сына железнодорожника, выпускника Московского института инженеров связи, приглашение работать в разведке было полной неожиданностью. На протяжении всей жизни часто повторял: «Я случайно попал в разведку». Приход туда, как вспоминает дочь, был, по словам Феклисова, «комом снега, свалившимся на голову жарким июльским летом». Однако был ли этот ком уж таким нежданно свалившимся? Еще в институте происходило у будущего Героя России общение с людьми, которое могло бы рассматриваться как подброшенная судьбой подсказка, некое предзнаменование того, что с ним произойдет в ближайшем будущем.

Лучшими друзьями отца в институте, рассказывала мне Наталия Феклисова, были Сергей Бородич и Наталия Могилевская — студенческая пара, муж и жена. Наталия Соломоновна Могилевская была ни больше ни меньше дочерью Соломона Григорьевича Могилевского (1885–1925) — сподвижника Феликса Эдмундовича Дзержинского. Соломон Могилевский в начале 1920-х некоторое время возглавлял Иностранный отдел ВЧК, руководил разведкой. Погиб в авиакатастрофе вместе с почитаемым Сталиным Мясниковым. После этого вождь отдал приказ, суть которого сводилась к тому, что высшие руководители партии не должны без крайней необходимости пользоваться воздушным транспортом.

А муж Наталии Могилевской — Сергей Владимирович Бородич (1914–1996) стал крупным ученым, профессором, доктором технических наук, разработчиком отечественных систем радиорелейной и спутниковой связи. Дружба трех институтских друзей продолжалась долгие годы.

Но вернемся непосредственно к Феклисову. Иногда во время моих приходов на Большую Грузинскую улицу хозяин квартиры опирался на палочку. Но человек был статен, галстуки всегда подходили к хорошо отглаженным темно-синим костюмам, а память Александра Семеновича работала с точностью неимоверной: несмотря на весьма почтенный возраст, щелкал именами, датами, событиями. Ко второй жене Маргарите (первая, увы, давно скончалась), намного его моложе, он относился не просто с благодарной любовью хорошо ухоженного пенсионера, а с явным и твердым мужским чувством. Потом, когда Маргарита скоропостижно ушла из жизни, он через несколько лет вновь женился. И, знаете, был по-человечески и по-мужски счастлив.

Мы часто встречались у него дома, разок — и у меня. Иногда Александр Семенович приезжал ко мне на работу: довелось не только беседовать с ним часами для моих книг, но и изредка помогать ему в литературной работе, за которую Феклисов взялся рьяно. Гуляли — ходили от Белорусской площади, по, как он говорил, улице Горького, давно уже Тверской, и до Кремля. Пару раз в Дни Победы ездили на Поклонную гору. Тогда ему уже присвоили звание Героя России, и народ все теребил видного ветерана: за что, ну за что звездочка? И хотя «Золотую Звезду» он получил с многолетним опозданием в 1996 году за то, что добыл кучу атомных секретов, Александр Семенович неизменно отвечал: за атомную бомбу и за работу по предотвращению Карибского кризиса.

Жених был хорош и в 80 с гаком

Раньше холостых разведчиков за кордон не пускали. А вдруг попадут в «медовую ловушку», подставленную чужими спецслужбами с помощью западных красавиц. Но Феклисову, принятому в органы по довоенному комсомольскому набору, так верили, что в годы Великой Отечественной войны отправили в США холостяком.

— Мама с папой познакомились в Нью-Йорке, — рассказывает мне его дочь Наталия Александровна Асатур-Феклисова. — Маму с группой девушек направили изучать английский и американское делопроизводство в Колумбийский университет. Папа, будучи работником консульского отдела, их оформлял и каждой девушке выставил оценку по пятибалльной шкале.

— За знание языка?

— За внешние данные, за приятную наружность. Маме, единственной из всей группы знавшей английский, он поставил пятерку, высший балл. Она ему понравилась еще при первой встрече. Отец любил красивых женщин. Сразу стал за ней ухаживать, они какое-то время встречались и в марте 1944 года поженились.

— Брак заключили в советском консульстве?

— Да. Я родилась в роддоме Бруклина, в негритянском районе. Отец был всегда так занят встречами со своими агентами, что, наверное, они с мамой особо не задумывались, где ей рожать. Потом мои родители это часто вспоминали и посмеивались надо мной: ты у нас негритяночка, хотя я, конечно, типичная славянка. Папа познакомился под Москвой в школе разведчиков с Анатолием Яцковым.

— Тоже атомным разведчиком, награжденным одновременно с вашим отцом званием Героя России.

— Только Яцков, увы, не дожил, присвоили ему Героя посмертно. А тогда отец и Яцковы продолжали очень тесно работать и дружить в Нью-Йорке. Отец женился, но они вместе ездили на дипломатические пикники. И отец, сделав вид, что увлекся виски, пускался танцевать вприсядку. Мама заливалась пунцовой краской, не знала, куда прятать глаза, а папа продолжал танцевать гопака. Американцы это видели и его всерьез не воспринимали: вот он, простой русский парень. Мама с папой эти танцы вприсядку очень часто вспоминали и смеялись: в это время у него на связи было шесть или семь агентов, в том числе и такие… Но никто этого не знает, это чисто семейные рассказы из жизни разведчика.

— Ведь он еще и дипломатом работал.

— Отец так вкалывал. Даже не смог вырваться в роддом, чтобы встретить маму со мной. Попросил сделать это Анатолия Яцкова. Я потом его звала дядей Толей. Он мне часто отвечал: что, дочка?

— У Яцкова дети были?

— Двое — Павел и Виктория. На девяностолетие отца я их приглашала в 2004 году. Отец попросил Яцкова нас встретить и привезти из роддома, а дядя Толя тоже был очень занят и не успел заехать домой, чтобы взять приданое, которое мама приготовила — одеяло, распашонки. Приехал в роддом налегке. День был холодный, шел дождь. И когда меня вынесли американские медсестры, то просто завернули в плащ дяди Толи. Так и приехали домой.

— Вот они, семейные предания.

— А что делать? Отец встречался с кем-то из своих агентов. Дядя Толя тоже был вечно занят.

— Когда вы вернулись в Москву, сколько вам было лет?

— Это был 1947 год. Мне — два года. Я получила свидетельство о рождении на имя Фоминой Наталии Александровны. Под этой фамилией папа работал в США. Когда отец скончался, возникли сложности. Мы с сестрой обратились к нотариусу за оформлением наследства, отец нам завещал денежные вклады, а нотариус, «пробивая» мое свидетельство о рождении, говорил, что оно фальшивое, такого нет. Не проходило оно по компьютеру, и пришлось искать людей, которые были знакомы с Александром Семеновичем, знали об истории моего рождения и могли подтвердить, что отец работал под фамилией Фомин в Америке, в Чехословакии и в Англии. И только благодаря тому, что сестра и племянник засвидетельствовали, что я действительно являюсь дочерью Феклисова, что я ее старшая сестра, нотариус поверил и выдал мне денежный вклад отца.

А семейная жизнь родителей сложилась счастливо. Всегда рассказывают, что разведчики — бессребреники. На примере моей семьи свидетельствую — это так. В войну папа отдавал серьезную часть своей зарплаты в Фонд Победы. Но он, сын железнодорожника, очень трогательно заботился о своих родственниках. Их было немало, жили они тяжело. И перед отъездом из любой страны, куда забрасывала Служба, или отправляясь в отпуск, накупал для родни чуть не фургон одежды. Дешевой, но очень практичной.

И уже на склоне лет, выйдя в отставку, так о нас заботился. Сам жил со второй женой Маргаритой в маленькой квартирке. А свою, большую, передал нам с сестрой. Он женился на Маргарите, она была намного моложе, после ухода моей мамы. И та очень помогала ему.

(Я помню эту милую женщину. К моему приходу всегда накрывался стол. Маргарита быстро поняла, что мне нравятся ее пирожки. И даже при уходе, уже в прихожей, обязательно всовывался мне кусок теплого пирога. Увы, болезнь унесла Маргариту за считаные месяцы. Феклисов снова остался один. Теперь он приходил ко мне на работу, где мы сидели, беседовали, никогда не спорили. С его разрешения я записывал на диктофон кое-что из им рассказывавшегося. Потчевал его пирожками из нашей столовой. Видно, они вызывали у него определенные ассоциации. И Александр Семенович все повторял: «Жениться бы мне надо. Жениться». — Н. Д.)

Но даю слово дочери:

— А потом отец женился в третий раз. И он, и мы, его дочери, были очень довольны. Семь лет в браке с доброй и отзывчивой женщиной. Конечно, тоже помоложе папы. Ему везло. Такой был человек.

Какое в Чехии раздолье

Спрашивал Александра Семеновича, в каких из множества стран, где ему довелось поработать, понравилось больше всего. Ожидал, что, конечно, в США или в Англии, а получил совсем неожиданное:

— Эх, Николай Михайлович, как было хорошо в Чехословакии. В Праге так спокойно.

Это после ареста в Англии Клауса Фукса отправила Служба его куратора Феклисова в тихую Прагу. Он там поработал как следует. Удалось создать в ЧССР (не забыли, как расшифровывается?) вполне дееспособную внешнюю разведку. Консультации Феклисова ценили, присваивали ему местные высокие награды. А он твердо знал, что никакие спецслужбы за ним не гоняются.

И еще в Праге он пристрастился к садоводству. В Москве, выйдя в отставку, любил копаться в саду. Даже в конкурсах участвовал. И, как рассказывает Наталия Александровна, часто в них побеждал. Даже в мелочах он тоже играл только на победу.

А еще, говорит дочка, Александр Феклисов коллекционировал… купания в знаменитых озерах.

— Отец плавал в озере Онтарио в Канаде. Во время командировки в Африку совершил заплыв в озере Виктория. Путешествуя с мамой по Алтайскому краю, он окунался в чистейшие воды Мультинских озер. Отец, конечно же, плавал в озерах Байкал и Иссык-Куль.

Но самым труднодоступным озером оказалось для него озеро Севан. В августе 1978 года мой муж Илья Асатур повез своего тестя в Армению, чтобы показать ему Ереван, Эчмиадзин, познакомить с братьями армянами и их национальной культурой. «Визит» длился неделю и проходил на «высоком уровне». Но отец периодически напоминал Илье о поездке на Севан. Наконец рано утром они сели на поезд и под медленный стук колес через три часа добрались до конечной станции.

Дальше нужно было ехать на автобусе, на машине или идти пешком. Но транспорта никакого не было. Отец сказал: «Пошли пешком», и мужчины тронулись в путь. К счастью, через 30 минут подъехала машина и довезла их до древнего Севана. Оказавшись на берегу озера, Александр Семенович сразу же вошел в холодные воды горного озера. Илья и отец часто вспоминали эту историю.

Мир висел на волоске

Герой России Александр Семенович Феклисов умер 26 октября 2007 года — день в день с самым главным своим подвигом. А за 45 лет до этого печального события — 26 октября 1962 года — война, убийственная бойня была уже даже не на пороге: на кончиках пальцев генералов, готовых по приказу президента США Джона Кеннеди нажать на ядерную кнопку, — и понеслось бы по всему миру. Советские ракеты стояли на Кубе, и что делать одураченным американцам, как не наказать этих русских и кубинского лидера Фиделя Кастро. А тот потрясал бородой: «Патрия о муэрте — родина или смерть» и готов был драться именно насмерть. И Хрущев тоже уперся облысевшим своим рогом — никаких уступок. Хотя десятилетия спустя один из его родственников, пусть не кровных, зато доверенных, бывший редактор «Известий» Алексей Иванович Аджубей, поведает мне за не первым бокалом бордо в Париже: «А ведь он знал, что в той войне мы хоть и потреплем Штаты, но вот вряд ли выйдем победителями…» Секретов от любимого зятя Алеши Никита Сергеевич не держал.

Кризис надвигался со скоростью разрушительного и в том географическом регионе привычного урагана. И узнал о нем первым именно советский резидент Фомин — он же Александр Феклисов. Днем, в воскресенье 21 октября 1962 года, знакомый и доверенный советский корреспондент огорошил его сообщением: несмотря на выходной, толпа американских журналистов ждет у Белого дома возможного выхода к прессе президента Джона Кеннеди. Там идет заседание кабинета, на которое почему-то прибыло и множество генералов.

Феклисов через своего шифровальщика моментально направил телеграмму в разведцентр. Чуть позже тревожные вести принес уже прямо в посольство СССР и наш военный атташе: в вооруженных силах США на юге страны объявлена высшая степень боевой готовности. Все это было непонятно и для всезнающего посла Анатолия Добрынина. О советских ракетах «земля — земля», уже установленных на Кубе, не было известно даже дипломатам, близким к министру иностранных дел Громыко.

Советское посольство еще с 21 октября работало круглосуточно. Сотрудники резидентуры, объезжая ночью здания Белого дома, Пентагона, Госдепа, ЦРУ, ФБР, констатировали: свет в зданиях не гаснет ни на минуту, стоянки забиты служебными машинами, значит, работа ведется напряженнейшая.

Хрущев и Кеннеди каждый день обменивались телеграммами. Сначала зашифрованными, а когда поняли, что драгоценного времени на расшифровку уходит немало, повели переговоры открытым текстом. Но конкретных результатов эта лихорадочная деятельность не приносила.

Посол в США Добрынин делал все от себя и посольства зависящее, дабы предотвратить и избежать. В свои годы, а ему только исполнилось 41, американист Добрынин успел завоевать доверие министра иностранных дел Громыко, который наделил своего человека в Штатах полномочиями неимоверными. Ни одно решение и ни один шаг не мог быть предпринят ни дипломатами, ни кем-либо другим, даже разведчиком, без согласия советского посла.

Но уже мало что оставалось во власти хитроумной дипломатии. Тогда мир попал в цейтнот, казалось, война и только война могла разрешить планетарный, с тех пор ни разу и близко не испытываемый в таких масштабах кризис, окрещенный Карибским. Требовалось уже нечто иное, не традиционное, не государственно-дипломатическое, чтобы отвести надвигающийся апокалипсис.

В этот критический момент на мировой арене появился резидент Первого главного управления — внешней разведки — в Вашингтоне Александр Фомин — так в конспиративных целях звался тогда с 1960 по 1964 год в Штатах Александр Феклисов. Впрочем, под этим же именем он работал в США и в военные годы, когда, трудясь под крышей советского консульства, поддерживал связь со многими ценнейшими советскими агентами. Скромному полковнику так никогда и не было дано стать генералом. Ненавижу пафос, но есть еще, черт подери, люди, которые движут историю. А вот их, как правило, продвигают неохотно. Вдруг вытеснят.

В понедельник в советском посольстве был объявлен аврал: стало известно, что в Белом доме творится нечто непонятное. И тут же 22 октября Феклисова срочно пригласил на завтрак Джон Скали. Феклисов поддерживал отношения с известным тележурналистом из Эй-би-си уже года полтора. Его программа «Вопросы и ответы» с участием ведущих политиков США была одной из первых в рейтинге.

И как бы ни складывалась политическая ситуация в стране, было ясно, что ведущий ее журналист всегда поддерживает демократов во главе с Джоном Кеннеди. Да, он был близок к клану Кеннеди, а с младшим из Кеннеди — министром юстиции Робертом — дружил. Часто встречался Скали и с госсекретарем Дином Раском, блистая потом на экране знанием тонкостей американской внешней политики.

Я, честно скажу, не раз и не три допытывался у Феклисова: неужели не был Скали нашим агентом или хотя бы агентом влияния? Ну, как иначе решился бы он на вас, Александр Семенович, выйти, знал же наверняка, что имеет дело с главным в Штатах легальным советским разведчиком. Феклисов, который немало чего мне рассказывал, всякую причастность Скали к разведке, по крайней мере к советской, отрицал. Был уверен, что всю информацию, которой они со Скали обменивались в частных и нередких своих беседах, американец обязательно докладывает в Госдепартамент. А может, и в ЦРУ, то есть действует приблизительно так же, как и Феклисов, сообщавший обо всех разговорах прямо в Центр. Полковник соглашался: могли меня вычислить, но у младшего Кеннеди руки были не то что развязаны, но посвободнее, чем у старшего — президента. Нужны были своеобразные, недипломатические каналы связи, общения.

И американцы тогда, в конце октября 1962 года, решили действовать нестандартно — на уровне разведок. Иного-то выхода все равно не находилось. Вот и выпустили хитрого Скали. Обе стороны выложили карты на стол: еще несколько дней, ну, неделя, и сдавать было бы нечего.

Первая встреча в ресторане «Оксидентал» началась с нервозного вступления Скали. Он прямо обвинил Хрущева в угрозах расстрелять Штаты ракетами, установленными на Кубе. Феклисов тут же припомнил о попытке неудачного вторжения на остров, предпринятой американцами вместе с кубинскими контрас, в апреле 1962-го. Словом, двум собеседникам хватало поводов для взаимных обвинений. Напоследок Скали предупредил, что вечером Джон Кеннеди выступит с обращением к американскому народу. Скали явно куда-то спешил, однако, несмотря ни на что, калитку оба оставили открытой, было ощущение: эта их встреча не последняя.

Больше того, Джон Скали дал понять, и Феклисов усвоил это твердо, что о разговорах на уровне американский журналист — советский резидент докладывалось Кеннеди-младшему, который тут же сообщал о них брату-президенту.

Выступление Кеннеди по ТВ прозвучало угрозой. Для предотвращения ракетно-ядерного удара с Кубы по США устанавливалась морская блокада, мощнейшая американская армия готовилась к быстрому захвату острова.

Феклисов взял инициативу на себя. Утром 26 октября он пригласил Джона Скали в тот же «Оксидентал». Тут же Скали непрозрачно сообщил, что их военные настаивают на бомбардировке и немедленном вторжении на Кубу, и если Хрущев считает Кеннеди неопытным, нерешительным политиком, то скоро у него будет шанс убедиться в обратном. Больше того, он прямо дал понять Александру: военные настаивают на безотлагательном вторжении на Кубу. Пентагон дал гарантии, что в случае согласия президента Кеннеди с советскими ракетами, как и с режимом Кастро, будет покончено в 48 часов.

И тут Феклисов сыграл свою игру так, как и должен был сыграть ее настоящий разведчик. Он начал с комплиментов и заверений в том, что советское руководство считает Джона Кеннеди дальновидным государственным деятелем. Он — не чета генералам-адмиралам, втягивающим США в величайшую авантюру, чреватую катастрофическими последствиями. Дальше полковник отдал должное кубинцам — вот кто будет защищать свою родину действительно до смерти.

— В моей душе что-то произошло, какой-то порыв, озарение. — Каждый раз, когда Феклисов рассказывал мне об этом, его, обычно сдержанно-хладнокровного, охватывал некий азарт, даже голос менялся, превращался из обычно глуховатого в высокий. — Никто не уполномочивал меня говорить Скали об этом, абсолютно никто, но я решился: «Вторжение на Кубу развяжет Хрущеву руки. Вряд ли нашим дивизиям потребуется больше 24 часов, чтобы с помощью войск ГДР сломить сопротивление американского, английского и французского гарнизона в Западном Берлине». Скали совсем не предвидел этой моей отповеди. Он долго смотрел мне в глаза и потом спросил: «Ты действительно думаешь, Александр, что это будет Западный Берлин?» И я подтвердил: «Вполне возможно, как ответная мера. Представь, Джон, лавину из тысячи советских танков и самолеты-штурмовики, атакующие город на бреющем полете».

Скали явно такого не ожидал. Тогда в Вашингтоне Феклисов действовал на свой страх и риск. Но нисколько в этом не раскаивался. Был уверен, что сойдись две державы лоб в лоб на Кубе, то обязательно громыхнет и в Европе.

Как выяснилось позднее, чутье разведчика не обмануло. Феклисов через несколько лет, уже вернувшись в Москву, узнал о существовании некоей секретной разработки советского Генштаба. В ней говорилось, что в случае необходимости войска СССР и ГДР должны были захватить Западный Берлин не за 24 часа, а за 6–8!

Скали сидел, уткнувшись в чашку остывшего кофе. Спросил у Феклисова о войне: неужели она вот так близка? И Феклисов подтвердил, что взаимный страх может стать ее причиной.

Чего наш разведчик не ожидал, так это того, что его слова будут доведены до хозяина Белого дома и что часа через два, от силы три, Скали передаст ему в том же ресторане компромиссные условия по урегулированию Карибского кризиса. Феклисов еще рассказывал о своем разговоре только-только возвратившемуся в 16 часов из Госдепа послу Добрынину, как вдруг его срочно позвали к телефону. Звонил Скали, попросивший немедленно приехать в кафе «Статлер». И Феклисов понял, что времени в обрез — кафе располагалось как раз на полпути между посольством СССР и Белым домом. Добрынин кивнул, предложив продолжить разговор после новой встречи.

Через десять минут Скали с Феклисовым уже заказали по новой чашечке кофе. Джон времени не терял, сразу же заявив, что по поручению «высочайшей власти» он передает следующие условия урегулирования Карибского кризиса:

— Под контролем ООН СССР демонтирует и вывозит с Кубы ракетные установки. США снимают блокаду и публично берут на себя обязательства не вторгаться на Кубу. США также вывозят свои ракеты из Турции.

Феклисов все записал дословно, повторил, чтобы затем не ошибиться при переводе, и Скали подтвердил, да, все правильно. Для русского слова «высочайшая власть» звучали не совсем привычно, и полковник переспросил, что это обозначает. Скали отчеканил каждое слово: «Джон Фицджералд Кеннеди — президент Соединенных Штатов Америки».

И Феклисов помчался в посольство, заверив Скали: переданное ему предложение будет немедленно телеграфировано в Москву. Быстро составив телеграмму за подписью Добрынина о двух встречах со Скали — утренней и послеобеденной, полковник отдал послу депешу на согласование. По всем правилам сообщение должно было быть отправлено в Москву за подписью посла.

Но Добрынин, потратив минимум часа три на изучение проекта подробнейшей телеграммы, не захотел ее подписывать. Сослался на то, что МИД не давал дипломатам полномочий на ведение таких переговоров. В кабинете посла произошла обидная для Феклисова-Фомина сцена. Про нее мне писать Александр Семенович запрещал. Возьму на себя смелость его ослушаться.

Если очень коротко, то Добрынин в присутствии еще трех видных дипломатов поставил чересчур инициативного, по его мнению, резидента легальной разведки на место. Посол формально был прав. Действительно, абсолютно не принято разведчику брать на себя функции дипломата. Но не за несколько же часов до возможного начала третьей мировой! Могут же быть исключения.

И Фомин развернулся, рванул к себе, в резидентуру. Здесь, наплевав ради дела на все дипломатические тонкости, он от собственного имени отправил через своего шифровальщика телеграмму на имя начальника разведки. И вскоре члены Политбюро во главе с Хрущевым, уже жившие в преддверии войны на казарменном положении в Кремле, это послание изучали.

Тут я попросил бы уважаемых читателей вспомнить (или представить), в какие годы происходил последний акт разыгрывавшейся трагедии. Хрущевская «оттепель» завершена, бюрократия и чиноподчинение — полные, а уж тем более — за границей, где любой посол считался если и не помазанником Божьим, то хрущевским — точно.

Утром Феклисов получил телеграмму из Центра: его сообщение получено.

27 октября 1962 года Скали вновь встретился с Феклисовым, а Роберт Кеннеди дважды — с послом Добрыниным. При одной из таких встреч присутствовал и советник Фомин. Александру Семеновичу показалось, что Кеннеди-младший смотрел на него изучающе.

Пошел обмен официальными посланиями. Удовлетворивший обе стороны ответ Хрущева пришел утром 28 октября.

Мир был спасен. Не буду утверждать, что только усилиями журналиста Скали и резидента советской внешней разведки Феклисова. Но, бесспорно, их роль в решении Карибского кризиса огромна.

В Штатах часто пишут, что это Феклисов вместе со Скали сумели во многом предотвратить войну, казавшуюся неминуемой неизбежностью. У нас этот подвиг оценивается намного скромнее. Неординарность Феклисова находит понимание не у всех.

О некоторых операциях, задуманных и осуществленных Александром Семеновичем, еще только предстоит рассказать.

Феклисов был безукоризненно интеллигентен. Ни единого бранного слова за годы знакомства от него не слышал. Даже рассказывая о том самом случае, который мог бы завершиться и новой мировой войной, Феклисов обходился некими тщательно подобранными оборотами речи. Безусловно, Фомин был обижен. И, знаете, как эта обида постоянно прорывалась и десятилетия спустя? Неоднократно пересказывая мне в деталях этот эпизод, Александр Семенович возмущался: «Ну, сделали тогда из меня мальчика. Ну, сделали».

Феклисов вскоре вернулся домой. Заслуженного, по общему мнению коллег, звания генерала ему не присвоили. Он недолго потрудился на оперативной работе в Первом главном управлении, а затем как-то незаметно его перевели на преподавательскую работу. Руководил теми, кто передавал свой богатый опыт будущим разведчикам.

Мы были откровенны

Однажды Александр Семенович приехал ко мне на работу в расстроенных чувствах. В европейской стране издали его книгу и ничего не заплатили. Я спросил, через кого издавали, и, услышав ответ, посоветовал больше не беспокоиться. На гонорар — никаких надежд.

Первый раз я видел Александра Семеновича таким удрученным.

— Но это же непорядочно, даже нечестно, — выдавил он.

Я удивился наивности великого человека. Нас, писателей, пытался объяснить я, всегда дурят именно так.

— Да? — поразился Феклисов. — Но я буду бороться. Всегда боролся. И теперь тоже.

Мы написали и отправили DHL (лат.) письмо в иностранное издательство. Феклисов при встречах кивал седой головой:

— Странно, еще не ответили.

Не ответили никогда.

Зато, должен сказать, на русском языке вышли две хорошие, им самим написанные книги. Одна у меня с добрым пожеланием от автора, вторую с автографом отца подарила дочка Наталия Александровна. Она же самостоятельно уже после его кончины издала еще одну книгу Александра Семеновича.

Не всё и не до конца в этих легко читаемых изданиях совпадает с Феклисовым мне рассказанным. Он был необычным человеком. Если считал нужным для страны и для дела, то шел наперекор законам жанра — имею в виду совсем не писательство. Может, и об этом тоже доведется мне рассказать. Если позволят здоровье и обстоятельства.

Помню его высокий, несколько в последние годы дрожащий голос: «Да что вы, Николай Михайлович, нам еще о своих героях столько рассказывать и рассказывать».

Служба о нем трогательно заботилась. Довольно долгое время, уже на самом исходе щедро отпущенных лет, лечился и жил он среди своих, в тихом, неприметном загородном местечке, где разведка окружает теплом таких, как он, ветеранов.

Феклисов ушел последним из остававшихся в живых атомных разведчиков, которым в 1996-м присвоено звание Героя России. Троим из шести эта честь была оказана посмертно. А троих я знал, с двумя, включая Александра Семеновича Феклисова и Владимира Борисовича Барковского, множество раз встречался. Может, невзирая на разницу в возрасте и совсем разные профессии, даже дружил? По крайней мере, как же легко мы друг друга понимали.

И в душе моей странная темень, не оставляет мысль: понимаем ли мы, осознаем ли, что от нас уходит родная история, в том числе и военная, казавшаяся всегда такой близкой: протяни руку к телефону, позвони, договорись о встрече. Но звонить больше некому. Никакие архивы не расскажут того, что могли бы, но недосказали эти светлые, нас без нашего ведома столько раз спасавшие люди. Хочется взять и докопаться до окончательной истины — как же все это было? Но нельзя!

Меня, пишущего об истории внешней разведки больше четверти века, часто спрашивают: а когда истекают сроки хранения государственной тайны? Но нет здесь конкретных и намертво определенных сроков давности. О некоторых событиях не будет рассказано никогда.

Александр Семенович передавал мне свои блокноты с записанными от руки размашистым почерком главками и эпизодами из жизни разведчика. Феклисов писал сам и просил, чтобы я высказывал свое мнение о прочитанном. Я возвращал продолговатые блокнотики с листочками в клеточку и моими чисто редакторскими отзывами. Приятно, когда пишут хорошо, складно, логично.

Но в записях — только то, что известно и о чем можно. Вольности в своих сокровенных воспоминаниях он категорически не допускал. А в работе лишь трижды — во время Карибского кризиса, выручая нас с вами и с остальным миром, в деле нашего друга — атомного агента Клауса Фукса и еще в одном важном эпизоде. Феклисов был необычным человеком, нарушавшим законы разведки ради ее и нашего блага.

Подарил мне Феклисов один такой исписанный блокнотик на память. Листал его — а вдруг нечто неизвестное? — с большой надеждой, которая не сбылась.

Зато сбылось все в той длинной и закрытой жизни Героя России Александра Семеновича Феклисова, скончавшегося в 2007-м. Было ему 93 года.

Неуловимый Джо

Жорж Коваль

О Жорже (Георгии) Ковале пока написано не так много. Между тем ему, единственному из всех советских разведчиков, удалось самому поработать в засекреченных американских лабораториях, где изготовлялась первая американская атомная бомба.

Георгий, Георг, Жорж, Джордж, Джо Коваль сторонился прижизненной славы. Он не был из тех, кого ее лучи ласкают и греют. Создается впечатление, что был счастлив и без этого. Родился в 1913 году в США, умер в Москве 31 января 2006-го, прожив, как и многие его коллеги-разведчики, долгую жизнь. Уверен, и не предполагал, что станет — посмертно — Героем России.

Хорошо, что в этом мире есть музеи и еще остается место для случайностей. Придя в 2006 году на открытие нового здания Главного разведывательного управления (ГРУ) и заглянув в закрытый музей молчаливо-таинственного ведомства, Владимир Владимирович Путин задержался у стенда, где рассказывалось о почти никому неведомом разведчике под оперативным псевдонимом «Дельмар». Заинтересовался, попросил рассказать подробнее. И даже совсем не чуждый разведке Путин поразился «Дельмаром» в Штатах сделанным. Оказалось, безымянный на тот период суперразведчик совсем недавно умер.

Да, как выяснилось, был у нас во время Великой Отечественной войны и после в самый разгар охоты за секретами атомной бомбы единственный из Москвы посланный нелегал, проникший в важнейшие американские атомные центры. Переселение ГРУ в новое помещение, музей, президент России, сам бывший разведчик и потому понимающий цену такого подвига, опытные экскурсоводы — цепь случайностей сошлась, превратилась в закономерность. И теперь многим даже странно, почему звание Героя России Жоржу Ковалю не присвоили хотя бы в середине 1990-х, как, например, группе атомных разведчиков из Службы внешней разведки.

Коваль уже покоился на Даниловском кладбище, когда в 2007 году вышел указ о присвоении ему звания Героя России. Награды Коваля были торжественно переданы в музей ГРУ осенью того же года. Восемь, а по некоторым сведениям, девять лет, вопрос спорный, Коваль проработал в США. Блестяще владел английским. А как иначе, если язык этот был для него родным. Прекрасно играл в типично американский бейсбол. Сначала работал в США под чужим именем, а затем служил в армии под своим собственным. Выехав из Штатов, поселился в Москве, стал известным в узких кругах ученым-химиком. До конца дней был страстным болельщиком футбольного «Спартака».

Его биография несколько напоминает жизненную историю коллеги по опасному ремеслу Абеля — Фишера. Оба родились за границей, семьи вернулись с ними, еще юными, на историческую родину, а затем вновь рисковое возвращение в зарубежье, но уже в качестве разведчиков-нелегалов. Разве только Абеля по наводке предателя арестовали, а командировка Коваля прошла без всяких эксцессов.

История Жоржа берет начало в белорусском местечке Телеханы, где в суровой черте оседлости трудился его отец. Плотник Абрам работал много — больше просто невозможно, а зарабатывал мало. Красавица Этель Шениски, дочь местного раввина (ничего себе родственничек для будущего военного разведчика), Абрама полюбила, но никак не соглашалась связывать с ним свою судьбу. Она ушла от папы, подалась в социалисты, но где жить? Не в шалаше же устраивать рай.

И тогда Абрам-плотник поклялся любимой: он уедет от телеханских невзгод и еврейских погромов в Америку, сколотит денег, купит дом и вызовет к себе Этель. В 1910 году он обосновался в Штатах.

В те далекие времена невесты умели ждать. И через два года после отъезда Коваля Этель получила от своего Абрама по почте много долларов на билет в один конец плюс подтверждение: деньги на дом накоплены.

Она не побоялась, поехала в США и увидела в городе Су-Сити, что, как и Телеханы, находился в захолустье — только американском — в штате Айова, деревянный домишко в пять небольших комнат. Этель родила счастливому мужу троих детишек — Изю, Жоржа и Габриэля. Среднего, родившегося прямо на Рождество 25 декабря 1913 года, местные называли на американский манер Джорджем. Жорж Коваль с годами превратился в рождественский подарок и для атеистов из советской военной разведки.

В первые годы все шло неплохо. Искали лучшую жизнь, и отыскали. Но потом та, лучшая, куда-то исчезла. Еще в детстве кем только Жорж не подрабатывал. Способный, шустрый, говорил на идише и, понятно, на американском английском, подсознательно избавившись от своеобразного акцента, который всю жизнь потом преследовал его друзей из еврейской общины. Очень хотел учиться. Получал хорошие отметки в школе. Окончил два семестра в университете. Играл в бейсбол. Статистика в этом виде спорта в Штатах развита поразительно. И имя юного Жоржа Коваля, как пишут американские исследователи, даже значилось в некоторых мелких спортивных справочниках. В принципе, он мог бы рассчитывать на спортивную стипендию в колледже, в университете.

Только где было взять папе Эбрахаму (Эйбу Абраму Берко) Ковалю денег на учебу еще двум сыновьям? А тут вдруг наступила Великая депрессия. В Нью-Йорке люди прыгали с небоскребов. В Су-Сити таких высоких зданий не было. Как не было и работы.

И сознательный еврей с социалистическими взглядами Эбрахам Коваль возглавил организацию IGOR, поставившую цель помочь своим собратьям в СССР создать собственную автономную социалистическую республику. Отец семейства свято верил, что в Биробиджане «отец народов» Сталин сотворит рай для евреев. Эту веру поддерживали и письма родственников и друзей, приходившие из СССР.

Сын Джо тоже поверил в хорошую идею. Он всегда старался прийти на подмогу нуждавшимся в помощи. И когда двух бедных женщин выселили из приюта для бездомных, он с друзьями ворвался в офис чиновника, отдавшего этот приказ. Требовал вернуть несчастных в приют, не покидал помещения до прихода шерифа. И был в первый и в последний раз в жизни арестован шерифом. Ночь провел в полицейском участке. Джорджа отпустили. Но тот, по нашей терминологии, «привод» натолкнул кого надо на мысль: а не состоит ли юный борец за права в YCL (Young Communists League) — довольно популярной тогда Лиге молодых коммунистов с ее гимном, начинавшимся со слов «Go, go ahead YCL generation»? Что переводится как: «Вперед, вперед поколение Лиги молодых коммунистов».

Может, и состоял, потому что в 1930 году семнадцатилетний Джордж участвовал в конференции, собранной коммунистами штата Айова.

И еще одно «страшное» подтверждение его левых взглядов. Коваль как-то признался бывшим одноклассникам, что поступил учиться в университет, чтобы освоить профессию инженера. Проучился, как я уже написал, два семестра, дабы приехать с семьей в Советскую Россию не каким-нибудь нахлебником, а относительно подготовленным, пусть и начинающим, специалистом.

Все эти материалы на Коваля накопали только в 1954 году, когда у главы ФБР мистера Эдгара Гувера подозрения в его шпионской деятельности в пользу СССР окончательно вызрели. Что ни говори, доказательств левых взглядов Джо Коваля хватало. Но они всплыли лишь годы спустя после отъезда американского сержанта из США.

А в пору депрессии семья плотника Абрама, прожившая в США около двух десятилетий, отправилась в 1932 году на советском теплоходе с подходящим названием «Левитан» в новый поиск той самой лучшей жизни на Дальний Восток Страны Советов — прямиком в Биробиджан.

Уж чего-чего, а работы для плотников и других переселенцев из США здесь было хоть отбавляй. На хлеб с маслом трудолюбивым Ковалям хватало.

Но вот учиться Жорж Коваль хотел не в Биробиджане, а в столице СССР. Он начинал, как и отец, лесорубом-плотником, потом был электриком, слесарил. Однажды фото счастливой семьи еврейских переселенцев Ковалей, на котором Жорж получился просто отлично, появилось даже на страницах всесоюзного журнала.

Юный электрик мечтал стать химиком. Почему бы не сбыться мечте при светлом социализме? Сбылось в 1934 году в Москве, где он сразу поступил в знаменитую Менделеевку.

Учился настолько здорово, что был зачислен в аспирантуру химико-технологического института и, что было совершенно немыслимо для подавляющего большинства выпускников той поры, без экзаменов. Впереди маячила кандидатская диссертация, не вдаваясь в подробности, — по каким-то газам. Жорж умело ладил с профессорами и аспирантами МХТИ, занимался, в меру возможностей, без фанатизма, профсоюзной работой. Женился на девушке из хорошей, пусть и несколько буржуазной — в прошлом — семьи. Ее называют то Людмилой, то Татьяной, но не из-за конспирации. По прошествии долгих лет имя ее просто подзабыли. Души не чаял в родившейся дочери. Шел год 1939-й.

И вся эта советская идиллия в момент разрушилась. Ну мог ли такой хороший положительный парень не заинтересовать разведку? Нет, не только отличной институтской характеристикой и своей преданностью идеям социализма, а и необычной биографией. Родился, вырос, учился в США. Знал чужие обычаи. Сам мог бы подучить энкавэдэшных преподавателей английскому. Как не вспомнить еще раз любимого моего героя Вильяма Генриховича Абеля — Фишера, в молодости владевшего английским получше русского.

Только ехать нелегалом в Штаты Жоржу выпало раньше, чем Вилли. Военная разведка торопилась. Его вызвали и предложили. Согласие Жоржа Коваля получили быстро. Обучение разведывательным, чтобы не сказать шпионским премудростям шло в таком же резвом темпе.

Жоржу предстояло заменить впавшего в недоверие сотрудника Разведупра РККА, отозванного из-за океана. Но потом, и это настоящее чудо, нелегал сумел с помощью сослуживцев оправдаться, снять с себя вину и был снова откомандирован в Америку. А Ковалю поменяли легенду.

Вернее, легенд было две. По одной он прибывал в США под другим именем и сделанным в СССР документам. Надо было легализоваться, найти работу по хорошо знакомой химической тематике. Перед войной о возможности создания атомной бомбы в СССР задумывались лишь чудаки-одиночки. Помня о газах, которыми немцы травили французов в империалистическую войну, боялись применения химического оружия.

Вторая легенда была для Жоржа более подходящей. Он всплывает из небытия и возобновляет свою жизнь в Штатах по собственному паспорту и под настоящей фамилией. Уехал-то недавно — в 1932 году. И то ли что-то предвидел, то ли по счастливой случайности сохранил все выданные в Айове документы. Конечно, устроиться предстояло в каком-нибудь крупном городе с химическими предприятиями и обязательно подальше от Су-Сити, что в Айове.

Оставалось как-то «прикрыть» исчезновение аспиранта Менделеевки из СССР. Был, да сплыл. Его хорошо знали в институте, помнили и в Биробиджане. Вдруг кого-то из переселившихся опять потянет в Америку. Ха, уж дома-то, где мы сами себе хозяева, это — проще простого. А святая обязанность каждого советского молодого мужчины послужить в армии? В нее Жоржа и призвали в 1939-м. Место службы? Неизвестно. Где надо. Он не проходил курсов, как все новобранцы, даже не приносил присяги. Правда, военное звание ему присвоили — солдат.

Жена знала, куда отправлен муж, родителям присылали успокоительные письма непонятно откуда в ставший им родным Биробиджан. Вместо армейской службы в далеких якобы краях — шлифовка в Москве двух легенд, сборы, прощание. И прибытие «домой» в Штаты в октябре 1940 года.

Фарт, удача играют в разведке не решающую, однако важную роль. Сразу повезло и Ковалю, как часто случается с людьми не только предприимчивыми, но и рисковыми. Он имел основания не очень доверять своим документам на чужую фамилию. Вдруг не выдержат проверки уже на границе? Но получилось так, что на берег он сошел в компании капитана танкера, прибывшего в Сан-Франциско. Тот небрежно кивнул знакомым из иммиграционной службы: «Этот со мной». И его вообще не проверили. Из Сан-Франциско быстренько укатил в Нью-Йорк, где встретился с резидентом-нелегалом Разведупра.

Да, уже в 1940-м Коваль приступил к работе в США. Сначала пытался устроиться в той, в принципе знакомой ему американской жизни под вымышленным именем. И довольно быстро от разведчика-химика пошла информация о производстве токсинов.

Надо было внедряться на настоящее военное предприятие. В его открытом поведении и светлом взгляде было нечто притягивающее. Помогли знания, накопленные в Менделеевке. Видно, в Москве учили неплохо. И технически подготовленный, легко сходящийся с людьми, на лету все схватывающий парень оказался востребованным.

Однако получилось так, что подготовленные в Москве документы «не прошли». Он справедливо боялся проверки, которая могла бы стать первой и последней в его нелегальной карьере. И Коваль решил рискнуть, устроиться в компанию, производящую и военную продукцию, под собственным именем. Это решение прекрасно себя оправдало. Прикрытие оказалось приличным. Вроде и бояться нечего. Вроде…

Он встречался с резидентом нелегальной разведки, и в Москву потек ручеек материалов с военного химического предприятия. У Жоржа создавалось твердое убеждение, будто в США не считают немецкое химическое оружие главной угрозой в будущей войне. Предугадывать, анализировать собранный материал по химическим вооружениям не входило в задачу нелегала «Дельмара». Но своей регулярной, выверенной информацией он наводил московских начальников на мысли о том, что американцы, как, возможно, и немцы, заняты разработкой оружия иного.

Но и на Жоржа случилась проруха. Когда уже во время войны служил в армии и жил в казарме в Нью-Йорке, любопытный сослуживец заинтересовался, почему Коваль говорит с таким акцентом, будто родился в Айове. Ведь сам несколько раз рассказывал ребятам, что вырос в еврейском приюте на окраине Нью-Йорка. Пришлось объяснять: у них в приюте воспитателями были уроженцы Айовы.

А еще вопрос. Почти ко всем солдатам иногда по праздникам приезжают родственники, а к Жоржу — ни разу! И здесь тоже спасла сказка о приюте: какие родственники у сироты-еврея?

Но это было уже в годы армейской службы. Ни руководители в Москве, ни он не знали, где придется тянуть солдатскую лямку, если призовут. Но какие там «если». В 1941-м он уже официально подлежал призыву. Резидент подсказал: постараться уклониться. Но если будут нажимать, идти в армию. А то возникнут подозрения, начнутся проверки. Химическое предприятие, на котором работал Коваль, выполняло военные заказы, и знающего техника под всякими предлогами спасали от призыва. Но в 1942 году его покровители развели руками: американская родина зовет. И ни разу Коваль не дал никакого повода усомниться, что в армию призван настоящий патриотично настроенный американец.

Выпускника Менделеевки, ныне старательного, исполнительного солдата, направили на учебу. Поначалу готовили в инженерные войска. Именно армия дала возможность совершенствовать знания в Сити-колледже на Манхэттене. Там он грыз новую науку, специализируясь в электротехнике. Аполитичный, сдержанный Коваль тратил время лишь на учебу, явно сторонясь политических разговоров. Привычно вошел, как и в Москве, в когорту лучших слушателей.

Затем его направили на специальные курсы. Здесь помогли и предусмотрительно сохраненные Ковалем документы, захваченные из Су-Сити в Биробиджан, а потом привезенные оттуда в США. Они свидетельствовали: за плечами Жоржа два семестра американского технического университета. Он с удивлением обнаружил, что его готовят к работе с радиоактивными материалами. В одну из редких встреч с куратором из нелегальной разведки доложил об этом, еще не понимая, к чему идет. Курсы остались позади.

И тут, как когда-то и в Москве, он привлек внимание. На сей раз американских военных «кадровиков». Шел 1944 год. Работа над атомной бомбой в разгаре. До цели — близко. Но возникали преграды, которые можно было решить, лишь используя больше и больше не только ученых, но и отличных техников. Их явно не хватало. И, возможно, случайно, однако с определенной долей закономерности, Жорж Коваль, чьи подготовка и уровень интеллекта были заметно выше, чем у его соучеников, попал в элиту. В августе 1944-го получил назначение в город Оук-Ридж, штат Теннесси. Ему намекнули, что придется работать с радиоактивными веществами. Но предположений, что это как-то связано с созданием атомной бомбы, и тогда не возникло. Резидент, которому «Дельмар» сообщил о новом месте службы, обговорил условия связи, даже не предполагая, что его подопечный попадает на абсолютно засекреченный объект.

Коваль получил допуск на атомное предприятие. Если в ныне всем и каждому известной лаборатории Лос-Аламоса атомная бомба разрабатывалась, то в других не менее закрытых и секретных городах, как, например, Оук-Ридж, для нее производили обогащенный уран и плутоний. В отличие от «освоенного» советской разведкой Лос-Аламоса, об Оук-Ридже в Москве почти ничего не слышали. И «Дельмар» первым сообщил об объекте, на котором обогащают уран и производят плутоний. Сам Жорж как раз и работал радиометристом в секторе по производству плутония.

Поле деятельности Коваля не было строго ограничено какими-то запретами в передвижении, как у других сотрудников. Радиометрист пекся о здоровье соотечественников, работающих с радиоактивными веществами. В его задачу как раз и входило перемещение по трем различным секторам: он следил за тем, чтобы нигде уровень радиации ни в коем случае не превышал предельно допустимого. Так что все, происходившее в трех разных зонах объекта, специалисту, пусть и химику, было не только известно, но и понятно.

Для составления отчетов Коваль выяснил, сколько человек трудится в трех изолированных друг от друга помещениях. Выходило — около полутора тысяч, что уже говорило об уровне предприятия и серьезности намерений американских ученых и инженеров. И военных.

Для Москвы неожиданным стало сообщение Коваля о доставке обогащенного урана и плутония из Оук-Риджа в Лос-Аламос. Военные самолеты с грузом сопровождала усиленная охрана.

Коваль также информировал, что каждый сотрудник лаборатории в Оук-Ридже фактически прикован к собственному рабочему месту. За всеми наблюдали, прослушивали на всякий случай телефонные разговоры, не слишком поощряли общение друг с другом. Жили в закрытых лагерях, как в казармах, только удобных, комфортабельных, ни в чем не нуждаясь. Между сотрудниками лабораторий, занятых исследованиями, воздвигли непроницаемые барьеры. Которые Жорж Коваль, пользуясь своим положением, относительно легко преодолевал.

Недавно я еще раз прочитал воспоминания генерал-лейтенанта Лесли Гровса, руководителя военной части «Манхэттенского проекта», отвечавшего за безопасность и секретность работ на атомных объектах. Для меня его книга «Теперь об этом можно рассказать», вышедшая и у нас в 1964-м в Атомиздате, — образец того, как нельзя безоговорочно верить в свою неуязвимость. Гровс, конечно, не отец атомной бомбы Роберт Оппенгеймер. Но, отдадим генералу должное, он сделал все, чтобы возвести «железный занавес» между своими подчиненными и миром. Работал, судя по его же описанию, самоотверженно. Допустил лишь одну, но фатальную ошибку: уверовал в непроницаемость установленного им заслона, называл лабораторию в Лос-Аламосе «мертвой зоной».

Но если кто-то заслон возводит, то всегда найдутся другие, пытающиеся через него проникнуть. И это, как все мы теперь знаем, удалось советской разведке. Несколько американских ученых из Лос-Аламоса инициативно, то есть добровольно, сами вышли на советскую внешнюю разведку, предложив ей свои услуги. «Млад», он же Теодор Холл, в совершенно закрытом городке Альбукерке одарил нашего друга-агента «Лесли» — Лону Коэн кипами чертежей, которые она чудом доставила в Нью-Йорк и передала «Джонни» — разведчику Яцкову. Немецкий физик-антифашист Клаус Фукс добывал информацию из Лос-Аламоса, а позже из Англии. Итальянский физик Бруно Понтекорво, единственный из крупных ученых, решившийся на риск сотрудничества с советской разведкой, внес огромный вклад в создание первой советской атомной бомбы.

Но роль Жоржа Коваля, хочется, чтобы это было понято и осознанно читателем, совершенно особая. Военный — нелегал в почетнейшем звании солдата — единственный из наших соотечественников, из всех советских легальных и нелегальных разведчиков, кто сам, лично, без чьей-либо помощи проник на абсолютно закрытый (по мнению наивного генерала Гровса) американский атомный объект и передал бесценную информацию советской разведке.

Химику и способному инженеру не приходилось начинать свою деятельность с нуля, как многим другим агентам и резидентам. Используя полученные в Москве знания, он довольно быстро вникал в технологию обогащения урана. Своими глазами видел новейшее секретнейшее оборудование. Общался с замученными скучным бытием техниками, которым так хотелось душевно поговорить хоть с кем-то и рассказать, поведать, поделиться собственной осведомленностью о больших секретах. И «Дельмар» слушал, запоминал. Сумел все это, пусть на своем уровне, но обобщить, попытаться осмыслить весь технологический цикл. Понял, что ученые США заняты производством полония, который собираются использовать для подрыва атомного заряда. Об этом в СССР не знали.

Вырвался в свой первый отпуск и домчался на служебном джипе до заранее условленного места. Там его уже поджидал связник — непосредственный начальник. Вот о ком известно лишь одно — оперативный псевдоним «Фарадей». Ему и передавал «Дельмар» данные о производстве ядерных материалов — плутония, урана. И еще о том полониевом инициаторе, благодаря которому и осуществляется атомный взрыв.

А от «Фарадея» сведения добирались до Москвы, где их с особым нетерпением ждал молодой бородатый физик — в некотором смысле отец советской атомной бомбы и руководитель проекта по ее созданию Игорь Курчатов.

И все же, почему Жорж Коваль не вызвал никаких подозрений у американской контрразведки, как проморгали его люди Гровса? Найти ответ мне помог многолетний собственный корреспондент ТАСС в США Андрей Шитов, приславший целый ряд материалов о Ковале, в том числе из американской прессы. Он же по моей просьбе интересовался причинами «невнимания» спецслужб к Ковалю.

Издания «Smithsonian» и «Journal of Cold War Studies» объясняют неуловимость Джо прямо как в анекдоте о легендарном ковбое. Его никто не искал. Проморгали, ибо биография простого американского парня из бедной еврейской семьи была обыденна, безлика. А если Коваль чем-то и выделялся, то, как сочли, проанализировав его тесты IQ, быстротой мышления и сообразительностью. Но это совсем не повод для подозрений в шпионаже. Прошлое техника, а не инженера (кто ж знал о его советском дипломе?) Коваля представлялось типично американским, проверки не требующим. Первый же запрос в его родной Су-Сити опроверг бы это мгновенно. Но поверили, проверяли других, более важных по должности и положению в «Манхэттенском проекте», чем какой-то рядовой техник.

К тому же шла война, было не до копания в абсолютно прозрачных — на первый взгляд — биографиях. Требовалось как можно скорее дать результат: во что бы то ни стало сделать эту «малышку», как называли американцы атомную бомбу. И Коваль несколько лет умело пользовался всегдашним, типично американским и в принципе неплохим умением выжимать нужный результат, несмотря ни на что и не обращая внимания на частности и мелкие детали.

Как написал мне Андрей Шитов, представители ТАСС после 2006 года получили на свой запрос от ФБР ряд документов из рассекреченного дела Джорджа Коваля. Из этих документов следует, что после исчезновения Коваля директор ФБР Гувер ставил перед своими сотрудниками конкретную задачу: выяснить, как удалось советскому нелегалу проникнуть в секретные лаборатории. Даже фамилии его сначала не знали, потому именуя «неустановленным лицом». Только позже всплыли серьезные вопросы. Вот они. Как и с чьей помощью Коваль смог попасть на атомные объекты? К какой секретной информации он имел доступ? Было ли это результатом заранее спланированной операции? Кто помог ему попасть в США и легализоваться? Не возвращался ли Коваль в США после его отъезда в 1948 (или в 1949-м) году? Ни на один вопрос Гувер ответа не получил.

Точно выяснили лишь первое место работы человека по фамилии Джордж Коваль, включенного в список обслуживающего персонала частной и крупной нью-йоркской фирмы. Но до разгадки феномена по имени «Джо Коваль» было еще очень далеко. К тому же оставалось совершенно непонятно, насколько глубоко проник советский нелегал в американские атомные секреты.

Предал, как это, увы, случается, советский перебежчик, подтвердивший: служащего этой фирмы каким-то образом знали и в Москве. И Джо-Джорджа Коваля стали разрабатывать уже по всем правилам.

Директор ФБР Гувер попытался лишить Коваля американского гражданства. Не удалось. Тот никогда не подвергался уголовному преследованию. Да, проник в США, но в секретных атомных лабораториях работал под собственным именем и предъявляя подлинные документы. Тут, возможно, сыграла свою роль не только биография Коваля. Военная контрразведка, которая работала на генерала Гровса, сразу же Коваля проморгала. Раз пройдя спецпроверку, рядовой в дальнейшем оставался вне подозрений. А ФБР спохватилось слишком поздно, когда и след Джо простыл. Несогласованность двух служб США привела к образованию бреши, которую и использовал советский нелегал.

Генерал Гровс недолюбливал ФБР, он неохотно запустил в Лос-Аламос лишь парочку чужих специальных агентов, на которых сотрудники военной контрразведки бросали косые взгляды. Ну как тут не посоветовать сотрудникам всех спецслужб: дружите между собой, ребята, если не хотите остаться на бобах, ведь делаете одно общее дело.

И хотя ФБР узнало о советском шпионе, как следует потрудившемся в секретных атомных лабораториях, в начале 1950-х годов, раскручивалось его дело крайне медленно. Шуметь об этом — только позориться. И поэтому в Штатах эта история полного триумфа одних и обескураживающего поражения других всплыла лишь после присвоения Ковалю звания Героя России. Да и статьи, книги о нем появились в основном после 2009 года. А в СССР испытание атомной бомбы грянуло на полигоне под Семипалатинском, ошеломив американцев, не в 1955-м, как они предполагали, а 29 августа 1949 года.

В США уверены: первая советская атомная бомба была точной копией американской. Нейтронный запал, внутри которого находился полоний, был такой же, как из Лос-Аламоса. Что с них взять? Пусть как хотят, так и думают. Но и заслуг в его изобретении рядового Советской армии Коваля отрицать не будем.

Однако счастье — в данном случае для нашей разведки — не могло длиться вечно. Оно и так продолжалось слишком долго. По одним сведениям, восемь лет, по другим — целых десять.

Был риск напороться на кого-то из штата Айова, знавшего, что семья Абрама Коваля, страстно верившего в коммунизм и презиравшего все американское, рванула в 1932 году в Советский Союз. Нет, здесь-то повезло!

Зато подвело совсем иное, вроде бы малозначащее, до обидного мелкое обстоятельство, что и губит порой некоторых разведчиков — не только нашенских. И мной уже скромно упомянутое.

Ну да, имею в виду тот самый довоенный советский журнал. Жорж Коваль помнил о нем, отправляясь в США в 1940 году. Он все-таки попал в руки американской контрразведки: фото счастливой еврейской семьи, избежавшей тягот капиталистического рая благодаря переезду в Биробиджан. И на фото узнаваемый парнишка — Жорж Коваль.

А жалко. После войны Ковалю предлагали остаться работать на атомном объекте уже в качестве гражданского специалиста. Он, к удивлению работодателей, отказался: рвался в любимый Нью-Йорк, собирался создать семью, мечтал продолжить образование. Такие понятные желания. Им дали осуществиться. Сержант инженерных войск США, техник третьего разряда Джордж Коваль демобилизовался в 1946 году.

Уже тогда он начал бить тревогу. Да, почувствовал опасность там, где другой бы от нее отмахнулся. Джо действительно был везунчиком. Но спасло не только это. Он анализировал события, трезво оценивал и взвешивал ситуацию. В Америке произошел не случайный всплеск шпиономании: в августе 1945 года из Канады сбежал ценнейший в разведке специалист — шифровальщик резидентуры ГРУ Гузенко. Вот уж когда включились на полную мощь американские спецслужбы. Пошли поголовные проверки. Тут уж Ковалю не поздоровилось бы. Выяснили бы всю подноготную.

А еще через полгода после этого произнес в американском городке Фултон свою знаменитую речь «заклятый друг» СССР Уинстон Черчилль. Вскоре за проверками пошли аресты. Частично они коснулись и советской атомной сети в США и Канаде.

Набравшийся к тому времени оперативного опыта нелегал Жорж Коваль не мог на это не среагировать. Сославшись на неизбежность новых проверок, попросил вывести его из США. Знакомым честно признался: получил выгодное предложение поработать в Европе, куда и решил отправиться. Обман, но лишь частичный. Коваль официально получил заграничный паспорт и отчалил во Францию. От Гавра было уже сравнительно недалеко и до Москвы.

Где он и оказался в конце 1948-го. И тут же, как пишет Андрей Шитов, начались проверки его друзей по Су-Сити. Их допрашивали, просили рассказать о Ковале. При этом никому из них не говорили о том, что того в чем-то подозревают. Неужели сын Эбрахама, уехавшего строить социализм в СССР, и сержант Коваль — одно и то же лицо? Выплыло и злосчастное фото. Не оставалось никаких сомнений — лицо было точно одно. Провал американской контрразведки означал полный успех другой нелегальной разведки — советской, военной.

По мнению некоторых историков разведки, исчезновение Коваля из США оставалось незамеченным до 1950 года. И только тогда американцы начали бить тревогу. Искали его в местах разных. Сначала в Западной Европе. Потом почему-то в Латинской Америке.

Но, правда же, жаль, что Ковалю пришлось покинуть Штаты. С такими способностями он мог бы добраться в США и до более высоких чинов и званий, эффективно поработать на советскую разведку.

Теперь ему предстояло заново начинать жизнь в Москве.

В июне 1949 года «…солдат Жорж Коваль, 1913 года рождения, демобилизован из рядов Вооруженных Сил СССР», так ни разу за всю десятилетнюю службу в армии, то бишь в разведке, не примерив военного мундира.

Предположительно в 1950 году или чуть раньше Георгий Абрамович Коваль снова появился в МХТИ имени Менделеева.

Его дождалась терпеливая жена, которая долгие годы получала лишь короткие письма от мужа. Их передавали молчаливые люди, не склонные вступать с ней в длинные разговоры и сообщать какие-то подробности о ее супруге.

Вновь пошла тихая и счастливая своей незаметностью жизнь. Восстановился в аспирантуре, успешно, как всегда получалось у Коваля, защитил диссертацию, став кандидатом наук. С радостным достоинством принял предложение остаться работать в стенах вуза.

И вдруг из отдела кадров Менделеевки грянуло: а нам ученые вашего редкого профиля совсем не нужны. Он пытался развеять недоразумение. Убедить в ошибочности решения. Не получилось. После увольнения думал найти работу где-то еще, а потом постараться вернуться в альма-матер. Но его не брали нигде. Предлоги — разные, суть одна.

Что случилось, почему? Спустя десятилетия причины разглядеть легко, не то что тогда. Бдительные кадровики недоумевали. Где этот Жорж Коваль пребывал почти десять лет? Пишет в анкете, будто служил в армии с 1939 года, это точно зафиксировано, до 1949-го. Но почему дипломированный выпускник МХТИ с блестящими знаниями все эти годы так и оставался солдатом? Неужели не мог дослужиться ну хотя бы до младшего офицера? И награда у этого парня всего одна — медаль «За победу над Германией».

Бедные кадровики! Откуда им было знать, что есть у Коваля и другие медали. В США его оценивали более щедро. Демобилизован с почестями и двумя медалями «За победу во Второй мировой войне» и «За примерное несение службы».

А в Москве дивились: разве не странно ведет себя этот бывший рядовой? На вопросы о службе отвечает и в письменной форме, и при собеседованиях сдержанно, подробностей не приводит. Для осторожных кадровиков, и не только для них, этого было достаточно, чтобы подозрительного Коваля уволить и больше никуда не брать.

А он молчал, дав еще в 1939 году подписку о неразглашении. И не имел права нарушить честного солдатского слова. Из ГРУ, не любящего шума, его после приезда из США по-тихому отпустили.

И еще об одном. Вернувшись из США, Жорж Абрамович попал, втесался, в самый разгар борьбы с «безродными» космополитами. Дело врачей-отравителей, увольнение из органов достойных сотрудников не с той национальностью в пятой графе анкеты. Пригвождение к столбу деятелей науки и культуры со сложными фамилиями: как позорны эти атрибуты той эпохи. А этот Коваль еще и родился в США. К чему рисковать своим благополучием ради этого типа.

Но Ковалю надо было жить, кормить семью. Положение — трагическое. Пришлось, оббив сначала все только возможные пороги властных кабинетов, обратиться в ГРУ. Там откликнулись, разобрались, помогли. Почему не сделали этого сами? Хранили тайну. Но в итоге в ответ на мольбу о помощи рядового Коваля сам начальник ГРУ генерал-полковник Михаил Алексеевич Шалин написал письмо министру высшего образования В. Н. Столетову: «Прошу Вас учесть его немалые заслуги при обеспечении работой». Подтвердил, что Жорж Коваль с 1939 по 1949 год находился в армейских рядах. А объяснить, чем конкретно он в армии занимался, не может, ибо строго соблюдает закон о неразглашении государственной тайны о службе, которая проходила в особых условиях.

Не уверен, что Столетов понял ремарку об «особых условиях». На языке разведки это сочетание обозначает: был нелегалом за границей. В случае необходимости представители ГРУ обещали все это подробно объяснить кому и где надо. Но объяснять не пришлось. На просьбу генерала Шалина «учесть немалые заслуги при обеспечении работой» министр начертал соответствующую резолюцию. Обращение переслали в МХТИ имени Менделеева. И в институте быстро, без дешифровальщиков и дополнительных разъяснений, все уразумели. Коваля приняли, восстановили и назначили.

Не согласитесь ли, что послевоенная эпоха была сурова?

Студенты Коваля любили, он отвечал им тем же. Преподавал, писал научные работы. Проработал в этом институте лет сорок.

Военная разведка — ведомство исключительно закрытое — вспомнила о своем рядовом солдате лишь в начале ХХI века. Его приглашали на встречи ветеранов. Регулярно помогали, в том числе и деньгами. Даже наградили почетным знаком «За заслуги в военной разведке». В сугубо закрытом музее ГРУ поместили фото «Дельмара» и соответствующую короткую справку о деятельности в США. Свой, узенький-преузенький круг людей до этого что-то о нем слышал. А уж более широкая публика о подвигах атомного разведчика-нелегала все предшествующие десятилетия «по соображениям безопасности» и догадываться о его существовании не могла. И сам Жорж Абрамович не признавал суеты. Его не знают? Значит, так надо.

Когда руководителей ГРУ упрекнули в «забывчивости», в том, что дань публичного уважения отдана герою из их ведомства слишком поздно, они честно ответили: сам Коваль просил «пока» хранить его подвиги в тайне. Думается, генералы не лукавили.

Коваль прожил в безвестности в принципе счастливую жизнь. А после нее президент РФ побывал в новом здании ГРУ, заглянул в музей, увидел, быстро оценил, присвоили Жоржу Ковалю звание Героя России (посмертно). Вот он круг случайностей, который относительно счастливо замкнулся.

Но думать, будто заслуги Коваля в деле ускорения создания советской атомной бомбы были никому, кроме как в ГРУ, неизвестны, ошибочно. Знаю это точно. Ибо в 1993 или 1994 году на стадионе «Динамо» патриарх — основатель московского «Спартака» и мой добрый знакомый Николай Петрович Старостин вдруг показал мне на пожилого человека, сидевшего на трибуне: «Наш многолетний верный болельщик. Ученый, то ли физик или, кажется, химик».

Я поначалу не понял: «И что здесь удивительного?» Мой старинный компаньон по прогулкам по Садовому кольцу улыбнулся: «Ему бы за “Динамо”, а он, видите, за нас. Хоть и разведчик».

Есть лишь белые пятна

Разведчик Икс

Этому разведчику-нелегалу, Герою России рассекречивание не грозит. Его имя никогда не будет названо.

Нет даже портрета. Есть лишь короткая фамилия на рамке того, что должно быть портретом, да белое пятно. Полная безвестность.

Он начинал фактически с нуля. Унылое побережье с мрачными скалами. Его то ли выбросили на берег, то ли доставили в условную точку на веслах или на подводной лодке. Скромная одежда, припрятанная в камнях, отыскалась им быстро. И странник пошел по новой своей жизни. Так нелегала вывели в чужую страну.

Ушло 17 лет на то, чтобы построить и закрепить биографию совершенно другого человека. Из безработного превратить в почетного гражданина города.

То был не просто героический человек — настоящий стоик. В свое время разведка привозила ему сына в одну из стран Западной Европы, куда он выезжал в командировку из своего постоянного места пребывания. Надо было, чтобы мальчик видел, какой у него достойный отец. Они встретились, поговорили. Сын ждал его возвращения, хотя до окончания командировки отца было еще далеко. В семьях нелегалов родителей ждут с достоинством.

Но случилась непоправимая беда. Сын, отдыхая в лагере, утонул. И отец, извещенный о трагедии, каким-то чудом вырвался из другой жизни, приехал на похороны. Всего лишь на один день, на страшные сутки. Похоронил и вновь уехал туда.

Долгие годы он был в разлуке с женой. Нельзя их было использовать вместе. Не давался ей сложный иностранный язык. Так бывает, и тут уж никакой преподаватель не поможет. Хотя очень старались обучить хотя бы азам. Но, увы, как говорят лингвисты, не пошло…

Да и характер, по воспоминаниям начальника нелегалов, был у женщины не тот — сложный, неуступчивый. К тому же внешность — чисто славянская. Надо же, сплошные несовпадения. Зато она согласилась молчать и ждать.

Но этот одинокий человек знал, какие у него возможности и как их использовать. Он был незаменим на том самом континенте, который изъездил вдоль и поперек. Другому по разным причинам там было бы не продержаться. Легенда, сложная и неоднозначная, выдержала длительную проверку благодаря ее хладнокровному, мужественному обладателю. Наступило время, и нелегал незадолго до перестройки или в ее разгар благополучно вернулся на родину.

Ему вручали звезду героя за 17 лет службы в полной темноте. Было торжество для горсточки исключительно своих.

Не все было понятно ему в этой нашей здорово изменившейся жизни. Но он не роптал, нет. Хотя как-то признался начальнику всех нелегалов, что порой задумывается, как такое произощло. Ведь и его родная разведка могла не уцелеть, когда кое-кто решил, будто в изменчивом мире наступило всеобщее равенство и братство. Как об этом не задуматься герою-разведчику, отдавшему своему делу всю жизнь.

Он умер в Москве странной смертью. Там, за кордоном, прошел все испытания. Случалось с ним всякое. А здесь попал под шальную машину… Говорят, плохо видел. Что поделаешь, несчастный случай.

Недавно умерла и жена.

Вещи, собранные в одну комнату и так никем и не тронутые, находятся в его бывшей квартире. Сейчас в ней живет другой человек с женой и детьми. Он относится к старой мебели бережно. Помнит, кому она принадлежала. И о предшественнике, бывшем жильце, вспоминает добрым словом.

Только ничего о нем не рассказывает. Потому что и новый хозяин квартиры — тоже нелегал, сравнительно недавно оттуда вернувшийся.

И тоже Герой, только не Советского Союза, а России… Фамилия — неизвестна. Разные люди обращаются к нему по-разному. Даже точные имя-отчество — загадка. А уж где он был и что делал, тайна за многими печатями. Может быть, когда-нибудь доведется о нем поведать. А может, и никогда.

По пятницам меня водили на казни

Алексей Козлов

Алексей Михайлович Козлов — разведчик-нелегал, полковник Службы внешней разведки, Герой России, награжден орденом Красной Звезды, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством».

Он скончался в конце 2015 года после долгой болезни, с которой боролся, как и всегда в своей жизни, мужественно и до конца. Врач, его лечившая, признавалась, что жажда преодолеть, выстоять и в этой битве была у Козлова необыкновенная.

Он — один из принадлежавших к сугубо малочисленному, штучному клану нашей разведки. Нелегал, которому удалось прожить несколько жизней. При этом каждая была полна опасностей и невероятных событий и по большей части лишена главных человеческих радостей — дома и нормальной семьи. Нелегалы не жалуются на судьбу, которую когда-то выбрали сами или которая сложилась силами различных, иногда сложнейших обстоятельств. И очень редко имеют возможность или желание поделиться с окружающими хотя бы немногими эпизодами из своей бурной, всегда строго засекреченной биографии. Но все же иногда волею высшего руководства разведки такой шанс выпадает, и нелегал возникает из небытия.

Такой судьбы, как у нелегала Козлова, не выпало никому. С 1962 по 1980 год работал в «особых условиях». Затем два года промучился в камере смертников в ЮАР. Обмен — и четыре года работы в Центре. А потом на десять лет снова отправился за границу с паспортом жителя одной западноевропейской страны. Это, насколько знаю, единственный случай в истории мировой нелегальной разведки.

Я был первым журналистом, которому было разрешено встретиться с Алексеем Михайловичем. Он в жизни не беседовал с представителями нашей древней профессии. И, признаться, мы долго притирались друг к другу. Мои попытки разговорить его казались Алексею Михайловичу чересчур уж если не назойливыми, то прямолинейными. Из всех моих собеседников-разведчиков, не говоря уже об обычно исключительно интеллектуальных и доброжелательных, выдержанных нелегалов, Козлов поначалу казался мне самым резким. Я чувствовал, да и он не стеснялся показывать, что некоторые вопросы его раздражали. Как бы тут не сказать чего лишнего. Даже несколько раз переспрашивал: «А что, Вартанян (первый Герой Советского Союза среди нелегалов. — Н. Д.) вам такое рассказывал? Давайте без оперативных эпизодов. Сами понимаете». Я понимал, но нашу работу это не облегчало.

Однажды продюсер-документалист, снимавшая фильм «Исповедь нелегала» по моему сценарию о Козлове, вроде как невзначай спросила его: «А не возникало у вас после ареста в ЮАР мысли облегчить мучения и рассказать следователю хотя бы часть правды? Ну, кто бы узнал…» Тут же искренне обиженный Козлов встал и ушел со съемки. Даже само предположение не о предательстве, а о какой-то уступке противнику виделось ему оскорбительным.

Пришлось долго уговаривать героя простить даму за некомпетентность. И Козлов опять обиделся, но уже на меня: «А зачем нам некомпетентные? Вы бы взяли да подготовили, отсеяли ненужное». С того самого инцидента я жестко правил все вопросы, сочиняемые кинокомпанией. А Алексей Михайлович перед съемкой постоянно переспрашивал: «Сегодня с нами работают люди компетентные?»

Однако потом мы нашли общий язык. Козлов после встреч и съемок приглашал посидеть за кружкой пива. После 20 лет работы в «особых условиях», часть из которых прошла в Западной Германии, был он его большим любителем. Пролетело годков пять-шесть знакомства, и я был сердечно тронут вниманием Алексея Козлова. На большом собрании он провозгласил здравицу в честь честных журналистов, показав на меня. Я покраснел от смущения, зато после приема получил десятки похлопываний по плечу от сослуживцев Алексея Михайловича.

Знаете, как относились к Герою России Козлову его коллеги? Однажды во время юбилейного торжества в Кремлевском дворце, где показывали кадры, как президент России награждает его орденом, весь огромный зал, как один, мгновенно встал и разразился овацией. Такое уважение профессионалов надо было заслужить.

Мы общались. Я пытался написать в компании людей далеких и от Козлова, и от непростой темы сценарий документальной кинодрамы о герое. По разным причинам, на мой взгляд, не особенно вышло. Хотя главную роль исполнил популярнейший Олег Тартаров, страшно старавшийся, благородной идеей проникнувшийся и ради сходства с Козловым сбросивший около пуда.

Что ж, оставалось довольствоваться лишь принципом барона Пьера де Кубертена — главное участие. В итоге и это не принесло мне радости. Фильм получился, скажу так, не совсем правдивым. Стрельба, погони, силовые приемы в отличном исполнении Тартарова… Такого в нелегальной разведке не бывает никогда, если только в разведке фронтовой. Меня расстроили кинокадры непрекращающихся драк и особенно сцена ареста Козлова: в ЮАР его брали в самолете, а в фильме, наверное, для красоты пригнали корабль.

Зато наше сотрудничество с Алексеем Михайловичем переросло во взаимопонимание. Постепенно его рассказы приобрели оттенок пусть не откровенности, но точно доверительности. Возможно, он проводил какой-то свой отбор, мерил нас, к его профессии не относящихся, на свой строжайший лад.

Признаться, не ожидал, что в списке приблизительно ста стран, которые Козлов посетил отнюдь не с официальными визитами, было несколько, поведать о которых не придется. Да и те редкие задания, о которых он упоминал или, скорее, намекал, виделись мне совершенно фантастическими.

Однажды я не выдержал: «Но это же физически невозможно». Козлов согласно кивнул: «Практически невозможно. И я даже обратился с этими словами к генералу Дроздову (многолетний начальник Управления нелегальной разведки ПГУ и сам в прошлом нелегал, которого все подчиненные чтили, словно Бога. — Н. Д.). Ну как я это сделаю? Дроздов нахмурился: “Думай. Ведь это ты нелегал, а не я. Тебе решать”». Чертыхаясь, что было в его стиле, Козлов «решил», и задание, связанное с неимоверно дальним переездом в угрюмую страну, не поддерживавшую с нами никаких отношений, выполнил. А государство это было еще пострашнее ЮАР.

Жаль, конечно, что этот эпизод, как и некоторое другое из рассказанного, не войдет в книгу. Пролетит еще лет двадцать, и подвиги Героя России Алексея Козлова, возможно, обретут более конкретные черты. Впрочем, совсем не факт. Хотя и рассказанного вполне достаточно, чтобы представить, что же переживает человек, которого несколько месяцев подряд каждую пятницу водили на казни.

Есть вещи, написать о которых рука не поднимается. Полковника-нелегала пытали. Я изумлялся чудовищной жестокости этих пыток. Следователи из ЮАР подражали фашистам из гестапо, а в изощренности их превосходили. Не знаю, как объяснить: мужчине об этом рассказать еще можно, а женщинам — нет. Изуверы ломали русского нелегала. Не сломали.

Допрашивали его и люди из спецслужб ЮАР, Великобритании, Западной Германии, Израиля, Франции, США. Больнее других, во всю безнаказанную свирепость избивал офицер Моссада, выходец из СССР. «Жора из Одессы» — так представился он полковнику на хорошем русском. Почему-то был уверен, что быстро расколет Козлова. А когда не получилось, вырывать связанного пленника из рук садиста приходилось юаровцам. Они объясняли мерзавцу, что убьет, замучит, а нелегал нужен им живым. Оттаскивали вдвоем, втроем от озверевшего Жоры. Раз, чтобы привести моссадовца в чувство, настолько Жора впал в звериную ярость, юаровцы надавали ему тумаков. Козлов с выродком вообще не говорил. Это и бесило.

Неожиданно грубо повели себя французы. Вопросы задавали, Козлов сразу понял, для проформы. А били — по-настоящему.

Американцы склоняли к предательству. Англичане моментально уразумели, что русский не расколется, и для собственного удовольствия стращали, запугивали.

Думаю, два года в мучениях не могли не повлиять на характер Алексея Михайловича, столько перенесшего и выдержавшего. После этого сложно остаться улыбчивым, ко всем приветливым, добродушным. Такого не было. Тем более Козлов всегда мерил людей по своим правилам. Порой суровым, очень суровым. Превратился ли он в кремень? Нет. Или да?

Честно признаюсь: не ожидал, что нелегал из камеры смертников доживет до восьмидесяти. Тут и жажда жизни, и жена-доктор, и фантастический оптимизм Алексея Михайловича. Уверен, он очень гордился уважением людей своего узкого круга. А вот пришедшая публичная слава оставляла его относительно равнодушным, подчас раздражала. Подвиги совершались не ради этого. Иногда просил меня: «Вы им объясните, что об этом писать нельзя. Как я могу? Никогда! Ведь вы же поняли». Но не понимали ни его, ни меня.

Приведу наши диалоги с Козловым. Мы вели их часами. Простите за многочисленные купюры. Я старался не прерывать и не перебивать Алексея Михайловича. Иногда приходилось задавать уточняющие вопросы. Нелегалу все было понятно, мне — не совсем.

— Я расскажу вам все, что сочту возможным, называя свое настоящее имя. И нет в этом ничего страшного: отсидел два года в тюрьмах в Южной Африке, и противник мое имя знает отлично. Для начала назовем причину моего ареста без уточнений — предательство.

Родился я 21 декабря 1934 года в селе Опарино Опаринского района Кировской области. Правда, села этого не помню, никогда не видывал и где оно, не знаю, потому что в полтора года бабушка забрала меня у родителей, и с 1936 года я жил в Вологде. Там и окончил десять классов. Так уж сложилось, что воспитывался я у бабушки с дедом, потому что мать с отцом были очень молоды и растили кроме меня еще троих. Мама работала бухгалтером в колхозе. А отец в 1941 году ушел в армию, во время войны был комиссаром танкового батальона в 5-й гвардейской армии генерала Ротмистрова, того самого, что стал потом маршалом бронетанковых войск. Отец, и я этим горжусь, участвовал в битве на Курской дуге. Мать осталась одна, как выживала с тремя детьми на руках, не представляю.

Ну а я в 1943-м поступил в школу. Как раз тогда закончилась Сталинградская битва. Видите, по какому счету идут у меня военные годы.

Был у меня прекрасный учитель немецкого языка — Зельман Шмулевич Щерцовский. В 1939 году, когда Польшу оккупировала Германия, он бежал от нацистов в Советский Союз. Еврей по национальности, не собирался Зельман погибать в концентрационных лагерях. Наши его долго не проверяли. Отправили молодого парня в Вологду на поселение. Окончил пединститут и преподавал у нас немецкий. Знал его в совершенстве и с нас много требовал. Учителя я уважал, у меня с ним сложились замечательные отношения. Немецкий грыз я с рвением. Может, что-то предчувствовал? Или потому, что мне вообще нравилось изучать языки. Именно Щерцовский очень помог мне при подготовке в институт.

Школу я окончил с серебряной медалью — и в столицу. Прибыл на Ярославский вокзал. В руках деревянный чемоданчик с висячим замком. Было это в 1953-м, как раз умер Иосиф Виссарионович Сталин. В Москве до того ни разу не был. Первое, о чем спросил в справочном бюро вокзала: «Где находится Институт международных отношений?» Мне назвали адрес: Метростроевская, 53. Сейчас в этом здании Дипломатическая академия. Шесть лет я в этом здании проучился.

До сих пор меня спрашивают: раз попал в МГИМО, значит, по блату. Но какой блат у нас, у вологодских. Поступал по свободному набору. Пришел в приемную комиссию, дали мне анкету, и быстро выяснилось, что никакой я не враждебный элемент. Допустили до экзаменов, и все вступительные сдал я на «отлично». И главное — немецкий.

В институте изучал датский и немецкий. Дважды — в 1957-м и 1958-м — выезжал со студенческим отрядом на целину, где вкалывали мы очень прилично. Много работал в комсомоле, что мне нравилось. Кем меня только не избирали. Знал очень многих — и курсами постарше, и помоложе, дружил с ребятами разными.

И в декабре 1958-го на последнем курсе отправили меня по линии МИДа на практику в Данию в консульский отдел посольства. Подтянул свой датский. В Москве на нем поговорить было не с кем.

Когда вернулся, предложили пойти на работу в органы государственной безопасности. Почему? Об этом надо спросить отдел кадров МГИМО. Хотя в основном сидели там люди, к КГБ никакого отношения не имевшие.

Конечно, далеко не все выпускники шли в чекисты. К примеру, со мной в группе учился Юлий Квицинский — будущий первый заместитель министра иностранных дел СССР, а уж сколько вышло известных послов… Да, некоторых приглашали и в органы. Что в этом страшного? И, помню, когда в 1984-м я впервые после долгих лет работы в зарубежье попал в Ясенево (штаб-квартира Службы внешней разведки. — Н. Д.), чуть не каждого там встреченного обнимал и приветствовал, потому что помнил по учебе в институте.

Итак, в 1959-м меня в первый и последний раз вызвали на Лубянку — тогда улицу Дзержинского, дом 2. Спросили: где бы ты хотел работать? Я ответил: только на оперативной работе — чтобы никаких писулек. Предложили стать разведчиком-нелегалом. Только вот я и сейчас могу похвастаться одной шишкой — на пальце. Никогда мне не приходилось писать столько, сколько на этой несчастной оперативной работе.

Технический чертежник

— Но разве для нелегальной работы не требуется знание иностранного, как родного?

— В МГИМО немецкий был у меня первым языком, и к тому времени был хорошим, нормальным. Датский изучал в институте и во время практики в Копенгагене. Взяли меня на спецподготовку. Причем была она очень короткой: год обучения по обычной программе, полтора года работы в центральном аппарате. Пришел учиться 1 августа 1959 года, а уже 2 октября 1962-го выехал на боевую работу в одну западную страну.

Предварительно готовился в ГДР. Тогда это нам здорово помогало. Хотя и не всегда. Потому что подхватил в Лейпциге саксонский диалект. И никогда не забуду, как вскоре, уже в Западной Германии, совершенно случайно разговорился в кафе с сотрудником криминальной полиции. И вдруг он меня спрашивает: вы, говорит, не отсюда, не из Брауншвейга? Нет, отвечаю, я — австриец. Он качает головой: странно, голову бы дал на отсечение, что вы — саксонец. Пришлось убеждать его, что мама моя — саксонка, отец — австриец. К счастью, моего соседа по столику, парня молодого, в тот момент больше интересовали сидящие рядом барышни, с которыми ему хотелось познакомиться, потанцевать, а не какой-то странный австриец.

— А не могло закончиться и по-другому, если бы полицейскому не хотелось танцевать?

— Ну, нет, не думаю. Главное, что в принципе немецкий был у меня вполне. Да и в Германии был всего три недели. Не совсем обсаксонился.

Но мелочи играют важную роль. Потом в одной европейской столице — еще один случай. Захожу в кафе перекусить. Снимаю пальто, вешаю на вешалку в зале и вдруг, даже не успев подозвать официанта, получаю от него: «Вы — русский?» Я опешил, вежливо спрашиваю, откуда он такое взял. И выясняется, что я снял пальто так, как это всегда делают только русские: не поддержал я рукой рукав, спускающийся с другого плеча. Да я об этом никогда не думал. Ерунда, а прокололся.

Или снова совсем не оперативный эпизод из небольшого ресторана одной западноевропейской страны. Пришел, и официант меня приветствует, как старого знакомого. Встревожился: это чем же я засветился? И официант меня обслуживает быстро-быстро. Снова не понятно. Спрашиваю, навожу мосты, и паренек говорит, что запомнил меня по прежнему заходу. Оказывается, ел я очень быстро. Так в этой стране, где принято во время ужина растягивать удовольствие и смаковать каждое прикосновение к соусу или печени гуся, никогда не едят. Я все уразумел.

Понимаете, это сейчас наши люди свободно разъезжают по миру, всё видели, и как говорится, всё, что только можно, пили. А тогда нас вводили в курс той жизни наши учителя. Почти никаких учебников не было. Помню, мне показывали, как надо вкладывать очки в очешник. Но абсолютно все рассказать было невозможно. Каждая деталь могла проявиться в своей неожиданной красе. Все время в напряжении, постоянно настороже. Сейчас обкатку пройти гораздо легче, а мы постигали премудрости на ходу.

А потом была Дания…

— И чем вы там занимались помимо своего основного дела, конечно?

— Каждый разведчик-нелегал должен иметь какую-то профессию прикрытия. У нас в Москве в тот момент меня могли сделать слесарем по ремонту автомашин, мастером по починке холодильников или телевизоров и тому подобное. Сделали техническим чертежником. Я эту профессию ненавидел всеми фибрами души, потому что по складу — гуманитарий. Но пришлось согласиться. Да и профессия — чистая, хоть под машину не нужно лазить.

В Копенгагене в конце октября 1962-го пришел в один технический институт, где в числе прочих готовили чертежников. Нужно было учиться три года, если хорошо пойдет, то два. Сказал директору, что у меня нет ни двух, ни тем более трех лет. Институт нужно закончить за три месяца. Тот посмотрел на меня ошалело, но я спокойно, однако настойчиво объяснил, что чертить умею и нужен мне только диплом. Не зря же меня в Москве, а потом и немного в ГДР учили. Но эти подробности были, понятно, не для директора-датчанина. Он пригласил какого-то преподавателя, поговорили. И они решили так: мне придется заплатить за все три года обучения, но если у меня получится сдать все экзамены за три месяца, выдадут мне сразу диплом. Я ходил в институт каждый день и по нескольку раз. Выполнял все задания и получил-таки датский диплом технического чертежника.

— А какой у вас был паспорт?

— Немцем я был. А паспорт — западногерманский, правда, липовый. Потом Центром мне было предложено совершить обкатку по нескольким странам, поставить печати в свой документ, выбрать какое-то государство, в котором я якобы жил многие годы и где мог, по легенде, заработать достаточно денег, как иностранец.

Сначала мне подсказали: выезжай в Ливан. Плыл туда на теплоходе из Неаполя. В пути познакомился с девушкой, очень хорошо знавшей английский.

В Ливане выяснилось, что ливанцы-арабы очень любят немцев. Что касается Дании, откуда я приехал, то о существовании королевства Датского там мало кто догадывался. Все говорят по-арабски и, наследие колониализма, по-английски. Пришлось возобновить знакомство с девушкой с теплохода. Она меня шесть месяцев этому новому языку обучала, и довольно неплохо.

После по заданию Центра, не заезжая лишний раз в Европу, выехал в Алжир. Предстояло устроиться там на длительное оседание. И через все страны, с заменой машин, пересадками с автобуса на автобус, а иногда и на маршрутных такси с их дальними маршрутами удалось за четыре недели добраться до Алжира. Как раз отмечали праздник первой годовщины независимости. В Алжире еще стояли французские войска, но президентом был уже свой — Ахмед Бен Белла.

В этой стране, как выяснилось, никто не знал ни английского, ни немецкого, ни уж тем более датского. Они не знали этих языков, а я не знал, что мне делать. Долго искал и в конце концов нашел одну связь — француза, неплохо говорившего по-немецки. Тот представил своим приятелям, и так через них устроился на работу техническим чертежником в ателье градостроительства. Все инженеры и архитекторы там были швейцарцы, а уж они все, как и положено гражданам их страны, свободно говорили по-английски, по-немецки, по-французски и по-итальянски. Для практики все время болтал с ними по-английски.

Все чертежники и остальной личный состав — арабы. А в Алжире в то время почти все образованные арабы говорили только по-французски, даже родного не удосужились выучить. Доходило до курьезов. Когда Бен Белла решил переименовать все улицы и их названия вывели арабской вязью, беспорядок начался потрясающий. В общем, пришлось мне в Алжире выучить и французский, а впоследствии, много позже, еще и итальянский. До сих пор нормально говорю на всех этих языках.

В Алжир приехала ко мне жена. Раньше было нельзя: учила язык.

Я вам о языке так подробно рассказываю не случайно. Знать их в совершенстве для нелегала с его легендой абсолютно необходимо. И хотя существует, скажем, у немецкой контрразведки некий свод признаков, по которому они различают иностранцев, выдающих себя за местных, мы с языком не прокалывались. Был у нас, уже несколько лет спустя после приезда жены, неприятный случай. С одним немцем выясняли, попивая пиво, почему испанцы вообще не говорят ни на каких языках. И вдруг, как всегда вдруг, он принялся объяснять мне, что вот так, как мы с ним, говорят на немецком, да и на любом другом, представители лишь одной нации — русские. Я чуть было не поперхнулся. Что это? Проверка? Намек: я тебя распознал? Этот разговор сильно встревожил.

— И почему действительно вдруг такой вопрос?

— Случайность. Знакомый немец сказал чистую правду. Русские хорошо осваивают иностранные языки. Это известно, значит, ничего страшного. Но в тот момент вызвало немало переживаний. Мы продолжали не без пользы для меня общаться.

При общении с иностранцами возникало немало всяких неожиданностей. Один из управляющих нашего дома вдруг начал напрашиваться на уроки языка к моей жене. Допытывался до тонкостей, до истоков. Выдержать это похожее на допрос действо сложно. И я разыграл ревнивца, заявил, что такие уроки нарушают неприкосновенность нашего жилища, которое должны были свято чтить в стране. Управляющий испугался, извинился. Дурных намерений у него не было. Но мало ли что могло проявиться при таких уроках? Незачем было ходить нам по острию. И образ ревнивого Отелло очень нам пригодился.

Или вдруг один француз, отлично знавший немецкий, спросил меня, как на языке Шиллера и Гёте звучит одно очень интимное, в основном мужчинами употребляющееся словечко. Я и представления не имел, отделался тем, что сослался на некоторую собственную застенчивость, а уж после выяснил и шепнул это самое словечко другу. А знаете, кто лучше всех остальных распознает наши российские корни?

— Откуда же.

— Пожилые евреи. Малейшие нюансы языка чувствуют лучше, чем профессионалы из западных спецслужб. Не пойму, почему, но это факт доказанный.

Бывают, но это уже случилось не со мной, и другие неожиданности. Жена нашего нелегала, и тоже, понятно, нелегал, исполнила на частной вечеринке на рояле музыкальную классику. Браво! Высокопоставленное общество, в которое еще надо пробраться, рассыпается в аплодисментах. А после подходит тихая пара и вежливо спрашивает, не русский ли педагог был у нашей барышни. Она с мужем еле отговорилась: мол, да, один малоизвестный выпускник американской школы, где особенно сильно влияние русской фортепьянной классики. Обошлось. Но больше дама на фоно при стечении людей не играла. Дал ей Бог талант в свое время окончить то ли Гнесинку, то ли, я уж забыл, Московскую консерваторию.

— Да, любая случайность может в данном случае «сыграть». Но как же вы сумели объяснить приезд жены местным?

— Поженились мы в Москве перед самой командировкой. В Союзе она находилась на подготовке. А когда приехала, мы нашли для нее соответствующую легенду. У меня были знакомые пожилые французы. Кто-то из них уехал, кто-то умер. Зато у нас был адрес, по которому жена теоретически могла в свое время жить. Только и всего. Приехала она, конечно же, как немка со своим безукоризненным языком, а французский выучила уже в Алжире. В этой стране мне повезло: спустя год после получения независимости алжирцы стали уничтожать документацию на всех иностранцев, живших там до этого. Позже я запросто мог говорить в других государствах, что 20 лет прожил в Алжире, где зарабатывал много денег. Так я легендировал свое относительное материальное благополучие.

А жена забеременела, и нам было предложено выехать в Западную Германию, чтобы там уже окончательно задокументировать женитьбу. Ведь паспорта у нас обоих были липовые. Сначала заехали в Тунис, затем в Голландию, потом во Францию. После этого я поехал в 1964-м в город Штутгарт. А жену оставил на границе во французском Страсбурге. Так ей было легче: в Эльзасе все говорят по-немецки.

— Почему вы въехали в ФРГ в одиночестве?

— Не мог я ее взять, потому что не знал, как у меня повернутся дела. Жена — беременная, а если что-то пойдет не так? И черт его знает, что со мной будет. Я, как вы помните, технический чертежник, и мне надо было искать работу, чтобы где-то в ФРГ поселиться. Штутгарт — город большой, в нем — десятки учреждений. Но попал я туда в августе в разгар летних отпусков. Никто и никакой работы не предлагает. Пришлось устроиться чернорабочим в химчистку: только туда и взяли. Причем обещали платить как квалифицированному рабочему и, если буду трудиться добросовестно, через три месяца в таковые и перевести. Так оно и произошло. Был тогда в этом городе довольно свободный режим. Поэтому, предъявив свои липовые паспорта, мы без труда получили внутренние удостоверения личности и официально поженились.

Вскоре переехали в Мюнхен, где я снова устроился на работу техническим чертежником. Там у нас родился сын, потом дочь. Разница в возрасте у моих детей всего 11 месяцев. Из Центра нам пишут: «Времени вы даром не теряете». После рождения детей получили вместо наших прежних внутренних удостоверений настоящие западногерманские загранпаспорта. И с великим сожалением сжег я в печке наши родные, липовые.

— Почему с сожалением? Ведь жгли-то липу.

— Точно, липу. Но какую же надежную, привычную. Но настоящие, вы правы, все равно лучше.

— А как шла оперативная работа?

— Мы с вами договаривались — об этом в последнюю очередь. Нормально шла. Был источник или источники. Интересные люди. Привлек их к сотрудничеству. Работали с нами по политическим соображениям. К нашей стране относились с симпатией.

Тут произошел еще один случай, достойный внимания. Во время одного из переездов присмотрел я квартирку. Старался жить только по средствам. Ел в столовых, была возможность — даже в дешевых, студенческих. Машина тоже скромная. Когда жена рожала, пришлось ее срочно везти на авто в роддом.

— А если бы она закричала при родах на русском?

— Она — не радистка Кэт. Кричала на языке страны пребывания. Но вдруг на пути в роддом попадаю в пробку, пытаюсь из нее вырваться, и останавливает меня полицейский. Я ему про жену, он тотчас пересаживает нас в свой автомобиль и без всяких правил и светофоров мчит, куда надо. Я ему и сегодня благодарен. А крестным отцом одного из детей был приятель нашего семейства — бывший офицер СС, не черного, не гестапо, но свое отсидевший. И вообще рождение детей — это хороший знак для властей страны, где ты живешь. Действительно, некоторые нелегалы на продолжение потомства при работе в «особых» условиях не решаются. Мы пошли иным путем.

Но я хочу вернуться к эпизоду неприятному. Снимали новую квартиру, обо всем договорились, уходим. И хозяйка нам на прощание бросает: «Только просьба — ни в коем случае не шпионить».

О чем она? Что за чушь? Но отменять сделку — поздно, да и может вызвать подозрения. Пришлось на следующий день все равно заселяться. И узнаем мы уже позже, что жил в этой квартире некий человек, который почему-то вызвал подозрения у полиции. Проверили его и выяснили: у жильца — не слишком достоверные документы, и начали прощупывать его по полной программе. Словом, человек исчез. И жить вот в такой «плохой» квартире с дурным наследством мы не решились.

— Правда, что нелегалы — суеверны?

— Не знаю. Но мы нашли удобный и, главное, правдоподобный предлог и без всяких обид, они тоже ни к чему, съехали.

Агент из химчистки

Через некоторое время нас вызвали обратно в Россию. Дома провели пару месяцев. И я получил задание выехать на длительное оседание в одну из стран Бенилюкса.

Насчет семьи в Москве возникли сомнения. Предстояли переезд, поиски квартиры и работы. Предполагалось, что жена приедет ко мне позже и с одним ребенком. А второй останется с ее родителями. Не исключалось, что дети могут вообще остаться на родине.

Поселился я в столице. Искал работу — и как чертежник, и как рабочий химчистки. Ушло на это шесть месяцев, трудно было устроиться. В конце концов попал я в крупную гостиницу, в подразделение химчистки и прачечной. Был я действительно рабочим квалифицированным, и вскоре сделали меня руководителем этого сектора. Нашел квартиру, и ко мне приехала жена с двумя детьми.

— А дети не догадывались, из какой они страны?

— Нет. Сын пошел в детский сад, дочь мы устроили в ясли. Между собой они говорили только по-французски, а с нами — только по-немецки.

— Русского не знали?

— Откуда же?

— А два месяца дома в России?

— Не давали им русский язык выучить. Не знали они его совсем. Да и жена выехала после Москвы в ГДР, где ни слова по-русски.

— Как зовут ваших детей?

— Миша и Аня. Они работают здесь, никакого отношения к моей профессии не имеют, в этой жизни себя нашли.

А жена в нашей новой столице устроилась преподавателем немецкого языка в школу, которая была аккредитована при НАТО. Там учились дети натовских сотрудников. Сначала занималась с ними частным образом, потом учила их немецкому в школе.

Мне же предложили должность генерального директора одной крупной химчистки.

— Бенилюкс, НАТО — наверняка вы добывали сведения об этом военном блоке?

— Шла оперативная информация.

— Помогало, что супруга преподавала в натовской школе?

— Естественно.

— Да наверняка и детишки из разных стран между собой общались.

— Эка вы загнули. Воображение богатое. Детишки в этом плане помогали мало. Были скорее прикрытием.

Я бы обратил внимание на иное. Даже работая в химчистке, можно добывать актуальную информацию. Среди моих знакомых — местные жители, в основном бизнесмены, да и все, кто угодно. А потом оперативной работы стало очень много и в других странах. Наверное, кое-что вам как-нибудь расскажу.

— А с посольством общались?

— Никогда. Для любого нелегала — это опасно. Но в 1970 году жена тяжело заболела, и пришлось возвращаться на родину. Лежала в больницах, лечилась. Тяжела наша работа для женщины, у многих нервы не выдерживают. Жена моя умерла. А мне предложили работать одному по кризисным точкам.

С двумя паспортами

— Что это такое?

— В тех странах, с которыми мы не имели дипотношений и где возникали кризисные ситуации. В 1970-е годы это в основном Ближний и Средний Восток — Израиль и арабские государства. Вот где я часто бывал.

Позже легализовался на жительство в Италии. Общим знакомым объяснял: с женой развелся, дети остались у нее. Рим — прекрасный город. В нем не захочешь, а приобщишься к искусству. Картинные выставки, музеи — все это было мое, понятное, любимое. Чтобы глубже вникнуть и понять, посещал общество «Данте Алигьери». Слышали, наверное? Названо в честь величайшего итальянского мыслителя. Да и по Италии поездил. Но здесь оперативных целей — никаких. Только для души. Или требовалось какое-то отдохновение: вечный риск в вечном городе Риме.

У меня установились хорошие связи с фирмами, выпускавшими материалы для химчисток — химикаты, машины. И мне предложили быть их представителем во всех странах мира, кроме самой Италии, где находилось генеральное представительство фирмы. Меня это устраивало. Место проживания — Рим, платил там налоги, но бывал в столице по два-три месяца.

Я уже говорил вам о кризисных ситуациях. До 1974 года, когда в Португалии совершилась революция, у нас с этой страной не было дипотношений. А мне еще при фашистском режиме Каэтано пришлось побывать там и собрать тоже очень интересную информацию. Когда началась революция «красных гвоздик», я вернулся и прожил там пару месяцев. Был не только в Лиссабоне. Объездил всю страну. Мы никогда не работали в одних лишь столицах. Это было бы глупостью, и мы ездили по разным городам.

Разъезжать приходилось и по другому региону — Египет, Иордания, Израиль, Кувейт, Ливан. Затем Саудовская Аравия и много еще чего.

— Вас во все эти места легко пускали? А как с визами?

— Тут такая история. Если в то время у человека в паспорте были израильские отметки, проставленные на КПП о въезде туда, его не пустили бы ни в одну арабскую страну. Пришлось идти в западногерманское посольство: «Что же мне делать, друзья?» Они говорят: получай новый паспорт, дубликат. И с этим дубликатом западногерманского паспорта я разъезжал по Арабскому Востоку. Один паспорт — для Израиля, другой — для арабского мира. В регионе у меня были полезные связи — родственники министров, в том числе и в Ливане, офицеры израильской армии, политики в Израиле и в Египте. К примеру, в Израиле — племянник одного министра. Это как, годится?

Однажды в Иерусалиме случился курьез. Захожу вечером в кафе. Беру 50 граммов водки, вернее, 40 — у них такая двойная порция. И кружку пива. Огляделся вокруг, смотрю, сидят три старичка: все места заняты. А у них — одно свободное. Подхожу, по-немецки спрашиваю: можно с вами присесть? Евреи в основном все немецкий знают. Говорят: пожалуйста. Спрашивают меня: немец? Отвечаю «да». И один из них мне рассказывает: знаешь, во время войны я служил в советской военной разведке, и меня забросили в немецкий тыл. И я, говорит, вам, сволочам, во как дал прикурить. И с такой гордостью он это сказал, с такой ностальгией и уважением к советской разведке… Рассказывает все это в пику мне — немцу.

— Вы поверили?

— Поверил. Особенно когда он перечислил, весьма профессионально и детально, какой нанес урон вермахту. Сижу и думаю, вот рядом со мной — коллега, свой. Но попробуй я поговорить с ним откровенно. Тут у нелегала никогда не выскочит: «И я — тоже».

Но разведчику всегда приходится приспосабливаться. Как-то захожу в ресторанчик в Тель-Авиве часов в пять пообедать. Заказал гуляш и кружку пива. Рядом со мной усаживается парень в джинсах, в ковбойке, видно, что их постоянный клиент, потому что несут ему без заказа 200-граммовый графинчик со светлой жидкостью из холодильника, которая сразу начинает запотевать. Потом ставят перед ним тарелку с двумя кусками черного хлеба и еще одну — с мелко нарезанной селедочкой и все это под кружочками белого лучка. И так эта сволочь начала аппетитно хрустеть всем этим над моим ухом… Прямо бери, Лешка, свой гуляш, да ему на голову и еще пивом залей. Так мне всего этого нашенского захотелось, ну просто будь здоров. И я, быстренько смолотив мне принесенное, от греха подальше — в гостиницу.

— Ваше пребывание на Ближнем Востоке было успешным?

— Пребывание на Ближнем и Среднем Востоке было далеко не бесполезным. Много пришлось поработать в Израиле, в арабских странах и многого удалось тогда добиться, о чем до сих пор не имею права рассказывать. В 1975 году я сидел в Бейруте, и израильтяне как раз в этот момент в него входили. Получил я орден Красной Звезды за это дело.

С 1974 года бывал я и в Иране. Пришлось заезжать туда еще при шахе. Иран нас очень интересовал.

— Там же была жуткая служба безопасности — САВАК… Ходила за каждым советским, по-фарси — шурави, по пятам, влезала нагло в гостиничные номера, в квартиры. Как там можно было работать разведчику? Искренне признаюсь: не представляю.

— Что делать. Бывал я в Иране, естественно, не по советскому паспорту. А в САВАК попадать никак нельзя. По этой стране я совершенно спокойно ездил, и была у меня там масса друзей — и среди полиции, и в других кругах. Удивительно, но на проходившей в Тегеране международной выставке увидел в павильоне Советского Союза немало русских. Приехали на эту выставку. И я сразу оттуда: вдруг знакомые.

— И в посольства советские тоже не заходили?

— Вы меня об этом настойчиво спрашиваете. Давайте объясню. Никогда в жизни с посольствами не связывался. Нельзя это нелегалу. И зачем? Только беду на себя навлекать. Я предпочитал работать один, без помощников. По своему опыту скажу: никогда работа с кем-то вместе до добра не доводит.

— А как же пообщаться со своими? Поговорить по-русски?

— Вы должны уяснить: я к этому не стремился. Ну а если бы стремился, то меня надо было бы гнать из Службы, только и всего.

— Ностальгии не испытывали?

— Ностальгия? Она у нелегала есть всегда.

— А поговорить с кем-то по-русски? Связник легендарного Абеля — Фишера полковник Соколов рассказывал мне, что в Америке они вместе выезжали на океан и под шум волн говорили по-русски.

— Сейчас общение на русском языке категорически не рекомендуется. Человек может привыкнуть, ляпнуть нечто в неподходящий момент. Мы, нелегалы, к этому не стремимся. Ни в коем случае!

— Посмотрите, как трогательно развивались отношения нашего нелегала Конона Молодого — Гордона Лонсдейла с его радистами Коэнами-Крогерами.

— Трогательно. Ваша правда. И что в итоге? Привел Бен к ним по дружбе «хвоста», Конону — 25 лет тюрьмы, Крогерам — по 20. Они почти полсрока отсидели, пока их с трудом величайшим обменяли. Дорогая плата за дружбу и радость встреч, когда непредсказуемо, кто кого и куда выведет. Да, Коэн считал за счастье видеться с Беном. Но если откровенно и прямо, то Бен Коэнов и посадил. Если бы ко мне приехал туда кто-то близкий, я бы с ним тоже пообщался. Это было бы настоящим счастьем. Но чем это закончилось для Коэнов?.. Я всегда помнил об опасности.

— Если у вас не было помощников, то как переправляли всю информацию в Центр?

— Как-как… Все вам расскажи. В основном передавал через тайники. И давайте без конкретики. Описывать тайники не собираюсь.

— Но хоть что-то можно рассказать? Непонятно же.

— Самую жгучую информацию отправлял в письмах, в тайнописи на определенные адреса, которые мне давали в Центре. У них там с почтой все в порядке. Три-четыре дня — и послание доходит. А более полную информацию — через тайники в виде непроявленной пленки. Но, конечно, не целыми альбомами. Потом придумал другую вещь. Маленькие блокнотики, как керамическая плитка, — там до 50 страниц текста, все это я прекрасно пересылал. Иногда приходилось отправлять очень много.

— И все это время вы были один?

— Естественно. Но мы должны иметь друзей. И у меня была масса друзей среди арабов и евреев. Вместе проводили свободное время, ездили на экскурсии. Причем это были настоящие друзья, которые не знали, кто я такой, но которые доверяли мне, а я — им…

— И никогда и ни у кого из них не возникало подозрений на ваш счет?

— Старался не давать повода. И какие подозрения? Что русские со мной не встречаются?

— Что вы постоянно в разъездах, мотаетесь по всему миру. Столько штампов в паспорте.

— Но у меня же была легенда: я продавал машины для химчистки. Никогда в жизни не слыхивал, чтобы люди привлекали к себе внимание только потому, что перемещаются по свету. Был у меня друг — почтовый служащий, так он больше меня ездил и в конце концов осел в Маниле — женился на филиппинке. А сейчас наши российские туристы разъезжают побольше, чем в свое время мои коллеги. К тому же, поймите, в то время я не был русским, советским. Я — европеец, гражданин ФРГ, немец, вход которому открыт везде.

— Кто-то из Центра к вам наезжал?

— За рубежом у нас очень редко бывали личные встречи. Например, в Италии за десять лет всего две. Приезжали из Центра. Вообще же личные встречи проходили, что называется, на нейтральной почве в другой европейской стране, к примеру, в Австрии. И никаких встреч в странах со сложной оперативной обстановкой.

Раз в два года, когда выпадала возможность, вызывали в отпуск в Москву. Вроде как отдыхал. Жена тогда уже все больше лежала в больнице. Дети учились в обычной школе, а жили в интернате для таких вот ребятишек, родители которых находились далеко. Теперь этого интерната больше нет. Я в отпуске проводил все время с ними. Иногда приходила из больницы жена. А так — никаких встреч.

Но чем меньше встреч в месте пребывания за рубежом, тем лучше. Расскажу я вам такую штуку. Однажды под Новый год, накануне возвращения на родину, — отпуск у меня начинался в январе, — прилетел я из Тегерана поближе к Союзу. Встречаюсь с резидентом. Обменялись мы паспортами. Я дал ему свой «железный», с которым все время ездил, он мне — другой, который потом можно было уничтожить. Резидент поздравляет меня с Новым годом и с награждением «Знаком почетного чекиста». И добавляет: поздравляет тебя еще один общий знакомый, который здесь. Я его спрашиваю: кто же этот общий знакомый? Он говорит: Олег Гордиевский. Я спрашиваю его: откуда Олег Гордиевский знает, что я здесь? Ты, что ли, ему сказал? Да я сам только два дня назад узнал, что лететь мне в отпуск через эту страну. Или показал вот этот мой перебросочный паспорт? А Гордиевский был тогда его заместителем. Это я к тому, что нельзя нелегалу, если нет на то крайней необходимости, общаться с коллегами из резидентуры.

— А радио у вас было?

— Конечно. Обычный радиоприемник. Раз в неделю слушал сообщения из Центра. Выполнял его указания и потом переправлял письма в тайнописи на адреса в Европе или же передавал информацию через тайники.

— Сами по радио информацию не отправляли?

— Нет. Связь была односторонней.

— А как вы работали, как продавали свои машины, оборудование? И что бы произошло, если бы в Риме решили вас проверить?

— Если бы проверили, то убедились, что у меня было много контактов по делам фирмы, которую я представлял. И где-то в Гонконге или на Тайване я посещал все химчистки.

— Но кто обеспечивал вас деньгами?

— Центр, естественно.

— А ваши хозяева из Рима не понукали? Давай активнее, продавай больше…

— Все проще: продашь, получишь комиссионные, не продашь, ничего не получишь. Какие хозяева? У меня их и не было. Я был свободный представитель, вольный агент, проверить которого было невозможно. И хозяевам из Рима все было до лампочки. Я принимал заказы, записывал. А для того чтобы продать, надо было сидеть там днями и ночами, целыми месяцами. А у меня днями и ночами шла несколько иная работа — на Центр. Я все делал правильно. Казалось, сложностей быть не должно. Однако сложности начались…

Бомба из ЮАР

— В 1977 году мне впервые приказали выехать в ЮАР — тогда страну апартеида. Настоящее фашистское государство. На всех скамейках в парках, на улицах надписи «только для белых». Магазины — только для белых, для черных ничего нет. Черные в шесть часов вечера садятся в автобусы и уезжают в свои тауншипы. До завтра! В городе остаются одни белые. Для меня это было дико.

Тогда Советский Союз помогал Африканскому национальному конгрессу. Разведку же больше интересовало другое: тайные связи ЮАР с Западом. Когда я в первый раз посетил Намибию, это была немецкая Юго-Западная Африка, колония ЮАР. Объездил всю страну: нельзя было ограничиваться одним городом. Везде нужны были контакты.

В Намибии общался только на немецком. Потому что даже черные говорили на этом языке не хуже немцев. Гостиницы — немецкие, названия магазинов — на немецком. И везде, по всей стране немецкие фермеры, выжимающие, как только немцы умеют, всю кровь из своих чернокожих — чуть ли не рабов.

Намибия была нам интересна своими залежами урана. Там уран добывался уже обогащенный до 80 процентов, поднимали его на поверхность в свинцовых контейнерах. И весь он шел в Америку. А ведь официально США, Англия и другие западные страны к тому времени объявили ЮАР экономический бойкот. Никаких контактов, экономических отношений вроде быть не должно. И я сообщал, что это совсем не так.

В 1978 году я сам предложил совершить поездку по приграничным, прифронтовым государствам — Замбии, Ботсване, Малави. Они, по идее, как бы помогали Южноафриканскому конгрессу, но все равно экономикой там заправляли юаровцы. В Ботсване, к примеру, алмазные копи находились в руках компании «Де Бирс». Она, взращенная семейством Оппенгеймер, все держала в своих руках, да и сегодня держит.

— А что еще интересовало советскую разведку в ЮАР?

— Есть там все-таки атомная бомба или нет? В научно-исследовательской лаборатории Пелендаба велись исследования в ядерной области. И у нас, и у американцев были подозрения, что там создается атомная бомба. Потому что однажды в 1978 году удалось зафиксировать похожую на атомный взрыв вспышку в Южном полушарии неподалеку от Кейптауна. Тогда я и включил Малави в свою поездку, ведь это было единственное африканское государство, установившее с ЮАР дипломатические отношения.

Приехал в город Блантайр. Все белые в этих государствах очень быстро между собой сходятся, организуют как бы свой белый клуб. Появляется свежий европеец, тем более немец из Западной Германии, тебя с удовольствием примут и поведают абсолютно все. Там не стесняются, все секреты — твои.

Сидели, мирно попивали кто что и заговорили об атомной бомбе. Я и на всякий случай вбросил: надо же, думали, будто ЮАР ее имеет, а оказалось, нет. И вдруг одна пожилая женщина оживляется, открывает сначала глаза, потом рот: подождите, как это нет? Мы же в декабре 1976 года вместе с израильтянами обмывали ее изготовление шампанским.

— Это официально установлено?

— Я тут же сообщил в Центр. Как мне потом рассказывали, ночью вызвали даже начальников управлений, отделов и обсуждали мою информацию. Но документально это нельзя было доказать. Женщина эта мне представилась с именем и фамилией, сообщила, что работала секретаршей генерального директора базы Пелендаба, затем ушла на пенсию и переехала в Малави.

— А потом это нашло подтверждение?

— Нашло.

Исчезновение

В 1980 году меня опять отправили в ЮАР. Прилетел я сначала в Намибию с ее марионеточным правительством, зависимым от ЮАР. И вот в намибийской столице Виндхуке заметил за собой наружное наблюдение.

— Впервые за все время?

— Да. Деться оттуда некуда. Лететь можно — но только в ЮАР. Приземляемся в Йоханнесбурге, смотрю — черная машина направляется к трапу нашего самолета.

— А вы прямо из самолета ее увидели?

— Прямо. Самолет движется, тут уж не выпрыгнешь. А когда остановился, они подъехали прямо к трапу. И у меня чувство: это за мной. Предъявили документы юаровской контрразведки, надели наручники, отвезли в аэропорт. И в специальной комнате заставили раздеться до трусов. Только, слава богу, до трусов. Затем притащили мои вещи, надели и повезли в Преторию. Месяц провел во внутренней тюрьме полиции безопасности — это секьюрити полис, она же контрразведка ЮАР.

Допросы — день и ночь. В первую неделю спать не давали ни секунды. Засыпал прямо стоя, иногда даже падал. Кстати, у моего следователя в кабинете висел портрет Гитлера. А сам он был поклонником Эрнста Кальтенбруннера (начальник Главного управления имперской безопасности. — Н. Д.). Допрашивал меня полковник Глой — настоящий нацист. Допросы велись в основном в подвале. Делали они все, что хотели, тут ничего не скажешь. В общем, было хреново.

— Вас пытали?

— Ну а как же? Совершенно естественно — куда от этого денешься? Через неделю вдруг решили дать мне выспаться. Но камера, где я должен был спать, всю неделю постоянно наполнялась звуками человеческих голосов. Как будто кого-то пытали рядом со мной. Люди орали, скрежетали зубами, плакали, словно их избивали прямо рядом. Я понимал — это запись, магнитофон. Но от жуткой какофонии, лезшей в уши, в голову, некуда было деться. Через каждые полчаса ко мне заходила охрана и смотрела. Я должен был перед ними вставать. Так что выспаться не удалось.

Однажды привели на допрос. Сидят два человека. Один из ведомства по охране конституции Западной Германии, другой из службы разведки — БНД.

— Допрашивали на немецком или на английском?

— На английском. Помню, открыли чемодан. Достали мой радиоприемник, такой в любом магазине можно было купить. Но сразу радостные возгласы — а! Вынули блокнот, в котором были копировальные листы. И, кстати говоря, давленку (следы от записей. — Н. Д.) обнаружили на одном. А давленка была по-русски. Но дело даже не в этом. Сидят эти двое из Западной Германии и спрашивают: а почему вы не потребовали кого-нибудь из западногерманского консульства? Я говорю: все время и до сих пор требую, только не знаю, почему никто никого не приглашает. Они меня спрашивают: а вы знаете, почему вас арестовали? Отвечаю: не знаю, я ничего не сделал. И дают они мне фото жены: посмотрите, вам знакома эта фотография? А потом мою фотографию. Мигом ее перевернул и на обороте вижу: «А. М. Козлов».

После этого я не стал говорить, что я не верблюд: да, я советский офицер, советский разведчик. И всё. Больше я ни черта не сказал за два года, что бы они там со мной ни делали. Это, между прочим, установлено и нашими спецслужбами абсолютно точно.

Месяц меня продержали в этом ужасе. А о пытках я вам расскажу без записи.

Полгода в камере смертников

— Через месяц меня перевели в центральную тюрьму в Претории. Посадили в камеру смертников. Было там несколько отсеков так называемого звездного типа. И в каждом — по 13 камер. Но в том отсеке, куда меня поместили, оказался я совершенно один. Другие камеры — все пустые.

А рядом — виселица. По пятницам в пять утра там проходили казни. Меня специально водили посмотреть, как это делается. Виселица находилась на втором этаже. В тюрьме, я сначала не поверил, тоже был апартеид: тюрьма для черных, тюрьма для белых. Только вешали и тех и других вместе. Но и то делали различие. На последний завтрак перед казнью черному давали половину зажаренного цыпленка, белому — целого. Через 20 минут они будут висеть рядышком на веревках, а пока белому дано посмотреть на черного с высокомерием: ты получишь всего половинку, а мне отвалили целого. Вот такая хреновина.

Казнили на втором этаже, потом люк опускался, казненный падал, как в бездну. При казни присутствовал священник. А внизу стоял величайший мерзавец доктор Мальхеба. Он делал последний укол в сердце повешенному, чтобы человек умер окончательно. Потом его выносили. Однажды этот доктор осматривал и меня.

Самым страшным для меня было то, что Центр не знал, где я. Оказывается, они еще три месяца посылали мне радиограммы. Исчез, пропал.

Шесть месяцев провел я в камере смертников. А тут — параша. Кровать и стол. Стула не было. В тюрьме полиции безопасности в камере был туалет. Комната — три шага на четыре. На стенах нацарапаны гвоздем слова прощания тех, кто там сидел и кого уже повесили до меня. Много чего было написано, и я читал все это предсмертное творчество. Никаких прогулок, никаких газет, радио — заточение настоящее. Все два года я вообще не знал, что творится в мире.

Единственное, что мне приносили, — еду. Завтрак — в 5.30 утра: кружка жидкости, напоминавшая то ли кофе, то ли чай, а чаще вода, в которой мыли посуду, два куска хлеба и миска каши. Обед — в 11 часов; ужин — в три часа дня. В общей сложности четыре куска хлеба, кусочек маргарина, джема и тарелка супа. Ели в три, а свет отключали только в десять вечера— вот что самое хреновое: ждать с трех до десяти ночи было будь здоров. К этому времени от голода у меня аж видения начинались. Вспоминал все время почему-то не об икре с семгой, а про отварную картошечку с паром, про помидорчики, огурчики. Помню, когда освобождали и взвесили, во мне оказалось 59 килограммов или 58. А когда я попал — под 90, как сейчас. И так шесть месяцев.

— На допросы уже не водили?

— Иногда водили.

— А в чем они обвиняли конкретно?

— Обвинений не предъявляли никаких. Сказали, что я посажен по закону о терроризме, статья девятая. Больше ничего. Это означало, что причину ареста мне сообщать не обязаны. Была у меня просто отметка, что я не имею права на адвоката, на общение с внешним миром — ни с семьей, ни с кем абсолютно.

Дали мне таз и из камеры утром иногда выводили, чтобы я набрал в него воды. Я вам рассказывал, что сидел месяц во внутренней тюрьме контрразведки. Там мне не давали бритвы. Наверное, боялись, что я могу себя чиркнуть по горлу. А у меня таких мыслей не было. Я знал: наши меня ищут. А борода отросла — и такая хорошая. Вдруг в тюрьме дали мне бритву, но она мою щетину не брала, пришлось кромсать ножницами. И все полгода видел я одну и ту же морду, одного, как я его про себя называл, прапора, который за мной надзирал.

И вот, наконец, 1 декабря 1981 года, через шесть месяцев, пришел ко мне начальник тюрьмы и заявил, что премьер-министр Бота официально объявил по телевидению и радио, что я нахожусь под арестом.

— И как вас объявили?

— Алексей Козлов.

— Вы тогда были полковником?

— Да, получил это звание еще в 1976 году. Но в тюрьме звание у меня было простое: Алексей Козлов, советский разведчик, только и всего. Они, думаю, в то время не знали, что я полковник.

Начальник тюрьмы сказал, что после официального сообщения Боты о моем деле мне теперь положено полчаса прогулок под охраной по тюремному двору. Вышел на первую прогулку — небо ясное, чистое, солнце яркое. Там еще клумбы, которые заключенные разбили. Двор чистый. Даже подумал: твою мать, что мне сейчас еще надо? Пока буду сидеть, все со мной хорошо, нормально.

Разрешили наконец-то курить. В тюрьме не курил несколько месяцев. Представляете, что это для меня такое, если я и сегодня выкуриваю по две с половиной — по три пачки в день. Но тогда — выдержал.

— А что немецкое консульство? Они к вам, немецкому гражданину, приезжали?

— Сначала немцы приезжали на допросы раз в три месяца. Потом раз в полгода. Приедут, помямлят, посмотрят на меня растерянно и уйдут. Что им еще оставалось делать?

А я все продолжал сидеть в той самой камере. И где-то к концу 1981 года у меня начала лопаться кожа на руках. Там в бараке находился тюремный госпиталь. Позвали этого доктора Мальхебу. Он мне: дышите. Я дышу. Так, еще дышите, глубже. Я дышу. Он говорит: дыхание у вас хорошее. Я говорю: а как вы можете сказать, что дыхание у меня хорошее, если вы меня не слушаете? У него стетоскоп-то висел на шее, он его даже в уши не вставил. И так он разорался…

Но дали мне перчатки из искусственной кожи. Почему-то вьетнамские. А моя кожа все равно лопается. Позвали все-таки начальника тюремного госпиталя. Был такой майор Ван Роен. Он посмотрел и сказал, что это недостаток хлорофилла. Дело в том, что у меня было одно-единственное окошечко под самым потолком. Туда свет никогда не заходил. Он говорит: только если солнце будет, хлорофилл появится, и это пройдет. И меня через полтора года после начала отсидки поселили в штрафное отделение тюрьмы Претории.

— Почему в штрафное?

— Потому что туда сажали в основном заключенных, нарушивших тюремный режим. Кто-то кого-то убил, и убийцу всегда вешали. А кто-то у кого-то что-то украл, подрался, покурил марихуану, которую им поставляли те же самые надзиратели. Тоже одиночные камеры, но там я хоть был не один. В других камерах находились люди, которые ругались, смеялись, матерились. У меня — та же параша, тот же топчан, зато в камере — всегда солнце. Кожа стала проходить.

Народ там, скажу я вам, собрался… Правда, одни белые — и надзиратели, и заключенные, черных не было. Все, даже отпетые, боялись лишь одного наказания — голодной диеты от пяти до тридцати суток. Это когда в день давалось всего полчашки протеинового бульона. Я, правда, на этой диете не сидел. А сидевшие быстро начинали катастрофически худеть, надзиратели, чтобы заключенные сразу не померли, взвешивали их в коридоре. Тем, кого приговорили к 30 суткам, выдержать было невозможно. И к ним проявляли «милосердие». Разрешали писать рапорт на имя министра юстиции ЮАР Джимми Крюге, чтобы голодную диету им заменили на телесное наказание.

Шла, между прочим, вторая половина ХХ века, а у нас в тюрьме стояли кóзлы. Приходил здоровеннейший амбал — сержант Филипс с тяжелой двухметровой палкой. С заключенного снимали штаны, укладывали на ко`злы, привязывали, под почки — подушки, и следовал первый удар. Сразу проступала сине-красная полоса, начинала сочиться кровь. Беднягу отвязывали, давали напиться воды и проверяли сердце, потом снова на ко`злы — и второй удар. Каждые десять минут по сокрушительному удару. Шесть — в час. На теле обязательно должны были быть видны всем присутствовавшим при экзекуции шесть кровавых полос. При этом тюремщики не забывали еще и говорить о человеколюбии: ведь черных разрешалось бить по одному и тому же месту.

В основном сидели убийцы, крупное ворье, профессиональные бандиты. Но когда меня проводили мимо них по коридорам то ли на допрос, то ли еще куда, они мне втихаря шептали, подавали знаки: не беспокойся, тебя они не посмеют забить до смерти, скоро обменяют, держись. Откуда они знали, обменяют или нет, но эти бандиты меня поддерживали, сочувствовали. Знали, кто я.

Так просидел до мая 1982 года. И тут сняли с меня мерку, я не понял для чего. Вскоре пришел начальник тюрьмы, принес костюм, довольно приличный, по моему размеру, рубашку, галстук. Повезли к заместителю начальника контрразведки ЮАР генерал-майору Бродерику. Сидел передо мной интересный такой, вальяжный мужик. Он мне сказал сразу: передаем тебя для обмена, повезут домой. И предупредил: тебя передадут нашей национальной разведывательной службе. Не говори им, что знаешь об обмене, скажешь — отыграют назад. Не знаю, что они с тобой будут делать, но что бы ни делали — молчи.

После этого мой следователь, полковник Глой, о котором я рассказывал, крепко пожал мне руку и сказал: ты извини за то, что с тобой произошло здесь. Теперь мы знаем, что ты нормальный мужик и настоящий парень. Пожал руку, и там оказался значок. Я разглядел его уже в самолете. Это был значок сотрудника полиции безопасности ЮАР с правом ареста…

Кстати, этот значок я подарил моему начальнику В. З. на его пятидесятилетие.

А пока передали меня сотрудникам разведки, и те для начала повезли на огромнейшую скалу, возвышавшуюся над всей Преторией. На скале — памятник первопроходцам-бурам, а под скалой — обрыв. Историческое место, рядом с которым проходила кровавая битва между зулусами и бурами. Вот на этом самом месте мне и сообщили, что именно здесь мы тебя, русский, и расстреляем. Давай, шевелись, становись поближе к обрыву. Ну, я постоял. Все помолчали, потом схватили меня буквально за шиворот и к машине. Запихали туда и помчали в аэропорт.

В Джумбо «Боинге-747» меня везли с почетом: семь человек охраны и я.

Одиннадцать за одного

Прибыли во Франкфурт-на-Майне. Пересадили в вертолет ведомства по охране границ Западной Германии. Еще 300 километров и приземлились около КПП «Херлесхаузен». Там и проводился обмен.

Сначала привезли тех, на кого меня должны были обменять. Одиннадцать человек — десять немцев и один офицер армии ЮАР, в свое время попавший в плен в Анголе во время рейда туда южноафриканской армии. Все одиннадцать с чемоданами. А мне вещей не отдали: у меня маленький кулечек, где кусочек зеленого мыла. Зачем я его захватил из тюрьмы, так и не знаю. Потом еще ремень матерчатый от тюремных брюк. Я его свернул и положил в кулек, когда меня из тюрьмы выводили. Единственное, что там для меня было ценного, это машинка для свертывания сигарет, мне ее подарили юаровские заключенные.

Прибыл и офицер министерства госбезопасности ГДР. Забрал меня и перевез через границу. Знаете, через пару лет я побывал на месте обмена. И удивился: сколько же здесь всего понастроили. Поделился этим наблюдением с немцами. Они на меня посмотрели вот такими глазами: ни единого нового здания, всё, как было. Это значит, что жажда вернуться была так велика, что я, профессионал, ничего в своей голове не зафиксировал.

А тогда доставили меня к какому-то ангару. Смотрю, внутри маячат две фигуры — Виктор Михайлович Нагаев, ныне генерал-майор в отставке, и Борис Алексеевич Соловов, бывший начальник отдела безопасности. Ну, расцеловались, конечно. Посадили меня в машину: 400 километров до Берлина. Километров тридцать проехали в гробовом молчании. Подъехали к городу Айзенах. Молчим. Я говорю: «Виктор Михайлович, я же вернулся на родину». Он соглашается: «Да, ну и что?» Я ему: «Как ну и что? А отметить-то это дело надо». Он как шлепнет себя по лысине: «А я все никак не могу понять, чего же не хватает и почему мы молчим». И водителю: «Ну-ка, давай в первую попавшуюся харчевню по сто грамм, по кружке пива». Как только шарахнули, так после этого до Берлина уже не молчали.

В Берлине мне товарищи стол хороший приготовили: икорочка, семга. Но я всю отварную картошку смолотил и всю селедку. Мне потом представитель наш, генерал-лейтенант Василий Тимофеевич Шумилов, ныне покойный, сказал: «Ты, Лешка, сожрал у нас весь представительский запас селедки…» Я ему: «Виноват, но что же делать…»

И еще дали мне ребята деньжат, чтобы я купил что-то своим детям. Долго меня дома не было.

Приехал, подождал пару месяцев, передохнул и после этого опять начал работать. Но об этом вам, естественно, никто не даст разрешения написать.

И десять лет в придачу

— И все-таки давайте вернемся к вопросу, как вас вычислили.

— Долгое время никто не мог понять, почему меня арестовали. Обменяли в 1982 году. Когда в 1985-м сбежал Олег Гордиевский, всё и прояснилось. Был он тогда исполняющим обязанности резидента в Лондоне. Это, простите, генеральская должность. А с Олегом я вместе учился в МГИМО. Он был на два курса младше, вместе работали в комитете комсомола. Я-то закончил раньше его, и он не знал, где я. Но потом он работал в нашем документальном отделе Управления «С» ПГУ, потому так и получилось. Все дело в его предательстве.

— И история с паспортом, который вы меняли в одной северной стране, и привет от Гордиевского были не случайны…

— Да. Меня бы раньше взяли, хотя и трудно было взять. Могли где-то на Тайване, в Лиссабоне. Или в Мадриде, Осло. Но за что? И взяли там, где пришлось мне жутчайше трудно. Я, кстати, спросил немцев, которые меня допрашивали: это вы специально устроили, чтобы арестовали здесь, в ЮАР? Они мне прямо ответили: конечно. Сидел бы в какой-нибудь Франции или Италии, показалось бы курортом.

— Откуда они взяли фотографию с надписью «А. М. Козлов» на обороте?

— Не знаю. Они мне не рассказывали. Знал бы, и вам рассказал бы. Можно только догадываться. Теперь уже не выяснишь.

— А после возвращения?

— Четыре года — здесь, в Центре. И здорово я загрустил. Позвонил Юрию Ивановичу Дроздову. Сказал, что больше так не могу. Дроздов — мне: «И как ты, собственно, это себе представляешь? Ты всем известен. Как можно тебя снова куда-то посылать?» Затем поразмышлял и говорит: «Вообще-то ты же нигде не числишься в розыске, потому что нам тебя отдали. И потом, какой дурак подумает, что человек, только-только вынув голову из петли, опять собирается ее туда сунуть. Поезжай».

Дали мне в зубы новый паспорт. Раньше был немецкий. На этот раз получил документ другой европейской страны. После этого еще десять лет работал вдали от дома. Но где и что я там делал, этого я вам не скажу, потому что связано это с конкретными людьми.

А в 1997 году вернулся уже насовсем. Но до сих пор работаю. Встречаюсь с молодежью. Побывал в 30 регионах России — Владивосток и Находка, Мурманск и Омск, Томск, Новосибирск, Красноярск, Благовещенск, Хабаровск… У меня по пять-шесть командировок в год.

— А Героя России когда вам присвоили?

— Это еще в 2000 году.

— И за что, с какой формулировкой?

— Там было написано так: за мужество и героизм при выполнении специальных заданий.

А я, как автор, добавлю: которые были с блеском выполнены.

II. Люди из легенды. Нелегалы

Любимая радистка Николая Кузнецова

Африка де Лас Эрас

Два тяжеленных военных года, проведенные в партизанском отряде «Победители», радистка Машенька, она же в будущем полковник нелегальной разведки Африка де Лас Эрас, считала счастливейшими в своей жизни.

О ком речь

Полковник Африка де Лас Эрас, псевдоним Патрия, — одна из наиболее заметных и одновременно не слишком раскрытых фигур советской нелегальной разведки. Хрупкая, маленькая испанка, полностью посвятившая себе служению новой родине, она была в свое время едва ли не единственной разведчицей-иностранкой, удостоенной за подвиги ордена Ленина. В родной Испании сражалась против Франко, а потом, судя по всему, стала членом группы, готовившей покушение на Троцкого. В годы войны — партизанка и радистка отряда «Победители» Дмитрия Медведева, в котором сражался легендарный Николай Кузнецов. Многолетний создатель, руководитель нелегальных резидентур в Западной Европе и в Латинской Америке. После возвращения в Москву она воспитала прекрасных учеников. Досье полковника ПГУ КГБ СССР де Лас Эрас и ее дела — под железным грифом «совершенно секретно». Даже на нескольких орденских книжках, которые перелистываю, нет ее фотографий.

Африка де Лас Эрас родилась в испанском Марокко, а скончалась 8 марта 1988 года в Москве.

Кто представит героиню

Ученица Африки де Лас Эрас, тоже полковник, продолжательница ее славного дела, возможно, сравнительно недавно вернувшаяся из тех же далеких краев, где работала ее наставница. Без рисовок — фамилию рассказчицы пока приводить рано. Имя? Даже на торжественных вечерах, где выступает среди своих эта женщина, ее представляют без фамилии, исключительно по имени-отчеству.

Любое простое наше имя подойдет к этой бодрой, красивой, со вкусом одетой и элегантно причесанной русской женщине, полной дружелюбия к собеседнику и любви к ее наставнице Африке, которую звали в России Машей или Марьей Павловной и которую собеседница считает чуть ли не второй матерью.

Я не стану отходить от традиции, буду называть полковника нелегальной разведки по-разному.

— Наталья Ивановна, мы, по-моему, где-то виделись? — начинаю я.

— Конечно, конечно, — кивает Татьяна Сергеевна. — На одном мероприятии, — и невзначай припоминает дату (оказывается, пролетело уже столько лет) и даже точное место, где я сидел.

Да, с такой памятью Тамара Ивановна в рассказе об Африке де Лас Эрас не ошибется.

А начнем мы эту главу, не заботясь о точной хронологической последовательности, с военных лет, с Великой Отечественной войны. Слово лучшей ученице Африки де Лас Эрас, полковнику — нелегалу Татьяне Ивановне.

Испанка в лесах под Ровно

Началась война, и Африка де Лас Эрас участвовала в операциях, связанных с обороной Москвы. Одновременно училась на медсестру. Потом тоже пригодилось. Когда немцы подошли совсем близко к Москве, защищала город.

Кажется, в это самое тревожное время пришла к ней новая большая любовь. Если не ошибаюсь, познакомилась на улице Горького (теперь Тверская. — Н. Д.), по которой любила прогуливаться, с приятным молодым парнем Владимиром — офицером, по-моему, летчиком. Счастье было коротким, история трогательно-нежной, они и вместе-то почти не были. Вскоре он погиб.

Вначале на фронт Африку не брали. Тот человек, что однажды увидел маленькую красивую темноволосую испанку и отбирал нужных для отряда Медведева людей, наотрез отказал: разве можно этой хрупенькой в бригаду особого назначения.

И она обратилась к Димитрову, председателю Коминтерна, сказала, что стыдно отдыхать и приехали они, испанцы, чтобы сражаться с фашистами, и знают, как их бить. У хорошо знакомого ей болгарина она бывала вместе со своими соотечественниками. И Димитров попросил, замолвил слово.

Мне она рассказывала: «День, когда взяли в отряд, был для меня самым счастливым в жизни. Я прыгала, я летала. Спросили, умею ли стрелять, как с радио, и я ответила — что ворошиловский стрелок и с радио тоже отлично, только вот с парашютом не прыгала, но за два часа обязательно научусь». И все здесь — чистая правда, своих она никогда не обманывала. Решительности ей хватало, горячая испанка рвалась воевать, и именно за советскую власть. Радио она освоила. И плавала здорово. Родилась на море и в ранней юности стала чемпионкой своего города.

Вот такой была наша Африкита. Два года сражалась в отряде будущего Героя Советского Союза Медведева «Победители». Перед заброской отряду придали группу подготовленных радисток. Командовала ими Лидия Шерстнева. И среди них Африка выделялась красотой, экзотичной внешностью.

Таких, как она, партизаны раньше не видели. А если и видели, то только в кино. Ладно, мы защищаем родину. Это наша страна, мы ее обязаны отстоять. Вдруг приезжает к ним испанка, которая прошла всю испанскую войну, рискует жизнью. Конечно, к ней относились с большой любовью. Гражданская война в Испании — это было что-то героическое, потрясающее.

А у «их» испанки огромные черные глаза. Говорят, что прямо африканка. Но я не думаю, что похожа. Просто смуглая, как настоящая испанская южанка. С гладким лицом. В 1970-е она уже старенькая была и все равно личико — гладкое-гладкое.

И вдруг в отряде такая маленькая с тяжеленной радиостанцией, столько километров вышагивает. Первый год — мучительный, голодный, жили в землянках. Год второй — уже больше народу, больше одежды. Появилась еда. Что-то выращивали сами, собирали в лесу. Люди из деревень помогали, несли.

Но самое тяжелое для молодой женщины — испанки, выросшей во всегда теплой Африке, — холод. Она замерзала, шила трусишки, рубашечки, но не помогало. Я сама — страшная мерзлячка. Не понимаю, как тогда Африка выжила, лютый, постоянный мороз выдержала. Не грел даже плотный ватник, заправленный в теплые брюки на ремне. Все валенки были для нее велики, и специально для миниатюрной радистки Маши сваляли маленькие, по размеру.

Ведь ей и еще двум группам радисток приходилось уходить лесами от отряда далеко — на 15–20 километров. Иначе запеленгуют немцы, они иногда подходили совсем близко, — и конец отряду. В каждой группе радистка с тяжелой рацией и один-два бойца — автоматчика охраны. Все три радистки расходились в разные стороны и начинали сеанс связи одновременно. Две группы передавали неимоверную белиберду, чтобы только отвлечь немцев. Африка — секретнейшие сведения для Центра. Она была лучшей радисткой и столько знала. С собой всегда брала две гранаты, револьвер и финку: поклялась не сдаваться живой. Окружат немцы — или подорваться, или заколоть себя. Сохранился рисунок, сделанный в отряде. На нем Африка вместе с испанцем, который охранял радисток, когда они работали. Потом обратно в отряд. И всю ночь зашифровывали сообщения, которые предстояло передавать уже завтра. Ни поесть спокойно, ни поспать нормально практически невозможно.

Она в основном работала с Кузнецовым. Знала его как Павла Васильевича Грачева. И он от нее был в восторге, невероятно уважал. Это я вам точно говорю, потому что часто встречала этих постаревших партизан в гостях у Африкиты. Они вспоминали, что он ее любил больше всех. Считал, что она была его радисткой. Часто даже никому другому ее не давали, она с ним работала, передавала его донесения.

Наверное, они были на «ты». Она же испанка, привыкла, что если с другом на «вы», он мог и обидеться. Поэтому Африкита с друзьями всегда была на «ты».

Николай Иванович ее ценил и берег. Однажды увидел маленькую испанку всю дрожащую, греющую руки над костром, а окоченевшие, скрючившиеся пальцы все не отходили. Мороз — градусов под сорок. И тогда Кузнецов мгновенно снял с себя свитер, отдал своей радистке, и она, малюсенькая, ушла с головы до пят в это кузнецовское тепло.

А потом он принес ей и двум другим девушкам теплые полушубки. Откуда только взял, где раздобыл? «Но я чувствовала себя настоящей королевой, — так рассказывала мне и не раз Марья Павловна. — Потому что Кузнецов принес специально для меня и черную шаль, кашемировую, с розовыми цветами, в которую я так куталась. Кузнецов увидел шальку в каком-то магазинчике в Ровно. Цветастая шаль для него была символом Испании, о которой он столько слышал. И сразу купил ее. Она меня и грела, и танцевала я в ней. Эх, жаль, как-то совсем близко подошли к отряду немцы, пришлось срочно уходить, и шаль потерялась». Потом она купила себе похожую.

Африке, человеку опытному, много чего повидавшему, было понятно, что этому симпатичному, не слишком разговорчивому партизану выпало нести тяжеленную ношу. Лишних вопросов не задавала, ей и так все было понятно.

Узнала настоящее имя легенды нашей разведки годы спустя. Вернулась из долгой нелегальной командировки, и товарищи по службе рассказали, чьи длиннющие сообщения она тогда передавала.

Никто в отряде не знал и ее настоящего имени — Маша и Маша. Конечно, понимали, что испанка, но расспрашивать подробности было совсем не принято. Что не значит, будто общалась только с соотечественниками-испанцами, воевавшими в отряде. Дружила со всеми бойцами.

А однажды суровая охрана вдруг наткнулась на Машу уже за пределами лагеря. Издалека увидели крошечный, к земле пригнувшийся комочек, услышали рыдания. Убили немцы испанского друга-партизана, который ее охранял, и Африкита, чтобы не показать слабости, ушла из отряда, дала — может, впервые? — волю горю, чувствам. Потом просила на нее наткнувшихся ребят: не рассказывайте командиру.

Командир «Победителей» Медведев ее тоже очень любил. Перед смертью, уже в 1950-х, зная, что Африкита где-то очень-очень далеко, попросил жену передать ей свою книгу «Это было под Ровно» с надписью: «Любимой радистке командира». Медведев был тогда уже очень болен, посвящение написала его жена. И книга после возвращения в Москву дошла до полковника де Лас Эрас. Только про Африкиту в ней, да и в других изданиях, ни слова. Нельзя было рассказывать про испанку, которую партизаны в отряде звали Машенькой, Марией, Марусенькой. А после войны, когда партизаны приезжали к ней домой, — только Машенькой. Она просто взяла это имя.

Уже потом Африке разрешили встречаться со своими спортсменами-партизанами. Бывала я на этих встречах. Африкита, вернувшись издалека, с такой радостью устраивала для этих немолодых и, поверьте, совсем небогатых людей отличный стол с собственноручно приготовленными блюдами. После долгих лет отсутствия скопилось у нее немало денег. Столько там проработала, шла ей большая зарплата — получала 500 рублей. Тогда — огромные деньги. И вот когда к ней приходили партизаны, она старалась наготовить, чтобы их накормить. Если кто-то заболевал, достать лекарства. Одевать друзей по отряду. Всегда их одаривала. И они ее, конечно, обожали.

Немного странно для меня, но не для нее. Именно те годы в отряде Медведева Африка считала самыми счастливыми в своей жизни: «Мы были молодые, смелые, чувствовали плечо друга, и я благодарна Советскому Союзу, потому что он дал мне таких друзей». Ей нравилось в СССР. Для многих других жизнь здесь давалась тяжело, болезненно, но не для Африкиты.

Что ж, вернемся к истории жизни полковника де Лас Эрас.

Была секретаршей у Троцкого?

— Да, на этом фото Африка с Троцким, его близкой подругой Фридой Кало и другими довольно известными персонажами. Была там, в Мексике. Дружила с художниками Сикейросом и Риверой. У Сикейроса — твердые коммунистические убеждения. Ривера и Фрида — троцкисты, еще не отошедшие от этого учения. Потом Ривера от них отказался, примкнул к коммунистам.

Безусловно, де Лас Эрас познакомилась с Рамоном Меркадером и его родными, когда они были еще в Москве (участники покушений на Троцкого в Мексике, а Меркадер, напомню, зарубил его ледорубом. — Н. Д.). У нее были прекрасные отношения со всеми осевшими здесь испанцами. Большая группа, они жили тут, в Москве, тесно общаясь друг с другом.

Говорят, она якобы была секретаршей Троцкого — вошла в этот узкий круг. Но точно, дословно, что она конкретно делала, мне неизвестно. Ей дали задание, Африка его выполняла, и я уверена, что выполнила блестяще: за всю ее жизнь в нелегальной разведке не бывало ни разу, чтобы она чего-то не выполнила.

Получен приказ Сталина, а для него было очень важно убрать Троцкого. Де Лас Эрас в Мексике уже не было. Возникли сложности, а за ними могли возникнуть подозрения, и ее, как у нас говорят, «вывели».

Я не хочу зацикливаться на «правильным» или «не правильным» был приказ — это уже другой вопрос. Мы не говорили с ней об этом. Мы, нелегалы, вообще никогда не спрашиваем друг друга ни о чем, на что трудно ответить. Таковы законы.

Раньше нелегалы даже никогда не встречались между собой. Правила были суровы. Теперь они несколько смягчены, мы с мужем, например, дружим с Джорджем Блейком (знаменитый англичанин, тоже полковник Службы внешней разведки. — Н. Д.), но все же… Мы, ее ученики, звали Африку Марьей Павловной, и она, так много нам с моим мужем давшая и столькому научившая, никогда не задавала вопроса, куда мы уезжаем.

Племянница мэра и генерала

Тамара Ивановна рассказывает об Учителе с любовью, которая в каждом слове:

— Де Лас Эрас родилась в Африке, в испанском Марокко, где служил отец — офицер. Большая семья, где Африка, или ласкательно Африкита, была для папы самой любимой из всех детей. В ней было что-то располагающее, притягивающее. Легко сходилась с людьми, чувствовавшими в маленькой черноглазой девушке с лицом цвета оливок подлинную искренность.

Она вышла замуж в 19 лет. Фамилия первого мужа звучала для русского человека необычно — Арбат. Иногда в Москве она так и представлялась — Арбат, и было непонятно — почему, какой Арбат? А житье с испанским сеньором Арбатом не сложилось: муж-офицер был франкистом, у нее — абсолютно иные убеждения. Сошлись два экстремала, он — крайне правый, она — сугубо левая. Их маленький ребенок умер. Ничего больше не держало — не связывало, они расстались. Умер и отец.

Африка с матерью уехала в Мадрид. Сначала работала на ткацкой фабрике — денег никаких, надо зарабатывать. Ей было тесно в семейном мирке, и она знакомится с партийными руководителями, вступает во все левые партии сразу — социалистическую, коммунистическую, молодежную. Потом навсегда выбрала коммунистическую. Днем вкалывала, а ночами выполняла партийные задания.

Левые были готовы взять власть, создавалось мощное движение. И Африка участвовала в восстании шахтеров Астурии, создавала революционные организации. Вела активную политическую жизнь. Ей это было нужно, она родилась в Испании, там несправедливость буквально обрушивалась на людей, и для нее, человека благородного, настоящего интернационалиста, было неприемлемо видеть все это и существовать безропотно, спокойно. Ее бросили в тюрьму, потом она скрывалась, была объявлена франкистами в розыск. Думаю, теперь масштаб личности этой женщины более понятен.

Почему сеньора, отучившаяся в колледже, с благородной фамилией, из семьи, где дяди — генерал и мэр, а отец — офицер, встала на такой путь? Ведь ее сестра, с которой Африка дружила, тоже была исключительно рассудительна, серьезна, но какие там левые взгляды.

Африкита в детстве не была бедна, ведь когда беден и голоден, несправедливость видится резче. Просто навсегда вступила на эту дорогу. Человек раз и навсегда выбранных убеждений, никогда за всю свою тяжелую жизнь не предала идеалов. Настоящий боец-интернационалист Африка де Лас Эрас — действительно очень яркий персонаж. Нравится она или кто-то не принимает ее из-за идеологических убеждений, но людей этого склада невозможно не уважать. Такой она родилась.

Ее первый муж погиб. Говорят, страдал, до конца жизни переживал, потому что очень любил ее — красивую, невероятно умную. Но что красота — мало ли красивых женщин. В ней чувствовалась несгибаемая личность.

Когда в Испании началась гражданская война, она боролась с Франко, не щадя себя. С 1937 года после знакомства с резидентом Орловым работала на советскую разведку. Да, тем самым, что потом ушел на Запад. Но здесь судьба ее щадила. Он ее не выдал, однако — как бы чего не случилось, пришлось Африке отправиться в Москву.

Не хотела жить в дорогих столичных гостиницах, куда селили до войны многих основавшихся в Советском Союзе руководителей иностранных коммунистических партий. Жила первые годы в коммуналке. Повторяла: «Мы приехали бороться, а не ездить по санаториям». И пошла на фабрику — тоже ткацкую.

Снова в разведку

О военных годах мы говорили вначале. Но закончилась Великая Отечественная война, и разведка ее не забыла. Вызвали в Центр, предложили перейти в нелегалы. Она без раздумий согласилась. Снова прошла кое-какие курсы, опять радио и еще много чего. Быстро и как-то очень естественно освоила новые способы связи да и все остальные премудрости профессии. Была радисткой классной.

Единственное, что всегда мучило и к чему не могла приспособиться, — к русским морозам. Мерзла, всегда куталась. И мы с мужем, вернувшись в середине 1970-х из первой своей далекой командировки, сразу купили Марье Павловне шубу.

Сейчас мне попадаются статьи, где пишут, будто ее отца сослали в испанское Марокко из-за коммунистических взглядов. Все это не так. Лас Эрас — фамилия благородная и в Испании, особенно в Латинской Америке. Дядю Африки — известного адвоката, выбрали алькальдо — по-нашему мэром, городским главой — персона важная. Солидная адвокатская контора, большая семья и огромный дом. Еще один дядя, повторюсь, дослужился до генерала. Из троих братьев самый скромный ее отец — армейский офицер. Понятно, что социальное положение высокое, семья — родовитая.

Используя свою реальную родословную, сама сделала себе легенду. Уезжала по некоторым собственным документам, часть биографии была действительно ее. Берет фамилию первого мужа — упоминавшегося нами Арбата. Придумывает новое имя — убирает Африку. Теперь она Мария Луиза. А чтобы там ласковее отнеслись, «сделала» своим отцом не родного папу-офицера, а дядю-генерала. Потому и ходят слухи, будто она — генеральская дочка. Нет, это лишь часть легенды. Ее же, несколько лет сидевшую в испанской тюрьме и внезапно во время гражданской войны в Испании исчезнувшую, могли разыскивать. Поэтому полностью давать свои данные она, конечно, не могла.

Марию Луизу вывозят в ГДР, в Берлин. И оттуда она, как беженка из Испании, перебирается в большую страну на Западе. Все идет плавно, гладко. В том числе и потому, что была у нее душа артистки.

Она хорошо знала Пикассо, была знакома с Дали, дружила с поэтом Гарсиа Лоркой. Познакомилась в первой после войны стране пребывания со многими писателями, художниками. Была очень интересна, невероятно интеллигентна.

Когда еще в молодости в Мадриде выпадало хоть немножко времени, занималась в Академии изящных искусств Сан-Фернандо. Уже нелегалом неплохо рисовала в художественной школе европейской столицы. Хотя не получила блестящего образования, сумела воспитать себя сама. Великолепно разбиралась в живописи, знала прекрасно историю искусств. Уже позднее, в Москве, она нас, всех своих учениц, привлекала к живописи. И это — навсегда.

Уехала после войны в страну, где ценили моду. И, представьте, каким вкусом обладала, если даже там ее модный дом сразу приобрел немало клиенток. Наряды были недешевы, но дамы оценили мастерство Африкиты. К ней ходили, приглашали к себе и, представляете, сколько всего рассказывали. Прикрытие для нелегала отличное. Она там работала несколько лет. Была в своей стихии, передавая в Центр множество полезных сведений.

А еще ночами слушала радио. Красный Крест вещал по-испански, пытаясь соединить родственников, потерявших друг друга во время гражданской войны и разбросанных по всему свету. Сколько их было!

Представляете, светская модистка, элегантная женщина. В доме ее собирается высшее общество. А ночью в списке бесконечных испанских фамилий звучало и дорогое ей имя сестры. Та разыскивала свою Африкиту и была совсем-совсем рядом. Сестра вышла замуж, у нее было уже двое детей. И она с родственниками ищет ее, Африку де Лас Эрас, исчезнувшую в 1937 году. Где их Африкита, что с ней случилось? Никто не знал правды. Знали, что она занималась революционной деятельностью. Ну и что из того? Прошли война и годы. Муж погиб, ребенок умер. Родственники, оставшиеся в Испании, страдали.

Но Африкита молчала. И молчание это хранила до самой кончины, даже когда многие испанцы после смерти Франко возвращались на родину.

Я потом спросила, а нельзя было как-то дать родным понять, что хоть жива… Призналась мне: ей было страшно больно, но службу в разведке выбирают один раз и навсегда. Объясняла мне: не могла я ответить, потому что выбрала другую дорогу. Я была верна своей судьбе, верна своему долгу, до конца верна Службе. Никогда в жизни она не сделала ничего, что бы могло нанести вред разведке. Убежденность в нашем деле у нее — необыкновенная.

Где-то далеко-далеко

А потом из славной европейской столицы потребовалось уехать еще дальше, в Латинскую Америку. Такое пришло задание из Центра.

Но как получить разрешение на въезд? Было это очень трудно, потому что после войны многие рвались из голодной Европы туда, где дешевые мясо, фрукты, зерно.

В конце концов разрешение на въезд она получает. Ей помогает муж-латиноамериканец. Он — интеллектуал, у него обширнейшие связи. Есть даже рисуночек, где они вместе. Подлинный или всего лишь воображение художника?

А вот документы, которые она получила, — самые настоящие, и наш нелегал там, где нужен Центру.

Было в ее стране многое, что интересовало Службу, требовало объяснений и внимания. Вы не поверите, но моя Африкита, с которой мы были на «ты» и которую считаю бабушкой двух моих детей, никогда не называла мне ту страну.

Чем она там занималась? Важной работой. Никогда не выступала как прогрессивный человек левых взглядов. Наоборот, вела себя как консерватор. Сначала работала модисткой. Жила в своем доме с мужем. Имела прислугу. В ее мастерской работали местные помощницы.

Потом развелась. Открыла модный салон, быстро ставший популярным. Все видели, какая она энергичная, деятельная, активная.

Догадываюсь, что руководила людьми, работавшими на нас в нескольких государствах этой части земного шара. Подбирала документальные варианты для наших товарищей. Поддерживала связи с другими агентами. Добывала и передавала информацию по всему континенту, потому что ее знакомые — очень высокопоставленные лица, с которыми она поддерживала близкие отношения.

Центр ею был очень доволен. Иногда вырывалась сюда в отпуск. Впрочем, отпуск — это слишком относительно. Когда приезжаешь в свою страну, здесь на тебя столько всего наваливается. И на Африку тоже: ее готовили и переподготавливали с учетом того, что она может, что делала и что будет делать.

Нелегал — это очень серьезно, потому что нелегал — это не работа, это — образ жизни. И Африка всегда этим страшно гордилась. Всякое бывает, случается нелегал настоящий и не очень настоящий. Я вам честно скажу, вот кто был настоящим нелегалом! В ней было всё: дух, совесть, честность невероятная и необыкновенное чувство справедливости. Кристально честный человек.

В то время возглавлял наше управление Александр Михайлович Коротков. И он ее обожал. Чтобы Коротков кого-то обожал — это надо было заслужить. Был он человек очень деловой, умер рано, я, к сожалению, его лично не знала. Африкита нам много про Короткова рассказывала. Как он к ней относился! Как-то раз она улетала, и Коротков, такого сейчас не бывает, поехал ее провожать. И с самолетом что-то случилось. Всю ночь они с Коротковым просидели в аэропорту. Это уже о многом говорит.

Была связующим звеном. Она уехала из страны, и приехали другие. Кстати, тоже фронтовики, прошедшие партизанскую школу. Да, государство небольшое. Но какая разница? Работая в той или иной стране, не значит, что ты получаешь информацию только оттуда. У нашей Африки были огромные возможности. Наши разведчики в Латинской Америке ущерба этим странам не наносили. Какой ущерб, иногда даже приносили им пользу. Бывает, ты добываешь информацию о других государствах, создающих в стране твоего пребывания свои базы. Информационная работа сложная и тонкая, поэтому совершенно не обязательно, чтобы ты, даже зная президента, министров и так далее, получал информацию именно от них. Они сами от тебя стараются получать новое, для них значимое. Бывает, нелегал обзаводится самыми разными источниками.

Африке многое удавалось. Теперь неважно, что тогда нужно было Центру. У каждого государства — собственные планы. И если столько лет там работала, значит, получала очень важную для Центра информацию.

Часто ездила в одиночку по соседним странам. Нелегалы вообще никогда не пересекались. Тогда это было нереально. Могли поддерживать связь с другими нашими агентами, которые приезжали специально.

Или использовался, допустим, документальный вариант. Я знаю о таком реальном случае. Одной нашей паре Марья Павловна помогла подбирать документы. Да, муж давно умер, она еще работала, сейчас на пенсии. Была одной из первых учениц де Лас Эрас. И, оказывается, Марья Павловна для нее подбирала документы. Представляете?

Если когда-нибудь нам удастся написать об этих людях, которые жили и работали за кордоном ради блага нашей страны. Не только наши соотечественники. Какие у меня были… Они уже ушли, а работали еще с разведчиками — нелегалами давних лет. Потрясающая пара.

Я вам когда-нибудь расскажу историю про одного патриота. Он умер вскоре после 55-летия Победы. Ему присвоили полковника, и мы не успели его поздравить лично. Я ему только позвонила: «Товарищ полковник! Поздравляю вас!» Он мне: «Наташенька, я подполковник». Я говорю: «Нет, вы уже полковник». И мы купили шампанское, цветы, чтобы идти к нему. А он умер.

Вы знаете, их же надо беречь, они же уходят. У меня мама, 1925 года, прошла всю войну. С пятнадцати лет. Марья Павловна была старше. Когда они встретились, еще до нашего первого отъезда, я просто смотрела, слушала. А потом, когда мы с мужем на время вернулись, мы Марью Павловну привезли, и весь месяц жила она у нас. И две фронтовички страшно любили друг друга. Сидели, начинали вспоминать, как это было… Я думаю: кто сейчас это знает? Господи, ну почему же я их тогда не записала. По молодости казалось все так неизменно, вечно…

Вот про это надо поскорее написать. Может, в силу понятных вещей, даже не о ком-то конкретно, а про всю ту атмосферу. Боже, какое же у нас было невероятное богатство. Мы и сейчас на этом богатстве стоим. И если мы его будем передавать, хоть кусочками, хоть чтобы немножко от него оставалось с нами, мы всегда будем жить и будем побеждать. А если нет…

Я не о пафосе. Я о наших людях — скромных, незаметных. Вы посмотрите на Африку де Лас Эрас. Ведь никогда и никто бы в жизни не сказал, что она делала и кого учила. А если о Латинской Америке, даже мне трудно понять, как она все успевала, да еще путешествуя по заданию Центра по странам.

Видимо, и в Центре поняли, что труд этот, безумно рискованный, напряженный, просто непосилен для одного человека. И решили прислать ей … мужа. Он же — начальник.

Нелегальный брак

Честно скажу вам, что это был ее четвертый брак. Сначала тот испанский офицер, потом офицер советский — молодой белорус, летчик, погибший в войну, затем латиноамериканский интеллектуал. А четвертый — Джиованни Бертони, псевдоним Марко, был нашим нелегалом с давних времен. И вот приказ для Патрии: выйти замуж. Решение в принципе верное. Она выбивалась из сил, а тут — такая подмога.

И еще один приказ — поступить в распоряжение Марко. Он, а не она, отработавшая в стране несколько лет, становился начальником. Оба — полковники, а знаете, какие мы полковники… Но никакого служебного конфликта. Африкита спокойно приняла приказ. Да и, честно говоря, в семейной паре нелегалов старшим должен быть все-таки мужчина.

Им подготовили легенду: познакомилась с красавцем-итальянцем у него на родине, куда, кстати, ее нога никогда не ступала, решили быть вместе. Он приехал и сразу — точно по легенде — заявил о своих левых взглядах, из-за которых и покинул Италию. Она всячески демонстрировала отдаленность от политики, своего рода аполитичный консерватизм. Отличный получился сплав, привлекавший публику самую разнообразную.

Центр выделил деньги, на которые они открыли в фешенебельном районе города со вкусом оформленный антикварный салон. Социальный уровень клиентов, потенциальных источников, еще более повысился. Они устраивали вечера, на которые поболтать и отведать приготовленные ею вкуснейшие блюда собирались все сливки местного общества.

И лишь Марко высказывал недовольство: в прошлый раз ты приготовила гораздо вкуснее. Да, нелегалу надо быть и незаметным, и в то же время интересным: иначе к тебе и ходить не будут, и не заинтересуются. А она была невероятно интересной — прекрасно разбиралась в искусстве, особенно живописи, и очень хорошо рисовала. У нее была блестящая библиотека, много фотографий, рисунков…

Были ли они счастливы? Уже в Москве Марья Павловна говорила мне, что в принципе — да. У нелегалов так бывает. Женились по приказу, а жили вполне нормально. Боевые товарищи, они сошлись, прекрасно понимали друг друга, стали настоящей семьей. И когда Марко после восьми лет жизни внезапно скончался от сердечного приступа, Африкита страдала страшно.

Только не надо этих вопросов: «а что они делали в этой одной стране?» Мы на них не отвечаем. Работали на родину. Она была связующим звеном. И когда годы спустя всплыли некоторые, лишь некоторые детали пребывания Африкиты и Марко в той самой стране, там разразилась небольшая буря. Президент, депутаты переживали: дружила ли с ними Африкита ради каких-то сведений, которые они ей точно — по их словам — не передавали, или… Хотя и не надо было Африке де Лас Эрас от них никаких сведений. Она в той стране жила, она все видела. И была человеком настолько умным, что сама могла бы рассказать парламентариям столько… Она пробыла в той командировке 22 года. И спокойно вернулась, чтобы передать свой опыт нам, ее названым детям.

Учились у Патрии

А познакомились мы с Африкой де Лас Эрас, псевдоним Патрия, благодаря нашему великолепному куратору. Он пообещал: приведу я вас к одной женщине-нелегалу — испанке. Боже мой, я всю ночь готовилась, вы себе представить не можете. Подбирала одежду, пробовала всякие там прически, готовила первые фразы на испанском.

Нажимаем мы на кнопочку звонка у ее квартиры, и выходит женщина. Синяя юбка, синяя блузка, очень все простое. Волосы седые. И она спрашивает меня по-русски: «Хорошо пахнет?» Я ничего не поняла, я же думала, что сразу заговорим по-испански, и у меня не укладывается, не звучит. И она повторяет: «Хорошо пахнет?» А это Африка пиццу приготовила, тогда еще у нас пиццы не было. И потом она улыбнулась, заговорила по-испански. Тогда я все поняла. Это была, как говорится, любовь с первого взгляда. И даже родители, особенно моя мама, это мое отношение к Африките почувствовали.

Так вот, я вам стала рассказывать, что открывает дверь пожилая женщина, лет 60–65. Но, боже мой, когда она начинала что-то говорить или мы о чем-то ее спрашивали, глаза у нее загорались и она моментально сбрасывала лет тридцать. Удивляюсь, как она перевоплощалась. С Африкитой было до того интересно!

По-русски она в то время уже говорила хорошо, хотя и с легким акцентом. Все понимала. Но сказать, что абсолютно — нет, нельзя. Иногда случались из-за этого забавные эпизоды. Когда мы однажды вместе ехали, она увидела знакомую и начала кричать той на весь автобус. Все повскакивали смотреть на интеллигентную немолодую женщину. Я ей: «Так нельзя!» А она не поняла: «Почему?» Произнесенное ею на испанском прозвучало на русском неким ругательством. И пришлось нам ей объяснять.

Столько лет прошло, но не было и дня, чтобы мы ее не вспоминали. Причем мой муж, он немножко такой педантичный. Ему нужно было знать все… И он иногда донимал наставницу вопросами. Она терпела, отвечала, объясняла. А иногда говорила ему, если в дословном переводе на русский: «Какого черта тебе нужно?!»

Некоторые ее высказывания, прогнозы — прямо провидческие, мы это сейчас видим, а тогда казались несбыточными. Потом, когда Африка ушла, мы страшно переживали, жалели, почему же мы не общались с ней еще чаще, почему не задавали еще больше вопросов. Ведь ее опыт — это было действительно что-то.

Однажды, когда мы с мужем приехали на время в Москву, она жила у нас дома все те месяцы, пока мы здесь были. Африкита играла с нашей дочкой, говорила с ней, естественно, по-испански.

Полковника помнят

И Леночка, тогда совсем маленькая, все это до сих пор помнит.

Африка де Лас Эрас ушла 8 марта 1988 года. И однажды 26 апреля, в день ее рождения, мы первый раз устроили небольшое торжество в нашем музее. Потом ездили к ней на кладбище. Мы помним этого невероятной доброты человека. Столько любви в ней было.

Конечно, мы были ее семьей. Как иностранке надо любить эту страну, чтобы отдать ей всё. И стараться вырастить преемников, сделать их такими же сильными, как она.

Я знала других нелегалов. Герои России супруги Коэн тоже работали с молодежью, как и наш нелегал Галина Ивановна Федорова. А наша Марья Павловна два года провоевала в партизанском отряде и еще 22 года проработала нелегалом.

Она одна из первых иностранцев, кто удостоен ордена Ленина. Коэны получили звание героев позже. Вот сколько Африка сделала. Этим орденом ее наградили за боевую нелегальную работу. В партизанах она получила Красную Звезду. У нее было два ордена Красной Звезды, две медали «За отвагу» — это же величайшая, почетнейшая медаль» За отвагу», выше любого ордена. И медаль «Партизану Отечественной войны» I степени, и «За победу над Германией» у нее была медаль, и орден Отечественной войны.

Об Африке де Лас Эрас в Испании, да и везде, узнали только в 1989-м, через год после кончины. С тех пор о ней пишут. И очень много неправды. Но есть и искренние строки. Трогательно хранит память о ней двоюродная племянница — дочка двоюродной сестры. Большая семья, они все в Испании жили рядышком, дружили. И вот эта девочка пишет, что слышала рассказы про тетю Африкиту. И в словах ее — уважение.

Родная сестра Вертудес очень любила Африку. В ее честь назвала свою дочь Африкой.

Браслет еще ждет

В чужих заметках о ее жизни я прочитала, что на склоне лет была де Лас Эрас одинока. Неправда! Африка была взрослой, казалась нам не молодой, уже не выезжала. А мы, молодые, учившиеся у Африкиты, ее обожали. Иногда я оставалась у нее ночевать и наутро, если кто-то приходил, тихонечко убегала, потому что меня никому нельзя было видеть…

У нее часто бывали испанцы, партизаны — она очень любила людей, общение, споры, наши песни. Сама Африкита почти не пела, но когда мы собирались на 9 Мая, то всегда пели, а она повторяла, что ей хочется нас слушать. Такая была общность, такое понимание.

И еще об испанцах. Она поддерживала с ними отношения, хотя их оставалось в Москве уже мало.

Партизан — больше, приходили они чаще. Почти всегда у нее были люди, она очень любила гостей. Постоянно дискутировали, спорили, рисовали, обсуждали, ходили в музеи, в театры. Она заглядывала в великолепный книжный на улице Горького. Помните, «Дружба», где продавались книги на иностранном? Там работали ее испанцы. И она меня с ними познакомила. Я тоже покупала, тратила на это свои, и многие не понимали. Пожимали плечами. Зачем? Потом купишь. А Африкита меня понимала.

Африка сама рисовала, не пропускала выставок. Благодаря природной своей утонченности совершенно потрясающе чувствовала прекрасное и как могла доносила это до своих спутников. То как раз были годы, когда Антонова, директор Пушкинского музея, устраивала столько выставок. Привозили Джоконду, приезжал Метрополитен, мы увидели картины Гогена и были в восторге от Гойи.

У нее была прекрасная библиотека, много книг по искусству. Когда мы приезжали оттуда домой, всегда тоже привозили ей альбомы с живописью.

Она нас, молодых, не только подкармливала. Научила вкусно готовить. Африка готовила великолепно и с каким-то изысканным изяществом. Любила красиво сервировать стол. Тут все должно было быть идеально. Она нас всех приучила — обязательно красивые скатерть и салфетки. Надо, чтобы все было элегантно, тогда понравится и то, что будет на столе.

Мои дети стали ее внуками, фото моего первенца стояло у Африкиты на столике, она все повторяла: «Дождалась внука, дождалась».

Конечно, мы все — ее семья. Невероятной доброты человек. Однажды, когда Африка еще работала там, Центр приказал ей купить браслет. Ну, чтобы ездить, чтобы такая вещь необыкновенной красоты была и ее видели.

Знаете, как это бывало? Когда мы, ее девчонки, уезжали, и до меня, и после она каждый раз дарила нам на счастье что-то свое, оттуда привезенное, — старинные бокалы, чайный сервиз, золотой кулон… Это так вписывалось в нашу легенду. Да и какая легенда — осталось от нашей мамы. Ее подарок грел, прикрывал. Во-первых, это были натуральные вещи оттуда. Во-вторых, у нас ничего не было. Мы, ее ученики, до сих пор чувствуем себя, как братики и сестрички, потому что наши легенды нелегалов были, безусловно, частью и ее жизни.

Настало и время нашего с мужем отъезда. И она мне подарила серебряный набор для десерта, очень старинный. Потрясающей красоты вилочки, ножички и ложечки. Чтобы я все это взяла с собой. Как будто досталось мне по наследству от моих родителей, и это все очень здорово включалось в нашу историю.

И еще один такой ее подарок ездил за мной по свету много лет. Однажды, когда я была далеко, а она уже тяжело болела и поняла, что мы с ней не увидимся, передала мне туда через моего мужа тот самый браслет, что купила давным-давно по рекомендации Центра.

Я поняла — это прощание. Быть может, эстафета. Она меня не дождалась. Сейчас браслет у меня, и я — в трудной ситуации, потому что заменить полковника де Лас Эрас невозможно.

Но, быть может, я тоже подарю его какой-нибудь хорошей девочке из разведки. Они есть и понимают: когда начинаются разговоры о зарплате, о том, кто и сколько, нелегальная разведка заканчивается. Они работают на родину, как их учительница, как Африка де Лас Эрас — мать их учительницы. Мы, нелегалы, суеверны. Нельзя говорить: я сделаю это, я поеду… Надеюсь, когда-нибудь я подарю этот браслет. Только самую хорошую девочку я еще жду.

Из нелегалов — в академики

Иосиф Григулевич

Свой второй фронт против фашистов Иосиф Ромуальдович Григулевич, оперативный псевдоним «Макс», открыл даже не в Аргентине в 1940-м, а еще в 1936 году в сражавшейся с франкистами Испании.

Представляем главного героя

Ему удавалось то, о чем другие лишь мечтали в счастливых снах. Ну не было в истории этого редкого вида человеческой деятельности такого, чтобы разведчик-нелегал, в данном случае советский, стал в 1950-х годах послом Коста-Рики в Италии, Ватикане, Югославии.

А до того была долгая охота за Троцким в Латинской Америке, закончившаяся в Мексике. Территория— малоизученная, в том числе и разведкой. Усилиями Григулевича она превратилась для него в родные пенаты, в прочно освоенную территорию.

В военные годы его подпольная группа взорвала множество судов со стратегическим грузом, так и не доплывших из Аргентины до фашистской Германии.

Запомнилось также дипломатическому миру выступление посла Коста-Рики Теодора Кастро с гневной, в чем только не обличающей СССР речью на VI сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Париже. Именно там, а не в Нью-Йорке. Кастро обвинил Советский Союз в похищении детей греческих коммунистов и левых. При этом он ссылался на Библию, цитировал древнегреческих философов, взывал к человеколюбию. Десятиминутный доклад слушателей тронул заботой о детишках, и без всякого Кастро, прекрасно устроенных в СССР. Выступление новичка-костариканца обсуждалось в кулуарах, и даже глава нашей дипломатии Андрей Вышинский счел необходимым при всех прочих так отозваться об этом антисоветском выпаде костариканца: «Не скрою, по части красноречия он достиг больших высот. Но как политик — он пустышка. И место ему не здесь, на этом представительном форуме, а в цирке». Зато представитель дружественной Коста-Рики удостоился похвал госсекретаря США Дина Ачесона, хлопнувшего Григулевича по плечу: «Друг мой, если Вышинский кого-то публично отругает, это только придает публичный вес и известность».

А после сессии в Париже посол Кастро удостоился аудиенции у папы римского. Встреча произошла по инициативе Пия XII, который принял разведчика-нелегала в своем личном кабинете. Кастро откровенно поделился собственными впечатлениями, напирая на силу и авторитет, завоеванный представителями СССР в ООН. По мнению Кастро, во многом помогали русским постоянные демагогические рассуждения о мире. И Пий, к Советскому Союзу не благоволивший, вынужден был согласиться: «Новая мировая война может принести только несчастья и никакого утешения». И вскоре папа римский публично заговорил о пагубности войны.

Посол Теодор Кастро, он же нелегал «Макс», был награжден орденом Мальтийского креста, его возвели в рыцарское достоинство. Костариканец пользовался полным доверием государственного секретаря США.

Еще неизвестно, до каких высот ему было дано дойти-дослужиться, он был недосягаем ддя чужих контрразведок, если бы не странная директива, внезапно пришедшая в 1953 году из Москвы. Центр приказывал срочно бросать все и возвращаться на родину. Что Григулевич и сделал вместе с женой — мексиканкой Лаурой и полугодовалой дочкой Ромуэллой, впоследствии в советских условиях переименованной в Надежду, которую, по преданию, привезли в СССР в корзиночке.

И что ему оставалось делать? Он оказался в советской столице с любимой соратницей по жизни и по разведке, женой Лаурой, не говорившей по-русски, и с крошечной дочуркой, переброшенными волею не судьбы, а больших чинов в совсем иные края. Он был полностью оторван от знакомой среды, от блестяще освоенной профессии. В определенной степени Григулевичу высказали недоверие, когда в 1956 году его отношения с разведкой были официально завершены и он был выведен из нелегального резерва.

Другой, да почти любой, впал бы в транс, в депрессию, был бы ошарашен, надолго выбит из колеи, может, и пристрастился к пагубному алкоголю, как это порой случалось у сбегавших в Москву наших верных агентов, правда, иностранных. В 40 лет Иосифу Ромуальдовичу Григулевичу пришлось начинать все заново — в незнакомых условиях — жизненных, политических, даже климатических.

Но он продолжал упорно трудиться, и, как всегда, по-адски. Это и спасало. Он написал более 30 книг, которые сегодня назвали бы бестселлерами, множество научных трудов.

И тут грянуло знакомое до боли явление: люди науки и литературы заворчали, забеспокоились. Какой-то неизвестный чужак вдруг вторгся, по их мнению, в заповедную в советские, и не только, годы область, только им и принадлежавшую. И как быстро развернулся, создав признанным серьезную конкуренцию. Сразу же были вброшены все те же скучные, радостно воспринимаемые серыми людьми аргументы: одному человеку такое не под силу и на Грига трудится целая фабрика наемных ученых. Впрочем, действительно было чему удивляться. Мало кто умел вкалывать, как вкалывал он.

Постепенно, однако, к новичку привыкли. Его кандидатская, потом докторская диссертации были восприняты уже как должное. А затем бывшего разведчика-нелегала с первой же попытки избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР. Ему не накидали черных шаров и не сочли скороспелым новичком, как это бывало. Уважение, и какое, честно завоевано. Между прочим, многие бы удивились, узнав, что это — уже второе академическое звание Григулевича. Первое — почетного академика — он получил после неоднократных выступлений в Риме в итальянской Академии культуры и искусства с лекциями по истории древней культуры Латинской Америки.

Он был известен не только латиноамериканскими исследованиями и историческими работами по Ватикану. Кому, как не ему было разобраться в сложнейшей теме. Место под капризным московским солнцем получено. Сам облик автора внушал доверие. Он обезоруживал располагающим дружелюбием, добродушием. Умел сходиться с людьми. Сразу же после появления где-то превращался самым естественным образом в душу всей честной компании.

В этой главе остановлюсь на двух темах: расскажу о деятельности Григулевича во время Великой Отечественной войны и приведу беседу с его дочерью Надеждой Иосифовной Григулевич.

Второй фронт Григулевича

После успешного покушения на Троцкого, здесь мы не будем слишком долго останавливаться на деталях — не в них суть данного сюжета, в конце декабря 1940 года Григулевич снова оказался в отлично знакомой ему Аргентине.

Удачливому беглецу-разведчику предстояло легализоваться и обязательно сменить свой чилийский паспорт с отметками о проживании в Мексике. Кто знает, как могло ему аукнуться пребывание в стране, где и был настигнут Рамоном Меркадером (не без активного участия нашего героя) Лев Троцкий. И хотя в местных газетенках и мелькнули статейки о неком враге Аргентины «Мигеле», то бишь Григулевиче, разведчик ими не обеспокоился: самоуверенный автор публикаций злорадно «похоронил» пламенного коммуниста «Мигеля», да еще и в назидание другим в общей могиле.

Аргентинский паспорт, не липовый, а самый настоящий, был получен быстро и сравнительно легко, за относительно небольшую — 600 долларов — сумму и очень вовремя. Повезло? Или помогли заранее, так, на всякий случай, приобретенные связи с еврейскими благотворительными организациями, которые обосновались в Аргентине и за денежки, многих соотечественников, бежавших сюда от фашизма. А вовремя, потому что благотворители слегка шельмовали, отправляя всех просителей в одну и ту же провинцию, где решения о предоставлении гражданства принимал неплохо оплачиваемый ими судья. Разгорелся скандал, который, к счастью, никого из обладателей новеньких паспортов не коснулся.

Еще раньше поднаторевший в коммерческих делах Григулевич мудро решил не вкладывать отпущенные ему Центром государственные деньги в крупные сделки, не открывать слишком заметных коммерческих предприятий. Быстро прогорев на производстве никому в Буэнос-Айресе не нужных свечей, он приторговывал лекарствами и алкоголем, ибо в Аргентине болеют да и пьют все, даже больные.

В конце его почти четырехлетней и очень плодотворной для советской разведки деятельности выяснилось, что Москва потратила на резидента и его группу около двух тысяч долларов. Сумма по всем, и нашим, и даже прежним, временам абсолютно смехотворная. В дальнейшем Григ обеспечивал себя и своих коллег самостоятельно, не прибегая к помощи Центра.

Получив аргентинский паспорт, Григулевич кропотливо строил в Аргентине собственную разведывательную сеть. В апреле 1941-го в Буэнос-Айрес прибыли его давние коллеги по разведке, еще не отошедшие от мексиканских подвигов.

Чинное, более-менее спокойное развитие событий прервало нападение Гитлера на СССР. В конце июня 1941 года разведчик получил послание из Центра. И как же долго добиралось оно до адресата. Сначала шифровку отправили по радио в советскую резидентуру в Нью-Йорке. Там текст был перенесен тайнописью на самое обычное письмо, отправленное авиапочтой в Буэнос-Айрес в небольшом конверте синего цвета. Григулевич, теперь ему присвоили оперативный псевдоним «Артур», назначается резидентом, которому срочно предстоит создать агентурную сеть не только в Аргентине, но и в других странах Латинской Америки. А еще сообщалось, что 6 июня 1941 года он награжден орденом Красной Звезды за недавнее выполнение специального задания. Что это было за задание, Григулевич знал точно, однако подробности всегда держал при себе.

Работы — непочатый край, начинать предстояло с нуля. «Артур» в силу обстоятельств оказался единственным советским профессиональным разведчиком в этой части света. Значит, ему, и только ему, предстояло подбирать, внедрять, легализовывать не только агентов, но и руководителей резидентур для «своего» и соседних широко раскинувшихся государств. Казалось, справиться с этим одному, пусть и энергичному человеку невозможно. Однако «Артур» справился.

Среди важнейших и с категоричной краткостью обозначенных задач — проведение диверсий. Цель: всячески срывать поставки стратегического сырья из Аргентины и других стран в Третий рейх. Приказ о диверсиях Григулевича не порадовал. Опыта подобной работы, даже несмотря на участие в гражданской войне в Испании, у него — никакого. Там у интеллектуала были функции иные. Учителей, которые бы подсказали и научили, поблизости не наблюдалось. Его соратники, осваивавшиеся на континенте, ждали приказов от «Артура».

И «Артур» понял, что за сложнейшее для него задание придется все равно браться, создав для этого небольшой специальный отряд. Назвал новое подразделение Д-группа. «Д» означало — диверсионная. Надо искать и вербовать исконных аргентинцев — верных и преданных борцов с нацизмом, на которых его выведут старые знакомые.

Тут требовалась постоянная осторожность. Громкоголосые латины не отличались надежностью. В первые месяцы после нападения Германии на СССР в Аргентине царила если не эйфория, то явно одобрительное отношение к Гитлеру — по крайней мере, со стороны властей. Пусть немцы перебьют этих коммунистов, а мы тут поживем-посмотрим — таким был лейтмотив официальных высказываний.

«Артур» для начала пошел проторенным путем. Пока следовало опираться на осевших в стране русских, поляков, украинцев, короче — славян. И потому возглавить Д-группу он поручил Феликсу Вержбицкому. У поляка, покинувшего Западную Украину в 1920-х, были золотые руки и трезвая голова. Он привлек к работе нескольких соотечественников. Те привели украинских друзей-антифашистов. Вержбицкий руководил Д-группой и изготовлением снарядов, которыми «Артур» в дальнейшем собирался воспользоваться для уничтожения кораблей, доставлявших сырье в Германию.

Среди его главных помощников был аргентинец «Тинто». Относительно молодой человек 27 лет, убежденный антифашист. Есть основания предполагать, что он остался в советской внешней разведке надолго, став ценным разведчиком-нелегалом.

Другой аргентинец — Антонио Гонсалес, его Григулевич хорошо знал, работал механиком в химической лаборатории. Он по поручению «Артура» и занялся разработкой снаряда-бомбы с неимоверной по мощности зажигательной смесью.

Власти в Буэнос-Айресе много болтали о нейтралитете, однако правительство симпатизировало Гитлеру. Так, ничего не делалось для того, чтобы хотя бы как-то остановить распространение в стране фашистской идеологии.

И поэтому первую свою операцию Д-группа провела в центре Буэнос-Айреса. Немецкий поэт Вольфганг Гёте наверняка бы перевернулся в гробу, узнай он, что в названном его именем большущем книжном магазине не только продавались «Майн кампф» и прочие фашистские опусы, но и располагался нацистский центр, открыто пропагандировавший идеи Гитлера. Книги, толстые журналы и газеты из «Гёте» расползались по всей Латинской Америке.

Уничтожить рассадник заразы взялась молодая немка, звавшаяся Гретой. Порой быстренько заскакивала, чтобы не примелькаться, в магазин, покупала фашистские газетенки, заодно запоминая расположение книжных стендов и, главное, служебных входов-выходов. Бомбу получила от одного из самых верных и доверенных людей «Артура», который и сейчас значится как Марчелло. Кем был этот итальянский синьор и кто на самом деле действовал под этим именем — неизвестно. Зажигательную бомбу, аккуратно упакованную в женскую хозяйственную сумку, Грета «забыла» на складе, где хранились кипы книг и журналов со свастикой.

Время взрыва было точно рассчитано — глубокая ночь. Тогда и запылало подсобное помещение, а за ним и сам «Гёте», надолго вышедший из строя. Человеческих жертв, как и было предусмотрено, — никаких. А вся фашистская макулатура сгорела дотла. Причину взрыва полиция установить не сумела, однако желающих заглянуть в нескоро открывшуюся после капитального ремонта нацистскую лавочку стало явно поменьше.

Одновременно «Артур» пытался понять, что имеет в виду Центр, приказывая уничтожать стратегическое сырье, поставляемое из Латинской Америки в Третий рейх. Во-первых, оказалось, что все грузы отправляются морем в Испанию и Португалию через порт в Буэнос-Айресе, что хоть как-то облегчало задачу Д-группы. Располагаться, снимать помещение для своих подпольщиков надо было здесь же, в порту или поблизости. Во-вторых, в число основных партнеров-поставщиков входила сама Аргентина, вывозившая вольфрам, медь, а еще так необходимые Германии продукты и шерсть. Чилийцы не скупились на натриевую селитру, без которой не изготовить ни динамита, ни пороха. Боливия специализировалась на олове. Бразилия со своим кофе и какао выглядела невинным младенцем на фоне этих сугубо военных поставщиков.

Посылать корабли со стратегическими грузами под немецким флагом в Германии не решались. Фрахтовали суда из Португалии, Испании и даже Швеции, доставлявшие всё немцам необходимое либо сразу в Третий рейх, либо в португальские и испанские порты, откуда грузы следовали по назначению.

Григулевич знал порт Буэнос-Айреса как собственные пять пальцев. Он быстро нашел людей, поставлявших ему информацию о кораблях из соседних стран и о их грузах, разгружавшихся на огромных складах.

Вержбицкий ухитрился снять помещение «для производства консервов» рядом с портом. Консервы не консервы, но компоненты бомбы действительно помещались в жестяную банку, напоминавшую латунную. В Аргентине в таких обычно хранили оливковое масло.

И какому же страшнейшему риску подвергались изготовители этих самодельных бомб. Феликсу в одиночку наладить чуть ли не серийное производство было не под силу. Помогать Вержбицкому вызвался его друг — рабочий порта с типично не аргентинской фамилией Павел Борисюк — по-местному Пабло, приехавший в Аргентину с Волыни.

Самым трудным было вытачивать для бомб металлические детали. Требовался опытный токарь-фрезеровщик. Его отыскали товарищи «Артура». Чистокровный аргентинец под оперативным псевдонимом «Оскар» дополнил этот боевой Интернационал бесстрашных мастеров, около двух лет вытачивая нужные детали.

Особенно внимательно следила Д-группа за датами отплытия судов. По замыслу «Артура» бомбы замедленного действия должны были взрываться только через несколько дней после того, как суда со стратегическими грузами поднимали якорь и уже находились в открытом море.

Иначе полиция быстро бы вышла на Д-группу. Умельцы сконструировали зажигательную бомбу огромной мощи и, главное, замедленного действия. В море гремучая смесь из разнообразных веществ, вступавших в реакцию, воспламенялась, потушить огонь было невозможно.

Члены Д-группы устанавливали зажигательные мины в трюмах и на грузовых палубах кораблей, отплывающих из Буэнос-Айреса. И делали это так искусно, что «подарков» никогда не обнаруживали.

Обычно их проносили на борт местные докеры-аргентинцы. Но после нескольких случившихся в море взрывов полиция стала обыскивать всякого, даже грузчика, на борт судов поднимавшегося. И Вержбицкий где-то на втором году своей деятельности ухитрился наладить производство плоских снарядов. Полицейские, как это принято, обычно концентрировались на карманах брюк, на складках одежды и особенно на пиджаках. А плоские снаряды смельчаки прикрепляли к ногам бинтами — от колена и выше. И ни разу при обысках никто из Д-группы не попался.

После войны специалисты из советской внешней разведки с интересом знакомились с рецептами изготовления зажигательной смеси. К удивлению профессиональных взрывников, химические формулы заложенных под латунь веществ были составлены вполне грамотно. Изобретенное и сделанное кустарным методом в Аргентине «приспособление могло служить для зажигания горючих и трудновоспламеняемых материалов». Однако обнаружили спецы и техническую недоработку. Сам процесс производства был рискованным, одно неточное движение — и катастрофа.

Как подсчитал уже после Победы Феликс Вержбицкий, он с товарищами изготовил около двухсот зажигательных снарядов замедленного действия. Приблизительно 170 из них были «отправлены в плавание». Порой докерам удавалось заложить в разных частях судна по несколько бомб — для надежности. Для этого грузчики распарывали мешки, вынимали часть груза и вместо него закладывали смертоносные «консервы».

Все же то, что ни разу ни один такой подарок не был обнаружен, можно объяснить и чистым везением. Но, так говорят все знакомые мне люди этой опасной профессии, разведчику нельзя без удачи. А Иосиф Ромуальдович Григулевич никогда на протяжении жизни ею обделен не был.

Пожары и взрывы на судах в открытом море приписывали смелым действиям союзных подводных лодок. Эти слухи всячески раздували и люди «Артура». Хотя Григу было точно известно: никакие субмарины союзников в этой части света, к сожалению, не появлялись.

Впрочем, диверсии проводили и на суше. В 1942 году удалось поджечь огромный склад поблизости от порта. В нем хранились десятки тысяч тонн селитры, доставленной из Чили и ждавшей отправки в Германию. И тут бесстрашно проявил себя украинец Яков. Первая попытка не удалась, зажигательная бомба почему-то не сработала. И тогда по предложению Якова заложили вторую, гораздо более мощную: связали две бомбы вместе. И грохнуло так, что пожарные бились с пламенем больше двух суток. Уголовное дело по уничтожению 40 тысяч тонн чилийской натриевой селитры было вскоре закрыто. Несмотря на определенные подозрения в поджоге, полиция не произвела ни единого ареста.

Почему Д-группе удавались самые рискованные операции? Конечно, прежде всего благодаря тотальной конспирации, к которой успешно приучали и любящих поболтать-поделиться впечатлениями аргентинцев. А еще — общая вера в справедливость своего дела — она добралась и до Латинской Америки вместе с победами Красной армии под Сталинградом и Курском. И умелый подбор людей в не слишком раздутую по составу диверсионную группу.

А еще — идеология. Все участники Д-группы не получали ни песо. Работали на чисто добровольной основе. По настоянию Грига им было запрещено покупать на свои кровные нужные для изготовления бомбы химикаты. «Артур» чуть ли не насильно всовывал деньги, нужные для посещения врачей: постоянная работа по существу с отравой здоровья не прибавляла. А зарабатывали все подпольщики, вкалывающие в порту, крохи. Иногда «Артур» приглашал то того, то другого — всегда отдельно — на хороший ужин.

Ах да. При необходимости возмещались и транспортные расходы. Так, Григулевичу несколько раз приходилось выезжать в Чили, совсем близкий Уругвай да и в некоторые другие соседние государства. Что он там делал? Вопрос конкретный. За неимением столь же конкретного обстоятельного ответа напишу абстрактно: выполнял задания Центра по созданию агентурной сети и диверсионных групп.

Где-то к середине 1943 года, это работающие в порту соратники Артура заметили быстро, количество кораблей с натриевой селитрой из Чили резко сократилось. Да и рисковых мореплавателей, готовых доставлять ее из Буэнос-Айреса в далекую Европу, оставалось немного. Вся морская братия прослышала о роковых пожарах и взрывах на судах, отправлявшихся в Германию, и избегала выходить на них в океан.

Корабли взрывались до лета 1944-го. Сколько же их потонуло? Увы, на этот вопрос не смог точно ответить и сам Григулевич. Он был гениальным разведчиком, а с бухгалтерией обстояло слабее, не до нее было «Артуру». Уже после войны в Центре подняли архив и по донесениям попытались установить нанесенный Германии ущерб. Он был огромен. 14 судов точно уничтожено. Но не доплыло до фашистских точек назначения больше, гораздо больше.

Д-группа нанесла немцам огромный урон.

В середине 1944 года диверсионную работу пришлось прекратить. Сигнал об угрожавшей в Аргентине Д-группе опасности был получен, как и многие подобные тревожные сигналы, из Великобритании. Советская агентура (не все та же ли «Кембриджская пятерка»? — Н. Д.) добыла секретные документы английской и американских спецслужб. Еще в 1941 году британская цензура, вдумайтесь только — на Бермудах! — обратила внимание на показавшееся странным письмо из Нью-Йорка в Буэнос-Айрес. Послание было обычным, но тщательно изучив его, бдительные англичане обнаружили под рукописными строками тайнопись и шифр. Затем было перехвачено еще два похожих письма, отправленных из Нью-Йорка в Аргентину. Что дало основание предположить: советская разведка именно таким образом наставляет своих агентов, находящихся в Буэнос-Айресе. И начался поиск советских разведчиков.

Он мог закончиться трагически для всей советской агентурной сети в Латинской Америке. Ведь «Артур» занимался не только организацией диверсий. Он проводил вербовки, добывал информацию. О работе резидента судят по количеству агентов, находящихся у него на связи. У Григулевича их было в Буэнос-Айресе, Сантьяго и Рио-де-Жанейро около шестидесяти!

И если бы не одна промашка, никогда бы не узнать англичанам, что по наводке надежного друга он в 1943 году попытался привлечь к работе на СССР посла Кубы в Сантьяго. В документах этот неизвестный человек значился как нелегальный представитель России в Аргентине. А предлагал он кубинцу отправиться в Турцию, чтобы вступить там в антифашистскую борьбу.

К счастью, «Артура» быстро уведомили об угрозе. Деятельность Д-группы была законсервирована в связи, как объяснили подпольщикам, с открытием второго фронта. После этого все конспиративные квартиры закрыли.

А оставшиеся на складе, где изготовляли «консервы» — зажигательные бомбы, Вержбицкому приказали демонтировать. Он аккуратно перенес их со склада домой, где вместе с двумя подпольщиками занимался разборкой.

И вдруг, разряжая два снаряда, уронил металлический инструмент. Помните, мы говорили об одном роковом движении? Оно вызвало искру, грянул взрыв. По непонятной случайности два помощника Феликса не пострадали. А он, тяжелораненый, приказал им бежать. Прибывшая полиция обнаружила истекающего кровью человека на полу. Арестованного Вержбицкого доставили в больницу: ампутировали левую руку выше локтя, удалили левый глаз. Правый глаз не видел. 36 лет — и полная слепота.

Обессиленного Вержбицкого через две недели посадили в тюрьму. Начались допросы. Феликс молчал. «Артур» сумел найти хорошего юриста, не пожалев на это собственных денег. Выбранная опытным адвокатом тактика защиты была проста. От всего отказываться. Не сломали верного Феликса и уголовники, в камеру к которым бросили слепого. Он сумел найти с ними общий язык, до истязаний не дошло. Его регулярно навещала русская жена. А юрист добился невозможного: уголовное дело не возбудили, и инвалид, выпущенный на волю под залог, понятно кем внесенный, был нелегально переправлен в Уругвай, куда вскоре вывезли стараниями резидента супругу Феликса и двух детей.

В 1956 году семья Вержбицких переехала в СССР. Феликс Клементьевич Вержбицкий жил и работал штамповщиком в Люберцах на предприятии для слепых. В 1968 году на Лубянке ему торжественно вручили орден Отечественной войны I степени и две медали. Феликс Вержбицкий скончался в 1986 году.

А Григулевич остался в Аргентине. В ответ на запрос Центра, не рискует ли он, не подвергается ли опасности, ответил: «Я вас прошу лично обо мне никогда не беспокоиться. Сижу здесь прочно. Лишь глубоко сожалею, что в эти тяжелые для нашей священной Родины дни мне не удалось до сих пор принести более существенной пользы».

Отозвали за кампанию

Возможно, думаю я, путь от разведчика-нелегала до члена-корреспондента Академии наук был пройден с виду легко благодаря навыкам, полученным в той же разведке? Или успех и удачи от его невероятной интеллигентности? А может, был у Иосифа Ромуальдовича Григулевича дар Божий?

Наша встреча с дочерью академика, Надеждой Иосифовной Григулевич, помогла найти ответ на многие вопросы, которых, что понятно, в биографии ее отца полно.

Да, если с жизнью «после разведки» все понятно, то вот с «до» и «во время» оставалось немало темных пятен. Например, главный для меня вопрос: почему безупречно успешного разведчика отозвали?

— Умер Сталин, и отозвали если не всех, то очень многих. В том числе и отца. Понимаете? Попал под кампанию. Другой причины неизвестно.

От автора

В пятом томе «Истории очерков советской и российской внешней разведки» дается иная трактовка отзыва. Хотя в 1953 году на президентских выборах в Коста-Рике и победил хорошо знакомый ему человек, ожидаемого и обещанного продвижения по службе Теодор Кастро, он же Григулевич, не получил. Больше того, на пост посла в Италии был назначен другой дипломат. И, как пишется в официальной истории, «таким образом, дальнейшие перспективы “Макса” (один из оперативных псевдонимов разведчика. — Н. Д.) стали весьма туманными. Учитывая складывающуюся обстановку и состояние здоровья “Луизы” (псевдоним Лауры. — Н. Д.), Центр решил, что командировка нелегалов должна быть завершена».

Что случилось с боевой помощницей и женой? В «Очерках» пишется, что «состояние здоровья “Луизы” требовало длительного лечения (что было недалеко от истины)».

Несколько туманно. Впрочем, тумана в биографиях таких легендарных личностей, как Григулевич, всегда хватало и хватает. А здоровья у «Луизы» — Лауры, родившейся в 1915 году, хватило для того, чтобы надолго пережить мужа: он скончался в 1988-м, она — в 1997-м.

Но продолжу разговор с дочерью.

— Это было бегство? Вам рассказывали, как вас троих доставили в СССР?

— Никакого бегства. Из Рима — в Австрию, где маму какая-то женщина повела по магазинам: купили таз, чтобы меня купать, две кастрюли и еще чего-то там. Вот и приехали с этим из-за границы.

— Семья посла Теодора Кастро жила в Италии. И как вас перевезли в СССР? Что-то очень смутно говорится относительно корзиночки.

— Отец добился ранга посла, за что его клеймил Вышинский. Но это же взялось не с неба. Мало кому из дипломатов такое удается. Успевал работать в библиотеке Ватикана. Иначе откуда бы родиться книге «Ватикан — финансы, религия и политика»? Написал ее уже здесь, и она стала кандидатской диссертацией. Сейчас к ней начали постепенно возвращаться, там есть все о Ватикане. Представьте, разведчик-нелегал, дающий стране множество и множество секретнейших сведений, еще и работает в библиотеке. Он превратился чуть не в дуайена латиноамериканского дипломатического корпуса.

Григулевич, между прочим, об этом как-то мало говорят, приложил руку и к добыче секретов атомной бомбы. Но, в таком случае, согласитесь, что занимая такой высокий пост, он мог многого достичь.

Мне обидно, что почти никак не освещается его героическая работа во время войны в Аргентине. Создал боевую группу подпольщиков. Они взорвали около полутора десятков судов, перевозивших стратегическое сырье в фашистскую Германию. Они взрывали эти транспорты в море, а закончилось тем, что запуганные поставщики вообще закончили возить в рейх селитру. Риск был огромный. Одному из подпольщиков оторвало руку, могли в любой момент арестовать. Но он подбирал подпольщиков так, что среди них не могло быть предателей. И делалось это все не на родной земле, не дома на своей территории, а в далекой чужой стране, к тому же к нам враждебной.

От автора

Этот долг перед Григулевичем считаю выполненным. В этой главе как раз подробно рассказывается о его военных подвигах.

С атомной разведкой — сложнее. Есть неподтвержденные сведения, будто после войны прикрытием для давних агентов Григулевича (тех же подпольщиков) служила в США работа в аптеках. И в одной из них в американском штате Нью-Мехико в городке Санта-Фе была открыта аптека. Предполагается, всего лишь предполагается, что она использовалась советской разведкой как своеобразный перевалочный пункт. Работавшие там фармацевты принимали сведения от советских агентов, работавших в атомной лаборатории Лос-Аламоса, и передавали их наезжавшим в Санта-Фе курьерам.

И другой «атомный» эпизод. Посол Коста-Рики Теодор Кастро однажды удивил Центр. По его данным, усовершенствованное атомное вооружение быстро размещалось на военных базах США за границей. Как узнал об этом посол, работающий в Риме? Неизвестно. Но данные подтвердились.

И снова слово Надежде Иосифовне Григулевич:

— А после возвращения отца не признали участником войны. И воинского звания у него не было. Но он этим не был никогда озабочен. Помог восстановить справедливость Павел Георгиевич Громушкин.

— Царство ему небесное. До чего светлый человек. Прекрасный художник. Разведчик. Изготовлял документы всем нелегалам — от Николая Кузнецова до Абеля. Он помогал многим. Сколько, помню, сил приложил, чтобы издать альбом работ Абеля.

— Видите, есть же люди. И Павел Георгиевич Громушкин озаботился: почему? Он ходил, добивался, его выгоняли из кабинетов, а он возвращался. И добился, что официально признали и отца, и маму, потому что она во всем этом еще как участвовала. А у отца не было орденских планок, он никогда ничего не носил.

— Носить было что?

— Было. Начиная с Мальтийского креста. Он сейчас в музее недалеко от Москвы.

— Корзинка, в которой вас привезли, не там же?

— Далась всем эта корзинка. Не было ее. Меня привезли в коляске, тогда в СССР невиданной, с отстегивающейся частью, где и лежал младенец. Но если нужна байка, пожалуйста. В аэропорту, рассказывала мама, нас встречали. И так все были возбуждены, так заболтались, что при посадке в авто вдруг выяснили: младенца нет. Оказалось, что два чемодана, это все, что захватили, и меня в отстегнутой с ручками частью коляски случайно бросили в багажник. Хорошо сверху не наложили ничего тяжелого. Когда меня нашли, я, говорят, спокойно себе спала.

— Как вас все-таки звали?

— Родилась в Риме, и отец назвал меня Романелла — от Рима. Когда приехали, народ быстренько окрестил меня Ромашкой. Потом отец понял, что Романелла Иосифовна для здешних мест — это слишком круто, и назвал меня в честь своей мамы — Надеждой.

— А что с планировавшимся Сталиным покушением на Тито?

— Папа был послом, он мог находиться рядом с Тито. Но это все из той же серии — это было не его. Знаю, что Судоплатов и Эйтингон были категорически против, чтобы этим занимался Григулевич. Не тот это человек. К счастью, не состоялось.

Вторая мировая началась в 1936-м в Испании

— Нет, я хотела бы об ином: в разведке работало удивительное поколение, и то, что в нем были такие люди, именно не какой-то один человек, а люди, конечно, не случайно. Они — люди идеи, сформировавшей моего отца, его соратников. Можно говорить, будто идея — коммунистическая, но, мне кажется, это не совсем правильно. Скорее, пусть и звучит несовременно, идея справедливости, справедливого миропорядка. Мальчик Иосиф Григулевич в десять лет познакомился со всей мировой классикой. Папа учился в русском реальном училище в Паневежисе с великолепной библиотекой, где была не только литература, но и произведения Маркса. Учитель попросил Иосифа привести библиотеку в порядок, но порядок — немножко не по его части. Он сидел и читал все подряд сутками напролет.

А дальше вся молодежь ушла в революцию. Иосиф Григулевич был одним из комсомольских руководителей Белоруссии и Литвы. Они с семьей переехали в Вильнюс, и там кто-то на него настучал, когда они с друзьями расклеивали прокламации. И — литовская тюрьма. Оттуда все и пошло. Мать, горячо им любимая, не выдержала переживаний. Она умерла, не дожив и до пятидесяти, и папа подписывал все свои книги «Лаврецкий» — ее девичья фамилия.

Дальше он уехал в Аргентину к отцу-аптекарю, там осевшему. А потом была война в Испании. Некоторые серьезные исследователи считают, что Вторая мировая война началась не в сентябре 1939-го, а еще в 1936 году, в Испании, с войны гражданской, что во многом справедливо. Звучит несколько вычурно, однако вся прогрессивная молодежь мира, все ее лучшие уехали туда, сражаться против Франко.

И Григулевич, буду называть отца так, поехал в Испанию: из Аргентины, сам, через Париж. Поверьте, вопреки тому, что вы, возможно, читали, никто его туда не посылал. Формировались добровольческие отряды, они сражались за Республику. Отсюда и многие знакомства отца.

Разведка — первое знакомство

— В том числе и с разведкой?

— Прежде всего с интеллигенцией. Он работал переводчиком.

— Говорил на многих языках?

— Тогда еще нет. Хотя, как и многие уроженцы Литвы, на разных — естественно, помимо литовского, русский, польский, и, понятно, родной — караимский.

— Караимы — народ, живущий в Литве, сейчас — неподалеку от Тракая, их своеобразной столицы. Во время войны фашисты истребляли караимов так же, как и евреев.

— Отец гордился тем, что он караим, у него в советском паспорте так и было записано. А в школе, помимо четырех языков, учил немецкий, древние языки. Остальные, включая испанский, итальянский, английский, выучил позже, что совсем не значит, что они приходили сами собой.

— Готовый кадр для разведки.

— Вы все о своем.

— Но давайте потихоньку перейдем и к этому. Связи начались в Испании?

— Именно там, а все разговоры о том, что он разведчик чуть не с пеленок, — спекуляции. В Испании были лучшие силы советской разведки — Эйтингон и знаменитый Орлов, который потом ушел на Запад. Орлов и стал непосредственным начальником Григулевича.

— Сколько же народа начинало у Орлова.

— Меня удивляет другое: скольких же людей находили на улице, и они становились теми, кем становились.

— А меня поражает иное: Орлов сбежал, а многие к нему — с уважением.

— Он дал слово. Никого не выдал, хотя потом, после смерти Сталина, написал книгу — она одна из лучших, потому что в ней нет злобы, написана отстраненно.

— И ваш отец, судя по всему, отзывался об Орлове хорошо?

— В высшей степени. Он им восхищался. Что здесь удивительного? Та эпоха дала такие вот личности. Есть ли они сегодня? Приметил отца Орлов, оттуда и пошло, этим определяется вся его жизнь. Основная идея — борьба с фашизмом.

— Однако приходилось устранять в Испании некоторых, тех, что были близки к троцкизму.

— Не лично, конечно. А как у нас во время Гражданской? И в Испании шла настоящая гражданская война. Ничего страшнее нет и быть не может. Наверное, что-то такое у отца и было, приходилось. А как иначе? Я лично знала людей, чьих родителей франкисты заживо закапывали в землю.

Самая трагическая страница жизни

— Как вы думаете, почему ваш отец, хорошо знавший Орлова, слава богу, не пострадал? А ведь у многих не обошлось. Абеля — Фишера, к примеру, выгнали из органов, и считалось, повезло, потому что многих других расстреляли… А ваш отец вскоре после поражения в Испании участвовал в операции «Утка» по уничтожению Троцкого.

— Документы того дела по-прежнему закрыты. Полагаю, эта операция — самая трагическая страница в его жизни. И, к счастью, у его группы ничего тогда не вышло. Завершили дело другие.

— Но не по вине вашего отца. Он себя там проявил достойно.

— Не знаю, по чьей вине. Но результата не достигли. Хотя сколько уж на Троцком было крови… Троцкий свое получил. Но я бы попросила прощения у внука Троцкого — ему пришлось тяжело. У Григулевича были трагические моменты в жизни, и, думаю, это расплата как раз за то покушение. И, наконец, найденные в немецких архивах документы подтверждают: Троцкий вел переговоры с фашистами. Факт налицо, и я пытаюсь объяснить, почему покушения на Троцкого проходили в 1940-х, в канун Второй мировой войны. Были у него соратники по всему миру, он обратился к немцам. Все это к тому, что и операция была затеяна как раз в тот период. Долго тянулась история — Скандинавия, Турция, Мексика. Пытались устранить его где-то в другом месте. А получилось, что пришлось пересекать весь земной шар — до Мексики. И иметь дело с ненадежными людьми — мексиканцами, да еще с художниками.

— Типа великих Сикейроса и Риверы. А с Рамоном Меркадером, которому это удалось, ваш отец был знаком?

— Конечно. Хотя познакомились уже потом. И я его видела. Они входили в две разные оперативные группы, которые по всем законам жанра не имели права знать друг друга. Отец жалел Меркадера: 20 лет за решеткой. И, как сильная личность, тот в тюрьме не потерялся. Выдержал все пытки, а пытали его поначалу каждый день. Ничего и никого не выдал.

Послу — Мальтийский орден

— Ваш отец был послом Коста-Рики, наверняка не самым бедным «латиноамериканцем» в Риме. Может, что-то, припасенное на черный день, было прихвачено с собой, привезено в СССР?

— Вы рассуждаете с точки зрения современного человека. Это ж были совсем другие люди. Когда в 1990-е годы и в нашей квартире, наконец, появилось высокое начальство по той, прежней профессии, гости испытали шок. В нашем жилище не обнаружилось ну абсолютно ничего ценного. Даже когда отец пошел работать в академию и финансовая ситуация изменилась, он стал писать книги, то разговора о каких-то покупках не возникало. За всю жизнь он купил в дом большой стол для работы и стулья: пошел в ГУМ, а там какая-то дама, небывалая для того времени история, отказалась от гарнитура. И десятилетиями за этим удобным раскладным столом он писал свои книги. Даю вам слово: все, больше ни одной вещи в дом. Его это не интересовало.

Как отец выжил? Удивляются: в такой неблагодатной среде стал академиком. А какая судьба была у генералов Судоплатова и Эйтингона, которые сидели в тюрьме? Или у тех, кого расстреляли? Среди них были и друзья отца.

Отец жил, а не выживал

— Вы не считаете это восхождением? Потерять не по своей вине связь с делом, которое блестяще знал и которому был верен. И подняться на новые высоты.

— Отец — такой не один. Сколько отсидел другой выдающийся разведчик, Дмитрий Быстролетов? И оставил после себя тома книг. Григулевич, не самый глупый человек, понял, что его не случайно не поставили к стенке, не посадили, оставили в покое. Ведь за что Эйтингона и Судоплатова посадили как раз в 1953-м?

— Скорее, за Берию. Ваш отец его не знал?

— Я не в курсе, кого он знал, кого — нет. Понимаете, в чем его подвиг? Каждому человеку, ну, почти каждому, даются какие-то способности. И ему данное Григулевич использовал на тысячу процентов. В жизни у него ничего не было — никаких хобби, развлечений. Я помню только согбенную спину и его — пишущего, вы сейчас случайно правильно показали, именно от руки. А отдых — это чтение, та же работа. Нет, была отдушина — говорил по телефону. Если ехал «отдыхать», значит, в руках огромный чемодан с книгами и рукописями.

— А как приспособилась к этой ситуации ваша мама? Пусть и соратница, красавица, разведчица. Но каково было мексиканке Лауре, попавшей в далекую холодную страну? Она начала русский с нуля?

— Хотя знала много языков, только не русский. Но выучила. Пришлось. У меня были русские няни. Сказать, что мама тут прямо радовалась жизни, не могу. Работала: переводила, преподавала. Однако всю жизнь посвятила отцу, не работала на все 200 процентов, как я.

— А вы работаете?

— Преподаю в Академии наук, пишу, долгий список, не буду всего оглашать.

— В разведку не пошли?

— Меня туда не приглашали. Хотя мы, дети разведчиков той поры, орешки крепкие, друг с другом знакомы, дружим, иногда в определенном месте в определенный день встречаемся. А мама — талантливая — жила ради отца. Да и я, маленькая, сильно болела. Нам помогали. В Советском Союзе были соседи — и нам помогала соседка Вера Федоровна. Увидев маму, поняла, что та без нее просто пропадет, отец-то только работал и работал. Мама не осознавала смысла слова, как это — что-то «достать»? А соседка «доставала».

Отец не выживал, а жил полной жизнью. Кстати, прошло несколько десятилетий после возвращения, и он начал встречаться с молодыми представителями своей прежней профессии.

— Уверен, ему было о чем рассказать.

— Было.

Из гестапо доносили точно

Александр Коротков

О дате нападения Германии на Советский Союз разведчик Александр Коротков передавал прямо из столицы Третьего рейха.

Александра Короткова называли «королем нелегалов». Даже в трудное послевоенное время, когда высокие звания разведчикам присваивали редко, Александр Михайлович стал генералом. Руководил управлением нелегальной разведки.

Пользовался необыкновенным уважением своих подчиненных. Знаменитые теперь нелегалы Елизавета и Михаил Мукасей в беседах со мной называли его чуть ли не родным отцом. Считали, что настоящими разведчиками их сделал он, и только он. Герой Советского Союза Геворк Вартанян признавался, что таких профессионалов, как Коротков, еще надо поискать. Полковник внешней разведки Африка де Лас Эрас даже своим ученикам — будущим нелегалам внушала: Коротков был не только великолепным организатором, бесстрашным разведчиком, но и теплым, отзывчивым человеком.

Между тем ничто не предвещало его триумфальной карьеры в разведке. Скромный паренек начинал учеником электромонтера. Бедность, борьба за копейку. Безотцовщина: он и отца своего, бросившего семью, в жизни не видел. А когда уже во вполне зрелые годы представился случай все же познакомиться, то в последний момент избежал общения. Ведь еще мальчишкой обещал матери никогда с отцом не встречаться.

Паренек упорно цеплялся за каждый не щедро предоставляемый ему шанс подняться. Возможно, когда-нибудь о легендарных кортах «Динамо» на Петровке напишут исследование, где будет точно указано, когда и кто на них играл, попутно сделав карьеру в органах госбезопасности, и не только в них. Я и сам могу припомнить Героя России, атомного разведчика полковника Владимира Барковского, тренировавшегося тут до глубокой старости. Видел в трусиках и маечке еще одного видного руководителя разведки, скончавшегося прямо во время тренировки: теннис — из тех видов, что незаметно вытягивает из тебя все силы. Тут сражались старейший чекист России Борис Гудзь, начальник внешней разведки Леонид Шебаршин да еще столько известных и прославленных…

Необходимо упомянуть в перечне оставивших свой след на пыльных кортах «Динамо» и о Короткове, прекрасно освоившем к 1927 году «буржуазный» теннис. Его настоящая жизнь началась на «Динамо» лет в восемнадцать, здесь же, на Петровке и закончилась 27 июня 1961 года смертельным сердечным приступом. Мало прожил, много успел.

И то, что именно к нему подошел чекист Вениамин Герсон, знавший еще Дзержинского, это не просто перст Божий, но и заслуга юного Короткова. Он так хорошо «подкидывал» мячик завсегдатаям кортов — чекистам, что был замечен Вениамином Леонардовичем Герсоном, организовавшим и ныне не канувшее в Лету спортивное общество «Динамо». Любимый помощник безвременно ушедшего Феликса Эдмундовича Дзержинского позвал Сашу прямо в ЧК, на саму Лубянку. По динамовскому уставу спортсмены-динамовцы должны были или служить в органах, или обязательно работать в относящихся к этому обществу учреждениях. Только это и давало право выступать за «Динамо».

Взяли Короткова, конечно, не сразу в оперативники, а для начала в хозяйственный отдел комендатуры. Но и для того, чтобы быть принятым в ОГПУ монтером по лифтовому оборудованию и лифтером, потребовалось личное поручительство Вениамина Леонардовича. Поэтому одна из книг бытописателя и исследователя деятельности советских разведчиков Теодора Гладкова о генерал-майоре Александре Михайловиче Короткове и называется «Лифт в разведку». Можно было бы при желании назвать документальную повесть о короле нелегалов и «Корт в разведку».

Подъем по лубянской служебной лестнице был совершен, словно на скоростном лифте. Тут, конечно, помогали и все тот же теннис, и более серьезный футбол, в котором у Короткова все тоже здорово получалось. Но никакой спорт не вознес бы на вершины профессии, если бы не природная смекалка. В 1928-м он уже делопроизводитель, и не где-нибудь, а в Иностранном отделе. А затем в начале 1930-го помощник оперативного уполномоченного, комсомольский секретарь и общественник.

И пошло, и поехало. Вдруг выяснилось, что помимо отличной физической подготовки и сообразительности долговязому новичку быстро даются языки. Немецкий он учил с пожилым носителем языка из Коминтерна, а французский — с милой девушкой Марией Вильковыской, выросшей за границей. Она (как известно, чекисты и представители всех прочих профессий нередко женятся на своих преподавательницах) стала его первой женой и затем верной помощницей в нелегальных странствиях.

Однажды в конце 1990-х довелось мне увидеть и дочь Короткова от первого брака. Настойчивую, как и отец, статную, уверенно отстаивающую собственную точку зрения. Немного за мать обиженную: Вильковыская и Коротков расстались.

Но на первых порах индивидуальное обучение принесло быстрые плоды. И вот фантастика: в 1933-м «Длинный», таковым по понятной причине был один из первых оперативных псевдонимов Короткова, уже нелегал в Париже. Учится в Сорбонне, выдавая себя за австрийца и, чтобы подстраховаться по причине неважного произношения, чешского происхождения.

Как журналист, начинавший со спортивного отдела, я не могу не рассказать, как переживал он за старшего брата Павла, игравшего в составе сборной Москвы на парижском стадионе. 1934 год, наши приехали на рабочую спартакиаду во Францию, и команду собрали, что надо — не совсем из рабочих, а из лучших футболистов столицы. Среди них и Павел Коротков — будущий заслуженный мастер спорта, двукратный чемпион СССР и обладатель Кубка страны в составе московского «Динамо». Небритый (для конспирации) Александр Коротков, сидя в предпоследнем ряду переполненного стадиона, тихо болел за Павла. Вот такая заочная встреча двух братьев, о которой младший поведал пораженному старшему лишь годы спустя.

Жалел ли Александр, что он не на поле вместе с ребятами-футболистами? Думаю, уже нет. К тому времени он — еще не сложившийся разведчик, но зато действующий нелегал, выезжающий, естественно, под чужим именем и в Италию, и в фашистскую Германию, где поддерживал связь с двумя ценными источниками.

В Париже студент пытался вербовать, не всегда удачно, французских офицеров. Одна из вербовок заканчивается плачевно: французы пытаются выяснить, почему юный антрополог, такова, по легенде, будущая профессия студента Сорбонны, так активно интересуется офицерами их Генштаба. Еще не провал, но Короткова выводят от греха подальше из Франции, отправляют в 1935-м на родину.

Где он долго не задерживается. В начавшиеся чистки не попадает и отправляется в Германию по линии нелегальной научно-технической разведки. Добывает образцы нового оружия. И понимает, что война с нацистской Германией абсолютно неизбежна. Его сообщения в Центр доказывают — вооруженное столкновение двух систем лишь вопрос времени.

Во Франции, куда его снова возвращают в 1937-м, он скорее занимается политической разведкой. И еще, об этом известно не доподлинно, а говорится глухо, уничтожением предателей и врагов советской власти. И работа в двух столь противоположных направлениях на удивление складывается. Его коллег по закордонной разведке объявляют шпионами, расстреливают, а Александру Короткову вручают орден Красного Знамени.

Тут следует это такое привычное для кровавых годов «и вдруг». Его вызывают в Москву. Почему-то многие мои герои увольнялись из органов и подвергались репрессиям именно под Новый год. Берия в конце декабря устраивает разнос группе чекистов, публично клеймя предателями. Среди них и ошарашенный Коротков. Все молчат, орденоносец Коротков пытается очиститься от нелепых обвинений. На него смотрят с ужасом: защищать себя вот так публично в этой среде не принято.

И за все за это Короткова «всего лишь» увольняют из НКВД. А могли бы запросто расстрелять, отправить в лагерь. Другие «счастливчики», как, например, ученик и дальний родственник самого Артузова Борис Гудзь, уходили в водители автобуса, молчали, тактично пережидали в преддверии лучших времен.

А Коротков еще и пишет наркому. Это послание никак не назовешь покаянным. Он никого не обвиняет, но и не оправдывается, не клянется в любви к товарищу Сталину, а просит восстановить его в органах. Письмо резкое, по тем страшным годам — дерзкое.

И Берия по непонятным причинам возвращает Александра Короткова в органы. Как такое могло произойти? Ведь по логике Берии и прочих его единомышленников Коротков являлся типичным предателем. На Лубянку, пусть и в лифтеры, его взял Герсон, в 1938-м арестованный и в 1940-м расстрелянный. В Париже «Длинный» работал у резидента Орлова, сбежавшего на Запад. Попытка одной из вербовок закончилась экстренным выводом Короткова из Франции. Полный набор для предъявления обвинения по любимейшей Берией 58-й статье УК РСФСР. Да, за вторую командировку во Францию наградили орденом. Но в 1939-м прямо обвинили в предательстве. И он, в отличие от других, молчащих ягнят, бурно против этого протестует, обвинения отвергает, клянется, что никаким врагам советской власти его не завербовать.

Логику увольнения Короткова, как и его возвращения, проследить сложно. Да и не было здесь никакой логики. Если только предположить, что до всесильного Лаврентия Павловича дошло: лишь невиновный человек способен на подобную отчаянную дерзость. Или смелость. Вторая причина: Коротков продержался до 1939 года. Из органов были вычищены сотни и сотни. На столе Берии докладная записка проверяющих: связь Короткова с арестованным Герсоном не установлена.

А война совсем близко, что Лаврентию было совершенно понятно. Надо кому-то и работать, восстанавливать оборванные связи, передавать и обрабатывать подготовленную источниками информацию. Особенно из Третьего рейха.

В профессиональных качествах Александра Короткова сомнений ни у кого не возникало. Степанов, таков теперь псевдоним разведчика, не раз информировал о приближении войны. И его источников даже Берия считал надежными. Александра Михайловича назначают заместителем начальника 1-го отделения внешней разведки. Где он к ужасу своему понял, что в последовательно зачищенных Ягодой, Ежовым и Берией резидентурах в некоторых государствах вообще не осталось его коллег. Да, пришли по набору новые, иногда способные люди, но какие же неопытные. Даже в стране главного противника Германии резидентуру возглавляет дилетант Амаяк Кобулов, брат дружка Берии Богдана Кобулова. А помогают им еще двое разведчиков. Немецким языком на всех троих владеет лишь один. Каково это сознавать Короткову, над которым в свое время подсмеивались, что он говорит с венским, так и было, акцентом.

И в конце августа 1940-го в Берлин по приказу наркома Берии отправляется на месяц, не больше, сотрудник Степанов, он же Коротков. Полномочия, полученные от наркома лично, у него самые широкие. Может действовать и через голову Кобулова. Пусть Сталин считает, что у Советского Союза в запасе еще год, а то и два. А Берии нужна объективная картина обстановки в столице Третьего рейха, о чем Степанов получил задание добросовестно информировать наркома Берию напрямую. Он мог откровенно высказывать в донесениях свои собственные суждения, если они даже расходились с мнением посла или резидента.

Как ни странно, Кобулова это положение устраивало. Пусть Степанов берет на себя всю ответственность. Ясно, что тот профессионал, но до поста резидента не дорос и на эту должность не претендует. Коротков тоже при своих. При таком раскладе Кобулов вряд ли решится вмешиваться в его работу.

Рисковать, в том числе и жизнью, в фашистской Германии Александру Михайловичу приходилось неоднократно. А в его распоряжении был всего лишь месяц.

Коротков постарался побыстрее установить, что сталось с ценнейшими нашими агентами, связи с которыми были на два-три года заморожены. Заморожены? Мягко сказано. По существу, вся работа с ними парализована. Ведь даже когда агент «Корсиканец» приезжал в Москву в составе немецкой делегации, на него, ждущего, как манны небесной, появления советских друзей, никто не вышел. Другой бы мог позабыть обо всем, плюнуть, но только не «Корсиканец».

И Коротков сумел разыскать правительственного советника имперского министерства экономики Арвида Харнака, действовавшего под этим оперативным псевдонимом, и его жену, тоже нашего агента Милдред («Японка»). Его потряс мужеством офицер разведывательного отдела люфтваффе Харро Шульце-Бойзен, псевдоним «Старшина». Они по-прежнему занимали важные посты, были исключительно информированы. Коротков удивился, узнав, что в подпольной группе Харнака и Шульце-Бойзена свыше 60 человек. В основном антифашисты, люди твердых убеждений, даже в труднейшее время себе и своим идеалам не изменившие. Да, этот берлинский костяк «Красной капеллы» будет уничтожен через год после начала войны с СССР. Но до этого они успели передать столько полезных, ценнейших сведений…

Коротков оставался единственным не расстрелянным и не репрессированным разведчиком, кто знал «Брайтенбаха» — Вилли, если полностью Вильяма, Лемана в лицо. И, соблюдая максимум предосторожности, вышел на связь с агентом. Леман был кадровым сотрудником гестапо, гауптштурмфюрером СС. Никто его не вербовал. Он был, по терминологии спецслужб, инициативником, то есть сам предложил свои услуги советской разведке добровольно еще в 1929 году. Одно время в его обязанности входило наблюдение за иностранными дипломатами, в том числе сотрудниками нашего постпредства, торгового представительства, других учреждений. Именно благодаря «Брайтенбаху» удалось избежать арестов и вывезти из Германии нескольких советских разведчиков, попавших в поле зрения гестапо.

Коротков был приятно удивлен. Запросы «Брайтенбаха» отличались скромной разумностью. Скорее Леман работал на идейной основе. Лишь однажды, еще в 1930-х, когда Вилли здорово заболел, по приказу руководителя ИНО Артура Артузова ему передали солидную сумму денег на лечение. А потом, чтобы не вызывать подозрений, деньги эти остроумно легализовали: «подстроили» Леману выигрыш в тотализаторе на берлинском ипподроме… «Брайтенбах», передавший, между прочим, в Москву информацию о первых испытаниях боевых ракет дальнего действия молодого инженера Вернера фон Брауна, был единственным нашим агентом в гестапо.

Выход на Лемана был совершен вопреки всем канонам разведки. Сначала Степанов — Коротков разыскал его жилище. На счастье, тот оставался все в той же скромной квартире. Потом, дежуря у его дома по утрам, незаметно доводил агента до работы. Установил, что «Брайтенбах» все так же трудится в гестапо. И только после этого условным, заранее оговоренным телефонным звонком вызвал на встречу. Маленькая пивная на окраине города, где легко затеряться двоим скромно одетым людям. «Брайтенбах» захватил с собой ценнейший документ: копию доклада начальника Главного управления имперской безопасности Гейдериха «Советская подрывная деятельность против Германии».

Да, Леман был готов к продолжению сотрудничества, и Степанов передал его на связь сотруднику резидентуры Журавлеву.

Командировка «на месяц» затянулась. В Берлине Коротков провел полгода. Антифашисты из «Красной капеллы» и «Брайтенбах» постоянно предупреждали о подготовке Гитлера к войне с СССР, и Александр Михайлович, к тому времени назначенный заместителем резидента, передавал информацию в Центр. Строго говоря, их данные лишь подтверждали его тревожные опасения. Но с начала 1941 года сообщения о том, что громыхнет совсем скоро, вот-вот стали нарастать снежным комом. В мартовском донесении Короткова, адресованном лично наркому Берии, были и такие строки: «Решен вопрос о военном выступлении против СССР…» Сам разведчик был настолько убежден в достоверности информации, стекавшейся к нему сразу из нескольких источников, что предложил принять немедленные меры для отработки связи со своей немецкой агентурой во время наступающей войны. А Леман предупредил его, что сотрудники гестапо фактически переведены на казарменное положение. К тому же самому «Брайтенбаху» приказали переговорить с отставными ветеранами уголовной полиции: надо возвращаться на работу, на востоке предстоят большие дела, куда и отправятся сотрудники из Берлина. А старым кадрам придется занять их место. Но ненадолго, ибо в результате блицкрига, и Коротков возмутился этой нацистской наглости, СССР будет разгромлен уже к зиме.

И в отличие от того, что иногда пишется, будто все тревожные сообщения уходили в никуда, информация от агентов Короткова воспринималась в Москве серьезно. Леману всегда доверяли.

А теперь Центр оценил работу «Старшины» и «Корсиканца» и стал думать над тем, как обеспечить с ними связь во время неизбежной войны. По крайней мере для Харнака и его группы начали присылать с дипломатической почтой рации, шифры, коды, деньги… Но Коротков просто физически не смог передать антифашистам всю аппаратуру и немецкие марки, доставленные из Москвы во второй половине июня. А радист резидентуры не успел как следует обучить работе на рации немецких антифашистов.

А Вилли Леман назвал точнейшую дату нападения. Утром в четверг 19 июня 1941 года в посольском кабинете сотрудника разведки Бориса Журавлева, выходящего на связь с «Брайтенбахом», раздалась комбинация из двух звонков. Они различались определенным интервалом и продолжительностью. Такова была договоренность: звонили из двух разных телефонных автоматов, но расположенных близко друг от друга. Эти звонки означали срочный и категорический, безотлагательный вызов на экстренную встречу. На нее мгновенно отправился не заместитель резидента Александр Коротков (так значилось во многих публикациях), а его непосредственный подчиненный Борис Журавлев. Встреча длилась всего несколько минут. Создалось впечатление, что «Брайтенбах» даже забыл о правилах конспирации. Обычно сдержанный, он едва выдавил: «Война. Все решено и бесповоротно. В воскресенье, 22-го. В три утра. По всей линии границы, с юга на север. Объявление будет формальное. Одновременно с первой бомбой. Прощайте, товарищ!» Так что вряд ли после всего этого можно десятилетиями говорить о «внезапности» фашистской агрессии.

Шифрограмма в Москву ушла немедленно, и чтобы придать ей, и без того наиважнейшей, еще более солидный вес, не от резидентуры, а по линии дипломатического представительства. Да, точнейшая дата прямо из гестапо давала почти трое суток Стране Советов на подготовку к отражению атаки.

Когда началась война, Коротков находился в Берлине. И даже в эти дни успел немало. Хотя уже в три часа утра 22 июня здание советского посольства было оцеплено эсэсовцами, почему-то в стальных касках и с карабинами в руках.

Единственным дипломатом, которому по предварительной договоренности можно было выезжать в немецкий МИД в сопровождении начальника охраны посольства офицера СС Хайнеманна, был назначен Валентин Бережков — хороший друг Короткова.

Он и помог разведчику вырваться из посольства. Бережков переговорил с Хайнеманном, придумав версию, по которой Коротков хочет проститься со своей возлюбленной — красавицей немкой и передать ей подарок.

Возможно, даже вероятно, что эсэсовец с самого начала понимал, что все это — игра. Однако Коротков был в курсе того, что Хайнеманн, руководивший охраной посольства уже два года, не проявлял неприязни к советским, охотно с ними беседовал. Так что был шанс, что он игру примет. Коротков деликатно переговорил с ним, предложив оставить в распоряжение эсэсовца свои накопления. Ведь при депортации из Германии советским гражданам разрешалось захватить с собой лишь чемодан с личными вещами и одеждой плюс 100 марок. Коротков отдал Хайнеманну тысячу.

Игра была все той же. Но наш разведчик обставил все это красиво, сказав, что пусть уж Хайнеманн на эти деньги оплатит свое парадное обмундирование, все равно пропадать его маркам. Дважды 22 и 24 июня немец вывозил Короткова в город, высаживая где-нибудь около метро. Часа через два подбирал в другом назначенном месте, и они возвращались в посольство. За это время Коротков звонил по телефону-автомату «Корсиканцу» и «Старшине», передавал инструкции, рацию, шифры, деньги…

Опасно смертельно. Ведь уже шла война, а тут советский разведчик расхаживает по Берлину да еще встречается с агентами. Окажись Хайнеманн провокатором, Короткова не спас бы никакой дипломатический паспорт. Он бы мог запросто навсегда исчезнуть в подвалах гестапо. Ведь формально Коротков все время находился в посольстве. 2 июля, когда советские дипломаты уезжали из Берлина, он попрощался с начальником охраны. Тот дал понять, что понял: «красавица немка» тут ни при чем. «Возможно, — сказал Хайнеманн, — мне придется когда-нибудь сослаться на эту мою оказанную вам услугу. Надеюсь, она не будет забыта».

После войны Коротков пытался разыскать Хайнеманна. Не сумел. В 1942–1943 годах были уничтожены почти все члены «Красной капеллы», жившие в Берлине. Но совершенное ими, Коротковым, другими нашими разведчиками все равно так или иначе приближало час Победы…

Вилли Леман был убит гестаповцами. Оберштурмфюрер СС Вилли Леман на Лубянке проходил сначала как агент А/201, а затем под псевдонимом «Брайтенбах». И, знаете, что поразило лично меня больше всего? До чего же сложна — непредсказуема человеческая судьба. Педант, непревзойденный конспиратор, осторожнейший и опытнейший агент, не позволяющий себе ничего лишнего ни в разговорах, ни в выпивке, был умерщвлен в Доме смерти берлинской тюрьмы Плетцензее в конце 1942 года.

А его непутевый соратник и друг, бывший полицейский Эрнст Кур, он же Раупе, он же агент А/70, с помощью которого Леман и установил еще в 1929 году связь с нашими, вышел сухим из воды. Не просыхающий хронический алкоголик, выпивающий после получения денег от советской разведки 17 рюмок коньяку в разных пивных точках, нашпигованных сосисками и шпиками. Болтун, звонящий подшофе своему советскому куратору прямо домой и спрашивающий: как это по-русски «пролетарии всех стран…»? Человек, которого советская разведка вывезла на несколько лет от греха подальше в Швейцарию — только бы не навел, не выдал Лемана. Грубиян, на которого жаловалась в полицию собственная сожительница и чью квартиру несколько раз обыскивало гестапо, ибо гражданскую жену заподозрили в коммунистических симпатиях… И этот Кур выжил, выдюжил, пишу об этом не без определенной симпатии, и даже продолжил сотрудничество с советской разведкой в послевоенные годы. Он был исключен из агентурной сети лишь в 1950 году, да и то лишь по возрасту: бесшабашному агенту, завербованному в 1928-м, шел уже восьмой десяток. Вот она, судьба!

А Леман, скромный, незаметный, был бесценен. И не потому, что оказался единственным в своем роде. Его эффективность, как стало понятно из рассекреченных архивных материалов, фантастическая. Неприметный «дядюшка Вилли» работал бок о бок с такими зловещими фигурами фашистских спецслужб, как Мюллер и Шелленберг, и ухитрился обмануть всех, всех до единого. Он напередавал в Центр ценнейших сведений на 28 томов! Предупреждал о готовящихся арестах советских разведчиков и агентов. Давал подробнейшие описания структур гестапо. Сообщал о политических и военных планах Гитлера. А чего стоило одно лишь официальное вступление в члены СС. Леману, как и всем остальным, пришлось документально доказывать свое арийское происхождение вплоть до 1800 года, а чтобы претендовать на офицерское звание — до 1750-го! И все эти тщательнейшие проверки он прошел, был номинально зачислен в 44-й Берлинский штурмовой отряд СС.

Один из старейших работников гестапо назвал точную дату — 25 апреля 1941 года — предстоящего вторжения в Югославию. Это имело огромнейшее значение: Гитлеру пришлось отсрочить войну с Советским Союзом. И теперь можно понять, чем же объясняется разнобой в датах начала нападения на СССР — о них регулярно передавали в Центр самые разные источники советской внешней и военной разведок.

С началом войны связь с «Брайтенбахом» была прервана. Впрочем, к весне 1942-го Центр не сумел восстановить ее ни с одним из своих берлинских агентов, включая участников мощной «Красной капеллы». Но 5 августа 1942 года в район между Брянском и Гомелем были сброшены на парашютах два советских агента — два немца-антифашиста Хесслер и Барт. Через неделю пара радистов с двумя рациями, действовавшая под видом отпускников, добралась через Варшаву и Познань до Берлина. Задача — восстановить связь с «Красной капеллой», а уж потом с «Брайтенбахом»…

Хесслер и Барт не справились с заданием и провалились. Провал двух агентов произошел по вине Барта. Уж слишком он боготворил свою жену. И, узнав, что она в роддоме, нарушил приказ, поспешил в больницу. Где и был арестован гестапо. Неужели слежка была настолько тотальной?

Барт под пытками выдал Хесслера, выдержавшего все пытки и не сказавшего ни слова. А Барт вывел на «Красную капеллу», вступил в радиоигру с советской разведкой.

По его наводке арестовали «Брайтенбаха». Его громкий провал означал бы конец карьеры многих людей в гестапо. И Мюллер сделал все по-тихому. О последних днях и часах Лемана известно мало. Кроме того, что замучили его в тюрьме Плетцензее. Жене Маргарет сказали, что ее муж скончался во время секретной командировки, а сообщение о его смерти появилось в официальном информационном бюллетене РСХА 29 января 1943 года…

Чтобы сохранить тайну, Маргарет Леман даже не тронули. Сразу после войны ее отыскал в Берлине ставший полковником Александр Коротков. Его усилиями вдова агента «Брайтенбаха» получала усиленный продовольственный паек. Еще через несколько лет Александр Коротков, генерал и руководитель советской нелегальной разведки, вручил Маргарет Леман в присутствии нескольких своих сотрудников золотые часы с надписью «На память от советских друзей». Да, вспомнить есть о чем.

А летом 1941 года Коротков относительно благополучно выехал из Берлина. Эшелон с интернированными советскими дипломатами прибыл в Москву в июле. Александр Михайлович тут же включился в работу. Возглавил немецкий отдел внешней разведки. Отвечал за заброску разведчиков и наших агентов в Германию и в страны фашистского блока.

Коротков организовал специальную школу, где готовились для заброски в фашистский тыл советские нелегалы. Довелось ему побывать в Афганистане. Установив тесные связи с английской разведкой, удалось предотвратить готовившийся там фашистский переворот. Несколько раз полковник Коротков отправлялся в Югославию. Встречаясь с Тито, передавал считавшемуся тогда верным нашим другом маршалу личные послания Сталина.

Есть основания считать, что работал и за линией фронта.

Для меня лицо Короткова хорошо знакомо. Я всегда всматриваюсь в кадры кинохроники, снятой в момент подписания Акта о капитуляции фашистской Германии в Карлсхорсте. Ведь там присутствовал и мой отец — фронтовой корреспондент Совинформбюро и «Известий». И всегда вижу высокого офицера — полковника, стоящего рядом с растерянным фашистюгой — фельдмаршалом Кейтелем. Это и есть Александр Коротков.

После войны Коротков возглавил нелегальную разведку. Затем помогал создавать органы безопасности в ГДР.

Но отношения с председателем КГБ СССР Александром Шелепиным не сложились. Их взгляды на грядущее развитие событий в Германии были крайне противоположны. В 1961 году после разговора с Шелепиным генерал-майор Коротков был почти уверен: из разведки при этом начальнике ему придется уйти. Но на следующий день на заседании в ЦК КПСС откровенный и стратегически обоснованный доклад генерал-майора Короткова о сложнейшей ситуации в ФРГ и в ГДР был неожиданно встречен с пониманием. Шелепин от выступления отказался. Вопрос об увольнении в такой обстановке был неуместен.

И Александр Михайлович отправился сбросить стресс на свои любимые динамовские корты. О матче с партнером — бывшим председателем КГБ СССР, а в то время уже начальником ГРУ генералом армии Иваном Серовым вспоминали потом многократный чемпион СССР по теннису Борис Новиков и его сын Андрей — корреспондент ТАСС. Коротков играл спокойно, уверенно подавал, передвигался по корту. Допустив две двойные ошибки на своей подаче, подошел к сетке. И упал, словно подкошенный. Новиков быстро подбежал к нему — Коротков был мертв: разрыв аорты.

Герой из «Мертвого сезона»

Конон Молодый

Фронтовой разведчик Конон Трофимович Молодый превратился в нелегала сэра Гордона Лонсдейла. Об отце рассказывает сын — Трофим Молодый.

— Трофим, сразу вопрос: правда ли, что в годы войны ваш отец работал со знаменитым теперь нелегалом Абелем — Фишером? Сам читал, да и писал, основываясь на изданных за рубежом книгах, будто где-то в 1943-м юный Молодый, засланный в тыл к фашистам, был пойман и доставлен на допрос. А офицер абвера, это был Абель, его узнавший, надавал вашему папе пинков и буквально вышвырнул за порог.

— Сплошная трепотня, выдумка. Истина в ином. В годы войны отец действительно служил во фронтовой разведке артиллерийского дивизиона, с НКВД, понятно, никак не связанной.

Я был знаком с дядей Вовой Чеклиным, старшим его группы, в составе которой отец ходил за линию фронта брать «языков». Служили, как они говорили, «весело», но какое же жестокое было время. И Чеклин, умерший еще раньше отца, мне рассказывал, что после одной такой удачной зимней вылазки доложил он в штабе о взятом «языке» и возвращался знакомой всем его разведчикам тропинкой в их землянку. А его ребята понатыкали в сугробах замерзших мертвых немцев с оружием в руках. Идет дядя Вова такой спокойный, поворачивает к землянке — а тут фашисты. У него рефлекс — падает, стреляет чуть не в упор, а они стоят. И из-за бугорка — дикий хохот. Это его ребята. Что вы хотите. Молодые парни 1922 года рождения. Вот так они его разыграли. А отца призвали в 1940-м. Награжден двумя орденами Отечественной войны 1-й и 2-й степени, медалями «За боевые заслуги», «За отвагу»…

Орден Красной Звезды получил весной 1945-го. Никак наши не могли взять Кенигсберг. Нужен был хороший «язык», не солдат, а у разведчиков — ну никак. И наткнулись они на какое-то странное место: ворота, въезжают автомобили и словно под землю проваливаются. Причем днем машины все больше обшарпанные, вечерами — «мерседесы», «опели». Подобрались разведчики поближе, разузнали. Оказалось, что в подземном бункере разместили немцы публичный дом. Утром туда — солдаты, вечерами — уже офицеры. Наши их накрыли, захватили кучу офицеров. Командиру группы — Боевое Красное Знамя, отцу, тогда лейтенанту, — Красную Звезду.

— Это чем-то отдаленно похоже на то, что приходилось делать во внешней разведке уже после войны. Только не брать «языков», вербовать нужных и важных людей.

— До внешней разведки надо было еще «доехать». Расписался отец на рейхстаге, и в 1946 году он, уже демобилизованный старший лейтенант, погнал домой на трофейной легковушке. И под Москвой его остановили, машину отобрали.

— Так ведь только под Москвой. Надо было проехать через всю Европу. Это мог сделать лишь человек, наделенный определенными способностями. Тут тоже проглядывается будущий разведчик.

— Возможно, но до разведки было еще далеко, — замечает Молодый-младший.

А я бы сказал, что дорогу к ней Конон Молодый прокладывал сам. Сознавал ли, что ждет его? Не уверен. Но, демобилизовавшись, фронтовик Молодый без всякой помощи поступил в престижный московский институт. Был человеком способным, учился хорошо. Особенно здорово давались языки. Английский — как родной, с американским произношением.

Ну, это понятно: детство с 1932-го по 1938-й Конон провел у тети Анастасии Константиновны, старшей сестры своей мамы Евдокии Константиновны, в США. Отец Трофим Кононович скончался в Москве от инсульта, был он далеко не стар, семье ничего не оставил, и жена с детьми бедствовала. Денег никаких, в стране голодно, введена карточная система. Всяческими правдами и неправдами Конона удалось вывезти в Калифорнию.

Учился, радуя тетю и преподавателей, однако страшно скучал по дому. Тетя Анастасия Константиновна не хотела отпускать любимого племянника в Москву, но он показал характер и с помощью сотрудников советской дипломатической миссии был отправлен на родину. Так что школу заканчивал уже дома.

А после войны в институте всерьез взялся за китайский и выучил его. У сына Трофима хранился учебник китайского, который его отец написал в Москве еще студентом, взяв в соавторы настоящего носителя этого труднейшего языка. Может, помимо таланта сказались и гены? Ведь родители Конона были профессорами. Да, наверное, и жизнь в Калифорнии, когда судьба забросила паренька в совсем новую среду, пробудила способность к языкам. Как бы то ни было, Молодый помимо английского знал немецкий, легко освоил французский.

Сын Трофим уверен, что именно в институте люди из советской внешней разведки заинтересовались студентом-полиглотом: прошел всю войну фронтовым разведчиком, член партии с 1942-го, с американскими реалиями за восемь лет жизни в Штатах знаком прекрасно. Из кого же еще, как не из таких преданных и надежных готовить нелегалов?

С 1951 года, как полагает Трофим Кононович, отец проходил специальную подготовку. Из него, учившегося на специальных курсах уже под другой фамилией, тщательно лепили профессионала. Конечно, нелишними оказались и кое-какие военные навыки. Хотя разведка фронтовая и нелегальная — это небо и земля.

А где-то в конце 1953-го — начале 1954-го Конон Молодый напрочь исчез. Родным, друзьям, сокурсникам сообщил, что по распределению отправляется в Китай, в провинцию отдаленную и недоступную. Для молодого специалиста командировка по тем временам завидная. Даже родственники ни о чем не догадывались.

Жил Трофим с мамой, бабушкой и маминой сестрой в густонаселенной квартире на Новоостаповской в Пролетарском районе. Отец в то время был действительно далеко, но если раз в год или даже чаще выбирался в Москву из далекой своей китайской тьмутаракани, все были счастливы. Наша разведка придумывала Молодому такую легенду, которая полностью оправдывала его отсутствие в Лондоне. Практика тогда отработанная: из Англии на материк в Европу выезжал мистер Лонсдейл, где-нибудь в Париже или Цюрихе ему меняли документы, и в Венгрию, ГДР или Польшу приезжал человек совсем под другой фамилией. А оттуда и до Москвы этому «иностранцу» оставалось совсем недалеко. И подарки домашним привозил соответствующие. Трофиму, к примеру, расписные тарелочки с фанзами, китайские картиночки. Да, товарищи из Центра легенду прикрытия соблюдали со стопроцентной достоверностью.

Конон писал подробные отчеты, получал новые задания, и вскоре в Лондоне вновь появлялся мистер Лонсдейл. Раньше же все не было так компьютеризировано, как сейчас, при пересечении границы следов не оставляли.

Возникала необходимость отправить письмо сыну и мужу, и домой к Молодым приезжали любезные люди «из МИДа». Китайская провинция такая далекая, что посылать туда или оттуда письма — бесполезно, не дойдут. Так что, пожалуйста, пишите, мы обязательно передадим с оказией.

А Конон Молодый в это время уже работал в Северной Америке. Легенда была такая. Его «папа», канадец Лонсдейл, действительно погиб на войне, «мама» — умерла. Их документы, как и метрика сынишки Гордона, имевшиеся у советской разведки, были подлинными. И вот в Канаде появился начинающий бизнесмен Гордон Лонсдейл, он же советский разведчик под псевдонимом Бен.

Там, как полагает Трофим Молодый, его отец пробыл месяца три-четыре. Легализовался, получил уже совсем подлинные документы. И в Америку приехал, чтобы, опять-таки по легенде, получить хорошее образование. Оттуда — в Лондон, где, как совершенно верно вычислили еще в Москве, учеба обходилась гораздо дешевле. Да и в Штатах долго оставаться было нельзя: не будешь же годами раздумывать, куда ехать учиться, не состыковывалось бы это с легендой. И как бы Гордон объяснил, на что он живет в Нью-Йорке? Потому и торопился с отъездом.

Тут во время всех этих переездов произошла классически неприятная история, которая может случиться с любым, даже самым подготовленным разведчиком-нелегалом. Характерно, что, по рассказам лично знакомых мне нелегалов, случайные встречи с хорошо знакомыми людьми из прошлой, реальной, а не залегендированной жизни, происходили в международных аэропортах.

Банальщина, однако какая опасная. В парижском аэропорту к нему бросился с объятиями однокашник Жора Маслов. И здорово обиделся, когда Конон Молодый, пять лет с ним проучившийся, не признал дружка за своего.

А до Европы Бен прошел отличную стажировку в Нью-Йорке. Опытнейший нелегал Абель — Фишер, резидент советской разведки в Штатах, опять-таки по мифическому преданию, авторство которого принадлежит Молодому, увидев его впервые на конспиративной встрече, воскликнул: «Партизан!» Правдивость эпизода оставим на совести Конона.

Но вот то, что им пришлось не так долго проработать вместе, сомнению не подвергается. На связи с Молодым находились ценнейшие агенты-американцы — супруги Моррис и Лона Коэн. Так Лонсдейл набирался опыта. То, что он изучал в теории в подмосковной разведывательной школе, теперь приходилось осваивать на практике: устройство тайников, выемка и закладка информации, ее передача, встречи с агентами… Постоянная проверка, нет ли «хвоста»… Работа с Фишером и Коэнами пошла Бену на пользу.

Возможно (это всего лишь версия Трофима Молодого), но Центр специально, еще в США, познакомил его отца с Моррисом и Лоной. Трофим полагает: уже тогда планировалось, что в Лондоне они после вывода из США станут радистами Бена. Сам Конон Молодый уже в Москве любил повторять, и Трофим крепко его слова запомнил, что «успех в разведке всегда приходит по плану». Так и получилось, только в Англии Коэны работали уже под именами другими — Питера и Хелен Крогер из Новой Зеландии. А Питер Крогер, он же Коэн, в Москве незадолго до своей кончины рассказывал мне в подробностях: в Нью-Йорке именно Бен стал одним из наиболее приятных и доброжелательных его связных. Так что личный, чисто человеческий контакт, без которого в разведке сложно, был установлен еще в Штатах.

Но давайте вернемся в Англию, предлагает Трофим Кононович. Там его отец взялся за изучение китайского языка — на сей раз в Лондонском университете. Начинающему коммерсанту и студенту Гордону Лонсдейлу было уже, как и почти всем его однокурсникам, за тридцать. Возраст этот никого не смущал. Во-первых, война отодвинула для американцев и англичан сроки учебы. Во-вторых, брались штурмовать китайские иероглифы люди зрелые, имевшие уже по одному, а то и по два диплома.

Все они объясняли стремление освоить экзотический тогда для Европы и Штатов язык одним: страстным желанием сделать хороший бизнес в набиравшей силу громаднейшей азиатской стране.

Но еще в Москве, когда решалось, где приложить Конону лингвистические и прочие способности, было решено остановиться именно на китайском. В Центре справедливо рассудили, что и американская, и британская разведки перед отправкой в КНР направляют своих офицеров в университет, чтобы как следует подучить язык предполагаемого противника.

Что почти стопроцентно подтвердилось. Вместе с разведчиком из Москвы в университете китайский «грызли» его западные коллеги. Все они были выявлены Беном, данные на них переданы в Центр. Один из однокурсников даже признался ему на прощание: «Знаешь, Гордон, из всей нашей группы только ты и я — не разведчики».

Конону Трофимовичу тогда вообще пришлось нелегко. Автору учебника китайского языка надо было делать вид, что он его совсем не знает.

А однажды другой сокурсник из Израиля чуть не заставил Конона — Гордона рассмеяться и нарушить всю конспирацию. Учил пить фронтовика-разведчика русскую водку маленькими рюмками и крошечными глотками.

Вообще случалось со студентом Лонсдейлом немало любопытного. Как-то вместе с большой группой студентов с разных курсов они выехали на лоно природы. Среди загоравших и хорошо знакомые ему коллеги по учебе, и несколько впервые встреченных им молодых людей. Один из них и ринулся в речку, да как замахал руками, поплыв привычными у нас, однако совсем не принятыми в Британии саженками. Гордон наблюдал за ним с понятной тревогой. Как выяснилось, внимание на необычный стиль обратил не только он. После этого заплыва в университете студент тот больше никогда не появлялся. Осторожные расспросы Лонсдейла закончились ничем: уехал, куда-то перевелся. Короче — навсегда исчез.

В Англии Бен завербовал нескольких агентов, добыл немало ценнейшей информации. Получил он в том числе образцы военной химической продукции, разработкой которой как раз и занимались в секретной английской лаборатории в Портон Дауне немецкие ученые, служившие в годы войны еще Гитлеру. Кстати, отсюда и одна из сюжетных линий кинокартины «Мертвый сезон». В фильме штрихами, тонкими и не слишком автобиографичными, обозначена судьба советского разведчика Молодого, а не Абеля — Фишера, как до сих пор уверены многие этот фильм посмотревшие и полюбившие.

Успешно шла и коммерческая деятельность Бена. Он сэкономил немало средств для советской разведки. Игровые автоматы приносили Гордону Лонсдейлу немалые доходы, превратив его в независимого человека. Так что обычно непростой для разведчиков-нелегалов вопрос — как объяснить окружающим, откуда деньги — отпал сам собой. После того как в 1959 году Лонсдейл был удостоен золотой медали на Брюссельской международной ярмарке, сама королева присвоила ему титул сэра. Тут невольно вспоминается мне еще один герой этой книги — нелегал Григулевич, «дослужившийся» до звания посла.

Удачливый коммерсант Лонсдейл аккуратно отчитывался и перед британской казной, платя налоги, и перед Центром. Дома Молодый подсмеивался, клялся, то ли в шутку, то ли всерьез, что сделал состояние благодаря политэкономии и учению Карла Маркса.

И, даже попав в тюрьму, Молодый сумел заработать огромные по тем временам деньги. Еще во время судебного процесса волею обстоятельств заключил он с одним крупным британским издательством контракт. За книгу «20 лет секретной службы» с описанием собственной жизни ему полагалось 100 тысяч фунтов. Вот уж где Конон Трофимович дал волю богатой фантазии. Сын, потом переводивший опус с английского на русский, называет его бредом, настолько в книге все намеренно запутано. Как, например, эпизод с немецким офицером (Абелем), отпустившим партизана Молодого, да еще и проводившим его пинком по копчику. Сам Конон Молодый, вернувшийся после отсидки домой, откровенно смеялся над этим своим сочинением. Однако отсюда и многочисленные мифы о Бене. В его писания поверили, растиражировали на многих языках и пошли по миру гулять легенды о Гордоне Лонсдейле. Но британцы об этом и не подозревали, рассчитались с сидевшим в тюрьме автором сполна, а он, как и полагалось в те годы, передал весь гонорар до последнего пенса родине. Правда, потом книгу рискнули перевести коллеги по социалистическому лагерю — поляки. Ведь и предал Конона, и не только его, их соотечественник, да и один из поставщиков информации, с которым Бен работал в Англии, был завербован в Варшаве. И вот мизерную сумму за публикацию этого перевода на польский Конону Трофимовичу милостиво разрешили получить в Москве.

А из Лондона всю добытую Беном и его источниками информацию в советскую столицу передавали скромные владельцы букинистического магазина Хелен и Питер Крогер. Они же знакомые по США Лона и Моррис Коэн — идеальные связники и радисты советского резидента Бена.

Как-то в 1959 году Молодый приехал на квартиру своих радистов с высоченной температурой. Элементарно порезал руку, а началось заражение крови, предлагали даже ампутацию, иначе, мол, гангрена. Помог врач-китаец, вылечивший какими-то своими экзотическими методами. Однако, несмотря на дикую боль, встречу с радистами пропустить было никак нельзя. Бен попал прямо на сеанс радиосвязи с Москвой. И тут тетя Лона, как называет крестную Трофим, прочитала ему только что полученную радиограмму: «Трофим, 53 сантиметра». Конон переспрашивает, не понимает. Тут Лона ему: «Дурак, у тебя сын родился». И Молодый, отметив после выздоровления счастливейшее событие, предложил друзьям стать крестными его сына. С тех пор Конон Трофимович так и обращался к Коэнам, уже в Москве говорил жене Гале и Трофиму: «Поедем к крестным».

Замечу: в судьбе Конона Молодого осталось столько непонятного, что часть этого то ли специально, то ли по ошибке накрученного коснулась и биографии сына. В одной из книг написано, будто родился он в 1959 году в Варшаве. Трофим Кононович усмехается. Нет, родился в 1958-м и не в Варшаве, а в Москве.

Арестовали Молодого в 1961-м, как я уже написал, из-за предательства офицера польской разведки. Имя мерзавца, утопившего многих своих и иностранных разведчиков, Михаил Голеневский. В 1961-м приговорили к 25 годам заключения. Всю вину Гордон Лонсдейл взял на себя. Однако и Крогеры, не сказавшие на суде ни слова, и британские агенты Бена, решившие сотрудничать с местной контрразведкой, получили неожиданно суровые сроки заключения.

Несколько неправдоподобно, но именно в лондонской тюрьме Уормвуд-Скрабс судьба свела Бена с другим пленником и тоже советским разведчиком Джорджем Блейком, приговоренным за шпионаж в пользу Советов к 42 (!) годам. Бен поражал загрустившего было Блейка невиданным в тюремных стенах оптимизмом. Спорил с англичанином, доказывая ему, что через несколько лет они с Джорджем встретятся на параде в честь 7 Ноября на Красной площади. Удивительно, но так и случилось. Отсидевшего несколько лет в тюрьмах ее величества Бена обменяли в 1964-м на англичанина Гревилла Винна — связника предателя Олега Пеньковского. А Блейк с помощью ирландских друзей бежал из тюрьмы и добрался сначала до ГДР, затем и до СССР.

Дома в Москве об аресте сына, мужа и отца даже не знали. Только когда в Лондоне уже вовсю шел судебный процесс, к Галине Петровне пришли и сказали: ваш муж — советский разведчик, ему грозит долгое тюремное заключение. «Мама была в шоке, от которого было трудно оправиться», — вздыхает мой собеседник Трофим Кононович. Потом сообщили и о жесточайшем приговоре. Маленький Трофим, было ему три года, никак не мог понять, почему мама все время грустит и плачет.

Отец не любил рассказывать домашним о тюрьмах ее величества. Правда, изредка, но проскальзывало в разговорах, что сначала, когда Гордона Лонсдейла еще надеялись перевербовать, держали его в одиночной холодной камере. Отключали свет, а потом ночью включали, не давая спать. Но стойкость Гордона скоро убедила и настойчивых англичан: этого парня никогда не сломать. И Гордон Лонсдейл зажил обычной тюремной жизнью, стараясь не выделяться среди сокамерников. Сбавил в весе, ходил на прогулки, работал над книгой. И ждал, терпел, веря, что свои не бросят и в беде не оставят.

Уже потом, после возвращения отца из Англии, Трофим Молодый познакомился и с другом своего отца Вильямом Фишером — Рудольфом Абелем, и его дочерью Эвелиной. И той семье сообщили об аресте Абеля — Фишера без излишних подробностей. Вроде бы конец 1950-х — начало 1960-х, хрущевская «оттепель», однако подробной информацией родственников арестованных разведчиков совсем не баловали.

Правда, когда в апреле 1964-го Конон Трофимович вернулся домой, семье довольно быстро дали двухкомнатную квартирку в доме на Фрунзенской, где и сейчас живет немало чекистов. Трофиму только-только исполнилось шесть, а как раз накануне отца обменяли. Пришел он из детского сада, мамы дома нет. Куда делась — неизвестно. И вдруг — отец. «Мне было так хорошо, что у меня есть отец, что все это не сказки. — Трофим Кононович вздыхает. — Я же не знал, кем он был, где. На все мои вопросы отвечали — папа далеко, в Китае. Я-то сам этого не помню, но мама мне рассказывала, что так я грустил без отца, даже милиционеров за сапоги обнимал, думал, что сапоги — папины. И наступило в моей жизни счастье».

Конон Молодый любил и умел водить автомобили. Сначала крутил баранку на старинной «Волге». Тот пикап еще первых выпусков с оленем на капоте терпеливо дождался его возвращения. Потом пикап продали, и хотя новое авто купить было почти немыслимо, Конону Трофимовичу это удалось. Вместе с женой, сыном и приемной дочерью Лизой от первого брака Галины Петровны четыре раза подряд, с 1966 года, ездили отдыхать на море. Встречались с теми немногими, доверием облеченными, кто знал, что за гость с семьей к ним пожаловал. Принимали хорошо.

Вопреки легендам о том, будто разведчики могут здорово выпить, Конон Трофимович, это его сын знает точно, свою меру знал твердо. Пьяным Трофим отца никогда не видел. Лишь однажды на дегустации в знаменитом Абрау-Дюрсо мать встретила подругу, вместе с которой была в оккупации. Той, дегустатору по профессии, на работе пить было не положено, и она пригласила друзей к себе домой. Вот тогда режим и был крепко нарушен. После, вернувшись в гостиницу, отец, хотя и был, по словам Трофима Кононовича, человеком исключительно демократичным, приказал: «Все, хватит. Ездим только на море».

А еще Конон Трофимович очень любил хоккей. В лужниковской ложе «А» тогда все болели за непобедимый ЦСКА, в крайнем случае за «Спартак». Конон же и небольшая группа товарищей в аккуратных пиджаках нарушали гармонию, страстно поддерживая «Динамо».

Молодый, несмотря на то, что был помоложе Фишера — Абеля, поддерживал дружеские связи со своим бывшим начальником по Нью-Йорку. Оба с увлечением, которое тщательно скрывали от других да и от себя тоже, наблюдали за съемками фильма «Мертвый сезон». Первую часть фильма оба воспринимали относительно благожелательно: там были и опознавательные знаки, и какие-то эпизоды, все же напоминавшие то, чем занимались нелегалы. А над второй серией дружно подсмеивались. Трофим Кононович твердо знает, что его отца должен был играть не Донатас Банионис, а другой актер, совсем на него непохожий. Тогда на семейном совете с участием мамы и дочери Лизы решили обратиться к молодому режиссеру Савве Кулишу с просьбой подыскать кого-то, на Конона похожего. Похожим оказался Банионис. Отец, по словам Трофима Молодого, с ним познакомился, что-то советовал. Но пришло время озвучивать картину, и выяснилось, что актер из Литвы по-русски изъясняется с сильным акцентом. Так что на озвучку пригласили знаменитого «Шурика» — Александра Демьяненко.

Наступил ответственный момент. Первый просмотр фильма. Собрался на киностудии весь художественный совет. И судьба фильма повисла на волоске. Не нравился Банионис. Совсем был, с точки зрения киноспецов, «не героическим, не видным». И Молодому пришлось его отстаивать еще во время съемок, объяснять, что героического и видного разоблачили бы моментально.

На этом же худсовете один из редакторов обвинил режиссера в незнании специфики разведки. И тут слово взял разгневанный Молодый. Прямо спросил редактора: а сам-то он специфику разведки знает? И получив невнятный ответ, выпалил: «А я — знаю. Оставьте фильм в покое». И «Мертвый сезон» появился на широком экране, который не покидает и сегодня.

Во второй половине 1980-х, когда в преддверии перестройки люди вздохнули чуть посвободнее, популярнейший актер Вячеслав Тихонов поведал в одной из газет, что воплотить образ советского нелегала, действовавшего во время войны в Берлине, ему помогло личное знакомство с другим разведчиком, вполне реальным, работавшим в Лондоне. Речь шла не о «Мертвом сезоне», а о «Семнадцати мгновениях весны». И тот нелегал и подсказал артисту, как общался в кафе одними лишь глазами с женой, вывезенной к нему на мимолетную встречу только в Англию, а не в Берлин времен Третьего рейха.

Увы, такого не было. С женой Галиной Петровной, Конон звал ее Галюшей, Бен встречался за границей лишь однажды. За несколько месяцев до рождения Трофима она, уже беременная, отправилась отдыхать вместе с Кононом к нашим в ту пору большим друзьям — чехам в Карловы Вары. А так виделась с мужем только во время его коротких наездов в Москву.

И манеру курить, по словам того же актера, он перенял у Конона Трофимовича. Но Молодый, как вспоминает его сын, вообще не курил. В семь лет мама поймала его с папироской, и он дал ей честное слово: «Больше никогда не буду». И с тех пор — ни разу. Курево, исправно получаемое на фронте, он менял на маргарин. В английской тюрьме заключенный Лонсдейл обменивал табак на бутерброды.

Ну а как складывалось у бывшего нелегала на Службе? Он по-прежнему трудился во внешней разведке. Сначала был заместителем начальника отдела, в котором служил один человек — он сам. А вскоре Конона Трофимовича, которому не исполнилось и пятидесяти, отправили с оперативной работы на преподавательскую: учил ребят, которые были готовы повторить его трудную судьбу. Пришлось вживаться в новый коллектив, работать с людьми ему малознакомыми. Наверное, это не приносило большой радости, требовало определенного напряжения.

Однако, по словам сына Трофима, отец переносил все испытания стойко. Его не наградили, как обещали, Звездой Героя, но он о наградах даже не думал. Мечтал работать и снова — нелегалом. Об этом мог рассказать только сын. Однажды в маленькой двухкомнатной квартирке Трофим невольно услышал тихий ночной разговор родителей. Отец спрашивал свою Галюшу, готова ли она снова ждать: признавался, что договорился о пластической операции, о возвращении в нелегалы. Не успел, не вышло…

Молодый был разочарован многим из того, что происходило в стране после короткой «оттепели» 1960-х. Немало повидавший за рубежом, он понимал, что можем мы жить лучше. Однажды они с Абелем, припоминает Трофим Кононович, отказались от праздничного пайка. Выдавали им такие к 7 Ноября, ко Дню чекиста. За три рубля с копейками целый набор продуктов, которых тогда в магазине было никак не купить. Сидят они с Вильямом Генриховичем в своем управлении довольные, готовые осчастливить жен и детей. И заходит тут к ним приятель, до полковника еще не дослужившийся. Смотрит на паек и, вздыхая, говорит, что ему такого «не положено». И отец с Абелем тут же пошли и весь этот продуктовый дефицит сдали. По тем временам это был еще тот поступок.

Да, находились и тогда люди решительные. Когда, наконец, обменяли Коэнов-Крогеров и вывезли из Англии сначала в Польшу, а потом в Москву, то поселили, как это обычно и делали с возвращающимися нелегалами, за городом. Вскоре Лону с провожатым отправили на Новый Арбат: смотреть выделенную квартиру. А она крошечная, неудобная. И Лона, когда к ним на дачу приехал председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов, выпалила ему прямо и откровенно: «Юрий, я девять лет отсидела в такой же квартире, только с решетками. Что, из одной камеры — в другую?»

И за это тоже Конон Молодый и его сын считали Лону боевой суперженщиной. Андропов тут же связался с хозяйственным управлением: распорядился дать Коэнам-Крогерам трехкомнатную квартиру в районе тихих Патриарших прудов. Туда и заезжал к крестным Молодый с семейством. На первых порах все разговоры с тетей Лоной и дядей Петей, так Молодые называли Коэна, переводил Трофиму отец. Вскоре Лона уже бойко шпарила по-русски, а дядя Петя использовал жену в качестве переводчицы. С детьми Молодого, особенно с крестником Трофимом, отношения установились у Коэнов теплые, прямо родственные.

Трофиму было 12 лет, когда внезапно умер отец. Мать очень много болела. Часто, по три-четыре раза в год ложилась в больницы, отправляли ее в санатории. Но все равно нервы не выдерживали. Столько прождать мужа и потерять его мгновенно. Так Галина Петровна до конца дней своих и не смогла поправиться. «И тетя Лона, и дядя Петя, у которых не было детей, даже хотели меня усыновить, — вспоминает Трофим Кононович. — Об этом тетя Лона рассказала мне незадолго до своей смерти, когда моему сыну Конону исполнилось уже лет двенадцать. Обращалась к своему начальству, просила. Но что-то тогда не получилось, сказали ей на Службе, что не могут. Моя мама об этом не знала. Лона была женщиной интеллигентной, деликатной».

Немало всякого накручено вокруг смерти Конона Молодого. Говорили, что он умер прямо во время пикника, где выпивали, закусывали. Сын, конечно, лучше других знает историю смерти отца. Конон Трофимович любил собирать грибы. Поехали 10 октября 1970 года в грибные места. Отец, как всегда, за рулем. Детей не взяли. Забрались далеко. Сели поужинать, и вдруг отец упал на траву. Мама рассказывала, что не мог пошевелиться. Пока добрались до телефона… Мать помнила только номер Абеля. Дозвонились ему, и вконец расстроенный Вильям Генрихович сумел связаться с коллегами, все объяснить и вызвать служебную машину. Но… У отца был обширный инсульт. Рок семьи Молодых: ведь и отец Конона — Трофим Кононович тоже умер вот так же внезапно.

Трофим, как и отец в юности, взялся за английский. Учился в специальной средней школе № 23 недалеко от дома. В разведчики не пошел. Но решил стать военным. Начинал в погранвойсках. В Москве служить было скучно, да и тошно. И Трофим попросился на далекую северную заставу, где сходятся границы трех наших скандинавских соседей. Так что довелось Трофиму Кононовичу дослужиться до начальника заставы. А в 1989-м майор Молодый комиссовался по состоянию здоровья. Стал бизнесменом.

Сына своего назвал, как и принято в роду Молодых, Кононом. Теперь у Конона подрастает сынишка, правильно, не ошиблись, Трофим. Так что династия продолжается.

— И, знаете, — улыбается Трофим Кононович, — моя бабушка своего сына, моего отца, называла Каничкой. И моя жена, того, конечно, не подозревая, тоже зовет сына Каничка…

Сто стран Майкла и Бетси

Михаил и Елизавета Мукасей

«Если страна нас не знала, значит, мы ее не подвели», — считали Михаил и Елизавета Мукасей — супружеская пара разведчиков-нелегалов, проработавшая в Западной Европе около 22 лет. «Эльза» и «Зефир» прожили долго, счастливо, ни разу не засветившись.

Но время приближает неизбежное. В августе 2008-го на 102-м году жизни скончался разведчик-нелегал полковник Михаил Исаакович Мукасей. В сентябре 2009-го в возрасте 97 лет умерла подполковник Елизавета Ивановна Мукасей. Теперь, когда они оба ушли, можно, наверное, рассказать кое-что новое о их необычнейшей жизни. Хотя разве есть нелегалы, чью жизнь назовешь обычной?

Они начинали еще в легальной военной разведке под крышей советского консульства в Сан-Франциско. А уже после войны супруги Мукасей стали нелегалами внешней разведки. Работали под чужими именами в разных странах, откуда глава семейства руководил группами людей, трудившимися на советские спецслужбы в нескольких регионах Европы. И за все это время — ни намека на провал.

Причиной и своих немалых успехов в разведке, и завидного долголетия супруги считают доброжелательность. «Когда окружающие видят, что ты хорошо к ним относишься, то вполне можешь рассчитывать и на доброе отношение к себе», — дружно и чуть не в один голос уверяла меня эта супружеская пара.

За десятилетия странствий и мотаний по миру у них ни единого промаха. У чужих контрразведок — ни намека на подозрения. Незаметное возвращение господ-разведчиков «Эльзы» + «Зефира» домой, где их ждали честно и до конца жизни заработанные почет, уважение. И, как полагается в таких счастливых случаях, полная безвестность.

Мне бы никогда не встретиться с ними, если бы не их дети. Это они — кинооператор Анатолий Мукасей и его жена — киноактриса, режиссер Светлана Дружинина — искренне гордящиеся родителями, предложили и настояли. Пусть и на склоне лет, но Михаил Исаакович и Елизавета Ивановна должны получить хотя бы толику причитающейся славы, публичного признания. И к чести руководства Службы внешней разведки России следует сказать, что оно поддержало это святое стремление.

…Быстрая и уверенная езда по петляющим узким шоссейным дорогам, переходящим в проселочные. Наглухо задраенные ворота с виду неприметного серого дома в ближнем Подмосковье, нежданно оказавшегося чем-то вроде старинного санатория. Вооруженная охрана, быстрая и привычная проверка удостоверений у троих моих сопровождающих офицеров с официальным занесением данных в разграфленную книгу посетителей, лежавшую на столе у коменданта. На меня — ноль внимания: за чужака отвечают люди, его сюда пригласившие.

Обстановка такая, что вопросы: «Ой, где мы?» — задавать не тянет. В принципе ясно, что попали мы в госпиталь или дом отдыха для тех, кто, как и будущие мои собеседники Михаил и Елизавета Мукасей, тесно и навсегда связал свою жизнь с внешней разведкой. И, повторюсь, совсем не с той, что зовется легальной и респектабельно таится под дипломатической или торгпредовской крышей. Вежливое предупреждение сопровождающих: «Да лучше не снимать. Никого». И сам уразумел, что снимать совершенно не надо.

Отдыхают и лечатся тут люди далеко не публичные. Полковник Абель чувствовал бы здесь себя своим среди своих. Тут скончалась дочь полковника Эвелина.

Да и моих героев не хочется тревожить щелканьем «Кодака».

Устанавливаем связь

Михаил Исаакович, высокий, с чуть сгорбившейся спиной, носит черные очки с мощными линзами. Однако не помогают ни оптика, ни операции — зрение почти ушло. Елизавета Ивановна передвигается на кресле-каталке. Отказали ноги, но, кажется, это временно. Какое уж тут фотографирование.

Всегда перед встречей с такими людьми волнуешься: как воспримут, найдешь или не найдешь общий язык, станут ли, несмотря на разрешение сверху, рассказывать, а потом удастся ли об услышанном поведать-написать.

Очень помог один из меня сопровождавших — блондин Саша. Он, так называемый «прикрепленный», как и принято в СВР, опекает эту пару «своих». Атлетически сложенный, контактный и дружелюбный, обращается с подопечными по-домашнему, но без фамильярности. Хозяина палаты величает «Майклом», дает ему, когда у того пересыхает горло, любимые леденцы, аккуратно поправляет одеяло на коленях у Елизаветы Ивановны — «Бетси». И представляет меня так доброжелательно, что отношения постепенно складываются, флюиды настороженности исчезают.

Уже потом, во время некороткой нашей беседы, когда постепенно пошли откровения, Мукасей будет время от времени брать меня за руку, объясняя: «Хочу почувствовать собеседника». Потом вдруг скажет приятное: «А вы — человек искренний». И у меня прибавляется оптимизма. Ладонь у него твердая, не старческая, голос громкий, память не подводит и рассудок ясен.

А ведь родился Михаил Исаакович Мукасей 13 августа 1907 года.

С такой чистой биографией прямая дорога в чекисты

В его родном Замостье было 350 дворов. Деревня эта в Белоруссии, а жило там много поляков. Освоил чужой язык в польской школе. Может, потом и пригодилось, а, Михаил Исаакович?

Сын, племянник и внук кузнецов с десяти лет помогал старшим в кузнице. Сделать почти что живой цветок из железа, как выходило у дядьки, еще не получалось, но профессию в целом освоил.

А потом вдруг рванул в Питер. Мечтал учиться, надеялся на везение. Но оно все не приходило, и несколько месяцев босоногий безработный каждый день бегал отмечаться на биржу труда, пока действительно не подфартило. В 1925 году его взяли «подметалой» на Балтийский судостроительный завод, где работало 17 тысяч пролетариев, к которым регулярно наезжал сам Сергей Миронович Киров. Воодушевленный речами яркого трибуна, да и подуставший от маханий метлой, исхудавший и тощий Мукасей однажды решился и попросился на работу в котельный цех. Начальник согласился взять с условием: придется сначала лезть в котлы крейсера «Парижская коммуна», что стоял на капитальном ремонте, и отбивать в них ржавчину.

— И в течение нескольких месяцев я занимался именно этой самой жуткой работой, — до сих пор морщится от воспоминаний Михаил Исаакович. — Я туда, в котлы, будь они прокляты, еле-еле влезал. Вкалывал так, что даже плакал, но никто на помощь мне не приходил.

Заставил он все-таки улыбнуться фортуну. Взяли его потом в кузнечный цех, дорос до бригадирства. Получал много премий. Однако смекнул, что о детской мечте — получить образование — забывать никак нельзя, и пошел на рабфак. Днем — кузнечный, вечером — рабочий факультет при заводе «Русский дизель». И поступление в университет на экономико-географическое отделение.

— А в один прекрасный день я получаю повестку: меня командируют в Ленинградский институт народов Востока, — и сейчас не без удивления вспоминает Мукасей.

Неужели ЧК уже приглядывалась к парню из деревни Замостье? Он говорил, естественно, на русском, белорусском и польском языках, в университете учил немецкий, в 1929 году вступил в партию. Зачислили его на бенгальское отделение, а он изучал еще и английский. Два года учебы и вдруг — нет больше института.

— Его ликвидировали, — вздыхает Мукасей. — Директора обвинили в троцкизме, а институт вообще закрыли: а если там учатся одни враги народа? И я буквально завис.

Вдруг опять повестка. Кто за ним следил и кто ворожил? Чекисты или судьба? Мукасея вызвали в Центральный комитет Коммунистической партии. Его и других сравнительно молодых и относительно образованных людей от станка поприветствовал член Политбюро. Заявил: мы вас командируем на новую работу. Кто-то посмелее осведомился: на какую же? Ответили в принятом тогда духе времени: «Вот когда вы туда прибудете, то и узнаете». Они прибыли и узнали.

— Так в конце второй половины 1930-х началась учеба в школе военной разведки, — твердо сжимает кисть моей руки Михаил Мукасей.

Даже Чарли Чаплин предупреждал: скоро война

Год учебы, по интенсивности и напряжению сравнимый разве что с очисткой котлов на заводе. И вот уже Михаил и Елизавета Мукасей с двумя детьми спешат в Штаты. В Лос-Анджелесе предстоит поработать под крышей советского консульства.

11 июля 1939 года пароход «Сибирь» отчалил из Ленинграда. В Лондоне пересадка на «Нормандию», доплывшую до Нью-Йорка, а там на поезде под названием «Сан-Хосе» в Лос-Анджелес с остановкой на пять лет.

На следующее же утро после их приезда в Лос-Анджелес в консульство пришел приятный молодой американец. Представился: «Я — из местной службы безопасности, хотел бы с вами поговорить». Разговор продолжался два часа. После этого Михаил сразу полез в подвал. Куча каких-то непонятно к чему подключенных кабелей, сплошные переплетения, а телефон на все консульство — один. Мукасей все провода, кроме телефонного, обрезал. Через 17 минут приехала машина и косивший под монтера парень уверенно заявил: «У вас с телефоном что-то не в порядке». Так что многое начинающим разведчикам стало ясно уже со второго дня.

Легальная разведка в столице Голливуда? Сам по себе Лос-Анджелес для наших военных оперативного интереса вроде бы не представлял. Но многие звезды кино, писатели, интеллектуалы были вхожи в высшие госсферы. Им доверяли и поверяли тайны даже американские президенты. Особенно Рузвельт. У каждого — своя слабость: Рузвельт обожал пооткровенничать с творческой элитой. Иногда сведения от секретаря консульства, а затем и вице-консула Мукасея шли в Центр со ссылкой на источник — «из кругов, близких к президенту».

У четы Мукасей отношения со знаменитостями завязывались теплые, доверительные. Популярнейший в СССР и известный в США писатель Теодор Драйзер звал их просто Майкл и Лиз. Захаживал в гости знаменитый музыкант Леопольд Стоковский. Мукасей частенько бывал в Академии искусств на встречах с писателями.

Почему-то быстро сошлись с Чарли Чаплином. Елизавета Ивановна вспоминает о нем, как о родном.

— Обаятельнейший был человек. При знакомстве сразу признался, что любит советских людей, а женщин — в первую очередь. Захаживал в консульство, где его встречали «на ура». Мой Миша всегда предлагал Чаплину водочки, и тот почти никогда не отказывался — умел выпить, — с одобрением говорит Елизавета Ивановна. — А за три недели до праздника Октября муж обычно заезжал к Чаплину домой, сажал в машину и вез в свой кабинет. Там Чарли Чаплин записывал на диск приветственную телеграмму для советского народа. И однажды Чаплин выпалил: «Я люблю всех вас, ваших детей и даже ваших животных».

Муж себе все это на ус накрутил. У нас была хорошая связь с советскими моряками, которые в войну совершали рейсы между СССР и Штатами. И Миша поехал на корабль, попросил сделать для Чарли что-нибудь приятное. И уже в следующий заход матросы привезли в подарок недавно родившегося бурого медвежонка. Ласковый попался зверюшка и сразу полез к Чарли миловаться. У нас даже снимок есть: Чарли целуется с мишкой, которого, конечно же, прозвали Чарли Чаплином. Он долго жил у Чаплина дома, а потом, когда подрос, актер передал его в зоопарк.

Их познакомили с кинозвездами Мэри Пикфорд и Дугласом Фэрбенксом. Те оказались славными, не испорченными славой и деньгами людьми. Пригласили Мукасеев на свою роскошную виллу, а после банкета российский вице-консул и его жена увезли с собой целую гору цветов.

Зазвала Пикфорд и на репетицию в Голливуд. Больше всего потрясли даже не сами съемки, а техника. Механика по тем временам непостижимая.

Поразили и чудеса Уолта Диснея. Он к советским относился с подчеркнутым дружелюбием. Запомнил высокого русского и его симпатичную жену из консульства. Однажды показал, как рисует своего уже тогда знаменитого Микки Мауса.

(Странно, а мне приходилось слышать, что Дисней в период маккартизма в 1950-е годы исправно стучал на своих же коллег-киношников. На любого подозреваемого в принадлежности к компартии США шел донос в ФБР за его подписью. Может, испугался, что и его, некогда симпатизировавшего левым, объявят неблагонадежным?)

А Мукасеи для себя усвоили твердо: все эти почести и знакомства — лишь благодаря тому, что они представляли великую страну.

Я же от себя позволю предположить иное. Были Майкл с Бетси симпатичной парой. И американцы да и люди из других стран, где им пришлось в дальнейшем находиться на положении нелегалов, это чувствовали. Контакты и отношения устанавливались естественно, а не по долгу службы. Вернее, не только по долгу службы.

Конечно, смысл пребывания в Лос-Анджелесе заключался не в светских раутах и приемах. Появлялись ценные источники информации. Тот же Чарли Чаплин не раз предупреждал, что Гитлер нападет на нашу страну. Возможно, догадывался о настоящей роли русского друга, потому и говорил прямо: «Майкл, передай своим, чтобы не верили этому Гитлеру». И Михаил Мукасей отправлял сообщения в Центр.

Если бы тревогу бил один только Чарли Чаплин… Все ждали большой войны. Кто-то из американцев лишь тонко намекал на это, а были и те, что набатом предупреждали: «Наци наплюют на все эти бесполезные пакты о ненападении, кому вы поверили?..» И лишь в Москве, к их удивлению, именно на эти сигналы реагировали слабо.

Но война не могла не грянуть. И многие американцы, а также русские эмигранты, которые раньше воротили нос от Советов, потянулись в консульство.

Да, Мукасей работал в военной разведке. Но он оставался и настоящим дипломатом. Быть может, прикрытие даже развязывало руки. Он чувствовал себя обязанным и перед своей попавшей в беду страной, и перед доверившимися ему американцами. Сколько тогда на него навалилось. Организация всяческих собраний и встреч. Показ военной кинохроники и советских фильмов. Рассказы наших фронтовиков, командированных в Штаты, о битве под Москвой и о победе в Сталинграде. Сбор вещей, посылок, денег для Советского Союза.

Они с Елизаветой Ивановной никогда не забудут, как в военном лагере великие музыканты Леопольд Стоковский и Владимир Горовец исполнили Седьмую симфонию Шостаковича для десяти тысяч американских солдат. Музыка русского композитора, написанная в осажденном Ленинграде, звучала в Калифорнии. И она звала, молила громче всяких лозунгов и призывов: пора, Советскому Союзу нужна конкретная помощь, где же он, ваш обещанный второй фронт? Концерты, общение с героями-русскими сближали две такие разные державы больше и быстрее, чем дипломатические ноты и бесконечные переговоры.

На американцев особое впечатление произвела Людмила Павлюченко. Такая красивая женщина и неужели снайпер, которая уничтожила 309 фашистов? Она выступала в парке, и чуть не весь избалованный зрелищами и знаменитостями Лос-Анджелес пришел послушать, как бьют фрицев эти русские. Ей аплодировали, в консульство она приехала вся в цветах. И суровая, с виду неприступная, попросила: «Лиза, дай мне, пожалуйста, твое платье. Я так устала от военной формы». Елизавета Ивановна выстирала гимнастерку, повесила сушиться на солнышке, приодела в свое платье. Они подружились. У Мукасеев дома хранилось Людмилой написанное: «Людям, которые меня очень поддержали в этой жизни».

Начальство из Москвы завалило заданиями. И они добывали информацию, давая шанс аналитикам из Центра делать выводы и принимать решения.

Забавно, но сами американцы и установили в консульстве машину, ящик, называйте, как хотите. Не радиостанция, на которой, между прочим, Елизавета Мукасей могла бы и запросто поработать, а аппарат для передачи телеграмм. Михаил передавал жене бумаги с текстами, и она в любое время дня и ночи отправляла донесения в Москву.

Когда началась война, Центр поставил важную задачу: что будут делать японцы? Нападут или нет? В Лос-Анджелесе вольготно расположилась огромная японская колония. Да и американцы до Перл-Харбора торговали с этой страной активно, ездили туда толпами.

И Михаил Мукасей в стороне не оставался. Тут потребовались знакомства не только с голливудской богемой. Вступил в контакт с торговцами. Помог один антиквар, у которого был бизнес с японцами. Вот кто щедро делился своими впечатлениями. Из всего услышанного-разведанного складывалось впечатление: Япония на войну с СССР пока не решится. Михаил писал об этом длинные депеши, супруга передавала их в Москву. И когда дивизии сибиряков перебросили с Дальнего Востока под Москву, оба поняли: в Москве их информация без внимания не осталась. Источники Мукасея подтверждали переданное из Токио Рихардом Зорге.

Тут Елизавета Ивановна и поведала мне историю, которая ей дорога и видится пророческой, а вот Михаил Исаакович, не слишком верящий в мистику, считает совпадением. Это случилось в упомянутом антикварном магазине. Его владелец поддерживал контакты с Японией и потому был для Михаила небезынтересен, не входя в детали — помогал. Так вот, в магазине появился большой пакет из Японии с загадочной надписью: «Кто знает, от кого подарок, тому его и отдайте». И Майкл интуитивно, как считает Елизавета Ивановна, почувствовал, что это — от Рихарда Зорге. Возможно, Мукасей знал или где-то слышал имя этого человека, как и они с Лизой, работавшего в военной разведке. Пакет вскрыли — действительно от Зорге без указания адресата и хоть какого-то имени. Просто: «Это — моим друзьям». Чудесный кофейный серебряный сервиз хранится у них дома, как реликвия.

Не склонный в иные моменты к подробностям, Михаил Исаакович и сегодня никаких комментариев по этому поводу не дал. Возможно, Зорге знал, что есть у него в США коллеги по разведке? А Мукасей почувствовал дружеский сигнал, переданный ему из Токио товарищем по профессии? Или торговец, ездивший в Японию, получил от Зорге особый наказ? К чему гадания! Пусть останется в повествовании немного мистики.

А напоследок рассказанная разведчиками история из реальной американской эпопеи о композиторе Рахманинове. Михаил Мукасей уже пережил пять консулов, сделался старожилом, когда в 1943 году в консульство пришли две русские женщины в строгом черном:

— Михаил Исаакович, мы знаем, что вы добрый, хороший человек, потому обращаемся прямо к вам. Умер Сергей Васильевич Рахманинов. Перед смертью просил, чтобы похоронили его на родине — такова его последняя воля.

— Я сразу пишу телеграмму в Центр. И мне оттуда отвечают: у нас сейчас миллионы погибают от немцев. — Михаил Мукасей и сегодня, рассказывая об отказе, взвешивает каждое слово. — Кончится война, победим и поместим Сергея Рахманинова на наше кладбище. Ответ такой потому, что отношение к Рахманинову было тогда отрицательным. Но все закончилось так, как и должно: прах Рахманинова находится в России.

Путь в иные разведсферы

Они с женой и двумя детьми рвались из Америки домой. Обращались к руководителям: хотим быть вместе со всем народом. Отвечали им коротко: когда будете нужны, позовем, пока — ваше место там.

«Туда» к ним приезжал генерал из Центра. Исследовал и анализировал их работу. Остался доволен, пятилетнюю командировку в Голливуд признали продуктивной.

Получилось так, что в 1939 году в спешке и горячке срочной подготовки к выезду в США Мукасей остался фактически без очередного воинского звания. В университете с военной кафедрой ему присвоили старшего лейтенанта. С этим и пришел в разведку. Так в этом звании и проходил до окончания командировки. А вернувшись в Москву, добровольно вступил в армию.

Десять лет Михаил Мукасей проработал в специальной разведывательной школе заместителем начальника учебной части. Вместе с двумя генералами и другими старшими офицерами «готовили людей для зарубежной работы».

— И вот в один прекрасный день вместе с еще несколькими товарищами пригласили к начальству. — Тут Михаил Исаакович как-то подтягивается, сосредотачивается. — Меня спросили: скажите, пожалуйста, нужно ли обязательно быть военным, чтобы стать разведчиком? Я сказал, что необязательно, надо быть только разведчиком. На этом и закончилось.

На самом деле все только начиналось, но уже по второму, еще более закрытому кругу.

Через некоторое время его вновь пригласили, или правильнее будет сказать — вызвали, на Лубянку. Там и сидел человек, который задал тот самый вопрос.

— Это был Коротков Александр Михайлович. — Ух, как напрягся Мукасей. — Наш, можно сказать, отец, один из лучших советских разведчиков. Он и благословил на нелегальную работу. Коротков гордился нами, а мы счастливы были трудиться под его началом. Еще до нашего «исчезновения» мы с Коротковым вместе много ездили, подбирали людей для работы во внешней разведке.

— Михаил Исаакович, это когда же вы взяли второй старт? В 1954-м?

— Нет, позже. В нелегальной разведке я проработал больше двадцати лет. Мы с женой были во многих странах. Каких — считайте, что не помню.

— В это хорошо верится, когда у вас такая память. Ладно. Но сколько же языков вы знаете? Кроме английского и в детстве, юности выученных польского и бенгальского?

— Рабочими, самыми главными, были английский и немецкий. Основной — английский. Немного говорил на испанском, немного на французском. Бенгальский тоже не мешал.

— На каком языке общались между собой?

— Когда как. Иногда на немецком. Бывало, на польском, на английском.

— Русский использовали?

— Если только надо было решить какой-то сложный вопрос. Но дома мы никогда и ни о чем сложном не говорили.

Короли нелегалов

— Михаил Исаакович, я знаю, что касаюсь области совершенно запретной, но все-таки. Вас не могли вот так взять и поселить в какую-то страну. Была же какая-то легенда. Повод. Наконец, чтобы попасть в назначенную точку, требуются документы.

— Я лично имел возможность ездить по разным странам. Документы у меня были хорошие. А легенда — тяжелейшая. Не из бахвальства скажу, что не каждый даже сильный разведчик мог ее выдержать.

Тут к разговору подключился еще один наш сопровождающий:

— Михаил Исаакович, я вас очень прошу, без деталей!

И у меня в голове быстренько промелькнуло, что на легенде можно поставить точку. Но Мукасей, как выяснилось, придерживался несколько иной точки зрения:

— Ничего такого не расскажу. В моей семье, я вам говорил, где родился и вырос, во время гитлеровской оккупации погибло более 30 человек. В ту область мы ездили. Было это по линии матери. Гитлеровцы убивали жесточайше. Людей, которые выжили и остались, — мало, по пальцам пересчитать. Я был в том месте, я знал, я видел. И перед тем, как все это делать, я нашел человека. Он действительно был в этом лагере и прошел через ад. Всю его биографию я взял на себя. А человека этого, с биографией, ставшей моей, постарался с помощью наших властей отправить в Израиль. Туда же выехал его отец. Дальше развивать эту тему я не могу.

Впрочем, вот вам крошечный эпизод. Как-то в одной стране я пришел к адвокату оформлять сделку — покупал дом. И он неожиданно попросил меня рассказать что-нибудь о себе. Я начал, и вдруг на глаза у моего собеседника навернулись слезы. Он быстро остановил меня своим «данке шен, данке шен». Спасибо, дальше можете не рассказывать.

— Вы говорили с ним на немецком?

— Я знал этот язык довольно хорошо. Часто копировал правившего в то время канцлера. Мой немецкий с акцентом соответствовал моей легенде. И чтобы я соответствовал ей уж на все сто, я мог допускать некоторые ошибочки.

— Какая все-таки страна стала местом основного пребывания?

— Трудно сказать, какая. Все были главными. Мы ездили по миру.

— И сколько лет заняло это путешествие? Двадцать?

— Чуть больше, если быть совсем точными, то двадцать два.

— Скажите, чем все же вы занимались?

— Мы имели возможность и право заключать всяческие торговые сделки с любой страной и фирмой. Я главным образом занимался тем, что являлся посредником между покупателем и продавцом. За это получал проценты. И, конечно, использовал знакомства в разведработе. Сейчас вы спросите: «Как?» Если вам интересно, то в каждом государстве у нас имелись хорошо знакомые люди, которые прекрасно разбирались во внутренней обстановке и еще в политике. А в годы моей работы в разведке дома интересовались не только документальными данными, но и настроением населения. И публика, с которой мы были связаны, давала нам заведомо объективные сведения о ходе и состоянии дел. И об этом мы тоже сообщали.

— Если вы с Елизаветой Ивановной мотались по белу свету, то были человеком обеспеченным?

— Вообще-то, да.

— И сами сделали свое состояние?

— В какой-то степени.

— У вас были собственные агенты?

— Конечно! Иначе зачем все затевалось? Были, и мы ходили, получали документы, пересылали почту в Центр — делали все, как принято и водится. Это уже обыденная и практическая жизнь каждого разведчика.

— Как поддерживали связь?

— У нас была двойная радиосвязь: Центр — к нам, и от нас — в Центр. Работала жена. Как-то с нами чуть не случилась неприятность. В первые годы аппарат был громоздкий — весил 16 килограммов. Это потом, за два с лишним десятка лет, технику усовершенствовали, и мы в последнее время получали уже модерн. А тот, пудовый, и таскать никуда было нельзя, и спрятать тоже тяжело. И однажды утром читаем в газете, что вчера на соседней улице в таком-то доме произведен обыск на предмет пресечения работы нелегального радиоаппарата. Когда мы вышли из дома, где сняли временное жилье, по улице уже курсировали машины с антеннами — пеленгаторы. А получилось так, что как раз тогда, когда Елизавета Ивановна передавала в Центр, в аппарате испортился диод и она была на связи дольше обычного. И будто бы ее засекли. Но повезло: наше жилище находилось по счастливому стечению обстоятельств на уровне их государственной радиостанции, которая тоже наверняка работала во время нашего сеанса с Центром. И мы оказались как бы в стороне. Заподозрили кого-то другого. Но рисковать было нельзя, и мы временно прекратили выходить на связь. Держали паузу три месяца.

— Михаил Исаакович, вы уже перешли на довольно подробное описание оперативных эпизодов. — В голосе старшего офицера, с любопытством Мукасею внимавшего, звучала искренняя тревога.

Куратор Саша только пожал плечами. Сам Михаил Исаакович смотрел куда-то вдаль своими столько повидавшими, а сейчас невидящими глазами. Елизавета Ивановна сидела молча. Еще один — третий — старший офицер слушал рассказ Мукасея даже повнимательнее моего.

— Михаил Исаакович, а нельзя ли еще один какой-нибудь эпизод, не обязательно оперативный? — все же решился я. — Да и когда будет готов текст, я вам все покажу, чтобы не напутать.

Чуть-чуть — и полный провал

— Хорошо, я расскажу вам о нашей работе, — громким и ясным своим голосом сказал Мукасей. — Эпизод, как вы говорите, второй. Опять на ту же тему. Приехал к нам наш работник — специалист из Центра.

— К вам, в Европу?

— Этот человек мог подковать блоху. И так здорово устроил место, где мы могли временно прятать аппаратуру. Но в один из дней, когда он у нас работал, в гости вдруг, что в Европе Западной совсем не принято, нагрянули наши знакомые, которым объяснить присутствие в доме этого человека было бы крайне трудно. Да и на языке страны пребывания он не говорил. Наш умелец не растерялся, полез на чердак и, скрючившись, терпеливо ждал под крышей три часа, пока люди не уехали.

Эпизод третий, и снова связан с техническими деталями. Это уже в последние годы. Незадолго до отъезда снимали мы в одной стране небольшую двухкомнатную квартирку. Обычно в дневное время я ездил по всяким торговым делам, а вечером работали: фотографировали, передавали в Центр то, что надо было туда отправить. И как мы ни устраивались, какие мягкие вещи ни подкладывали, но, как только нажимали кнопку аппарата, все равно было слышно. И на второй или третий день этой нашей интенсивной работы заходит к нам человек, вроде бы и сосед. Предупреждает нас: у вас могут быть проблемы с газом, что-то у вас в квартире не так. Мы всерьез встревожились. Не в газе дело, а в том, что он учуял равномерное тюканье аппарата. Пришлось временно свернуться.

Эпизод четвертый. Мы дождались новой радиоаппаратуры, и наш товарищ из Центра должен был передать нам ее в твердо условленном и обозначенном месте. Я туда поехал днем, хорошенько изучил обстановку. Еду в то место поздно вечером — пусто, никого нет. Понимаете, какие в голову лезут мысли? Езжу, долго езжу — никак не могу найти. И в конце концов решаю попробовать другую дорогу. Поехал — и сразу наткнулся на нашего товарища из Центра с новой радиоаппаратурой. Она нам хорошо послужила.

— Михаил Исаакович, не надо больше никаких деталей, — взмолился наш провожатый. — К сожалению, нельзя об этом пока говорить. Рановато.

— Рано, — согласился вглядывающийся в вечность Мукасей. — Тогда я расскажу историю, которая может произойти с каждым, даже самым гениальным разведчиком. От этой истории нет спасения, и кто бы, где бы и как бы вас ни учил, никакая наука и никакие профессиональные ухищрения не помогут. Потому что разве можно избежать случая?

Я был на подготовке к нелегальной работе в одной из стран. Вечером спокойно возвращаюсь домой. И тут встречается мне прохожий, который с большим изумлением на русском спрашивает: «Миша, что ты здесь делаешь?»

— А страна европейская?

— Вполне. Я вылупил свои глаза, тогда я еще хорошо видел, смотрю на него, махаю головой. Тогда он ко мне на английском: «Is it possible?» — «Возможно ли это?» Молчу, просто молчу. Он отошел, но через секунду снова ко мне: «Миша Мукасей, ты не помнишь, как мы заходили к вам в консульство?» Как же мне не помнить! Семья выходцев из России, жили в Америке, мама его преподавала у нас в консульстве в Лос-Анджелесе английский язык, а он был в те годы подростком. Превратился в красивого молодого джентльмена, которому я прямо говорю: «I do not know You». Разошлись и, к счастью, без оперативных последствий.

Такие встречи происходят, и довольно часто. Для некоторых моих коллег они заканчивались не столь удачно.

Двадцать два года состояли из таких эпизодов

Елизавету Ивановну повезли обедать. А Михаил Исаакович от еды решительно отказался:

— Уж если уговорили рассказывать, то слушайте. Я на беседу настроился. Николай, не устали?

И пошли рассказы. По понятным, а может, и не совсем понятным резонам не обошлось без купюр, но за смысл монолога ручаюсь, пусть кое-какие детали и пришлось опустить. Имена, цифры, псевдонимы, географические названия и годы приводились точные. И изречение знаменитого разведчика, Героя России Владимира Борисовича Барковского: «Разведка, как ни одно другое занятие, прекрасно развивает память» — подходило к рассказу 94-летнего тогда Мукасея на все сто. Зачем мне документальности ради вставлять в это повествование мои вопросы? Ведь лучше Мукасея все равно не скажешь. Итак…

— Язык — это едва ли не самое главное. Искали мы однажды, ну, предположим в Амстердаме или в Антверпене, одного нашего пропавшего человека. Он три месяца не выходил на связь, и Центр дал указание: найти, узнать, в чем дело, и помочь. Приложив определенные усилия, мы отыскали судно, на котором он плавал. Называлось оно «Игл» — по-русски «Орел», и когда я на немецком попросил, чтобы нас с женой доставили на этот стоящий на рейде корабль, даже разговаривать с нами не захотели, не то что куда-то везти. Это было в середине 1950-х, и, видно, не попал я с языком: в те годы случалось, что немецкий не всех устраивал, и нас прямо окатили презрением. Так что утро выдалось неудачным, но мы решили снова рискнуть вечером. Я по-другому оделся, пригодился парик, и требовательным тоном на простецком английском заявил, что нам прямо сейчас необходимо попасть на «Игл». Командный тон произвел впечатление. Нам сразу предложили сесть в моторку, что мы с моей половиной и сделали.

Подошли к кораблю, вскарабкались на борт. Смотрим, вон он, наш человек, работает на палубе. Правда, к тому времени Центр на всякий случай изготовил документы — пропавший моряк является родственником моей жены. Но документов никто не спрашивал, и мы обратились к старшему помощнику капитана с просьбой: «Не могли бы мы увидеть мистера такого-то?» А нам: «Вон ваш мистер, палубу драит». Словом, встретились. Пропал же он потому, что решил развлечься и купил себе мотоцикл. Покатался так, что попал в аварию и на три месяца загремел в больницу. (Дорогие читатели! Вспомните эпизод из этой книги с описанием катастрофы, в которую попал в Токио Рихард Зорге, и вы поймете, что этот вид транспорта — не для разведчика. — Н. Д.)

Это, между прочим, и о том, что в выборе развлечений разведчик должен быть крайне осторожным. А мой коллега отличался отчаянной смелостью. Раньше был помощником капитана большого корабля. Немецкая бомба попала точно в его судно, и командир погиб. Тогда наш друг взял на себя командование и привел горящий корабль в Ленинград. Он и сам был родом оттуда. Мы с Елизаветой Ивановной его отыскали на «Орле» и потом долгое время работали с ним за рубежом.

Вообще в разведке случается, что лицо, с которым наша Служба работает, вдруг если и не исчезает, то по разным причинам выпадает из поля зрения. На связь не выходит, и найти его бывает не просто. Обстоятельства тут могут быть самые разнообразные. Однажды такое произошло с одним работником — не русским, не советским, но в полном смысле слова нашим. Думаю, этот случай будет вам интересен. Обосновался этот иностранец со своей женой в европейской стране, работает долгое время, и довольно успешно. А потом внезапно всякая связь с ним прекращается. Центр в тревоге, ведь все может быть. Что, если кто-то его опознал или где-то в работе промахнулся? И Центр дает мне задание разыскать фирму, где трудится этот человек, и прояснить ситуацию. Пришлось ехать в другое государство. Нахожу его компанию, пару дней покрутился рядом, и в теплый солнечный денек, хотя дело было на севере Европы, иду на встречу. На двери медная табличка с названием фирмы и фамилией интересующего меня господина. Нажимаю кнопочку, вхожу и принимает меня его жена — дама такой красоты, что если бы не было у меня моей Елизаветы Ивановны, то я мог бы и влюбиться.

Знаю, что и он, и жена говорят по-английски, поэтому обращаюсь к ней на этом языке с просьбой предоставить мне возможность увидеть мистера такого-то. По-моему, она поняла, откуда посетитель, и попросила зайти позже: сейчас, мол, его нет, когда будет — сказать трудно. Пришлось проявлять решительность. Отвечаю, что ограничен во времени, останусь, с вашего любезного разрешения, ждать господина прямо здесь. Женщина покраснела. Одет я нарочито хорошо, что в этой стране ценится, выставлять меня неудобно. Через 20 минут приходит он сам. Я ему — пароль, он мне — отзыв, и все как полагается. Он предлагает выйти на улицу и поговорить там, а не в конторе — неудобно. Идем, выбираем удобное место на пешеходной дорожке на мосту через виадук, можно идти и разговаривать. Спрашиваю его: чем объяснить, что такого-то числа, а затем и такого-то вы не явились на встречу? Он мне в упор: вы кто будете? С достоинством отвечаю, что я — представитель Центра. И вдруг человек, которого считали уж таким нашим, выпаливает на английском: я вас не люблю. Беру себя в руки и объясняю, что любовь или нелюбовь меня мало интересует, по крайней мере, меньше, чем причина, по которой он пропустил несколько встреч. Говорю, что я очень исполнительный, и раз мне дано задание проверить, то я его выполню, потому что просто не смогу иначе. Он дает мне понять, что я, быть может, не тот человек, с которым ему можно вести дело. Тогда, чтобы как-то расположить строптивого господина, начинаю говорить с ним по-русски. И то ли от волнения, то ли от того, что долго на родном ни с кем не беседовал, русский язык у меня получается весь какой-то ломаный. Чувствую, собеседник мой еще больше насторожился. И тогда я предлагаю: ждите такого-то числа доверенного из Центра, который подтвердит, что я именно тот, с которым вы должны разговаривать.

Доверенный из Центра с ним встретился, связь была восстановлена, и этот мистер стал опять на нас работать. А потом выяснилось, почему он вдруг прекратил выходить на связь. Не нравился наш работник, который с ним ее должен был поддерживать. Грубо себя с нашим другом вел. Господин этот так и сказал: если бы это были вы, то не возникло бы никаких недоразумений. Пытаюсь ему втолковать, что тут уж выбирает начальство, однако он ни в какую. Но уговорил-таки. И долгие, долгие годы мы были вот такими добрыми и хорошими связными.

Случаются вещи довольно забавные. Однажды заехали в Париж и вместе с туристами целый день — по экскурсиям. Вечером усталый водитель развозит всех по отелям, и вдруг слышим, как он матерится и, ругаясь, говорит: «Ну, немцы проклятые. Наехали сюда, а мне до утра с ними кататься». Елизавета Ивановна и я смиренно промолчали…

Против течения

Мы с женой уже работали в Европе, когда начались венгерские события 1956 года. Повстанцы относились к коммунистам жестоко, злостно, и то, что Хрущев послал туда пушки, мы посчитали правильным. А вот о событиях в Чехословакии, о Пражской весне 1968 года писали в Центр открыто: наше правительство делает очень большую ошибку. Отправляли подробные донесения, где прямо подчеркивали, что чехи будут помнить обо всем 100 лет и превратятся в наших врагов. Мы в этой стране бывали, заезжая из других государств, и обстановка нам была понятна. Наверное, рисковали, идя против течения. Если почитаете наши доклады, то поймете, что выводы наши были правильными.

И по поводу Израиля у нас было собственное мнение. Однажды заехали туда, думали — на месяц-другой, а оказалось на три. Только что закончилась война 1967 года, и, когда мы ездили по отдельным районам, еще взрывались бомбы. Центр нам поставил определенную задачу по выяснению ряда вопросов. Для ее выполнения требовалось найти компетентных людей, которые были бы в курсе того, что собирается предпринять израильское правительство в дальнейшем, какова стратегия отношений с арабским миром. Удалось выйти на одного человека, который не только был в курсе, но и сам выяснял для нас много тогда непонятного и запутанного. В свое время он был членом правительства, потом его уволили и здорово этим озлобили. Не понимал, на кого работает, — мы все расспросы вели очень осторожно. Но знал он действительно очень много. Были и другие высокопоставленные источники. Это позволило нам еще в 1970 году сделать определенный вывод. Израиль может пойти на некоторые уступки арабам, палестинцам. Но только не за счет Иерусалима, тут они голову положат, но город этот ни за что не отдадут. Я так и написал в донесении. Тот мой отчет в Центре восторга, понимания не вызвал. Прошло уже 30 лет. И, видите, я не ошибся. Николай, что еще вы хотели узнать?

— Может, о вашей личной жизни. Как познакомились с будущей супругой и как получилось, что стали работать вместе? У вас же двое детей. Как было с ними?

— Я эту женщину, которая зовется Елизаветой, встретил в Ленинградском университете. Мы больше 70 лет вместе. Какая это считается свадьба? Платиновая? Пусть она вам обо всем этом сама расскажет.

Как можно без личной жизни

Елизавета Ивановна как раз и была настроена рассказать о личном. Или, может, за шестьдесят с лишним лет в разведке просто-напросто приучилась не говорить о главном деле жизни. А вот о Мише, о детях, о себе, но только без какой-либо связи с основной профессией, — пожалуйста:

— Я училась в Узбекистане. У нас был такой интернат! Сама Крупская приезжала и даже назвала нашу школу «жемчужиной Востока». Я училась только на «отлично», и директор, как сейчас помню его фамилию — Лубенцов, посоветовал мне «вливаться в рабочую среду». Это потому, что рабочих тогда принимали в вузы без экзаменов. И вот из Ташкента с тремя сотнями рублей денег я приехала в Ленинград. В университет действительно приняли. Профессии физиолога меня обучал сам Иван Петрович Павлов. Но меня интересовали, не знаю уж почему, и иностранные языки. Потом увлеклась радио. Познакомилась с радистами, и так мне это увлечение помогло — и в Америке, и после в других странах.

А Мишу я сразу в университете заприметила. Высокий, красивый, он всегда носил красную рубашку. Был секретарем комсомольской организации. Я его в первый раз увидела сидящим в президиуме. А познакомились в очереди у стоматолога. Я только сдала нормы ГТО, и он попросил мои бумаги посмотреть. Отдала — и тут меня вызывают к врачу. Документы остались у него, и, знаете, как это в университете бывает, встретились мы только через три месяца. Собираюсь идти на первомайскую демонстрацию, а этот в красненькой рубашечке с вьющимися волосами ко мне подходит и решительно: «Девушка, никуда вы не пойдете!» Я разозлилась: «Это почему?» А он мне так тихо: «Вы же голодная, нельзя вам…» А я и вправду голодная, бледная. Откуда быть сытой, если где-то в столовой студенческой схватишь кусок черного хлеба — и всё. Демонстрация отменилась, и на площади Урицкого она прошла без нас. А Миша повел меня обедать.

И винегрет, и суп, и второе. Он всегда был добрым, отзывчивым. Люди это чувствуют. Мы стали друзьями. Гуляли по Летнему саду, возвращаясь каждый в свою комнату. У него — три человека, нас, девчонок, — пятеро. Ну и потом мы поженились.

Заканчиваю университет, а муж уже совсем на другой работе. У него сложная подготовка перед отъездом за рубеж. И тут меня, члена партии, вызывают в райком на беседу. В конце просят: «Елизавета Ивановна, вы когда там будете работать, пришлите нам хоть один банан». Я обещала. Когда мы плыли в Америку, сыну прямо на корабле исполнился год, а дочке было четыре.

— Елизавета Ивановна, — не выдержал я. — Как вы жили в Лос-Анджелесе с двумя детьми — понятно. Но потом? Когда стали нелегалами? Ведь не видели же сына с дочерью годами.

Елизавета Ивановна задумалась. Чуть заерзала в своей колясочке. И решилась:

— Наши работники ко мне относились очень хорошо и гуманно. Выходило так, что каждый год я проводила с детьми месяц.

— Елизавета Ивановна, муж был в вашем легальном и нелегальном дуэте старшим?

— Он и по званию старший — полковник. А я — подполковник.

Нам хватало и полувзгляда

— Михаил Исаакович, а чем вы больше всего гордитесь? Что особенно удалось? Какое достижение в работе — наивысшее?

— Я вам скажу откровенно и без излишней скромности. Думаю, мы из всех разведпар — редкая по пониманию друг друга. Не помню, чтобы хоть одного задания не выполнили. Обычно перевыполняли. И ни разу никого не подвели. Выручать нас не приходилось, потому что провалом не пахло. Поэтому и известны мы лишь в своем узком кругу. Тихо получали награды и благодарности.

— А какие именно?

— К примеру, у меня орден Боевого Красного Знамени за первый период нелегальной работы, когда удалось сразу после приезда довольно быстро вжиться и организовать.

— Что организовать?

— Я не говорю, где и когда, но резидентуру создали мы довольно быстро. И похвала моего начальника, друга Александра Михайловича Короткова была мне не менее дорога, чем орден и новая звездочка. У супруги, как и у меня, знак «Почетный чекист», медали. Но с наградами ее все же немножко прозевали, обошли. Работали мы в одном учреждении, но приписаны были к разным отделам. Помимо всего прочего, я еще занимался подбором людей для нашей разведки. Подыскивал надежных помощников. Писал на них характеристики.

— Это иностранцы? Агенты?

— Оставим вопрос без комментариев. А когда в 1970-х годах вернулись, у нас оказалось много знакомых в центральном аппарате. Кое с кем мы сотрудничали еще там.

— После возвращения вы, наверное, преподавали в ваших школах?

— В течение довольно длительного времени мы готовили людей. Они приходили к нам домой. И мы с женой рассказывали, как работать, что и в каких случаях нужно делать. Подготовили, и серьезно, человек семь. И один после трех лет на нелегальной работе обратился к руководству с просьбой навестить нас. Разрешили, и он приезжал. Благодарил: все, что вы рассказывали, — правильно, и я поступал именно так. Разве нам это тоже не награда?

— А о чем вы рассказывали? Что вашим ученикам требовалось усвоить в первую очередь?

— Михаил Исаакович, — взмолился старший офицер — тезка Мукасея. — Здесь только в общих чертах.

— А в каких же еще? — даже удивился Мукасей. — Едва ли не главное — знать свои права. В одной из стран, где приходилось бывать, мы, по указанию Центра, построили дом. Вдруг местные власти ко мне с упреком: вы внесли мало денег на строительство, надо еще, иначе — освобождайте виллу. И тут я проявил твердость, может, даже нахальство… Ага, значит, вот вы какие гостеприимные хозяева. Ничего больше вкладывать не собираюсь и никуда отсюда не уеду, потому что квартира — моя. Так мы там и остались. Я этим хочу сказать, что если надо было поругаться с кем-то, то я выступал смело, потому что изучил их местные законы досконально. Вызубри, что ты имеешь право делать, а что нет. Имеешь право ругаться с полицейским или лучше промолчать? Иногда некоторые на этом тоже горели. Второе — язык. Вы на меня не обижайтесь, но я лишний раз подчеркну: разведчику, нелегалу тем более, им необходимо владеть в совершенстве. Язык твоей легендированной страны происхождения — это твое богатство. Если и допускаешь ошибки, то только такие, которые твоей легендой оправдываются. Все-таки русских людей, даже, казалось бы, в совершенстве освоивших иностранный, частенько узнают. Тут ведь не только в произношении дело — в артикуляции, в жестах, во внутренних нюансах и эмоциональных проявлениях.

И, наконец, нельзя забывать о мелочах. Был у нас интересный момент. Пошли мы вскоре после приезда получать один документ для жены. Получили, и тут встает полицейский и мою Елизавету Ивановну поздравляет. Это мы забыли, что по новым документам у нее сегодня как раз день рождения.

— А вы выезжали уже мужем и женой? Или сочетались «законным» браком еще и за границей?

— Нет, по легенде и по жизни мы пара, — тотчас вступила в разговор Елизавета Ивановна.

— А как все-таки с детьми? Ведь они-то жили в Союзе.

— Сложный вопрос, — признался Михаил Исаакович. — По легенде, у Елизаветы Ивановны был ребенок. Ведь в чем проблема: врачи могут установить, имела ли женщина детей и даже сколько. Был у нас в одной из стран пребывания, где 1 ноября день памяти усопших, коллега, компаньон. Какое-то время работали вместе. Так однажды в этот грустный день он отыскал на кладбище заброшенную могилку умершего лет тридцать назад малыша. Наказал: на всякий случай — это «ваша», можете изредка приходить молиться.

Что вообще для разведчика наиболее важное? Известность? Слава? Но они если и приходят, то только в результате провала. Так, быть может, лучшая награда и свидетельство успеха все-таки безвестность?

Книга на двоих

Мои встречи с Мукасеями продолжались, годами поддерживал я с ними добрые отношения. И как-то пригласили они меня на премьеру своей первой книги «“Зефир” и “Эльза”». И, быть может, в этом не было бы ничего особенного, если бы не солиднейший возраст моих героев. А так полковник Мукасей Михаил Исаакович (он же «Зефир» и «Вальтер») и его жена подполковник Елизавета Ивановна («Эльза» и «Вишня») написали интереснейшую и, что нечасто случается с литературой такого рода, довольно откровенную книгу. Я проглотил те ее главы, где авторы описывают собственную работу. Вошли в книгу и мои материалы. Елизавета Ивановна на презентацию не пришла — попала в госпиталь. Ее муж по-прежнему держался бодро. И когда я искренне поздравил его с удачным литературным дебютом, сын деревенского кузнеца из белорусского местечка Замостье так крепко сжал мою руку, что я подумал: быть может, мемуары будут продолжены.

Тем более что занимались выехавшие под чужими именами из Чехословакии в Швейцарию, а затем в Мексику разведчики не только добыванием нужной стране информации, но и налаживанием связей с осевшими чуть не по всей Европе советскими нелегалами. Есть о чем вспомнить.

Потом, уже дома у Мукасея, я попросил его поподробнее рассказать о смерти нашего нелегала К. в Париже. Молодой еще человек перестал выходить на связь, и Центр приказал Мукасеям: отыскать во что бы то ни стало.

Это был один из первых выездов Михаила — «Вальтера» из новой страны проживания в другое государство. Довольно рискованная поездка из Берна в Париж, где терялись следы одинокого (по чекистской легенде и по жизни во Франции) нелегала К. И найденное на месте трагическое объяснение невыхода на связь. Владелец небольшого магазина умер в больнице.

Это потом Мукасей узнал, что когда К. вырвался в отпуск в Советский Союз, ему предлагали сделать операцию. Но ждали нелегала большие дела, и разведчик отказался.

«Вальтер» отыскал не без труда его квартиру, узнал, что господину К. сделалось дурно и его увезли в больницу, где тот и скончался.

Никто не мог предположить столь преждевременного ухода. И здесь Мукасей проявляет не просто служебное, а чисто человеческое участие. Подробнейше выясняет все обстоятельства смерти неизвестного им сподвижника. Больничная сестра-католичка сообщила: «Ваш знакомый умер в полном одиночестве и в полном сознании. Он позвал священника, поцеловал католический крест, а перед смертью из глаз его скатилась чистая, как роса, слеза, и он затих навсегда».

Мукасею сделалось больно за товарища. Даже на смертном одре тот не выдал себя, унося в небытие тайны родины. До последнего вздоха не отступил от своей легенды. Вот уж кто остался верен присяге, не подвел, даже умирая. Русский человек был похоронен по чужому обряду, сделав все, чтобы уйти достойно.

Михаил Исаакович отыскал его безымянную могилу. Так хоронят бродяг и собак. И Мукасей, несмотря на определенный риск, добился перезахоронения.

В Париже К. был безумно одинок, а на родине в Москве у офицера внешней разведки остались жена и две дочери. Сейчас они уже совсем взрослые, но по-прежнему простая русская фамилия их отца, как и совершенный им подвиг, под грифом «совершенно секретно».

Тогда же, в той трагической ситуации, «Зефир» и «Эльза» не отступили. Чтобы как-то объяснить свой интерес к К., Мукасей выдал себя, по легенде, за его дальнего родственника, кузена своей жены. И тут супругам приходит идея: официально оформить наследство. Дело, конечно же, не в жалких грошах, 40 американских долларах, оставшихся от бедного К. Добиться признания в качестве настоящих наследников означает совсем иное: по-настоящему легализоваться в Швейцарии, публично доказать, что у них, приехавших из Восточной Европы, были родственники и в Европе Западной, получить соответствующие документы.

Завязывается длинная и подчас рискованная интрига. Нотариусу требуются свидетели. И чтобы найти, а точнее уговорить их, Мукасеи применяют все профессиональное умение и глубочайший человеческий такт.

Ну а память о скончавшемся товарище по нелегальной разведке они увековечивают: устанавливают на могиле мраморный памятник, высаживают многолетние кипарисы и елочки. И все двадцать с лишним лет пребывания за кордоном заботились о могиле. На памятнике — портрет К. с датой рождения по легенде, а год смерти — подлинный. И даже уйдя из жизни, К. помогал родине. Его могила служила местом встреч с другими разведчиками, тайником для обмена разведывательными материалами.

Не правда ли, сюжет для детективного фильма?

И еще долгие годы после возвращения четы Мукасей на родину кто-то, о ком можно только догадываться, приносил цветы к памятнику с выбитой на нем чужой фамилией.

Что сейчас, остался ли памятник на своем месте или, как это часто бывает во Франции, тут уже возникает другая могила? Не знаю…

Вот еще один из крошечных эпизодов. В кладовке зарубежной квартиры Мукасеев хранился пылесос. На самом деле его 12-метровый шнур безотказно служил радиоантенной во время чуть не ежедневных сеансов связи.

Или такая деталь прикрытия. «Эльза», по легенде, была полькой. Пришлось выучить не только язык, но, чтобы показать себя ревностной католичкой, регулярно бывать в костеле и выучить все молитвы. Научилась готовить национальные блюда. А иногда и развлекать гостей простенькими, якобы с детства запомнившимися, польскими песенками и стихами.

Но аккуратная, радушно принимающая приглашенных гостей «Эльза» всем своим видом давала понять, что не любит, когда к ним в дом приходят экспромтом, заранее не предупредив. Знали бы приятели и соседи истинную причину подобной щепетильности. Елизавета Ивановна проводила сеансы связи с Центром, и любой, даже мало разбирающийся в технике гость мог заподозрить неладное, увидев в комнате сложную современную технику. А пока Лиза передает или принимает радиограммы, Михаил старательно метет дорожки в уютном, приобретенном им, действительно удачливым коммерсантом, домике с садом, старательно наблюдая за тем, чтобы рядом не появились посторонние. Невинное занятие, а сколько напряжения. Ведь стоило, если вы помните, однажды забарахлить устаревшей аппаратуре и затянуться сеансу связи, как радиопередатчик чуть не запеленговали.

В Москву, к детям, по легенде

Некоторые разведчики-нелегалы рассказывали мне, что с детьми в чужих краях и труднее, и легче одновременно. Легче — ибо детишки — это еще и великолепное прикрытие. Труднее — ибо при возвращении домой возникают нередко непонимание, конфликты. Взращенные в чужих краях дети не говорят по-русски. И каково им адаптироваться в снежной и сложной России?

У Мукасеев и намека на такое не было. Иногда, неизвестно какими путями, Елизавета Ивановна на короткое время вырывалась из своей нелегальной жизни и оказывалась в Москве. Как? Под каким предлогом-прикрытием удавалось такое? Рассказывать об этом запрещено до сих пор. Но Центр периодически вывозил своих нелегалов отдышаться. Это называлось и отпуском, и переподготовкой. А для Лизы это была встреча с детьми. За короткие несколько недель она старалась передать им все тепло и любовь, копившиеся месяцами в далеких странах. После чего снова возвращалась к мужу.

— Как получалось — не спрашивайте, — предупреждает Елизавета Ивановна. — И ребята у меня выросли талантливые. Анатолий — один из лучших кинооператоров. Дочка Элла тоже была связана с кино, работала администратором, директором кинокартин на Центральной студии документальных фильмов. У Толи жена — Светлана Дружинина, актриса и режиссер, она мне сразу понравилась. У нас в семье четыре члена Союза кинематографистов. Вот вы о личной жизни. Но она же удалась. Мы можем гордиться редчайшим взаимопониманием. Один взгляд Михаила Исааковича, поворот головы, полувздох… И мне было все абсолютно ясно. Лечу — и выполняю.

Иногда, когда особенно хотелось поговорить по душам, они садились в машину и уезжали в лес. Проверялись, уходили в чащобу, общались по-русски. Хотя по строгим разведканонам это запрещается (одного разведчика-нелегала, ночью в полудреме выругавшегося на родном матерном, едва не отозвали из Скандинавии).

И в 100 лет — разведчик

Иногда Михаил Исаакович мне что-то рассказывал. Елизавета Ивановна всегда в эти моменты сжималась, настораживалась. Из этой пары она, подполковник Мукасей, до последних лет не позволяла — и так и не позволила — себе выговориться. А Михаил Исаакович, поведав при встрече какой-то эпизод — другой, потом звонил мне домой: «Николай Михайлович, вот о том, припоминаете, я подумал, пока не надо». На следующий день снова: «Да и о продолжении того случая, ну, помните, пожалуй, тоже не стоит, время не пришло». Память у него работала здорово.

13 августа 2007 года полковник Михаил Мукасей отпраздновал свой сотый день рождения. Его боевая подруга, жена — подполковник Елизавета Мукасей, 95-летие справила в марте. Я заглянул и на юбилей, да и до него переговорил с Михаилом Мукасеем.

Квартира в доме недалеко от станции метро «Фрунзенская» — небольшая, зато в зеленом районе столицы. Стены в портретах знакомых по книгам и фильмам людей из разведки. Мукасеям, как и почти всем немолодым нелегалам, продолжала помогать СВР. У них вполне благополучные и благодарные дети.

Идиллия? Всё и всегда складывалось благополучно? Вряд ли. И я как-то спросил:

— А когда были уже нелегалами в Европе, чувствовали иногда вокруг вас чужое шевеление, повышенный интерес?

— Неоднократно. Порой в некоторых государствах поднималась волна шпиономании. В местных газетах появлялись угрожающие статьи «о шпионах с Востока, обосновавшихся в нашем тихом городе». В таких случаях мы на связь с Центром, чтобы не рисковать и никого не подводить, некоторое время не выходили.

— Информацию передавали только по радиосвязи?

— По радиосвязи, а еще тайнописью. Закладывали сообщения в тайники. Иногда наши нелегалы вдруг переставали выходить на связь. И нам приходилось выезжать в другие страны их разыскивать.

— А если их арестовали или вдруг они переметнулись на чужую сторону?

— Если б переметнулись, мы бы с вами тут так спокойно не сидели. К счастью, за эти два десятилетия на предателей не нарывались.

— Когда вот учили своих молодых преемников, на что обращали их внимание?

— На многое. И на языки тоже. Вообще языки, как я вам говорил, надо знать в совершенстве. Один наш нелегал, человек высокообразованный, пробился в такую высшую военную школу, обучение в которой могло бы стать для разведки бесценным. Но там не удержался.

— Подвел акцент?

— Нет, некоторая неотшлифованность языка, немного совсем не хватило до блеска.

— Почему среди разведчиков-нелегалов немало долгожителей? Работа же нервная, столько сил отнимающая…

— Дед мой был могучий кузнец. Мог лошадь остановить. И когда я шел на встречу с агентом или нелегалом, я, помимо соблюдения всех предосторожностей, которым нас обучают, вспоминал о деде и тихонько повторял про себя: уходите от меня, не прикасайтесь ко мне. Я иду на работу, иду важное дело делать. Не мешайте.

Если сам себя не успокоишь, то кто это сделает? Только Лиза. Но я всегда старался все тщательнейше продумывать. И никакой работы «на ура». Постоянно пересекая границу одной страны, мы даже изучили манеру работы их карабинеров. Старались не попадаться часто на глаза одним и тем же людям: вдруг эта частота наших пересечений вызовет подозрения? От некоторых таможенников, пограничников, выказывавших большое служебное рвение, старались держаться подальше. Шли через других, более дружелюбных. Нам было чего опасаться: через границу перевозились секретные документы.

— Вы послужили и в военной разведке, были преподавателем в спецшколе, работали под крышей диппредставительства, больше двух десятилетий в нелегалах… Что интереснее всего?

— Когда разведчик в консульстве, ему говорят: сходи, возьми, дай задание. А когда ты нелегал, все или почти все зависит только от тебя. И пользы от тебя гораздо больше. Нелегальная работа — самая почетная.

— Михаил Исаакович, на своем столетии вы спокойно выпили, сам видел, рюмочку.

— Да вы сами со мной ее и подняли. Можно и две, а то и три.

— Что из напитков любите? Водочку?

— Да нет. Я предпочитаю виски «Блэк энд Уайт».

Прощайте, Майкл и Эльза

Трогательная это была и очень интеллигентная пара. Елизавета Ивановна могла часами рассказывать о великих народных артистах МХАТа. А кому было знать их, как не ей, пять лет проработавшей после возвращения из Штатов секретарем художественного совета легендарного театра. Актеры со званием народных наперебой рассказывали, что в нее в ту послевоенную пору были влюблены многие гениальные и великие.

Но ей и самой вместе с мужем было суждено стать легендой — только нелегальной разведки. Вообще из этой пары нелегалов более разговорчивым был, как ни странно, Михаил Мукасей.

В 2007 году мы отпраздновали в гостеприимном доме Мукасеев 100-летие его хозяина. До этого Михаил Исаакович спросил меня, с кем бы я предпочел отметить его юбилей — с большим начальством или с друзьями семьи? Я предпочел друзей.

И тут же, готовя статью к его столетию, начал фотографировать Михаила Исааковича. Искал лучший ракурс, когда полковник предложил:

— А давайте здесь, на фоне настенного календаря. А то не поверят, что бывают и такие долгожители.

Больше всего меня поразило, что юбиляр успевал и поднимать тосты, и изящно отвечать на шутки друга, народного артиста Льва Дурова. Елизавета Ивановна сидела в колясочке и все вспоминала о Штатах, о других дальних и близких странах. Но вот кремень: ни слова о разведке. А зато сколько о МХАТе, о Чарли Чаплине.

Мукасеи ушли, и я понимаю: всему и всем свой черед. Хотелось бы дожить, сохраняя бодрость духа и трезвое сознание, хоть до восьмидесяти. Вспоминаю эту пару часто. Уж очень они были хорошими людьми. С ними было легко.

Жаль, не зайти мне больше в квартирку на Фрунзенской…

Командир нелегалов

Юрий Дроздов

Юрий Иванович Дроздов — фигура легендарная. Вот кто почитаем всеми коллегами. И нелегалами — особенно. С 1979 по 1991 год генерал-майор Юрий Дроздов возглавлял Управление «С» ПГУ КГБ СССР, направлявшее работу нелегальной разведки. «Это было при Дроздове… Так придумал Юрий Иванович… И тогда я пошел к начальнику Управления “С”…» Но мало кто знает, что Юрий Иванович Дроздов, родившийся 19 сентября 1925 года, — участник Великой Отечественной войны.

Был резидентом в США и в Китае. А до этого успел прожить еще несколько жизней. Блестяще исполнил роль родственника Абеля — кузена Дривса. В ФРГ его знали как нациста-барона фон Хоэнштейна, а потом ненадолго появился в его исполнении и быстро навсегда исчез инспектор Клейнерт.

Это Юрий Дроздов предложил создать отряд специального назначения «Вымпел» и вместе с ним штурмовал в декабре 1979-го кабульский дворец диктатора Амина. Все-таки вдумайтесь. Юрий Иванович 1925 года рождения. Сказать, что поражаюсь его памяти — можно, но это все-таки банально. Память не подводит и многих разведчиков постарше. Он всегда был подтянут, всегда хорошо одет, галстук подобран. Есть у представителей этой профессии термин — «вербовочный костюм». То есть лучшая, самая подходящая одежда, обязательная при одном из пиков профессиональной деятельности — вербовке. У меня впечатление, что Дроздов всегда был в вербовочном костюме.

Недра его познаний — глубочайшие. И почти каждый раз он доставал из глубин нечто новое, неведомое, и обязательно подтвержденное фактами. Мы встречались не раз. По-моему, наши беседы дадут представление о талантливом офицере, начинавшем в Великую Отечественную войну артиллеристом и поднявшемся, дошедшем до самых высот разведки.

Истоки

— Мой отец белорус, мать русская, а жили мы в Минске, — рассказывал генерал. — И в семье о Белоруссии всегда вспоминали тепло. Наш дом до сих пор стоит на Советской: второй подъезд, первая квартира направо на первом этаже.

Я — потомственный военный. Отец из зажиточной крестьянской семьи, окончил школу прапорщиков и стал офицером еще той, царской армии. Рассказывал, как их, юнкеров, будил дежурный офицер: «Юнкер, вам что, вечером было плохо? Какое-то расстройство? Иначе чем объяснить, что ремень повесили не в том углу». Так прививали собранность.

Отец воевал в Первую мировую. В Гражданскую перешел к красным и был одним из командиров артиллерии в дивизии Чапаева. Знал и Василия Ивановича, и Фурманова. А после учил будущих командиров меткой стрельбе.

С матерью познакомились они во время похода на Варшаву в районе городка Лепина. Там отец служил с Жуковым и Рокоссовским. А мама после Гражданской работала машинисткой в секретариате НКВД в Белоруссии.

Я не мечтал о военной карьере. Но по совету отца поступил в артиллерийское училище. Началась война, и курсантом вместе со всем училищем работал на танкоремонтном заводе. Закончил учебу, присвоили звание младшего лейтенанта. Ждал меня Первый Белорусский фронт. И дошел я с ним до Берлина.

Мне очень повезло с женой. И сыновья выросли такими, как хотелось. Оба дослужились в Службе внешней разведки до полковников. Судьба у меня выдалась неплохая.

Кто поднял «Вымпел»

— Юрий Иванович, вы 12 лет возглавляли абсолютно закрытое управление внешней разведки — руководили нелегалами. И в то же время вы один из главных создателей «Вымпела» — секретного отряда специального назначения, задачей которого было проведение операций за пределами СССР в особый период. Но ведь ваши коллеги-нелегалы Абель — Фишер и Лонсдейл-Молодый утверждали, что разведка заканчивается там, где начинается стрельба, рукопашный бой и прочие действия, связанные с применением оружия и мускульной системы. Нельзя совмещать несовместимое.

— Почему же несовместимое? Иногда приходилось что-то и совмещать. Мы даже придумали термин для обозначения такой деятельности — «разведчик специального назначения». Он объясняет различия между обязанностями обычного разведчика, никогда не привлекающегося к выполнению острых разведзаданий, и разведчика-диверсанта. Вот кто действует в особых условиях, потому и знаний, навыков ему требуется больше. Иначе острых, как мы говорим, задач не решить.

— Давайте обратимся к конкретному примеру. В декабре 1979-го ваш «Вымпел» штурмовал в Кабуле дворец Амина.

— Подождите, тогда и названия такого не было. «Вымпел» только формировался. А вот в состав Управления «С» нелегальной разведки действительно входили неструктурные подразделения специального назначения.

— Значит, все же это были люди из внешней разведки?

— Да, я был их руководителем. И в конце 1979-го меня вызвали и сказали, что надо съездить в Афганистан, посмотреть, как они там поживают. Я съездил, посмотрел, приняв участие и в штурме дворца Амина. А 31 декабря, уже после этих событий, на встрече с председателем КГБ Андроповым мы доложили: оценивая афганский опыт, надо подумать о создании специального кадрового подразделения в системе нашей госбезопасности. В 1980-м началась работа, и в августе 1981-го появился, конечно же, секретно, но официально отряд «Вымпел».

— Откуда такое название?

— Первым командиром стал капитан 1-го ранга, Герой Советского Союза, участник того самого штурма Эвальд Козлов. Он из морских частей КГБ. Потому и дали отряду имя слегка морское — по ассоциации с адмиральским вымпелом на мачте. А официально именовался он скучновато — Отдельный учебный центр КГБ СССР.

— И кто же в нем учился?

— Люди 32 национальностей. Некоторые из них еще до того уже успели пройти обучение даже в спецназах некоторых стран НАТО.

— Каким образом это удалось? Не по студенческому же обмену.

— Очень просто. Существует агентурная работа, есть и работа нелегальная. Суть нелегальной деятельности в том, чтобы тебя за рубежом считали своим. А уж если там принимают за своего, то призовут в армию. Можешь служить где угодно и попытаться проникнуть в элитные спецслужбы.

— И в «Вымпеле» были люди, которые служили в натовских спецподразделениях?

— А как же. Почему не использовать и чужой опыт.

— Но в таких случаях это должны быть молодые, физически крепкие ребята лет 25–30. А как же их внедряли в чужие страны? Ведь тут требуются и легенда, и время на вживание в иную среду, и язык нужно знать не хуже родного.

— Я и говорил вам: в нелегальной разведке служили представители 32 национальностей. Начинали у нас в молодом возрасте. Были даже восемнадцатилетние девушки. Народ всякий, отбирали мы его тщательнейшим образом. Это обычное явление: чем моложе человек, тем он более склонен к смелой и решительной работе.

— И всех вы знали лично?

— Всех. И с каждым встречался: здесь, в Москве, и выезжал за границу, ставил перед ними задачи. Они — мои боевые товарищи. Меня, как и каждого из бойцов, могли уничтожить, к примеру, во время штурма дворца Амина. Есть две профессии, которые подставляют грудь противнику раньше других, — разведчики и солдаты. Естественно, это рождает отношения особого рода.

— А чем объяснить, что вы, генерал Дроздов, действовали в Кабуле под фамилией капитана Лебедева?

— В разведке не принято на серьезные операции ездить под собственным именем. У меня в свое время было несколько фамилий. И паспортов, прочих документов тоже. Напомню, что в старой русской армии, потом и в советской, и в сегодняшней российской существует хорошая традиция присваивать людям, которые руководят крупными операциями, условные имена. Полководец Жуков подписывался Константиновым, Сталин — Александровым.

Легальный нелегал

— Судя по нашему разговору, вы часто отправлялись за границу. Как удавалось проникать в чужие веси?

— Я знаю немецкий, английский, понимаю испанский. А въезжал по официальной линии и неофициально.

— Но ведь могли и прихватить. А вы знаете всех разведчиков-нелегалов. Опасно!

— Приходилось немножко смотреть по сторонам, слышать, думать. Мероприятие действительно серьезнейшее, которое обеспечивается и средствами маскировки, и техническими возможностями. Потом вы все время говорите о въезде. Заверяю вас, что выезд иногда не менее сложен. Каждый раз все и происходит по-разному. Скажем, на одну операцию я поехал как советник посольства.

— Не в ФРГ ли?

— Затем отдал все документы и остался вообще без оных. Только с немецким языком и соответствующей внешностью. Зато в окружении своих помощников. И приступил к нелегальной работе. Такое тоже бывает. Помогала агентура из зарубежных граждан, да и не только. Было сложно. В период существования двух Германий в ФРГ, чтобы бороться против разведчиков Восточного блока, была разработана так называемая система признаков. Любой человек, прибывший на территорию Западной Германии, брался под подозрение автоматически. Все, кто проходил через лагеря переселенцев, ставились на учет в полиции.

— В ФРГ вы, нелегал, одно время выступали в образе нациста, барона фон Хоэнштейна. Одна дворянская приставка «фон» и та привлекала внимание.

— И прекрасно. Потому что как раз эта фамилия проходит по списку немецкого дворянства. И мы обсуждали это с одним из руководителей управления нашего берлинского аппарата, у которого и родилась смелая идея. Поехали мы вместе к восточным немцам в их управление. Это была своего рода проверка моего знания немецкого языка. Долго мы проговорили, в том числе коснулись и одного из местечек, куда мне, возможно, и нужно было выехать, чтобы создать ситуацию для отправки нашего нелегала Георгия на Запад, чтобы она для них сделалась очевидной. Прямо висела в воздухе. Закончился весь этот тест тем, что под конец наш руководитель аппарата спрашивает: «Ну как, сойдет он за немца?» И немецкий генерал из ГДР «женил» меня на внедрение в этот пункт пересылки корреспонденции, сказав: «Пусть идет».

— Пункт пересылки — в ГДР?

— Нет, это было уже там. Обеспечили все это, и я проработал там ровно две недели. В чем эти 14 дней состояли: мне надо было увидеть, что документы на Георгия поступили, посмотреть, как они выглядят. Хотя я сам на раннем этапе принимал участие в их подготовке. И переправить документы дальше, проконтролировать, чтобы они ушли в нужный концерн. Все это удалось сделать.

— Тогда вы были инспектором Клейнертом. Именно этому скромному западногерманскому госслужащему удалось каким-то непонятным образом выправить бумаги на советского нелегала Георгия, который благодаря им проник в США. Как вы сделались инспектором? И как получилось, что, совершив задуманное, куда-то исчезли, не вызвав подозрений, несмотря на всю систему признаков?

— Очень старался, чтобы получилось. Но вот сейчас мы с вами в очередной раз встретились, затрагиваем темы довольно деликатные. А до этого несколько лет назад мне позвонил наш общий знакомый, который, судя по всему, к вам хорошо относится, и попросил меня принять Николая Долгополова. Почему вы думаете, что приблизительно такое невозможно в Германии? Мы с вами сидим, работаем. Или, чтобы вам было еще понятнее: вышестоящий московский начальник, допустим, налогового управления присылает своего представителя в какую-нибудь подчиняющуюся ему организацию другого города. Вот так же и в случае с инспектором Клейнертом. Был соответствующий разговор, велась необходимая переписка и, наконец, приезд.

— Но в привычной для коллег герра Клейнерта среде появился человек им незнакомый. Одно это вызывает настороженность.

— Я был соответствующим образом подготовлен. Обеспечен надежными документами, получил требуемое направление, и приняли меня, на новое место прибывшего, тепло. Сел и принялся за свою работу. Ходил вместе со всеми, дежурил. Удалось притом еще и завязать хорошие контакты с людьми, работавшими в этом пункте, контролировавшемся их спецслужбами. Потом, когда сделал свое дело и пришла пора уезжать, даже отходную устроил. Немцы, как и мы, любят повеселиться. Посидели, пивца попили. Все нормально. Дрожь в сердце была, конечно. Не дай бог, сорвется. Но что поделать? Все получилось. Ситуация была разыграна правильно.

— Почему вы уехали? Такая была легенда?

— Уехал в связи с окончанием служебной командировки.

— Вас же могли проверить.

— Если бы я где-то ошибся, то наверняка. А я очень старался. Но хватит обо мне.

Сменщик полковника Абеля

— Хорошо, давайте о тех, с кем вы работали. На смену арестованному в Штатах полковнику Абелю отправился другой наш нелегал Георгий. Но если вернуться к Абелю: то могли бы сегодня оценить сделанное им в США? Превзошел ли его тот же Георгий?

— Не совсем корректно поставлен вопрос. У них — разные направления работы. Абель в какой-то степени работал по атомной тематике. Тяжелейший период мировой истории — конец 1940-х — 1950-е — разгул маккартизма. И Абель восстанавливал в США то, что до него было частично потеряно. Восстановить практически все — нет, не удалось, не получилось. На это требовалось куда больше времени, чем оказалось у него. Но зато были новые вербовки, приобретение новой агентуры. Многое он спас. Работа шла и по линии легальной резидентуры, и через нелегалов. Все это делалось, решалось в результате продолжительных усилий на протяжении долгих лет. Да и на подготовку нелегала для активной работы уходило порой годков пять — семь. Лет через пять после обмена Абеля мы встретились с ним в нашей столовой. Подошли, тепло поговорили. Очень светлый был человек.

— А после этого общались?

— Не пришлось. Он мне сказал тогда: «Я вас так и не поблагодарил, а надо бы».

— Вы же тогда выступили в роли его кузена Юргена Дривса. А почему именно Дривса?

— Случайно попалась эта фамилия. Увидел в Западном Берлине. Документы мне сделали на это имя. И потом, когда американцы проверяли, действительно ли существует такой человек, то их посланец даже добрался до подъезда, где якобы и жил в ГДР этот выдуманный персонаж. Подниматься в квартиру не рискнул. Американцы вообще этой страны боялись. Но подтвердил: Юрген Дривс действительно существует. И после этого завязалась у нас переписка с адвокатом Джеймсом Донованом, который нашего полковника защищал. Письма от Донована мы получали на «проверенный» американцами адрес.

— А как оценил эту операцию после своего обмена сам Абель?

— Знаете, как у нас в разведке. Я уезжал резидентом в Китай. Времени — в обрез. Только подаренная им картина и осталась на память. И, между прочим, художник он хороший. Картина до сих пор висит дома прямо около кресла. Я чувствовал, чем этот ваш приход обернется. Вы же книгу об Абеле написали. Вот, держите, приготовил вам объявление из Интернета. Видели? «Продам в Москве рисунки разведчика Абеля за 120 000 руб.».

— Ничего себе. Кто-то делает бизнес. Да это же его рисунок из Атланты. Сейчас очень много чего вокруг Абеля крутится и рассказывается. А давайте попробуем плавно перейти к его сменщику — нелегалу, известному под именем Георгий.

— Боюсь, вы слишком буквально понимаете слово «сменщик». Тут проделали огромную по объему работу. Что ж, Георгий приехал туда уже человеком в возрасте.

— Из прежних разговоров я понял, что был он советским подданным, но иностранцем.

— Нет, наш нормальный российский мужик в годах и с серьезными ошибками в немецком языке, которого еще надо было сделать иностранцем. Приходилось ему все время на эти вещи указывать, и он заверял: все будет устранено и сделано так, как надо. Так что работу с ним мы упорно продолжали, тем более что был Георгий хорошим специалистом в своей области.

— Разве не законный вопрос я вам сейчас задам — в какой?

— Он был техник. Тесно связан с тем, что сегодня именуется инновациями. С учетом его особенностей и состояния немецкого языка потребовалось ему найти помощницу. И женщина-немка с хорошим, скажем так, местным произношением ею и стала, прикрывая изъяны в его языке.

— Но западные немцы умело раскалывали всех к ним приезжающих по определенным признакам.

— И поэтому нам приходилось работать. Начинали мы с ней, объясняли некоторые моменты, а она тебе на немецком: «Это комично». Она привязывала это все к публикациям в литературе к событиям, происходившим давным-давно. Принимались довольно интересные меры безопасности, условные сигналы, и она все это понимала. А потом, когда пришла пора, мы их, сотрудников двух дружественных спецслужб, познакомили. Смотрели за ними внимательно, придирчиво, настороженно. И, знаете, на первых порах они ссорились. Но затем все это переросло совсем в иное, что продолжалось весь их период пребывания там.

— У немки был муж?

— Она не была замужем. У него в России оставались родные — семья. Но это не самое страшное, что случается в жизни нелегалов. Он вернулся к ним. И умер в Питере — дома. Поехал в больницу — и перитонит. Столько лет выдержать там… А с ней было очень интересно. Вижу прямо, как живую. Симпатичная женщина, выше среднего роста.

— И, конечно, блондинка, фрау Эльза.

— Не блондинка, была она темно-русая. Но самая что ни на есть фрау Эльза. Домашняя, именно такая, которая была нужна Георгию под его внешний вид. Способная девчонка. Я, когда работал в Нью-Йорке, иногда бывал около их дома. Проеду мимо окон, посмотрю…

— Но не заглядывали, не встречались?

— Боже упаси! Этого еще не хватало. Я сторонник того, что при работе с нелегалами вообще никто и ни с кем не должен встречаться. На последнем этапе своей работы, уже будучи начальником управления, я ввел такой порядок: существует только безличная связь. И никаких контактов с нелегалами, никаких. В течение долгой работы этой пары, минуя промежуточные отделы и подразделения, их доклады поступали только ко мне. Это для того, чтобы полностью обеспечить их безопасность. Со мной согласились, хотя некоторые и начали на меня коситься, обижаться. Даже самые сильные наши аналитики да и другие тоже. Но были у меня основания беречь нелегалов, потому что вышли они на результативную работу, пошли серьезные разработки. А время то было уже опасным. Период, который на нашем служебном языке именуется «нарушением правил проживания советских служащих в Соединенных Штатах». И когда появились эти нарушения, я отправлял материалы в Москву. Был среди нарушавших и заместитель Генерального секретаря ООН Аркадий Шевченко.

— Который затем и попросил политического убежища в США, успев предварительно поработать на ЦРУ?

— Я, резидент советской разведки в США, заподозрил Шевченко в измене. Сообщал в Москву. Но его, человека близкого к министру иностранных дел Громыко, несмотря на все сигналы, не трогали. Мне даже запретили вести за ним наблюдение. А я продолжал отправлять материалы в Москву. Для меня ситуация складывалась вполне понятно. Шевченко может уйти. А когда он попросил политического убежища и что на это ответил Громыко, я даже вспоминать не хочу. Нечто вроде того, что, быть может, и был у меня такой помощник, но я всех помощников помнить не могу. Какой помощник, когда их жены дружили и практически наладили товарооборот. И Шевченко совершенно сознательно брал жену Громыко на обеспечение. Ведь Андрею Андреевичу нужно найти то-то и то-то. Шевченко находил. Конечно, Громыко было неудобно. Наверное, в связи с этим Андропов мне тогда и сказал: никто тебя наказывать не будет, но и Громыко мы снимать не можем.

— Юрий Иванович, черт с ним, с этим Шевченко. Мы уже говорили с вами об инспекторе Клейнерте и бароне фон Хоэнштейне, которые и помогли интернациональной паре советских нелегалов — Георгию и его даме — попасть в США. Вы в этих двух ролях выступали. Но непонятно — зачем?

— Было очень трудно на определенном этапе заинтересовать Запад личностью Георгия.

— Концерн — американский?

— Нет, западногерманский. Потом, после того, как был перехвачен ответ о том, что «ожидаем вашего приезда», начали уже решать вопросы следующего этапа. Приезд Георгия на работу в этот концерн и дальнейшего прыжка в США. С начала работы там это заняло у него примерно года полтора.

— Английский он знал?

— Нет, только немецкий. Но тут тоже был элемент риска. Прощались в Берлине. Я говорю: запоминай свои ошибки. А он мне: «Теперь выживу. Она поддержит. Да мы с тобой оба из…» Словом, из одного немецкого региона, где говорят на одном диалекте. Хороший, смелый был парень. Помогало искусство ему.

— Я не совсем понял: Георгий не был профессиональным разведчиком?

— Профессиональным. Подготовленным нами разведчиком. А так по своей первой специальности был он хорошим, грамотным инженером. Как раз в то время в СССР решали вопросы о новейшей электронике. И поэтому нам надо было, чтобы он там находился. Память о нем осталась до сей поры. Некоторые свои приборы — прочтение микроточек и всего прочего — он оставил мне. И я их потом отдал. Они должны быть где-то в музее Службы внешней разведки. Да, способный человек Георгий. И к фотографии его тянуло, прекраснейший был фотограф. Только не все его в Штатах любили, не все. Жена его мне рассказывала: в Нью-Йорке считался он одним из бывших нацистов. Во всяком случае, работу для СССР он проделал большую. Материалы были очень полезными. Когда началась эта история с Чернобылем, вдруг начали спрашивать: а где они, материалы? Отыскались в подвалах.

— А как сложилась судьба Эльзы?

— Мы как-то хотели привлечь ее для работы с другим нелегалом. И коллеги из ГДР были не против. Но она отказалась, сказав, «что с ним бы пошла хоть куда, а с другими — не хочу». И мы это объяснение, конечно же, поняли и приняли. Если она сегодня жива, то находится в весьма почтенном возрасте.

Люди из «Списка Крючкова»

— Дело Георгия для американцев так и осталось тайной. Но было же много и такого, о чем они каким-то образом узнавали.

— В одном из разговоров с тогдашним начальником разведки Крючковым я обронил такую фразу: знаете, Владимир Александрович, нам нужно как можно больше проявлять осторожности в работе с нашими материалами. В понедельник вы знакомитесь с документами из такой-то страны, во вторник — из такой-то, то же в среду… четверг. В пятницу, субботу, воскресенье — все отдыхают, а мы работаем, обрабатываем то, что получили. А на следующей неделе идет та же работа, но этого никто не должен знать.

— Вы опасались предательства?

— Так оно, предательство, действительно и было. Появились некоторые люди в высших эшелонах власти, которые знать обо всем этом, о наших результатах ни в коем случае не должны были. Так называемый «Список Крючкова» с именами этих людей из числа американской агентуры не был высосан из пальца.

— Вы считаете, такие люди были?..

— Я не считаю, я уверен в этом. Подтверждение — наши агентурные материалы.

Герой в особых условиях

— Юрий Иванович, а как в разведке присваивают звания Героев — раньше Советского Союза, теперь России?

— В нелегальной разведке это произошло так. В 1979 году меня назначили ее руководителем. Постепенно разбирался и однажды серьезно поговорил с Полковником К. — начальником отдела, где работали Геворк и Гоар Вартанян. Суть беседы с К. была довольно интересная. Я говорю: мне теперь ясно, что из себя представляет наша Служба, потому что раньше в таком объеме я ничего не знал. Фактически имел доступ только к материалам, которые показывали, сколько нелегалов у нас было до начала 1941-го, с каким количеством нелегальных разведчиков мы встретили войну. И после всех известных провалов и осложнений, включая «Красную капеллу» и все остальное, мы, несмотря на очень трудное положение, смогли восстановить свои возможности.

И награжденных было много. Но среди них ни одного, кто бы получил высшую награду за работу в особых условиях. Хотя людей достойных — немало.

— Напомним читателям, что особыми называются условия работы разведчиков-нелегалов.

— И я задал тогда вопрос Полковнику К.: «Слушай, а почему у нас нет ни одного Героя Советского Союза? И как вообще награждались нелегалы?» Он на меня удивленно посмотрел, пожал плечами, хотя сам из категории нелегалов, которые прошли через все трудности. Предлагаю: «Подумаем, что можно сделать. Кто у нас из числа тех, кто уже давно на нелегальной работе и заслуживает присвоение звания Героя Советского Союза?» С неделю он думал-думал, потом: «Давай предложим вот этого». Мы написали большую, очень большую справку и положили ее на стол Крючкову. Тот долго ходил по кабинету, переживая содержание документа. Потом взял папку, уехал к Андропову. Юрий Владимирович позвал его, позвал меня и спросил: «Все то, что здесь написано, это правда?»

— Даже он не поверил?

— Нет, так он поставил вопрос. Я отвечаю, что все документировано. Андропов попросил еще раз проверить все документы, потому что «это очень серьезно и чтобы никто потом не задавал никаких вопросов». После я несколько раз ездил в ЦК вместе с этими материалами и там их оставил. В один прекрасный день, сейчас точно не помню дату…

— …В 1984-м.

— Я имел в виду месяц. В ЦК сидел в наградном отделе генерал, который нами занимался. Звонит мне оттуда: «Есть указ, все как нужно рассмотрено, все положительно». Я обрадовался, позвонил Крючкову. Когда поступил материал, он прошел через Юрия Владимировича, поступил к нам, и дошло дело до меня. И вот мы сидим и думаем: как же проинформировать нелегала? И послали радиограмму Вартанянам, а речь шла именно о них, в их страну.

Когда они приехали потом в отпуск, Гоар признавалась: «Как сидела я, так и опустились руки. А Жора спрашивает: что случилось? И я ему расшифрованный текст протягиваю». Вот такое было наше с ними первое личное знакомство. А до этого никогда с ними не встречался — не виделся.

— Но руководили же.

— Познакомился с делом, принимал начальника отдела Полковника К. Строго по расписанию, которое у нас существовало, меня всегда информировали о том, что с ними происходит. Мне все это было понятно.

Кто был командиром Вартанянов

После того как Геворку Андреевичу присвоили звание героя, мне стоило большого труда уговорить нашего руководителя разрешить ему и супруге продолжить работу в особых условиях. Обычно получивших звание героев за кордоном старались не использовать. Просто-напросто сознательно берегли, потому что понимали все превратности жизни нелегала.

К тому времени Вартаняны находились в одной стране, где вели большую работу. Подготовили там очередное вербовочное мероприятие по приобретению агентуры. И мы сказали: завершаешь эту операцию, сворачиваешь потихоньку все дело и возвращайся домой. Хватит. Уже столько лет в таком напряжении. Можете, собственно говоря, на активной нелегальной работе поставить точку для того, чтобы передать весь опыт, который есть, своим товарищам.

Тогда, во время их отпуска, мы встретились — Вартанян, Гоар, я и начальник их отдела, который, жаль, рано ушел из жизни.

— А фамилия начальника?

— Фамилия его — Полковник К. Он не рассекречен, и вряд ли его имя когда-нибудь станет известно, открытым мы его никогда не называли. Однако о некоторых мероприятиях, в которых он принимал участие, рассказывалось. В этих материалах К. проходит как Полковник. Вот кто понимал Вартанянов.

— И что — о нем до сих пор ничего нельзя?

— К. сам испытал то, что пришлось преодолеть Вартанянам. Он был и документирован соответствующим образом. Однажды потребовалось немыслимое. Слепая женщина из чужого и далекого высокогорного селения признала его своим сыном. Теперь у него была настоящая мать с арабского Востока.

— Но, судя по фамилии, Полковник К. был русским — или наполовину русским?

— Нет, не был он русским. Осетин. Жалко, что таких теперь нет. Когда у К. возникли трудности с проверкой некоторых моментов его легенды, он вступил в переписку со своими легендированными родственниками. Тут учитывался промежуток времени, который был заложен в его истории: больше полутора десятков лет К. не приезжал домой. Выяснили, что мать его ослепла. К. убеждал: не будет большого риска, если он встретится с родственниками, чтобы подкрепить свою легенду.

Но руководители комитета и внешней разведки считали такой шаг слишком смелым. Здесь грани риска если не превосходили все допустимые границы, то были где-то с ними рядом. Операция выглядела исключительно опасной для нелегала. И все-таки после длительных размышлений, всевозможных взвешиваний, раздумий и колебаний К. получил добро.

Нелегал подстраховался. В нескольких километрах от села в укромном месте его ждала машина. У водителя запрятаны документы, в них К. значился под другим именем, и еще билет на самолет: сначала в одну европейскую столицу, потом пересадка — и в другую. Сложись вдруг обстоятельства неблагоприятно, не узнала бы мать в К. своего уехавшего на заработки сына, и главное для него было бы успеть к самолету. Наудачу горное селение находилось не так далеко от столицы и аэропорта.

— Но почему К. был так уверен, что настоящий сын не может объявиться? Пусть не с его мамой, потерявшей зрение, но с родственниками у него могла быть переписка. А люди в то сравнительно недалекое время имели обыкновение посылать домой фотографии. Не хвастовство, но снимок на фоне собственного дома, шикарного авто…

— Вы правы, выходец из горного селения сделал отличную карьеру. Устроился в европейскую фирму, по-настоящему разбогател. В первые годы даже наведывался в аул, присылал подарки, но потом куда-то исчез.

— И так же внезапно мог возникнуть.

— Не мог. Он умер. Разведчик об этом узнал совершенно случайно. Тут же обратил внимание на совпадение: он был очень похож на ушедшего. Потому и решился на встречу с матерью.

— Юрий Иванович, знаете, не зря ведь говорят, что родная мать всегда узнает своего сына.

— Не зря. Я тоже с этим согласен: может узнать. Но скажет ли окружившим ее бедным или очень небогатым людям, живущим в горах, что это — чужой человек? Полковник учитывал нюансы. Сын исчез полтора десятка лет назад. К., как и его «двойник», тоже успел сделать за границей неплохую деловую карьеру. Денег бизнесмен зарабатывал столько, что даже мог помогать своим коллегам по нелегальной разведке. Он заранее оповестил родственников о прибытии. Захватил для всех, как там и принято, подарки. Мать была готова принять и обласкать родного сына. К. был отлично одет, приехал на шикарной машине. Как было близким и особенно матери его отвергнуть? Хорошо, пусть даже не сын. Но он-то искренне считает немолодую женщину матерью, зачем его разуверять, отталкивать? В конце концов, идти против всех.

— Но если бы она…

— И на «если бы» было готово объяснение. К. спросил бы у родственников, здорова ли мама, показал бы всем семейную фотографию, сделанную немногим меньше двух десятилетий назад, когда сын приезжал в аул. Сходство с умершим — невероятное. Как отказаться от такого родственника? Ну что, убедил я вас?

— Почти. Неужели наш нелегал знал труднейший язык в совершенстве? Ведь проскальзывают если не ошибки, то не совсем верное построение фраз, неточные ударения, да мало ли что может быть в столь сложном наречии.

— Вот этого можно было не бояться. Язык наш К. знал превосходно.

— Прямо Николай Кузнецов, который дурачил немцев, обратившись во время войны в обер-лейтенанта Зиберта.

— Рождает наша земля таланты. К. заранее дал знать о точном времени приезда, сообщил о подарках. Казалось, все было учтено.

— Но так только казалось?

— Действительно, все учесть и предусмотреть очень желательно, но невозможно. Весь аул вышел его встречать. К. торжественно вели к матери: на скамье у родного дома сидело несколько женщин. В чадрах. И, конечно, узнать, кто «родная мать», было практически нереально. Но пока нелегал мучительно размышлял, его слепая мама поднялась. Поддерживаемая соседками, которые, видно, и признали в приближавшемся богато одетом господине сына, встала перед ним на колени. Она его всего ощупала, произнесла молитву во славу Аллаха и назвала нашего Полковника сыном. Признала. Красивый был парень. После почти двух десятков лет, которые К. провел вне дома, все это было просто удивительно.

— В какой же это было стране? Нет, смотрю на вас, Юрий Иванович, и понимаю, что не надо об этом даже задумываться.

— Не надо. Мы, для того чтобы поддерживать всю эту легенду, много сделали. Наш Полковник проходил по жизни как богатый человек. Даже подарки всем многочисленным родственникам раздал за счет своей европейской фирмы. Отремонтировал домик, крышу, поставил новую изгородь. Но дела, и это — чистая правда, не давали возможности К. долго оставаться в ставшем родным селении. Три дня — и отъезд. Его ждала Европа. Через определенный срок к концу пребывания в ней он уже руководил фирмой.

— А как же мама?

— Вы знаете, тут нет совершенно ничего кощунственного, злого, неблагодарного. Наоборот. Святой его «матери» мы установили пенсию, которую получали содержавшие ее родственники. И больше десятка лет переводили деньги в селение, где она проживала. Может, и встреча с сыном, материальное благополучие, забота воодушевленных постоянной помощью близких тоже помогли ей прожить долго.

— Но сына, понимаю так, она больше не увидела?

— Вы же сами говорили о риске. А Полковник помогал в очень серьезных мероприятиях, которые приходилось решать на Ближнем Востоке, и не только. Тут все было хорошо. Он тоже провел в зарубежье немало плодотворных для себя и внешней разведки лет.

— Ну хоть намекните, что он успел.

— Боюсь, никто и никогда деталей не приведет. А намекнуть… К. первым из наших, задолго до других, сообщил в Центр о проекте звездных войн.

— Вы имеете в виду Стратегическую оборонную инициативу президента Рейгана?

— Именно.

— И Полковник К. стал начальником Вартаняна?

— Да. Потом, когда Анри (Геворк Вартанян. — Н. Д.) вернулся окончательно, работал у него. Готовил, к примеру, нелегала А. Собственно говоря, даже был в определенном смысле руководителем А., решал большую часть ставившихся перед ним задач. Все вопросы, которые надо было, они обсуждали. У нелегала А. в то время уже была закончена подготовительная работа, он создал серьезные заделы, участвовал в очень серьезных мероприятиях, был у него хороший багаж.

— И этот нелегал А. — человек легкий?

— Он — легкий? Я бы сказал творческий. За последние годы я, правда, сейчас их редко вижу, он, скажем так, возмужал.

— И чем они с Геворком Андреевичем занимались?

— Вам опять подробности? Это была очень серьезная работа, связанная с четким знанием особенностей своего прикрытия. Потому что выбрать в разведке прикрытие не так просто. Вартанянам это удалось. Именно такая армянская пара в очень трудное время вжилась в среду, где пустили свои корни еще их родители. Они своей работой смогли завести большие, реальные связи. А заведение круга связей еще сложнее, чем кажется. Те выходки авантюрного характера, которыми иногда занимался я, не для них.

— Вот Вартанян приехал сюда, у него богатейший опыт. Люди, которые с ним общались, могли от него перенять массу всего полезного. Что это было — обучение? Или просто встречи?

— Знаете, здесь каких-то крупных мероприятий мы не проводили. И проводить не должны. Это — штучная работа. И то, что они сошлись с А. и поняли друг друга, очень большая заслуга Геворка Андреевича. Ведь А. уже работал, делал свои первые шаги. А Вартанян стал наставником действующего нелегала. У нас таких случаев было за всю историю, нашу историю, насколько я знаю, еще два. Это жена Зарубина.

— Елизавета Горская? Потом получилась знаменитая ныне cемейная пара нелегалов.

— Да. И вторая — Африка де Лас Эрас.

— Полковник внешней разведки. Была еще радисткой у Николая Кузнецова в отряде Дмитрия Медведева. Об Африке очень трогательно рассказывала ее ученица — Тамара Ивановна.

— Она большую часть жизни провела за границей. Ей туда подсылали людей, она их готовила там.

— Юрий Иванович, а еще о Вартанянах, хотя бы мелкие детали.

— Стараюсь рассказать что можно, а вот в мелких деталях очень уж много подробностей. Нет, оставим их на потом. Это пускай попозже.

— Вы в своей довольно откровенной книге «Записки начальника нелегальной разведки» признаете, что по сделанному, по совершенному там Вартанян — один из величайших наших разведчиков, равный Зорге, Филби, другим колоссам. Как это можно пояснить? Мы все время возвращаемся к Тегерану 1943-го. Но было же столько всего другого. Наверняка и крупные операции.

— А почему не возвратиться и к Тегерану? Ликвидация с его участием, как руководителя «Легкой кавалерии», группы немецкой агентуры, заброшенной для уничтожения «Большой тройки» — это что, не подвиг?

— Согласен, Тегеран. А дальше? Были же какие-то вехи?

— Были. (И долгое, очень долгое молчание. — Н. Д.) Но рассказывать ли о них — решать не мне, а Службе.

— Вы пишете, что Вартаняны общались в одной из стран с адмиралом Тернером, будущим директором ЦРУ, а тогда командующим американскими войсками в Европе. Они были хорошо знакомы?

— Однажды, когда мы решали сложную комбинацию, за сутки Анри вылетел на самолете адмирала в США.

— На самолете Тернера?

— Было такое. Командующий американской группировкой на юге Европы в кратчайшие сроки обеспечивал визовыми документами. Надо же было это делать каким-то образом.

Или если у нас кто-то пропадал, какой-то серьезный разведчик оказывался в трудных обстоятельствах, мы иногда обращались к Анри для того, чтобы помочь найти этого человека. Например, из числа американцев, кто уходил из нашего поля деятельности. Просили Анри: давайте, найдите. И была пара случаев, когда он ставил в тупик скрывавшегося от нас завербованного американца.

— Завербованные не хотели работать, а он возвращал?

— Несколько по-иному. Мы находили человека, выясняли все, что c ним происходило и как происходило. В результате ставили точки над «i». У нас был случай, когда в одной стране проходила серьезная операция по пресечению вербовки нашего сотрудника путем оказания давления на американца, его разрабатывавшего. Этого американца мы убедили, что он — нужный нам человек. Тот согласился, но потом не выдержал и сбежал. А мы убедились: вилла, на который жил американец, заросла травой. Ясно стало, что он раскрылся перед своими.

Начали искать и нашли. Ему нужно было просто сказать, что раз уж ты согласился, то не надо уходить от взаимодействия. Ничего тогда, конечно, не получилось.

— Почему?

— Потому что вся дальнейшая работа должна была проводиться на глазах у американцев непосредственно там, в Штатах. Скоро нам пришлось это дело закрыть. Но мы все равно отыскали, где он находился. Мелочь, собственно говоря. Вы о ней сейчас напишете, и там, далеко, конечно, заволнуются, им придется все это искать, думать, как все было. Так что страну указывать не надо. Но это была красивая, интересная операция. Наш сотрудник, с которым все это дело происходило, живой сейчас. Его фамилию, допустим, я не припоминаю.

— Действовал, как и Вартанян, с женой?

— Нет, здесь пары не было — один. А у Вартанянов потом в основном были разного рода разовые задания. При этом менялись страны, в которых им приходилось бывать. Они очень трудно расставались с обжитым местом.

— Трудно? Но Геворк Андреевич говорил мне о почти ста странах.

— Ибо иногда, чтобы оказаться в нужном месте, надо было улететь совсем в противоположную сторону, а потом оттуда прилететь к месту выполнения задания. Так бывало. Я вспоминаю последнюю такую рабочую встречу, мы сидели на даче, разговаривали.

— У них на даче?

— Нет, не у них, у нас на объекте, где мы с ними всегда встречались.

— В России?

— В России. Обсуждали все эти вопросы. Потом он на меня посмотрел и говорит: «Да, мы должны хорошо все это обдумать». И Гоар Левоновна включилась в беседу: «Мы подумаем, проработаем этот вопрос». Они советовались — всегда, регулярно. Интересная сцена была в Красноярске, на Енисее, куда они летали, знакомились с российской глубинкой. Их принимало там местное руководство, и партийное, и все прочее. Поехали тогда на остров. И кто-то из начальников обнял их: «Ребята, я знал, что такие люди есть, но никогда не думал, что они такие, как вы. Можно я вас поцелую? Для меня такое счастье, что я познакомился с вами и встретился». Кстати, Полковник К., их руководитель, с ними был в поездке.

— Может, вопрос несколько смелый: тема немирного атома в интересы Вартанянов входила?

— Ядерной тематикой они у нас непосредственно не занимались, это делали другие. Больше были привязаны к своей реальной профессии — коммерческой торговле коврами. На этих, собственно, коврах и связи с этими высокими американскими личностями у них и завелись.

— Об этом писать можно?

— Да. У меня в памяти сохранилась встреча с руководителем Вартаняна еще по Тегерану.

— С Иваном Ивановичем Агаянцем?

— После освобождения Абеля я вернулся из Германии, и в Центре на 5-м этаже, где был кабинет Агаянца, я с ним увиделся.

— Это уже было в Ясеневе?

— Нет, еще на Лубянке. Он тогда проявлял интерес к делу Абеля, задал несколько вопросов. И говорит: вот бы нам где-нибудь вместе поработать, я бы тебя познакомил с хорошими людьми. Потом я понял, кого он имеет в виду. Но я занимался тогда Германией и никакого отношения к руководящей работе и к Вартанянам не имел. Никогда с ними не встречался — не виделся. Познакомился с делом, принимая начальника отдела Полковника К. Не могу подробнее. Есть еще один человек, который, может быть, с ними встречался. Это В.

— Человек известный и интересный.

— Он был начальником этого отдела до Полковника К. Потом работал в Германии. А сейчас где-то…

— Юрий Иванович, позвольте, так он же был связан с Героем России Козловым.

— Был. Он Козлова из плена выручал. Козлов его хорошо знал, он когда-то его туда провожал в командировки. Летал за ним в Германию, чтобы отсидевший несколько лет в юаровской тюрьме Козлов не оказался в трудном положении.

А с Вартанянами я встречался еще. Один раз был у них на квартире, пригласили: они вдвоем, Полковник К., я. Сидели, поговорили. Это как раз незадолго до их отъезда в очередную командировку. А когда они уезжали в последнюю командировку, сказал им, что разработку надо завершить, но постараться сделать так, чтобы этот завербованный, приобретенный человек продолжил ваши дела. Через некоторое время я ушел на пенсию, больше начал заниматься своими собственными делами. Они уже вернулись оттуда, хорошо закончили дело. Смогли свернуть большую работу за рубежом, потому что там все-таки хозяйство было, сделав так, что это хозяйство до сегодняшнего дня никем не раскрыто. Анри исчез. И все те лица, которые были знакомы с ним из числа американцев, других предпринимателей, не могут сказать о том, что они его знали. В душе-то они понимают, а раскрыть то, что они с ним знакомы, не в состоянии. Ведь это повлечет за собой серьезное расследование.

А мы здесь показывали Вартанянов, подымали, подчеркивали значимость работы разведки и его настоящей роли. И, конечно, активно использовали в работе с молодежью, которая к ним приходила.

— Вартанянам повезло, что не встретился на их пути какой-нибудь предатель.

— Как на пути Козлова. Когда Алексей Михайлович вернулся, то поставил меня в трудное положение. После двух лет в тюрьме ЮАР припер меня к стенке: отпускай на работу. Ну, ладно, говорю, давай подумаем. Скольких сил стоило убедить в возможности сделать это. Мы отдокументировали его заново.

— Это как?

— Сделали ему все новые документы. Пришлось перелопатить полмира, чтобы выбрать страны, в которых ему можно работать, и он еще поработал несколько лет.

А Геворк Андреевич приятный был парень. С ним было легко и интересно. У меня дома до сих пор стоит нетронутая бутылка армянского коньяка, которую он когда-то подарил после поездки в Армению. Всё они с Гоар спрашивали, почему я не ношу никаких наград и всего прочего. Как-то один раз на встречу в клуб на Дзержинке я пришел с колодками. Подходит он ко мне: «Слушай, я теперь знаю, какие у тебя ордена».

— Вы с ним на «ты»?

— С ними на «ты». Быстро как-то получилось, само собой.

На полвека ушли в разведку

— А были те, кто работал в особых условиях даже дольше Вартанянов?

— Ну, вопрос не совсем верно поставлен. Дело не в сроках. И все начиналось не с нас. Были традиции. В 1912-м или, боюсь ошибиться, в 1913 году, как мне рассказывали, второе бюро Генштаба русской армии забросило далеко в Азию двух юных офицеров: задача — проникнуть в Тибет. Началась Первая мировая война, затем Вторая. Ну и после восстановились у СССР отношения, допустим, с Бирмой. И как-то представителя нашего посольства вызывают на встречу. Приходит, а ждут его два монаха. Из разговора понимают, что перед ними — разведчик. И докладывают: были введены для проникновения в Тибет. Задачу решили, соответствующее место в буддистской иерархии заняли. Из-за революции и войн по независящим от нас причинам связи не было, войти в контакт практически не могли. Возможность появилась только сейчас, и мы бы хотели доложить нашему российскому командованию о ходе выполнения задания.

— И монахов выслушали?

— Еще бы! Это были уже очень-очень старые люди, а как с ними работали. Дали эти разведчики интереснейшую информацию.

— В Центре анализировали информацию двух тибетских монахов?

— Естественно. Англичане интересовались чуть ли не всеми, кто поднимался хоть немного наверх в буддистской иерархии. Двое наших выдержали, хотя британцы ими, как мне кажется, заинтересовались.

Или пришлось мне работать в Китае, когда отношения наших стран складывались тяжело. И я, как резидент, предупреждал: может дойти до вооруженных столкновений. Указали мы и место, где это могло произойти, — район Даманского.

— И произошло. А как удалось установить, что именно там?

— Сложная история, хотя и давняя, относящаяся к 1960-м. Если без особых подробностей, то отправленные в тот район наши люди подтвердили: прямо напротив острова Даманский сосредоточились значительные китайские силы. А жили в тех местах и белогвардейцы или, точнее, бывший белогвардеец, а также его потомки. Удалось встретиться с нашим источником, скажу — совсем древним, но каким полезным. Он много чего рассказал. Прочитал я ту информацию и отправил в Центр предупреждение, что пора готовиться к нападению.

— Источник был военным?

— Пасечником. Но каким оказался прозорливым, надежным. Доклад дошел до Хрущева, однако Никита Сергеевич не поверил. Но уж тут наш пасечник не виноват. И рассказываю я не просто эпизоды из жизни разведки. Это история о традиционной верности присяге, раз и навсегда избранному долгу.

Все понятно с полувзгляда

— Или вот еще одна история. Два наших нелегала супруги Т. и Г. попали в одной стране в непонятную ситуацию. Никаких нарушений не допускали, все делали правильно, а опасность почувствовали. Это означало только одно — произошла независимо от нас какая-то утечка. Г. заметил слежку. Напряжение, боязнь за двоих детей, за беременную жену были столь велики, что у нелегала началось психическое расстройство. Много лет он приносил нам большую пользу. И вот… Тогда его супруга Т., будучи на девятом месяце, все взяла на себя. Прекратила оперативную работу, уничтожила улики. Ей надо было разыграть соответствующую ситуацию, чтобы уйти через третью страну. И Т. повезла заболевшего мужа якобы лечиться. А сама сумела перевезти всю семью в другое государство. Супруга положила в клинику, сама быстро в роддом, где родила третьего ребенка. Вскоре нашла силы перебраться в СССР: и больного Г. спасла, и трех детей.

— А утечка произошла где? Как я понимаю, в Англии?

— Допустим, вы не ошибаетесь. И только потом многое прояснилось. Был такой предатель Гордиевский… Но не только в Англии работать сложно. Например, в результате изучения иностранцев в Канаде в нарушении иммиграционного законодательства заподозрили нашего нелегала. Взяли под наблюдение. И просидел он полгода за использование чужих документов. А затем его должны были выдворить из страны.

— История — с благополучным концом.

— Которая едва не закончилась трагически. Канадские инспекторы были с рутинным визитом в квартире нашего нелегала, когда туда вдруг пришла его невеста Люси. Тоже из нашей службы. И неизвестно, как бы развивались события, если бы взяли и ее. Но женское обаяние и поразительное хладнокровие, доставшиеся в наследство от бабушки-разведчицы, позволили ей разыграть искреннюю сцену из цикла «жгучая ревность». Растроганные контрразведчики отпустили девушку. А ее жених вернулся в страну, из которой в Канаду въехал. А мы помогли ему спокойно добраться до Москвы.

Вечная профессия

— Каким вам видится будущее разведки? И есть ли у нее в компьютерный век это будущее?

— На будущее разведки я смотрю оптимистично. Потому что за всю историю существования мира человек всегда занимался разведкой. Когда ребенок в первый раз заглянул в замочную скважину, то уже начал заниматься разведкой. И поэтому без разведки, если перечитывать библейские источники, общество жить не может. Разведка нужна в любом государстве. Что касается нашего государства, то нам она обязательно нужна. Мы же хотим правильно строить наши отношения с миром, двигаться вперед. Для этого обязаны обладать и хорошо оснащенной, всесторонне подготовленной разведкой.

— Говорят, что теперь это не нужно, потому что есть компьютеры, открытые источники информации…

— Конечно, все это существует. Но многое работает и на чужие разведки. Почему же нам отказываться от того, чем пользуются все мощные державы. Надо иметь полную картину политического ландшафта, прорабатывать будущую стратегию. Разве это возможно без разведки?

— Юрий Иванович, может, пройдут новые пять — десять лет и гриф секретности снимут с еще каких-нибудь эпизодов. Тогда, надеюсь, расскажете нам еще много неизвестного.

P. S.Мы встречались еще не раз. И годы брали свое. Сколько перенес операций, и какой они потребовали от него выдержки. Бутылка подаренного Вартаняном коньяка так и осталась невыпитой. Командир нелегалов и фронтовик генерал-майор Дроздов скончался в Москве 21 июня 2017 года на 92-м году жизни.

«Я приспособился к российским дорогам»

Джордж Блейк

Даже в свои далеко за девяносто полковник Службы внешней разведки России Джордж Блейк помнит всё и всех.

Для тех, кто, быть может, не так хорошо знает историю Джорджа Блейка, приведу основные вехи. Он родился в Роттердаме 11 ноября 1922-го. Мать — голландка, отец — турок по происхождению, получил британское подданство, воюя на стороне Англии в Первую мировую войну.

А Вторая мировая превратилась в тяжелое испытание для юного жителя Голландии. Сразу же после оккупации страны он не стал выжидать, как делали многие, а вступил в Сопротивление. Был арестован, помещен сначала в тюрьму, потом в концлагерь. Оттуда удалось бежать, запомним этот факт из биографии, и добраться до Англии. Ушел добровольцем на британский флот.

В 1944 году началась карьера в «Сикрет интеллидженс сервис». С 1949-го разведчик Блейк работал в Сеуле под прикрытием должности вице-консула британского посольства. Во время корейской войны молодой офицер английской разведки Джордж Блейк был интернирован. В 1951-м по сугубо идейным соображениям перешел на нашу сторону. На его счету бесчисленное количество раскрытых операций чужих спецслужб. Английский разведчик служил в самой горячей точке холодной войны — Западном Берлине. И этот город — в то время столица мирового шпионажа — был во многом благодаря Блейку совсем не под натовским контролем. Особенно когда Блейк предупредил Москву о прорытом американцами тайном туннеле. С его помощью ЦРУ подключилось к советским коммуникациям и перехватывало все секретные переговоры, которые велись Группой советских войск в Германии, и долгое время проглатывая заодно умело поставляемую нами дезинформацию.

Из-за предательства уже упоминавшегося в этой книге польского разведчика Михаила Голеневского, сотрудника польской разведки, Блейк был в 1961-м арестован и приговорен к 42 годам тюрьмы. Но с помощью друзей-ирландцев через четыре года совершил невозможное: бежал из тюрьмы Уормвуд-Скрабс. Во время побега сломал руку, и все равно, отсидевшись на тайной квартире, был с риском для жизни перевезен через Западную Европу в хорошо знакомый ему Восточный Берлин, где и был встречен с распростертыми объятиями нашими разведчиками.

С 1965-го Джордж Блейк живет в Москве. Награжден орденами Ленина и Красного Знамени. В отличие от почти всех других своих иностранных собратьев по разведке, получивших прописку в Москве, он очень быстро приспособился к нашим условиям, с удовольствием откликается на сделавшееся привычным русское — Георгий Иванович. Женился на красивой женщине Иде, подарившей ему сына Мишу ростом 186 сантиметров.

Кстати, он признается, что не слишком любит свое имя Джордж: «Между прочим, русская версия Георгий, так зовут меня последние несколько десятков лет, звучит для моего уха более приятно».

Работал на сугубо гражданской службе, хотя и не только. Да, в начале 1990-х, когда некоторые горячие головы из российского руководства задумались над просьбой англичан «экстрадировать Блейка», он пережил несколько неприятных месяцев. Нашей разведке пришлось убеждать Ельцина: возвращать гражданина России туда, откуда он успешно сбежал, не принято ни в одной стране мира. В конце концов это признали и те, кто был не прочь «вернуть» Блейка Англии.

Да, в 1997-м на своем 75-летии Джорджу Блейку пришлось признать: «Мы все были участниками великого эксперимента. К сожалению, он не удался». И как с этим не согласиться? Но оптимист Блейк по-прежнему полагает, что светлые коммунистические идеи основаны на христианских принципах и день всеобщего социального равенства все равно настанет. Когда? Это неизвестно даже Джорджу Блейку.

Мы впервые встретились очень давно. Человек в скромной дубленке и неприметной зимней шапке шел по малолюдному московскому переулку в районе Поварской. И чувствовалось, визуально он контролирует каждого прохожего, который мог бы проявить к нему интерес. Входит в обычный подъезд. Дверь, в которую вхожу и я следом, сразу закрывается.

Конечно, он меня не знал, а я видел его по ТВ. Но вот что я слышу сразу после рукопожатия:

— Я заметил, вы шли за мной. Не решились догнать, подойти?

Тогда мы неплохо поговорили, но по независящим ни от него, ни от меня причинам интервью не было опубликовано. В дальнейшем мне уж точно повезло больше. Статьи о нем и главы книг о Блейке печатались регулярно.

Блейк хорошо и с милым акцентом говорит по-русски. Вот и наша беседа шла на нем неторопливо, и порой мы затрагивали темы сугубо философские.

Сейчас он живет с женой Идой Михайловной в Подмосковье, изредка и без удовольствия выбираясь лишь по крайней необходимости в огромный город. Их сын Миша живет со своей семьей, обосновался отдельно.

Какой он теперь, разведчик Джордж Блейк, столько сделавший для нашей страны? Ведь вроде совсем недавно отмечали 85-летие. Потом подкрался как-то быстро другой солиднейший и редкий по нашим российским понятиям юбилей. Как у него с глазами? Ведь во время прошлой встречи Блейк жаловался на зрение и на здоровье в целом. Слышал я, что стало хуже с глазами. А у кого в таком возрасте с чем-то становится лучше? Но Блейк приближается и к столетнему рубежу.

Еще издали на подъезде к даче увидели степенную пару: мужчина с палочкой, поддерживаемый стройной спутницей, неторопливо шествует по дорожке. Элегантный берет, темная куртка, аккуратная бородка — нет, он по-прежнему, несмотря на более полвека, прожитого в нашей стране, не похож на типичного жителя российского поселка К. Да и зачем? Пусть в облике полковника СВР просматривается знаменитый разведчик — англичанин Джордж Блейк.

На улице ему трудно без сопровождающего, а в своих комнатах он отлично ориентируется, передвигаясь самостоятельно. Хозяин начал беседу на русском, но по английской традиции с погоды:

— Когда нет дождя, я много гуляю: и на улицу выходим. Но за калитку я один не хожу: знаете, велосипеды, машины. Устраивайтесь.

— Спасибо, Георгий Иванович. У вас позади очередной юбилей. Событие, на мой взгляд, приятное…

— Это как смотреть. — И Блейк смеется — неожиданно звонко.

— Отпраздновали здесь, на даче? Приезжали гости из Англии?

— Три моих сына. Собрались вместе, а потом — они снова к себе домой.

— И чем ваши ребята занимаются в Англии?

— У всех по-разному. Младший — священник англиканской церкви в пригороде Лондона. Средний — бывший военный и пожарный. Старший — японист.

— У ребят жизнь в Англии сложилась неплохо. А ваш с Идой Михайловной сын, родившийся в Москве, — он как?

— Он — специалист по финансам. Миша — кандидат наук и очень хороший преподаватель.

— Понятно, как вы называете сына. А как ласково обращается к вам жена?

— Жора.

— С первых дней знакомства?

— Нет, так меня назвал кузен Иды.

Ида Михайловна:

— Да, мой двоюродный брат, когда Мишка родился, пришел и говорит: «Жора, поздравляю тебя от души». Так и осталось — Жора и Жора. Но на работе его никогда Жорой не звали: всегда было Георгий Иванович. А уж я привыкла.

— За ваши долгие, я бы сказал, очень долгие годы в России вы общались со многими своими бывшими английскими, американскими коллегами, которые, как и вы, верно служили СССР, России. Среди них Филби, Моррис и Лона Коэн… И наверняка наши российские нелегалы. Когда я спросил Героя России Морриса Коэна, не скучно ли ему в Москве, вдали от Штатов, он ответил: «А вы думаете, там я бы имел возможность общаться и дружить с таким интеллектуалом, как Джордж Блейк?»

— Моррис Коэн — прекрасный человек. И Лона тоже. Мы стали большими друзьями, особенно в последние годы их жизни. Часто бывал у них на Патриарших, а они у нас на даче.

— Лонсдейла — российского нелегала, вспоминаете?

— Еще бы, мы сидели вместе в лондонской тюрьме Уормвуд-Скрабс, много общались, говорили.

— Никак не пойму, как российскому разведчику Лонсдейлу, приговоренному к 25 годам за шпионаж, и вам, со сроком отсидки в 42 года, давали общаться?

— Этого никто не понимает. Можно сказать, то была административная ошибка. Мы оба проходили там опасными преступниками, должны были бы быть под особым наблюдением. Но у английской контрразведки и у тюремной администрации оказались разные понятия относительно этого самого административного наблюдения. Нас обязаны были содержать отдельно, исключить возможность встреч, а получилось наоборот: ежедневную прогулку мы совершали вместе. Лонсдейла обменяли, а я — бежал.

— В Москве встречались?

— Конечно, Лонсдейл бывал нашим гостем.

— А с Кимом Филби?

— Естественно. Его будущая жена Руфина — подруга Иды по институту, где они вместе работали. Ким ее увидел, и она ему сразу очень понравилась. Тут вспоминаю одну деталь. Вскоре после этого Служба подарила мне машину «Волга». Когда ж это было? 1971-й? И моя мама была здесь. Они с Филби очень мило общались. Мама любила вечерком выпить мартини и Ким тоже. Отношения были очень хорошими. А я в то время мало знал о российских дорогах: думал, сядем на машину и поедем по России. Но, ха-ха, это было чрезвычайно трудно. Где остановиться на ночь или купить бензин? А уж починить мотор… Но все равно однажды Ида пригласила Руфину в Ярославль, и мы на «Волге» все вместе туда с Филби поехали. И я видел, что Ким сразу в Руфину влюбился и предложил ей руку и сердце.

— А с этими своими друзьями вы говорили о делах разведки?

— Говорили. Вспоминали, как было в Англии, в других странах. Да, есть о чем вспомнить. Но анализировать — нет. Нам было все ясно. Мы знали истории друг друга, понимали, кто и что сделал. Потом через Мелинду познакомились с ее мужем Доном Маклейном.

— Еще одним, помимо Филби, членом «Кембриджской пятерки» и его женой.

— Мелинда уже ушла от Дона. Но они еще не развелись. Она жила в маленькой квартире на этой стороне Москвы-реки, а Маклин на той, около Киевского вокзала. Он был интеллигентнейшим человеком, отлично говорил и писал статьи. Причем — на русском.

— Говорил — как вы?

— Очень и очень хорошо, но, как и я, с акцентом. Это неизбежно, когда учишь язык взрослым. Он был одним из ведущих сотрудников нашего Института мировой экономики и международных отношений. Мы сидели в комнатах по соседству.

— А кто из всех здесь живших товарищей по разведке был вам ближе всего по духу?

— Безусловно, Дональд Маклейн. Ким Филби тоже был из Кембридж файв, и тоже интеллектуал. Они годами вместе работали на Советский Союз. Но я назвал Маклейна.

— Многие ваши коллеги по Службе считают, что из всех людей вашей профессии, волею судьбы и разведки попавших в Россию, именно вы отлично адаптировались и страна — по-настоящему ваша. Прилагали героические усилия? Или Ида Михайловна сыграла важную роль? Один язык выучить, как сами сказали, в зрелом возрасте, чего стоило.

— У меня такой характер. Умею хорошо адаптироваться везде, куда меня забрасывала жизнь, даже в тюрьме Уормвуд-Скрабс приспособился. Стараюсь всегда найти позитивные обстоятельства. Есть такая американская песенка: «делайте ударения на позитиве, отстраняя все, что в негативе». Это я унаследовал от моей мамы. Она всегда была очень позитивной, оптимистичной, всегда в хорошем настроении.

— Шутка, юмор помогают прожить дольше. Так?

— Ну, я не такой уж сильный шутник, а насчет юмора, ха-ха-ха, все в порядке. Однажды на встрече с товарищами по Службе в Ясеневе я сказал: «Вы видите перед собой иномарку, которая очень хорошо адаптировалась к русским дорогам». Юмор оценили.

— Насколько я знаю, вы — один из немногих сотрудников спецслужб других стран, ставший полковником Службы внешней разведки России.

— Нет-нет, все были полковниками.

— Но это же признание. Было приятно?

— Э-э-э… Признание, да, приятно. Но я этому придавал не особенно большое значение. А вот то, что меня включили в число нелегалов внешней разведки, — огромная честь! Тогдашний руководитель Управления «С» Вадим Алексеевич Кирпиченко меня очень хорошо знал, прекрасно относился. Мы много путешествовали по России — от запада до Дальнего Востока. И этот факт причисления меня к Службе нелегалов был и по-прежнему остается для меня самым большим признанием.

— Ваша книга «Прозрачные стены» переиздается, и каждый раз, покупая новое издание, я надеялся: может быть, вы поведаете что-то еще о более сокровенном, с советской разведкой связанном.

— Нет, я написал все, что хотел. Не могу придумывать. Новых глав не будет. Мне очень помогала моя невестка, она хорошо пишет. Я ей рассказывал на моем русском, она излагала это на русском хорошем.

— В книге вы оцениваете людей с точки зрения разведчика. И некоторые ваши изречения мне запомнились.

— Да? Приятно. Какие же?

— Люди любят говорить…

— …И когда ты их слушаешь, считают тебя хорошим собеседником. Это относится ко всем странам и эпохам. Даже здесь, в К., мы видимся с одним человеком, который, приходя, любит говорить со мной. А я слушаю, правда, не всегда его понимаю, но это не имеет значения. Я иногда позволяю себе задать ему вопрос, и он отвечает.

— Или еще одно изречение. Можно не рассказывать всю правду, а ограничиться лишь частью ее. И этого достаточно.

— Это известные методы, не пугайтесь, иезуитов. Называется «экономия правды». Ты не говоришь ложь, но не открываешь всей правды, когда это не принципиально. Я предпочитаю не огорчать человека без необходимости, обходясь молчанием или высказывая сдержанное одобрение тому, что он делает. Люди не очень-то интересуются твоим мнением. Им нравится, когда их внимательно слушают, ограничиваясь поощрительными замечаниями или наводящими вопросами. Они уйдут с убеждением, что вы прекрасный собеседник, хотя на самом деле вы вообще не высказывались, а лишь внимательно слушали.

— В работе разведчика помогало?

— Наверное, да, наверное.

— А что из вами в разведке совершенного вы считаете наиболее удачным?

— Берлинский туннель.

— Мне не совсем понятно, как вы передавали информацию советской стороне. Вы — в Западном Берлине, наши — в Восточном.

— Так я вам расскажу. Не слишком трудно. Когда я служил в английской разведке в Берлине, две части города соединяло так называемое скоростное метро, однако наземное. Встречался я с советским товарищем примерно раз в месяц. У меня были документы английской разведки, я садился в метро в Западном Берлине, выходил в Восточном. Проверялся, и там меня уже ждала машина. В ней сидел мой куратор. Мы ехали в Карлсхорст на явочную квартиру, я передавал пленки, мы беседовали. Иногда позволяли по бокалу «Цимлянского шампанского».

— Французы вас бы не поняли.

Блейк рассмеялся:

— Знаю, для них это вино с газом, но я его очень люблю. Потом меня снова довозили до границы, и я приезжал на метро домой.

— Меня поразило, как вы бежали из тюрьмы, как сломали руку.

— Вот, посмотрите, до сих пор след остался. — И Георгий Иванович — Джордж Блейк показал мне действительно здорово выпирающую кость над кистью левой и довольно мускулистой руки. — Пока я два месяца прятался у друзей, боль прошла. Но до сих пор иногда чувствуется.

— Вы бежали из Англии — через Европу до Восточного Берлина, прячась в сколоченном жестком ящике с деревянным настилом под машиной. Наверняка это было мучительное путешествие.

— Ну, я же не все время в нем, в ящике, прятался. Только в важные моменты, когда мы пересекали границы. Семья, меня перевозившая, была с двумя детьми. Они здорово рисковали. И на судне, плывшем из Англии на континент, было правило: в машине на палубе они оставаться не могли, надо идти в салон. А я остался. Да, лежал там, потом сидел, мог свободно дышать. Когда приехали в бельгийский Брюгге, пришлось снова залезать в ящик.

— Утверждают, будто советская разведка знала, что вы вот-вот должны добраться до Восточного Берлина, и даже помогала вам. Ждала?

— Нет. Это не так. Когда мы доехали до германской границы, я опять ненадолго спрятался. Не знал никто. Но мне повезло.

— Вы — везучий.

— Мы приехали в Берлин, и обстановку в нем я изучил очень хорошо, ведь долго жил там. Подъехали к контрольно-пропускному пункту ГДР, и за полкилометра до него я вышел, поблагодарил друзей, простился. Немного подождал, дошел пешком до немецкой восточной заставы. Обратился к офицеру: хочу поговорить с советским представителем. Начались понятные вопросы: зачем? А кто вы? Я вежливо попросил немца не беспокоиться, вызвать поскорее русского офицера, которому все объясню.

— Вы же хорошо говорите по-немецки. Помогают языки?

— Да. И немец не слишком охотно, но вызвал советского представителя. Пришел молодой человек, которому я сказал, кто я. Он понял, но попросил подождать два часа: «Сейчас глубокая ночь. Завтра утром приду и разберемся». Мне дали комнату. Усталым я был очень. Путешествие оказалось волнующим и долгим. Сразу заснул.

— Заснули? Георгий Иванович, какие же нервы надо иметь!

— И на следующее утро, когда я завтракал, открылась дверь. Вошел человек и сказал: «Это он». Это был офицер внешней разведки Кондрашев. Меня сразу узнал.

— Он закончил службу генерал-лейтенантом.

— Он меня знал, потому что мы вместе работали в Англии. Кондрашев так обрадовался! Он меня взял с собой, и мы поехали в Карлсхорст. Там я пробыл три дня, а потом на специальной машине крупного начальника он проводил меня в Москву.

— Георгий Иванович, вы вспоминали свою жизнь. Чего в ней только не было. А можете сказать, что вы — счастливый человек?

— Да, я — счастливый человек, very lucky man, exceptionally lucky. Но я не верю в жизнь после смерти. В детстве хотел стать священником, но с годами прошло. Как только наш мозг прекращает получать кровь, мы уходим, и после не будет ничего. Ни наказания за то плохое, что сделали, ни награды за совершенное хорошее.

— Вы ощущаете себя исторической личностью? На вашем примере учились целые поколения людей схожей профессии. Филби, вы, Коэны… Не было бы всех вас, история, возможно, пошла бы по-иному. Значит…

— Нет. Все равно я не историческая личность. И знаете почему?.. Нам не дано предсказать, что люди будут думать через 100 лет и какие у них будут отношения к нам, живущим сегодня. Не стоит замахиваться на непредсказуемую историю. Посмотрите, как изменялись отношения к событиям, происходившим меньше ста лет назад.

— Многие в солидном возрасте подводят определенные итоги. О чем можете сказать: это в моей жизни удалось, а вот это — получилось не совсем? Есть ли в чем-то разочарование?

— Я смотрю на мою жизнь, как на одну ситуацию, которая естественным образом вытекает из предыдущей. Это, можно сказать, эволюционный путь. Не было бы одного, не произошло бы и другого, логично вытекавшего из предыдущего. Оглядываясь назад, все кажется логичным и закономерным. Даже когда я оказался в Москве, последовало воссоединение с мамой, с сестрами, потом уже с сыновьями. Интересный период встреч, чуть не 20 лет спустя. Приезд мамы сюда — одно из важнейших событий. Она все это организовала. Причем всегда верила в это. Когда впервые услышала мой приговор — 42 года тюрьмы, вынесенный в Англии, мама взяла два огромных сундука, они до сих пор стоят у нас в московской квартире, и аккуратно сложила туда всю мою одежду, уверяя всех: «Она Джорджу еще пригодится». Как она могла предугадать, что со мной в тюрьме будет? Но уже всего через шесть лет приехала с этими здоровыми сундуками ко мне в Москву. И я эти вещи носил. Даже пальто, в котором я вернулся еще из Кореи. И как долго прожила мама.

— Вы сохранили связь с сыновьями, с Англией. А что для вас Россия? Как вы к ней относитесь?

— Это самые счастливые годы моей жизни. И самые спокойные. Когда работал на Западе, надо мной все время висела опасность разоблачения. Было именно так. Тут, в Москве, я чувствовал себя свободно. Очень важный момент. Как это слово — «перипетии»? Все эти перипетии судьбы привели к чуду. В Англии — связь с детьми и внуками, которые часто ко мне приезжают. Здесь — жена и сын, которые очень любимы. У меня девять внуков. Сын Миша — мудрый человек, мы с Идой его очень уважаем. У них с женой ребенок, а теперь они взяли девочку — родом из Средней Азии, с огромными глазами. Мы все ее так любим.

— Многие разведчики прожили долгую жизнь — Герой России Александр Феклисов ушел в возрасте за девяносто…

— Я его знал, мы бывали в клубе ветеранов.

— Другой Герой России Владимир Барковский до восьмидесяти с лишним играл в теннис.

— И рассказывал мне, что еще и в волейбол.

— Ваш друг Вадим Кирпиченко прожил до восьмидесяти двух. Старейший чекист России Борис Гудзь скончался на 105-м году… Барковский объяснял мне это тем, что мозг разведчика приучен к напряженной работе и не дает человеку стареть. Согласны?

— Может быть, но я бы посмотрел на это по-иному. Не думаю, что деятельность разведчика превращает его в долгожителя. Наоборот.

— Разведка здоровья не прибавляет?

— Не прибавляет. Но и не отнимает. Человек и стал разведчиком, потому что все это — аналитический ум, физическая форма — в нем заложены, он их развивал, достигнув высокого уровня в профессии. Скорее всего, так. Даже когда тебе много лет, можно приятно проводить время. Нет уже прежних стрессов, каких-то забот. Благодаря Службе внешней разведки я материально хорошо обеспечен. Правда, и запросы у меня весьма скромные.

— А какой бы совет вы дали людям вашего возраста?

— Если они захотят меня услышать, то пусть стараются брать от жизни все самое хорошее и меньше обращают внимания на свои года.

— Вы долгими зимними вечерами наверняка слушаете радио, смотрите телевидение. Есть какая-нибудь любимая передача?

— Люблю, когда Ида мне читает. Телевидение? Я почти не вижу. Все на слух. Слушаем «Культуру». Есть фильмы о разведке. Режиссеры снимают, актеры играют, но я сам знаю, что и как было, и все равно не возражаю. Пусть так будет.

— Let it be.

— Yes, let it be. Это мой подход к жизни. Эту песню «Битлз» очень люблю.

— Моя любимая.

— И моя.

— Сошлись. Георгий Иванович, мы с вами ровно полтора часа проговорили без перерыва, а песик, что у вас на руках, сидит, словно слушает.

— Может, ему тоже интересно. А, Плюшка? Любит сидеть на коленях, меня успокаивает.

Попросил Георгия Ивановича подписать два разных издания его «Прозрачных стен».

— Совсем плохо вижу. Поставьте мой палец под название книги, — предложил он. — Чтобы хорошо вышло.

Поставил. И Георгий Иванович вывел: «George Blake».

III. Безвестность — лучшая награда

Разведчик особого назначения

Яков Серебрянский

О Якове Серебрянском, руководителе СГОН — Специальной группы особого назначения, по идее, должно быть известно все, а на самом деле даже в серьезных книгах каждая глава или упоминание о нем сопровождается приблизительно таким комментарием: «О роли Серебрянского, руководившего этой операцией, неизвестно практически ничего». Или: «С этой поездки нелегала Серебрянского в страну Икс до сих пор не снят гриф секретности». И даже срок давности не помогает сорвать этот проклятый, может быть, и вечный, прилипший к разведчику гриф.

Некоторые историки даже саму его фамилию ставят под сомнение. Не было никакого такого Серебрянского, был разведчик Бергман.

— Но это же полный нонсенс, — пожимает плечами мой собеседник. — Отца звали Серебрянский, Яков Исаакович Серебрянский. Возможно, Бергман — это одна из его многочисленных нелегальных фамилий.

И комнатка скромной квартиры пенсионера, бывшего инженера, весьма немолодого Анатолия Яковлевича Серебрянского очень напоминает мини-музей памяти отца. Скорее, нам обоим надо торопиться, иначе опять не успеть и не рассказать о его героической жизни. Сколько раз так уже у меня бывало.

И единственный сын, кто ж еще, должен знать о Серебрянском все или почти все. У Анатолия Яковлевича была сестра, которая родилась в Брюсселе, но она уже умерла.

А у сына — фото, копии самых разных бумаг, фолианты с вырезками и награды отца.

— Я сделал альбом об отце, — показывает мне большущую книгу Анатолий Серебрянский. — Вычертил его генеалогическое древо. Отыскал некоторые документы. Вот 1908 год — первый арест отца. Я столько читал, что его взяли за убийство начальника тюрьмы — ерунда. Или вторая версия — за убийство пяти погромщиков — то же самое, чушь. Арестовали за хранение переписки незаконного содержания, имевшей отношение к тем людям, которые подозревались в убийстве начальника тюрьмы. Вот еще: в 1914 году он в списке нижних чинов, которые были ранены на Первой мировой.

Известный и рано ушедший историк разведки Анатолий Судоплатов, сын генерала Судоплатова, говорил мне: на руках твоего отца крови нет. Он не имел никакого отношения к внутренним разборкам, и здесь его руки чисты. Он не участвовал в эксах. Не знаю, можно считать убийством похищение Кутепова и обвинять в этом отца? В автомобиле, в котором везли генерала, отца не было. Да, это он организовал захват. Да, это, безусловно, сделали его люди. Но цель — не убить главу РОВС, а доставить Кутепова сюда, в Москву и устроить суд над ним. Никто не связывает действия группы отца и с убийством перебежчика Порецкого — Райсса, оставшегося до войны на Западе. Иногда имя Серебрянского ставят в ряд с фамилией Волльвебера. Немецкий антифашист — диверсант Эрнст Волльвебер и его сторонники до и в первые годы войны вели разведку, взрывали и топили корабли Германии в Балтийском море. Но и это — не терроризм, а жестокая борьба с нацизмом. А СГОН под руководством отца, да, совершала диверсионные акты.

Меня интересует, что делал отец в Китае. Какие-то вещи постепенно и смутно раскрываются. Видимо, создал свою сеть, ведь там было очень много наших и много разных интересов. Естественно, я не могу знать, как они связаны, переплетаются ли между собой и какие были задумки. В Китае действовал и разведчик Эйтингон. Отец себя там хорошо проявил. Но чего добился? Может быть, то, что было на самом деле, так и останется неизвестным.

А это вы смотрите уже копии наградных документов. Два ордена Ленина — первый он получил в 1936 году за довоенные операции, второй — за подвиги в Великую Отечественную. Награжден двумя орденами Красного Знамени, медалями «За оборону Москвы», «Партизану Отечественной войны» I степени, «За победу над Германией», почетным оружием. Не уверен, есть ли в разведке еще кто-то, дважды отмеченный Знаком Почетного чекиста, как Серебрянский. Для разведчика этот Знак — что скрипка Страдивари для виртуоза-музыканта.

И я разделяю восхищение Анатолия Яковлевича. Сколько же совершил человек, первая Особая группа которого еще в 1930-х была переименована чекистской молвой в «группу дяди Яши». Известно, что в результате работы группы была создана широкая агентурная сеть глубокого залегания. В случае войны задачей сети было проведение диверсий на стратегических объектах потенциального противника. Кроме того, группе было дано право, так и написано в инструкции, карать на чужих территориях врагов Страны Советов, предателей, диверсантов, террористов из числа белогвардейцев. Эта Особая группа была своего рода параллельной структурой, действовала самостоятельно и независимо от разведывательной службы. И возглавлял ее уже тогда опытнейший нелегал Серебрянский. Считается, что в нашей стране именно он положил начало этому суровому направлению в работе разведки.

Видимо, Серебрянский нелегально работал в Палестине и в Польше. Считается, что ему удалось создать агентурную сеть в сионистских организациях двух этих — и не только этих — стран. В середине 1930-х он расширил резидентуры во Франции, Японии, даже в Китае, который тогда оккупировали японцы. Помимо этого резидентуры СГОН действовали на Балканах, в Германии, Прибалтике, государствах Скандинавии. Возможно, СГОН проникла и в Италию. Считается, что в Специальной группе особого назначения действовали 16 резидентур, в общей сложности 200 человек, которые вели разведку и были готовы к проведению диверсий.

Так и неизвестно, что делал Серебрянский в Румынии, за что его там задержали (и быстро выпустили) в 1931-м. Об этом в официальной биографии сообщается как-то мимоходом — «проезжал проездом», задержали — отпустили. Это же маловероятно. Но легенды для того и существуют, они были и будут.

Видимо, знакомство Серебрянского с Судоплатовым произошло в сентябре 1936 года, когда Серебрянский возглавлял Центр закордонной разведки органов безопасности. И даже сам Судоплатов об этом Центре почти ничего не знал.

Но за что же тогда трижды сажала Якова Исааковича его столь любимая советская власть, которой он так преданно служил? Ладно, в 1921-м взяли сотрудника ЧК за то, что был в молодости эсером. К счастью, продержав под следствием четыре месяца, выпустили в марте 1922-го, поняв, что с правыми эсерами у Серебрянского больше нет никаких связей. В 1938-м его пытали на допросах, хотя до этого обласкали наградами. Уже во время войны в августе 1941-го приговорили «за шпионаж» к расстрелу, а помощницу — жену Полину, лейтенанта госбезопасности, к десяти годам. В 1956 году он, снова сиделец по так называемому «делу Берии», скончался в тюрьме от сердечной недостаточности.

Однако милейший Анатолий Яковлевич Серебрянский, которому никак не дашь его лет, поначалу расстроил меня своим откровением:

— Отец никогда, ну, почти никогда, не рассказывал о своих служебных делах. Здесь он был чрезвычайно замкнут. Не сух, однако на ласковые слова скуп. Спокойный, сдержанный, немногословный. В своем раннем детстве я отца практически не помню, разве только осталось ощущение его физического присутствия. Время от времени находил я утром под подушкой книжки-малышки, еще какие-нибудь радостные для меня безделушки. Были очень для детей забавные кусочки сахара, привозил он их из Франции. И если такой кусочек бросить в воду, то оттуда выплывает рыбка. Иногда в нечастые свободные воскресенья отец брал нас с мамой в театр. В дни больших праздников водил меня на парад и демонстрацию.

А в годы войны я очень мало видел отца. Наши режимы не совпадали. Он, как многие в те времена, возвращался в три-четыре часа утра, спал до десяти, уезжал и в очень редкие дни приезжал обедать.

Не могу припомнить случая, когда он бы повысил на меня голос. Хотя, как я себе представляю, поводов было, конечно, немало. Не помню также повышенных тонов при разговорах родителей между собой.

Значительно чаще я стал видеть отца после его выхода в отставку в 1946 году. Но и тогда он был постоянно занят, много читал, писал, переводил, я старался его особенно не тревожить. Но это — мое детство.

До вполне зрелого возраста не представлял себе, чем он занимался. Я горжусь своим отцом, хотя он сам никогда не считал себя героем. Просто делал свою работу, как этого требовала безопасность страны.

Уже взрослым я кое-что об отце узнал от мамы, от своего старшего двоюродного брата и из редких раскрытых архивов. Но большинство дел по-прежнему закрыто.

Считается, что отец работал настолько чисто, что и у нас, и в зарубежье до последнего времени практически никакой точной информации о нем и его деятельности не было. Ничего не просачивалось. И это показалось мне характерным для его рабочего почерка.

Можно было бы также предположить, что при опубликовании могут произойти некоторые события, которые способны навредить советской власти. И отец к этим событиям каким-то образом причастен. К чему тогда эти темы обсуждать? Но что могло бы нанести ущерб СССР? Например, неудавшееся покушение на посла фашистской Германии в Турции фон Папена во время войны. Советский Союз, как официально считалось, к этому покушению отношения не имел. Хотя должен был бы что-то иметь, ибо все происходило в феврале 1942-го. Но мы сказали, не наше дело, если какой-то террорист взорвался где-то на бульваре Ататюрка. Все это сто раз описано и рассказано. Потом выяснилось, что один из замешанных был действительно нашим работником, второй, как оказалось, ни при чем. Они отсидели по два года и были отпущены. Но больше подобных операций (видимо, Анатолий Яковлевич имел в виду операции неудачные. — Н. Д.) я как-то не могу обнаружить. А раз так, то я затрудняюсь говорить об этом.

— Давайте тогда о том, что точно известно.

У Серебрянского учился Абель

— Отец был хорошо знаком с Рудольфом Абелем, он же Вильям Генрихович Фишер. У отца он работал долго. С 1931-го в Особой группе, задолго до СГОНа. Как и друг Вильяма Генриховича — настоящий Рудольф Иванович Абель, тоже туда включенный. Они оба считали Якова Серебрянского «учителем», был он для них непререкаемым руководителем и близким человеком. В 1934-м Фишер вошел в Специальную группу особого назначения — СГОН.

Когда случилось несчастье — отца посадили, а СГОН разогнали, то Фишера, слава богу, не арестовали, не репрессировали, но из органов уволили. А в 1941 году выпустили отца из тюрьмы, и одним из первых его дел было разыскать Вилли. И Фишер вошел в обновленную «группу Яши». В ней, кстати, был и будущий Герой России Юрий Колесников. Да и, думаю, настоящий Абель.

Во время войны Фишер ехал куда-то с моим отцом. И Вильям Генрихович посадил меня на колени.

А когда Абель — Фишер вернулся из американской тюрьмы, он меня месяца через два разыскал и пригласил на свою дачу в Челюскинскую. Говорили и вспоминали о моем отце долго. Но рассказов об операциях, о том, что делали в войну, — никаких. Только объяснил мне, почему в Штатах при аресте взял имя Абеля.

Вильям Генрихович был у Конотопа, тогда секретаря Московского обкома партии: «Я ему рассказал о твоем отце, пусть знает. Может, и поможет». Отец тогда еще не был реабилитирован, и мы переживали. Но как мог помочь нам Конотоп? Потом звонил Вильям Генрихович мне домой, спрашивал, как живу, не нуждаюсь ли в чем-нибудь. Был он душевный, добро помнил.

Кричать только не по-русски

Зачем его отец ездил в США под фамилией Бороча, Анатолий Серебрянский не знает. Но любопытнейший эпизод, напоминающий сцену с радисткой Кэт из «Семнадцати мгновений весны», рассказал:

— Отцу пришлось лечь на операцию — аппендицит. Уговорил врача оперировать под местным наркозом. Никак нельзя было под общим: вдруг заговорит по-русски. Но плеснули на лицо, сделали по ошибке общий наркоз. И когда отец очнулся, к нему подошла медицинская сестра: «Вы так сжали челюсти, что мы боялись: вдруг проглотите язык». Заговорил бы отец не по-английски, и конец легенде. И даже в таком состоянии он сумел справиться.

Из Москвы, из Центра ему прислали деньги, чтобы отдохнул после операции. И отец поехал в самый дешевый пансионат, будучи полностью уверен, что не имеет права тратить деньги государства на себя.

Или вот вам интереснейший документ: копия паспорта Эндрю Бороча, по которому он находился в США. И подпись отца вполне подлинная. Бланк натурализации от 19 сентября 1931 года, подтверждающий то, что Бороча действительно въехал в Америку. На паспорте и на бланке две абсолютно одинаковые подписи. Никаких сомнений в реальном существовании Бороча у американцев никогда не существовало.

И сколько же легенд ходит о работе отца в Штатах. Например такая. Когда Серебрянский был в США, то контрразведка его выследила. Но президент распорядился: не сажать, а выслать его, чтобы не портить отношения с Советской Россией. Мифотворчество доходит до идиотизма. Если бы в Америке тогда знали, что Серебрянский — советский разведчик, его бы до сих пор не выпустили.

Сурова партизанская школа

В годы Великой Отечественной войны очень многие, из прошедших профессиональную школу в «группе Яши», составили основу партизанских отрядов, забрасываемых в тыл к немцам. К примеру, группу, заброшенную в Словакию, возглавлял сотрудник Серебрянского еще по началу 1930-х Николай Варсанофьевич Волков. Его часто путают с однофамильцем, попавшим под репрессии. Но Николай Волков репрессий и несчастий чудом избежал. Как рассказывает Анатолий Яковлевич, в одном из архивов отыскался запрос некого деятеля из ЦК партии. Тот спрашивал НКВД, нет ли компрометирующих сведений на Волкова Николая Варсанофьевича. Ему ответил новый начальник разведки Фитин: Волков работал в Китае в составе Особой группы. Задания ему давал находящийся ныне под арестом Серебрянский. Но против лично Волкова никаких компрометирующих материалов нет. И от Николая Волкова, грубо говоря, отвязались. Вот в какой тяжелейшей обстановке трудились чекисты, избежавшие сталинских чисток.

Волкова из Китая отозвали, работал он в центральном аппарате. Во время войны перевели в IV Управление НКВД СССР. Его группа из 19 человек очень быстро выросла в Словакии в партизанскую бригаду «Смерть фашизму» численностью в 600 бойцов. Принимала активное участие в Словацком восстании, за что Волкову было присвоено звание почетного гражданина города Банска-Бистрицы. Вот кем стали ученики Серебрянского, готовившего эти отряды. Дружеские отношения с Волковым сохранились и после войны. Он часто бывал у нас дома на улице Горького, куда мы переехали.

Вообще дом был серьезный. Целый этаж занимал нарком Меркулов. Здесь же Серов и другие руководители госбезопасности. (Уж не в этом ли московском доме установил Серов знаменитый свой камин, который в нужный момент — после ареста его протеже изменника Пеньковского — сразу припомнили? Целые куски мрамора были выломаны в Германии из того самого камина, что принадлежал гроссадмиралу Редеру, с которым мы еще встретимся в этой главе. — Н. Д.)

Но сколько пришлось перенести семье Серебрянских до этого. Пока родители сидели в тюрьме, Анатолия взяла к себе тетя — сестра его мамы. Мальчику, привычному к тому, что родители месяцами не бывали дома, и в тот раз объяснили: папа с мамой в командировке. И тетя перевезла Толю к себе. Если бы не она, считает Анатолий Яковлевич, его бы такого, как сейчас, не было бы. Ждали Серебрянского-младшего, как и десятки тысяч других малышей, детский дом и смена фамилии. Пытались помещенных в эти приюты заставить забыть, кто они, кем были их родители. И многие забывали.

А тетя не испугалась. Многие тогда отказывались от родственников и поближе, чем племянники. Началась война, и она увезла Анатолия в Омск, куда эвакуировали Наркомзем, в котором она работала. В конце 1941-го тетю вызвали в НКВД. Не пишу «неожиданно». Вызов туда всегда был неожиданным и потому непредсказуемым. Что на сей раз? Тетя на всякий случай сложила все необходимое в чемоданчик. Тихо попрощалась с племянником. И он в свои восемь лет уже понимал, что НКВД — это очень серьезно, тогда уроки жизни осваивались на ходу и в раннем возрасте. А за тетей, рассказывает Анатолий Яковлевич, приехала машина.

Вернулась счастливая: ее сестру Полину Серебрянскую, маму Анатолия, опытнейшую разведчицу-нелегала, работавшую в ссылке на лесоповале, освободили, как и Якова Серебрянского. 9 августа 1941-го Полина Натановна и Яков Исаакович были амнистированы. Вскоре мама появилась в доме на окраине Омска.

В конце 1941 года отец выхлопотал разрешение, и семья отправилась в Москву. Только так: без подписанного на высшем уровне документа возвращение из эвакуации было невозможно. И высокий улыбающийся человек в кожаном пальто, в кепке — это зимой — подхватил сына на руки на вокзале. Толя обнял отца. Наконец-то папина командировка закончилась.

Но сколько пришлось пережить до этого:

— В 1938-м при аресте, когда отец молчал на допросах, Берия написал резолюцию: «Тов. Абакумову: крепко допросить». И допросили, применяя тяжелейшие пытки. Держали в тюрьме, приговорили к смерти, — тяжело вздыхает Анатолий Яковлевич Серебрянский.

Об освобождении летом и ранней осенью 1941 года опытнейших чекистов, приговоренных к длительным тюремным срокам, а то и, как Серебрянский, к высшей мере «социальной защиты», говорят и пишут многое и многие. Среди смельчаков, обратившихся с просьбой об освобождении по одной версии — сразу к Сталину, а по другой — к нему же, только через наркома Берию, называются фамилии Судоплатова, Эйтингона и других.

Есть и такая версия: Иосиф Виссарионович «лично» вспомнил о «дяде Яше», осведомившись у Берии, где Серебрянский. Узнав от любимого — тогда — наркома, что Яша приговорен к расстрелу и ждет исполнения смертного приговора в Лефортове, недовольно нахмурился: «Идет война, а у тебя разведчики сидят по тюрьмам». Возможно, припомнилось вождю, что этот Серебрянский активно участвовал в охоте на Троцкого и был бы очень нужен, чтобы обрушить на головы фашистов хорошо отточенный карающий меч, которым он так умело пользовался. Или, может, Берия сообразил, что без Серебрянского придется туго. Ведь даже в Лефортове его подчиненные не раз вызывали «дядю Яшу» из камеры смертников. Советовались, как действовать в той или иной ситуации. И Серебрянский никогда не отказывал в консультации. После летучего совещания конвойные снова отправляли смертника на нары.

Спросил я Анатолия Яковлевича, что он думает по поводу освобождения своего отца в 1941-м:

— Был такой Константин Константинович Квашнин, он оставил свои воспоминания. Захаживал к нам домой, они с отцом хорошо знали друг друга. Квашнин был слушателем первого и единственного набора школы отца 1938 года. Судя по всему, отец набирал в ту группу на первый курс разных уже сложившихся в каких-то областях специалистов. Квашнина взяли чуть ли не из аспирантуры, был он человеком образованным. Написал об отце очень тепло. Я, правда, считаю его лестные оценки несколько преувеличенными. Это от него идет легенда, что Сталин спросил Берию, где там ваш Серебрянский. Я в это не верю. Я знаю только одно: отец был на приеме у Сталина, говорил с ним, был он там не один, со своим начальством. Мой двоюродный брат, фронтовик, профессор Минского университета, был достаточно близок с отцом, который с ним многим делился. В частности, вспоминал, что беседа у Сталина произвела на отца, человека далеко не восторженного, а спокойного, разумного, большое впечатление. Но что Сталин вдруг его запомнил среди тысяч людей, которые его посещали? Не думаю.

Поэтому верю версии Судоплатова об освобождении отца по его инициативе. Когда немцы стояли у Москвы, Судоплатов обратился к Берии. Просил выпустить опытных разведчиков. Берия лишь бросил: «Они вам нужны?» И тех, кого еще не успели расстрелять, отпустили. Ну, до чего же отвратителен цинизм сталинского наркома. Даже не спросил: «Виновны или не виновны?» И так все было ясно.

И еще надо обязательно заметить: из тюрем и лагерей было освобождено около двух десятков чекистов. Не более. Остальных успели замучить, уничтожить, сгноить в лагерях.

Кого не выпустили — погибли чуть позже. Немцы приблизились к Москве, и с узниками, не только из специальных служб, не церемонились. Так что масштабы «милости» вождя тоже не стоит преувеличивать.

Чудом избежавший высшей меры старший майор госбезопасности Яков Серебрянский был измучен тюрьмой, допросами, пытками. Годы в тюрьме вымотали донельзя. Наступили решающие дни войны, судьба страны — на волоске. Но как пишут в своей книге «Легенда Лубянки. Яков Серебрянский» Иосиф Линдер и Сергей Чуркин, дядя Яша был в тяжелейшем состоянии, и таком, что даже ему, несгибаемому, понимающему, что дорог каждый час, пришлось месяца два после тюрьмы лечиться, затем восстанавливаться. По свидетельству сына Серебрянского, его отец даже перенес инфаркт. Но поднялся на ноги.

Сразу после этого владельцу нового кабинета на Лубянке приказали создать Особую, Специальную группу — ее в разных источниках и называют по-разному. Сами участники предпочитают говорить «группа “Я”». Костяк, основу составили прежние сотрудники СГОН. В нее вошли те, кто знал иностранные языки, уже успел побывать в шкуре нелегала, имел опыт работы за границей и участвовал в боевых операциях.

Суть одна: опытные разведчики вместе с обученными Яковом Серебрянским новичками должны были действовать в тылу врага. Задача — разведка, террор, диверсии. 3 октября 1941 года группа стала официально именоваться 2-м Отделом зафронтовой работы НКВД.

И Серебрянский тут же взялся за дело. Он сумел организовать совершенно секретные школы для обучения разведчиков-диверсантов. Подготовка велась исключительно профессионально. Вел ее и сам Серебрянский. До ареста носил два ромба — был старшим майором госбезопасности или, по-армейски, командиром дивизии. В принципе, это генеральская должность. Когда его освободили в 1941-м, то, заставив некоторое время понервничать, присвоили звание полковника. Всем, кого освобождали и аттестовывали, давали звание на ступень ниже.

Потом его ученики действовали в Западной и Восточной Европе. Вели разведку, участвовали в диверсиях. В тылу врага сражались отлично подготовленные советские нелегалы.

По дошедшим до широкой публики весьма отрывочным воспоминаниям выпускников секретных школ, назову их «школами Серебрянского», можно представить, что они умели проникать на секретные и хорошо охраняемые объекты врага. Занимались минированием и диверсиями, выводя из строя новейшую военную технику противника.

Чтобы хотя бы приблизительно представить, что это были за группы, я обратился к признаниям Анатолия Яковлевича Серебрянского, сделанным во время нашей встречи. Он вспоминал, как в 1942 году в Малаховке готовился к заброске в тыл врага отряд. В нем — венгры и австрийцы. И отец взял с собой сына, разрешил даже пострелять из боевого оружия и пообщаться с бойцами-австрийцами — высокими, стройными парнями. Уже взрослыми, активными, дружелюбными. Толе понравился симпатичный парень Андре Залка — сын героя гражданской войны в Испании генерала Мате Залки.

Это были не пленные, а, скорее всего, люди, присланные из Коминтерна. Хорошо говорили по-русски. В Советском Союзе они жили, работали, а пришла пора — были готовы его защищать. И что бы ни говорили о Коминтерне, как бы его теперь ни клеймили, каких бы ярлыков ни навешивали, надо честно признать: проверенные кадры отечественная нелегальная разведка черпала именно в его бездонных, невидимых миру недрах. До определенного времени между Коминтерном и внешней разведкой существовали отношения полного взаимопонимания. Вот и Серебрянский поддерживал добрые отношения с Иосифом Пятницким. До войны тот координировал в Коминтерне работу специальных служб.

Пятницкий был расстрелян в период репрессий. Но старые кадры ИНО и ОГПУ, к которым, понятно, относился и Яков Серебрянский, использовали установившиеся связи с Коминтерном и во время Великой Отечественной войны.

В конце июня 1941 года Георгий Димитров, генсек Коминтерна, встречался с Молотовым, и нарком иностранных дел СССР сказал ему, что коммунисты должны принимать всегда и везде самые решительные меры, чтобы помочь советскому народу в его борьбе с фашизмом.

Задача перед Коминтерном ставилась такая: организовать саботаж и диверсии в тылу противника, создавать там партизанские отряды, разлагать войска фашистов, особенно союзников Германии — румын, венгров, итальянцев. И третья задача, в ту пору видевшаяся исключительно сложной, — организовать разведывательную работу в странах Европы. Дело в том, что в Болгарии, Румынии, Словакии, Польше агентурная сеть Коминтерна была загнана в глубокое подполье, потеряла связь с советской резидентурой и с Коминтерном. Немецкие спецслужбы действовали исключительно эффективно. До Советского Союза удалось добраться лишь немногим членам этих разгромленных групп. Можно легко предположить, что и они влились в состав СГОН.

Далеко не всё, особенно поначалу, шло успешно. Так, в Болгарию были заброшены разведывательная диверсионная резидентура особой группы «Братушки» и похожая резидентура, созданная по линии военной разведки. Их работа в Болгарии в августе — сентябре 1941 года закончилась неудачей. Из 53 человек 37 были быстро арестованы.

Этому есть свое объяснение. Забросить диверсионные группы с оружием, рациями, продовольствием и прочим снаряжением на чужую территорию всегда было исключительно сложно. Но если там уже существовали подготовленные, обученные агенты, заранее созданы секретные, подпольные базы, на которых хранится все необходимое для диверсионных групп, то выполнение задачи существенно облегчается.

Где действовал австро-венгерский отряд или, как в ту пору говорили, контингент, который подбирал, формировал, готовил и забрасывал за линию фронта Яков Серебрянский, неизвестно. Что конкретно совершено этими героическими людьми, тоже пока под секретом.

Попробую обратиться к очень взвешенным, сдержанным воспоминаниям Героя России Юрия Колесникова, «действительного члена Группы “Я”». В первые годы войны он готовился к работе во вражеском тылу под руководством Серебрянского. Вместе с ним в уфимской спецшколе проходили подготовку немцы — бывшие офицеры вермахта. И вовсе не сдавшиеся в плен. А еще те, кто отслужил в Германии, а потом воевал в гражданскую в Испании на стороне республиканцев. После поражения эти члены интербригад обосновались в СССР. Началась Великая Отечественная, и немецкие антифашисты с отличной своей подготовкой вошли в различные специальные группы. Они не только учились сами у Серебрянского и его помощников, но и передавали опыт будущим разведчикам, таким как, к примеру, легендарный Николай Кузнецов.

Необходимо упомянуть здесь и «Красную капеллу». Существует твердое убеждение, что к августу 1942 года она была уничтожена вся и поголовно. Однако это не совсем так. Некоторым антифашистам, нашим помощникам, все же удалось избежать ареста. В частности, это относится к тем, кто действовал в Гамбурге. Агенты этой группы, которая была создана Серебрянским и Эйтингоном, не были напрямую связаны с группой Харнака — Шульца-Бойзена. Они работали в основном в «Фарбен индустри» и «Тиссене», а также в порту Гамбурга. Все эти люди, а также еще несколько агентов влияния, ушли в подполье. К сожалению, о их деятельности известно совсем немного. Но можно предположить, что и они не были обойдены вниманием Серебрянского.

А в конце войны Яков Серебрянский вместе с Абелем — Фишером и другими профессионалами разведки участвовал в операции «Березино». Авторство операции приписывают сотруднику IV Управления НКВД полковнику Маклярскому. Сталину идея понравилась.

Тогда отряд НКВД месяцами и до самого мая 1945 года дурачил фашистов, маскируясь под немецкую часть, сражающуюся с Красной армией в ее глубоком тылу. Из Берлина летели на помощь «своим» опытные офицеры, диверсанты, сюда перебрасывались оружие, деньги, продовольствие. Спускавшихся на парашютах немцев встречал, чтобы сразу не разочаровывать, сухощавый офицер вермахта в относительно отглаженной форме. Он же Абель — Фишер. Из семейной переписки Вильяма Генриховича удалось мне узнать, что появлялся в том чекистском отряде и Яша — Яков Серебрянский. Не сомневается в том, что он мог туда выезжать, и его сын Анатолий Яковлевич.

Полковник справился с гроссадмиралом

Почему-то точно установлено, что Яков Исаакович привлек к сотрудничеству — не буду писать, завербовал — взятого в плен фашистского гроссадмирала Редера, возглавлявшего до 1943-го ВМФ Третьего рейха.

Но как такое удалось? Эту историю хорошо знает Анатолий Серебрянский, поскольку слышал ее от самого Павла Анатольевича Судоплатова.

— Арестованного в 1945-м Редера привезли из Германии и поместили на даче Судоплатова. Адмирал и не подозревал, что это за место. К нему подселили моего отца. Он знал немецкий в совершенстве, хотя не уверен, что его произношение было настолько безукоризненным, что Редер в этом не усомнился. С другой стороны, адмирал мог предположить, что сосед-бизнесмен общается с ним на одном из многочисленных немецких диалектов. Отец говорил по-французски, по-английски, на иврите — недаром много лет проработал нелегально в Палестине, Франции, Бельгии, Скандинавии, Китае, Японии и много где еще. Вообще всем членам моей семьи языки давались легко. Мама прекрасно говорила по-французски. И настолько это в нее вошло, что перед смертью она вдруг заговорила по-французски. Почему, я не понимаю. Может, из-за того, что они там долго жили?

Тут я позволю себе сделать одно предположение. Когда отец обосновывался как разведчик-нелегал в какой-либо стране, он пользовался разными легендами. Но всегда представлялся не местным, не коренным жителем, а эмигрантом, в это государство въехавшим и занявшимся в нем своим прибыльным делом. Так, в 1929-м во Франции открыл фабрику, и его деятельность никогда не вызывала подозрений. Может, эмигрировал, по легенде, из Германии или другой страны. Только не из России: в 1929-м эмигрантов оттуда быть уже не могло.

Вот и адмирал не догадывался, кто мой отец. Редеру он представился интернированным бизнесменом из Германии. А как отцу было представляться? Не полковником же госбезопасности. Говорили они только на немецком, и сомнений у Редера не возникало.

За какое-то ограниченное время, а было у него еще много других важных дел, «бизнесмен» убедил адмирала, что тому надо идти на взаимовыгодное сотрудничество с нашей страной. И можно условно назвать Редера агентом влияния. Видимо, его хорошо использовали в 1947 году в Нюрнберге. Наверное, благодаря этому избежал смертной казни. В 1955 году Редера освободили, полагаю, не без нашей помощи. Редер прожил до 1960-го.

Как умер дядя Яша

Когда 8 октября 1953-го Якова Серебрянского арестовали в очередной раз, пыток не применяли. Но как издевались! Постановление об амнистии, принятое в августе 1941 года, отменили. Завели уголовное дело на жену Полину. А Якову Исааковичу высшую меру заменили на 25 лет лагерей.

И никаких доказательств вины. Но следователь — генерал-майор Цареградский давил, требовал признания. Какого? В чем? Следователь нелепо настаивал: вы шпион — и английский, и французский. Полная нелепость. До ХХ съезда оставалось всего ничего. Многие политические, дожившие до середины 1950-х, уже были амнистированы, кое-кто и реабилитирован. Началось возвращение домой этих чудом и собственной волей и мужеством вытерпевших и выживших. Но Серебрянский попал в политические жернова, из которых было уже не выбраться.

— А что за роль вашего отца в организации некоей токсикологической лаборатории? Обвиняли и за это.

— Здесь у меня есть очень четкое понимание, — уверенно говорит Анатолий Яковлевич. — Сын заместителя наркома Ежова Семена Жуковского написал книгу о своем отце. Тот был хозяйственником, его расстреляли вместе с Ежовым. Хотя к оперативным делам отношение имел косвенное.

Жуковский-старший интересен тем, что когда после кровавого Ежова наркомом НКВД стал Берия, то произвели очередную реорганизацию. И эту пресловутую токсикологическую лабораторию у моего отца забрали и присоединили к хозяйству капитана госбезопасности Алехина. И Жуковский в своей книжке приводит выдержки из протокола допроса Алехина. Тот сообщил следствию: «Я получил химлабораторию. Я считаю, и я написал по этому поводу докладную, что эта химлаборатория — настоящее вредительство. Потому что там не было ни одного химика. Там были какие-то бывшие белые эмигранты… Надо разобраться в деятельности предыдущего руководства этой лаборатории».

Тот же историк разведки Анатолий Судоплатов пояснил мне, что химлаборатория, она же токсикологическая лаборатория, для отца была прикрытием в Москве для работы его группы. Я могу сослаться на Зою Зарубину, которая мне тоже кое-что об этом говорила. Были такие семьи разведчиков — Василий и Лиза Зарубины, Павел Судоплатов с женой, Серебрянский с моей мамой Полиной.

Мы знали, что они куда-то уезжали, откуда-то приезжали, мы всегда были рады их видеть. Но куда уезжали, мы не знали. Чем занимались, тем более. А они на работе сидели рядом в комнатах и все делали одно и то же дело. Но чем конкретно занимались? Это уже была проблема сугубо каждого. Для других их работа была абсолютно закрытой.

В 1956 году после смерти Серебрянского сына вызвал в Военную прокуратуру какой-то большой чин.

— Сообщил, что отца моего нет, — рассказывает мне Анатолий Яковлевич Серебрянский. — И вдруг спросил: «А вы знаете, что ваш отец был эсером?» Я очень удивился, но сказал, что знаю. Тела нам не выдали, отца кремировали. Где покоится прах, мне не сказали. Так что нет у нас официального захоронения. Из косвенных источников стало понятно: большая вероятность, что его прах в Первой большой братской могиле на Донском кладбище. И я взял оттуда горсть земли, положил на эту коробочку орденские планки и захоронил там.

Борьба пусть за посмертную, но реабилитацию Серебрянского шла больше 15 лет. Жена Полина Натановна писала жалобы, просьбы, обращения. Ничего не помогало.

Думаю, если бы не тогдашний председатель КГБ СССР Юрий Андропов, Якова Серебрянского не реабилитировали. Но благодаря удачному стечению обстоятельств, чистому везению, Андропову стало известно о подвигах дяди Яши. Готовилась к изданию книга о героях-разведчиках, где вдруг мелькнула и запрещенная фамилия. Андропов заинтересовался, предложил разобраться. В руки председателя попала и жалоба Полины Натановны. После тщательного расследования дела Серебрянского он был реабилитирован в мае 1971 года. Однако с реабилитацией партийной затянулось почти на два десятилетия. Решение о ней было принято только осенью 1989-го. Государственные награды Серебрянского вернули его сыну лишь в девяностые, почему-то вызвав в военкомат по месту жительства.

— Долго пришлось дожидаться очевидной справедливости. Была годовщина смерти отца, мне позвонил полковник Воробьев из внешней разведки. И сказал, что представители СВР хотят отдать долг памяти Якову Исааковичу. Я повел полковника и двух его коллег помоложе по Донскому кладбищу. Нечто вроде экскурсии. Они увидели могилы Судоплатова, Эйтингона, Молодого. Надо время от времени устраивать такие поездки, чтобы молодые запоминали фамилии знаменитых разведчиков.

Те, кто говорит сегодня о моем отце, отзываются о нем хорошо. С уважением к нему и к нашему прошлому.

Серебрянские — бессребреники

— Анатолий Яковлевич, а у вашей мамы было какое-то звание?

— Маме присвоили звание лейтенанта госбезопасности в 1937 году. Когда перед этим они ездили вместе с отцом и были нелегалами, он не позволял себе жить свободно и тратить деньги на маму. Ей командировочные не платили, она не была работником органов. Просто ездила с отцом. Буквально так. А звание присвоили за год до ее ареста.

— А потом это звание отобрали?

— Она больше там не работала. В какой-то момент отец решил отправить маму в Париж. Надо было передать деньги агентам. Трудился там некий Гарри. (Видимо, речь идет о «Гарри» — Анри Робинсоне, руководителе разведывательной сети госбезопасности, вошедшей впоследствии в «Красную капеллу». Робинсон погиб в немецком концлагере в начале 1945 года. — Н. Д.) Я не знаю, были ли какие-то еще способы передачи, но отец избрал такой. А мама в это время официально в органах не состояла. И возник вопрос: на что она будет в Париже жить? И они всерьез об этом думали.

Еще эпизод на ту же тему. Отцу надо было оплатить в Испании покупку не чего-нибудь, а самолетов. Ни чеков, ни переводов в ту пору не было, да и операция была непростая. И отцу прислали туда чемодан денег. Он на этом чемодане спал, пока, наконец, не удалось расплатиться с фирмой. Или когда мы жили на улице Горького, вся мебель в квартире была в бирках от хозяйственного управления НКВД. Своего — ничего. После войны отцу пришлось выйти на пенсию. Ему предложили: можно списать какую-нибудь эмку, а вы ее купите. Но он твердо сказал «не надо», хотя машину водил хорошо.

— А что еще рассказывала мама?

— Она рассказывала больше отца. Но не о разведке, не об оперативных делах, а о собственных впечатлениях. Во Франции какое-то время работала одна. И вздыхатели-французы ее примечали. Почему нет? Молодая и красивая одинокая женщина. «Я плавала по Сене и ко мне привязался какой-то молодой человек с назойливыми ухаживаниями. И вдруг этот молодой человек спрашивает меня о пароходике, который толкает баржу: слушай, а как это называется по-французски? Каким образом я вспомнила это слово, как оно всплыло, я не знаю». Какие-то совсем частные моменты. После рождения и скорой смерти моей сестры мама выходила на улицу, и полицейские говорили ей: «Побольше ешьте, мадам Лебанон, обязательно ешьте». Такая она была тощая.

— А почему мадам Лебанон?

— Это, по легенде, их с отцом фамилия.

— Когда вашу маму выпустили из тюрьмы в середине 1950-х, ей дали пенсию, какие-то льготы?

— Нет, что вы. Ее освободили и выслали из Москвы, по-моему, это был 1956 год. Она жила в Щекине, поехала к моему старшему двоюродному брату, сотруднику военкомата. Потом мама добилась реабилитации своей, затем и отца. Вернулась, кажется, в 1969-м, и тогда дали ей пенсию, комнату. Все тянулось долго-долго.

— Под занавес нашей беседы спрошу: почему все-таки ваш отец упорно молчал о работе и после того, как ее покинул? Поверьте, у многих разведчиков появляется тяга поведать, поделиться опытом.

— Я думаю, не у многих, у некоторых. Отец ничего не рассказывал. На всех людей его профессии, арестованных и вышедших из тюрем, влияло два фактора. Первый: ничего не рассказывать, потому что давали такое обязательство. Второй — это боязнь за своих детей. Я им сейчас расскажу, как меня мучили, а они пойдут обсуждать со своими сверстниками, как папу били. И еще неизвестно, чем это для нас закончится. Иногда мы, дети разведчиков тех лет, встречаемся — раз в год, обычно 8 мая. Обсуждаем это и понимаем, что нас берегли. Сберегли, но мы лишились той огромной информации, которую бы могли сохранить. Да, наши родители выбрали такой путь.

— А как сложилась ваша судьба? Ведь со многими детьми арестованных тоже расправлялись сурово.

— Со всеми очень по-разному. Мне дали закончить Московский энергетический институт. Когда это произошло, был комсомольцем — энергичным, увлеченным. Прихожу к секретарю парткома института, говорю, что вчера отца арестовали, а завтра выборы в какой-то комсомольский орган. Меня выдвигают. На собрании встает секретарь и говорит: вчера у него арестовали родителей. Думаю, это было протестное голосование: я получил почти 100 процентов «за». Очень сомневаюсь, что все 100 процентов меня так любили. Всю жизнь проработал по специальности в Москве. Был такой Центральный научно-исследовательский институт комплексной автоматизации. Работой был очень доволен. Немало повидал и много успел сделать. Я кандидат наук. Трудился до 75 лет. После того как я формально ушел, еще года два работал в составе «райской» группы по своей специальности. А сейчас очень много времени посвящаю сбору всех этих сведений, составлению альбомов об отце.

А скончался Серебрянский, напомню, от сердечного приступа 30 марта 1956-го в Бутырской тюрьме во время очередного допроса. Я набрался решимости и спросил сына: правда ли, верит ли он в эту версию?

— Да. Пожалуй, это правда, — вздохнул Анатолий Яковлевич. — Тяжелая работа, риск, война. Пытки в 1938-м. Сердце не выдержало. Шел отцу 64-й год. Когда отца выпустили в 1941-м, его сразу отправили в стационар на Варсонофьевскую. И он лежал там в госпитале. Потому что с сердцем у него уже тогда было плохо. Я к нему туда приезжал. У него возле кровати стоял динамик, читали сводку Верховного главнокомандования — освободили Наро-Фоминск. (Значит, это было 26 декабря 1941-го. — Н. Д.)

Был у отца помощник, адъютант, секретарь, не знаю, как его и назвать, Саша Балакин. Очень себя ругаю, что не смог с ним своевременно связаться. А когда я сообразил, что было бы очень интересно встретиться, полковника Балакина уже не было.

Саша рассказывал маме, что часто во время работы отец ложился на диван, потому что ему было плохо с сердцем. Ну и сколько можно выдерживать допросы? А до войны было все, что угодно, если следователи тогда могли мочиться на будущего маршала Мерецкова. Могли все, что угодно.

После третьего, последнего ареста все имущество Якова Серебрянского конфисковали. Потом сыну передали список. Он уместился на маленьком листочке.

Такие были тогда люди.

Абель и Гейне

Александр Демьянов

До последнего времени имя этого героя произносили редко. Но мне повезло. О разведчике Александре Демьянове, которого немцы считали своим агентом Максом, а наши присвоили псевдоним Гейне, мне на исходе жизни поведал полковник Иван Мутовин.

Мы долго переписывались с уже тогда немолодым Иваном Иосифовичем, жившим в Краснодаре. Присылали друг другу наши выходившие книги на всё ту же вечную тему о разведке, перезванивались, и вот, наконец, я выкроил денек и приземлился на Краснодарской земле.

То ли стало действительно «можно», то ли проживший долгую-долгую жизнь полковник почувствовал, что пора. Но в награду получил от гостеприимного хозяина скромной квартиры в центре города два интереснейших рассказа. В ту пору я как раз собирал материалы о моем любимом герое внешней разведки Рудольфе Абеле — Вильяме Фишере. И полковник госбезопасности в отставке, он же плодовитый, по понятным причинам не обделенный глубочайшими знаниями и доступом к секретным материалам писатель Иван Мутовин щедро одарил только одному ему в ту пору и известной историей жизни земляка, потомственного дворянина и потрясающей храбрости человека Александра Петровича Демьянова.

Как же логично сплелись здесь разные жизни и интересы. Великий Абель наставил на путь истинный относительно начинающего разведчика Сашу Демьянова. Мутовин узнал об этом от Абеля.

Не ставя себя и близко в этот славный ряд, все же замечу, что тоже — пусть случайно, но как во время — оказался я рядом. Ведь уходящий из этого мира, тяжело ступающий по напольным квартирным коврам фронтовик и орденоносец Мутовин не поскупился, как это обычно принято между нами, людьми пера, на благополучнейшую и одновременно трагическую, на мой взгляд, историю. Поведал энтузиасту-собирателю, то бишь мне, о судьбе одного из лучших разведчиков военных лет.

Мутовин, в свою очередь, считал, что повезло ему, с чем нельзя не согласиться. Приезжая в Москву в служебные командировки, он всегда навещал бывшего шефа — полковника в отставке Виктора Усватова. Вот и в тот раз краснодарец позвонил ему из гостиницы на Маяковке — конечно же, широко открывавшего двери для сотрудников КГБ «Пекина», и сразу получил предложение заглянуть. Усватов с женой Ксенией пригласил друзей, и, как пообещал экс-начальник, сравнительно молодого тогда Мутовина ожидала неожиданная встреча.

Действительно, знакомство с генерал-лейтенантом Павлом Анатольевичем Судоплатовым, человеком-легендой, «завалившим», как говорят разведчики, главу украинских националистов полковника Евгена Коновальца, получилось интереснейшим. Ксения и жена генерала Эмма — дальние родственницы, детство провели вместе, и две семьи поддерживали отношения дружеские. Так что разговоры велись откровенные. К тому же мужской состав компании принадлежал к одному ведомству.

Во время застолья и разговорились с генералом, руководившим в войну среди прочего подготовкой диверсантов. Память у Павла Анатольевича была феноменальной, чисто профессиональной. Узнав, откуда прибыл Мутовин, Судоплатов вдруг спросил, как на Кубани увековечено имя первого атамана кубанского казачества Антона Головатого. Офицер ответил, что Головатый — один из основателей кубанской столицы, но памятник ему и соратникам — в Тамани.

Тут генерал и объяснил: спросил об атамане потому, что в военные годы долго и небезуспешно работал с его правнуком Сашей Демьяновым — замечательным разведчиком, образованным инженером, красивой, как заметил Судоплатов, внешности, с благородными манерами. Отец его, казачий есаул царской армии, пал смертью храбрых в Первую мировую в 1915-м, когда сыну исполнилось четыре года. Мать — выпускница Бестужевских курсов. Признанную красавицу хорошо знали в петербургском свете.

А сынишку в детстве возили за границу учить языки. До революции жили в родовом гнезде, в Анапе. Знавал их семью генерал Улагай, после революции им предлагали эмигрировать во Францию, но остались дома. Демьянов-младший окончил казачью школу в Тамани, потом поступил в институт.

По словам Судоплатова, чекисты установили контакт с Демьяновым в Ленинграде в 1930-е. Способности к разведке проявил тот быстро, и его с матерью перевезли в Москву, где Александр сотрудничал с органами под псевдонимом Гейне. Инженер-электрик получил работу по своей специальности на «Мосфильме».

Тогда культурная да и светская жизнь столицы кипела на киностудии вовсю. Демьянов легко вписался в компанию актеров, сценаристов, поэтов. Подружился с режиссером Михаилом Роммом да и со многими другими деятелями искусства. Женился на ассистентке режиссера Татьяне Березанцевой.

Постепенно круг знакомств расширялся, завязались связи с иностранными дипломатами, журналистами. Демьянов дворянского происхождения не скрывал. Да и в эмигрантских кругах проверить это можно было легко. Видно, и проверили. В конце концов, молодым и идущим на контакт инженером заинтересовались сотрудники немецкого посольства, если точнее — абвера.

И наши начали готовить Демьянова — Гейне на случай войны для большой игры с немцами. Узнать обо всем этом помогли Мутовину товарищи из Краснодарского управления ФСБ. По просьбе полковника-ветерана материалы по Демьянову все же (для него) рассекречены, и он получил доступ к архивам.

Предвоенная Москва была нашпигована немецкой агентурой. И Судоплатов разработал план радиоигры, которая бы помогла выявить тех, кто сотрудничает с чужой разведкой или хотел бы вступить в контакт с ней. Позже, когда грянула война, эта локальная поначалу операция под кодовым названием «Монастырь», бесспорно, переросла в гораздо более серьезное противостояние между двумя воюющими сторонами. Схватка приобрела совсем иной, возможно, даже стратегический масштаб.

И, как поведал Судоплатов, в первые осенние месяцы Великой Отечественной шифровальному и радиоделу обучал молодого разведчика Демьянова Вильям Фишер, будущий Абель, а в ту пору уже признанный во внешней разведке радистом номер один.

Мутовин познакомился с Абелем — Фишером в марте 1966-го в закрытом госпитале. Общаясь с Рудольфом Ивановичем в больнице, он долго не решался затрагивать эту деликатную тему. Понимал, что дело Гейне засекречено. Но как-то решился спросить о кубанском земляке. Услышав фамилию Демьянова, Фишер резко повернулся в сторону Мутовина и спросил, откуда тот о нем знает. Сосед по больничному этажу объяснил, что от Судоплатова, и собеседник слегка раскрылся, заговорил более охотно. По рассказам Рудольфа Ивановича, крупнейшая чекистская операция, в которой главным действующим лицом был Александр Петрович Демьянов, развивалась так.

Демьянов еще до войны сумел заинтересовать немцев, и они готовили его на вербовку. Абверовцы даже присвоили ему псевдоним Макс.

Ну а наши тоже готовили разведчика под своим псевдонимом — Гейне. Обучали Александра в московской школе радистов на улице Веснина, в двухэтажном деревянном доме на углу улицы Луначарского. После войны там была детская библиотека. Свел Абеля — Фишера с Демьяновым сотрудник разведслужбы Маклярский, большой специалист по работе с творческой интеллигенцией.

Под руководством опытного наставника Александр научился разбирать и собирать радиоприемники и радиопередатчики. Ему быстро давалась работа на ключе. В назначенные часы держал связь с другими курсантами. Обычно сеансы проходили утром, когда Фишер бывал в разведывательном управлении. Оттуда он зачастую и сам связывался с Гейне, совершенствуя способного ученика в радиопремудростях.

Иногда Фишер устраивал рискованные эксперименты. Они с Демьяновым оставались на связи даже при сигнале «воздушная тревога», словно испытывая судьбу. Так хладнокровный радист приучал Сашу к работе в экстремальных условиях.

А когда они сидели у рации в одной комнате, учитель создавал искусственные помехи. Шумел, при приеме и передаче сообщений выкрикивал фразы на разных известных ему языках. Изредка использовался и коронный прием: наставник прямо над ухом Демьянова хлопал резко закрываемой шахматной доской. Так Вильям Фишер убедился: радист из Саши получался неплохой.

Фишер часто и подолгу беседовал с Демьяновым. Ему нравился этот умный молодой человек, схватывающий все с первого раза, на лету. Рассказывал Саше поучительные и характерные истории из своей оперативной работы.

Немцы приближались к Москве, и поступила команда перейти на ускоренный курс обучения. Благодаря отличному учителю Гейне превратился не только в радиста, но и в хорошего шифровальщика. Обучил его Абель, невольно называю Фишера так, и методам тайнописи.

А после зимы 1941-го они вместе отправились в сторону фронта. Увы, ехать далеко тогда не пришлось. Демьянов перешел линию фронта близ Гжатска. И тут наши, сами того не ожидая, добавили этому переходу смертельного правдоподобия. По недосмотру, в спешке, пустили Сашу прямо по своими же заминированному полю. Не было оно обозначено на картах, как минное. И Демьянова, считает Фишер, спасло только чудо.

Наставник успел подготовить Сашу и к той жесточайшей проверке, которую ему должны были учинить в абвере. Спасла отличная школа да то, что «сдавшегося» советского перебежчика абверовцы приметили еще с довоенных времен. Его допрашивали, грозились расстрелять, имитировали сцену казни. Гейне, не дрогнув, упорно повторял свою зазубренную легенду.

Немцы очень хотели заполучить такого красавца-агента. Вот кого можно было использовать в борьбе с русскими. И, подавив в себе определенное недоверие — уж очень удачно все складывалось, рыба сама шла прямо в руки, — отвергли сомнения, завербовали, обучили в разведшколе, а в феврале 1942-го (по некоторым другим данным, в середине марта 1942-го) забросили в Москву.

Задание немецкий разведчик Макс получил серьезнейшее: внедриться в Генеральный штаб Красной армии. Макс — Гейне задание выполнил. По легенде, в разработке которой принимал участие и Абель, взяли его к маршалу Шапошникову офицером связи. Оттуда, из Генштаба, и передавал Демьянов в центр абвера «разведывательные» сведения, а фактически — подготовленную чекистами дезинформацию.

Стояла перед Максом и другая задача. Создать подпольную организацию из надежных людей и принимать немецких курьеров с той стороны на конспиративной квартире. С ней он тоже блестяще справился. Здесь ему было не обойтись без жены Татьяны и тестя — профессора Березанцева, знаменитого московского врача. Квартиру медицинского светила разведка тоже использовала в своих целях.

Вместе с чекистами Демьянов с семейством «работали» с пошедшими чередой немецкими курьерами. Если коротко, то пользовались методами старинными, апробированными. Вооруженных и представлявшихся наиболее опасными жена Демьянова Таня усыпляла специальными таблетками — растворяла их в чае или водке, соответственно со вкусами пришельцев. Пока те спали, специалисты из нашей разведки успевали обезвредить их ручные гранаты, боеприпасы и яды. Операции на квартире Демьянова проводились не без доли значительного риска. «Гости», как правило, отличались отменным здоровьем и несколько раз, несмотря на сильное снотворное, неожиданно просыпались раньше предусмотренного. Но обходилось без провалов.

Некоторых агентов абвера потом изолировали, иных перевербовывали. Кое-кому позволяли вернуться в свою штаб-квартиру при условии, что те доложат об успешной деятельности в Москве немецкой агентурной сети. Таким образом было обезврежено более полусотни немецких лазутчиков. Радиоигра с абвером становилась все интереснее. О ней регулярно докладывали Сталину. И в середине 1942 года радиотехническое обеспечение этой стратегической игры снова было поручено Вильяму Генриховичу Фишеру. Это он руководил разведчиком Демьяновым, которому немцы стопроцентно доверяли.

Еще до встречи с Фишером прошедший фронт и госпитали Мутовин часто задумывался над тем, как все-таки удалось добиться коренного перелома войны в Сталинградской битве. Какие же действия привели к тому, что понесшая тяжелые потери, прижатая к Волге Красная армия вдруг принялась громить немцев? Был момент, и в Сталинграде наступило нечто вроде затишья. Прошло какое-то время, и внезапно началось грандиозное наступление трех наших фронтов. Закончилось все разгромом армии Паулюса и пленением фельдмаршала.

Теперь, когда материалы разведки рассекречены, понятно: очень во многом причины победы и в успешных действиях советских спецслужб. Немецкое командование было обмануто. Поверило дезинформации. 4 ноября 1942 года Демьянов, работая под руководством Фишера, передал немцам: советский Генштаб готовит крупное наступление под Ржевом, а под Сталинградом активных действий не планируется. Немцы клюнули на наживку и направили резервы, раньше предназначавшиеся для армий в районе Сталинграда, к Ржеву. Около Ржева они советское наступление сдержали, а на Волге сражение проиграли вчистую.

Так что огромная заслуга в успешном исходе Сталинградской битвы принадлежит Демьянову, Фишеру и, конечно, Судоплатову, который в целом и возглавлял эту операцию.

Пусть военные аналитики и историки дают иное толкование событиям под Сталинградом, и упрекать их не за что. Ведь подробности и детали этой стратегической операции нашей разведки были столько десятилетий строго засекречены. Что ж, пришла пора вносить определенные коррективы в военную историю.

Это касается не только Сталинградской битвы, но и сражения под Орлом и Курском. Руководитель абвера адмирал Канарис по-прежнему полностью доверял Максу. Так, незадолго до битвы под Курском тот получил тайное указание Канариса: передавать шифром информацию о планах советского Генштаба каждую неделю. И по-прежнему рядом с Гейне находился Фишер. Искусство разведчиков заключалось в том, чтобы подготовить Демьянову такие дезинформационные сведения, в которые бы немецкое командование поверило на все 100 процентов. Удалось, и в полной мере.

Летом 1943 года донесения Макса вынуждали немцев не раз переносить сроки наступления на Курской дуге. Это, конечно, было на руку советскому Верховному командованию. Два крупнейших военных сражения Второй мировой войны были выиграны в том числе и благодаря усилиям разведки. Операции, задуманные как контрразведывательные, обрели масштаб стратегических.

Демьянов продолжал водить немцев за нос и после Курска. До самого конца войны велись успешные операции с его и Абеля участием. Отсюда и кочующий из одной иностранной книги в другую миф, будто у абвера в нашем Генштабе действовал ценный агент. Действительно, впервые сигнал об этом подал из Германии давний французский, а затем английский агент полковник Ханс-Тило Шмидт («Аше» — «Пепел») из шифровальной службы абвера. Англичане, успешно занимавшиеся с помощью «Аше» расшифровкой телеграмм из Берлина, сообщили тревожную информацию русским коллегам. Член «Кембриджской пятерки» Энтони Блант, работавший в британской разведке, получив эти сведения от Джона Кернкросса, встретился с советским резидентом в Лондоне Горским, чтобы сообщить: «у немцев в Москве есть важный источник информации в военных кругах».

После войны на западных, а позже и на наших читателей обрушились целые горы книг об успешном внедрении агента в советский Генштаб. Бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг, начальник немецкой службы внешней разведки РСХА, в своих неоднократно переизданных и у нас мемуарах хвастался: ценная информация поступала от источника, близкого к самому маршалу Рокоссовскому. И правда, Демьянова — Гейне на некоторое время по просьбе разведчиков пристроили к легендарному маршалу офицером связи, передавал он информацию, точнее дезинформацию, и оттуда.

Был введен в заблуждение и другой немецкий генерал — начальник Восточного отдела абвера Рейнхард — Гелен. В своих воспоминаниях он тоже нахваливал агента Макса, называя его главным источником стратегической военной информации на протяжении наиболее трудных лет военного противостояния с СССР. По мнению Гелена, «работа Макса являлась одним из наиболее впечатляющих примеров успешной деятельности абвера в годы войны». Может ли разведчик мечтать об оценке еще более высокой?

Однако Гелен не ограничился восхвалением Макса в мемуарах. Человек, фактически заменивший Канариса на посту руководителя военной разведки, предложил американцам еще до публикации своей книги использовать «очень надежного агента» в разведывательных целях против СССР. Но те замешкались, заколебались и принять Макса на связь не решились. А Демьянов еще долгие годы после окончания войны ждал связника с Запада.

Тема предательства одного из офицеров Генштаба возникает постоянно, до сих пор мусолится в различных горяче-желтых публикациях. Но нет никаких доказательств того, что она имеет под собой какую-то почву. Кроме той, что этим «предателем» был Гейне. Обычная игра разведок. В случае с Демьяновым — блестяще разыгранная.

У меня оставалось еще немало вопросов о Демьянове, но Мутовин перешел ко второй неизвестной мне истории, и я решил задать их хозяину попозже. К тому же Мутовин немного отвлек меня от Макса — Гейне, обещав познакомить со своим жившим неподалеку товарищем Александром Козловым — тем самым легендарным разведчиком из фашистского «Сатурна», о котором сняты многосерийные фильмы. Как-то все закрутилось и завертелось, перемешалось и смешалось в сложнейшем клубке операций советских спецслужб.

Увы, бывая после этого пару десятков раз в Сочи, в Краснодар выбраться больше не сумел. Звонил Мутовину, однако телефон молчал. А когда однажды дозвонился, то получил то, чего и ожидал. Мутовин ушел навсегда.

Все же позволю себе сделать два-три дополнения к рассказу полковника, раскрывшего принципиально новую страничку не только в истории советской разведки.

Сыну дворянина Александру Петровичу Демьянову пришлось испытать немало. Как же негладко складывалась, к примеру, его жизнь в Ленинграде, куда они с матерью вернулись в середине 1920-х. Саша работал электромонтажником и учился в Политехническом институте. Вдруг отчисление с привычной тогда для детей «лишенцев» формулировкой — «как социально чуждого элемента».

А за этим последовал арест: его взяли в 1929-м по доносу за «хранение оружия и антисоветскую пропаганду». В «Энциклопедии разведки и контрразведки» откровенно пишется, что пистолет был Демьянову подброшен. Не надо долго гадать, с какой целью. В этом же году он был завербован ОГПУ и превратился в его негласного сотрудника. И в 1930-м последовал перевод в Москву, где поле деятельности для толкового контрразведчика было гораздо шире. Контакты с московской богемой, интерес со стороны немецкой разведки. Не правда ли, напрашивается определенная аналогия с судьбой другого гениального разведчика Николая Кузнецова, ставшего во внешней разведке Героем Советского Союза номер один? К сожалению, посмертно.

Подвиг выжившего Демьянова оценен гораздо скромнее — Красной Звездой, а немцы наградили его Железным крестом.

Радиоигра с абвером, о которой рассказывал полковник Мутовин, получила официальное название — операция «Монастырь». Через фронт под Гжатском Макс — Гейне — Демьянов переходил как эмиссар прогерманской организации «Престол». Двоюродная сестра знаменитой операции «Трест», проводившейся ЧК в первой половине 1920-х, конечно же, существовала лишь в воображении немцев и была чисто фиктивной.

А с Фишером судьба снова свела Демьянова в конце лета 1944-го. Оба участвовали в еще одной крупнейшей контрразведывательной операции «Березино». Именно за разработку этих операций, за участие в них и получил Фишер орден Ленина.

После войны была задумана еще одна операция с привлечением Демьянова. Вместе с женой он оказался в Париже. Терпеливо ждали: рассчитывали, что на Демьянова, так и не разоблаченного агента абвера, выйдут немцы или, что виделось более вероятным, американцы. Но ни спецслужбы чужих стран, ни эмигрантские круги интереса к нему не проявили.

Александр с Татьяной возвратились в Москву. И, как это часто случалось в послевоенные годы, разведка рассталась с одним из своих героев.

Меня не покидает глубокое, убежденное чувство, что подвиги Александра Петровича Демьянова не были оценены по достоинству. Только сейчас благодаря таким сподвижникам, как полковник Мутовин, вспомнили о Гейне. Появились газетные публикации, изданы книги. Жаль, но входит Демьянов в нашу историю с явным запозданием. Частично причиной тому и лишь недавно снятый с Гейне гриф секретности и, по-моему, в гораздо большей степени некоторая инерция мышления: в свое время приоткрыли несколько страничек очень удачной для советской разведки операции «Березино» и решили этим и ограничиться.

Главные действующие лица секретных операций, в Великую Отечественную выжившие, теперь ушли навсегда. Архивы покрываются толстым слоем пыли. Да и не так много желающих в них копаться. Вот почему столь ценно каждое слово ветеранов, еще остающихся с нами. Мы ловим эти последние признания уже на излете.

Тяжело сознавать и больно писать, но теперь единственными свидетелями совершенного останутся лишь пожелтевшие странички из личных дел героев-разведчиков. Много ли они нам расскажут и заменят ли живых свидетелей?

А Александру Петровичу Демьянову после возвращения из Парижа пришлось вспомнить о прошлой гражданской профессии. Трудился инженером-электриком в московском научно-исследовательском институте.

Смерть его в 1978-м была быстрой и легкой. Катался на лодке по Москве-реке, энергично гребя веслами. И умер мгновенно от разрыва сердца. Было ему 68 лет.

Роман с разведкой

Зоя Воскресенская-Рыбкина

Общий тираж книг писательницы Зои Воскресенской — 21 миллион 642 тысячи экземпляров. Донесения разведчицы Зои Рыбкиной обычно печатались в трех экземплярах.

На эту встречу сгонять никого не пришлось, а наш 9 «А» явился в полном составе. Вот уж повезло! К нам приехала сама Зоя Ивановна Воскресенская — автор «Рассказов о Ленине» и «Сердца матери», которые мы в середине 1960-х изучали по школьной программе.

Подтянутая, хорошо одетая, строгая, но и одновременно доброжелательная, она говорила о своих книгах и о Володе Ульянове очень просто, без излишнего писательского пафоса. Не слишком давила на идеологические пристрастия будущего вождя мирового пролетариата, больше упирая на его человеческие качества, особенно на любовь к маме — Марии Александровне. Нам всем понравилось — и чопорным дочерям маршалов Советского Союза, и несколько высокомерным сыновьям министров и их замов, и продвинутым, как бы теперь сказали, детям знаменитых артистов — писателей, а также задиристым ребятишкам из окраинных тогда Сокольников, которыми специальную «английскую» школу № 1 разбавляли для соблюдения какого-то неведомого «процента зачисляемости».

Слегка удивила лишь парочка прощальных фраз, сказанных на отличном немецком, а потом и на хорошем английском. В них прославленный автор романов и повестей о Ленине призывала нас, изучавших в спецшколе English со второго класса, неустанно совершенствовать свои языковые знания. И любимая наша учительница Ольга Джорджевна еще долго корила ленившихся: смотрите, как хорошо говорят на иностранном люди, никакого прямого отношения к языкам никогда не имевшие.

Разведчицу выдал… председатель КГБ

И только в конце 1980-х председатель КГБ СССР Владимир Крючков непонятно почему взял и рассекретил одну из лучших советских разведчиц. Зоя Воскресенская-Рыбкина, полковник, служила за кордоном, была даже нелегалом. И, добавлю, отношение к языкам имела самое непосредственное.

Возможно, предчувствуя надвигающиеся перемены, Владимир Александрович хотел сделать для КГБ и писательницы как лучше: глядите, какие у нас в госбезопасности талантливые люди. Но время для публичного представления широкой общественности новой героини оказалось не лучшим. Хорошо еще, что остановился только на Зое Ивановне. А мог бы выдать на-гора` еще немало прославившихся в разных областях и хорошо знакомых ему имен, которым бы пришлось выдержать хай и нападки еще похуже обрушившихся на полковника Рыбкину. За примерами ходить недалеко, только зачем? Пора снятия секретных грифов, как говорится, «еще не пришла», да и дело — столь тонкое, что и приходить ему незачем.

Ведь какая поднялась шумиха в ту смутную, переломную, взрывную пору по поводу Воскресенской. Работала в органах, писала о Ленине, получила за это Госпремию в области литературы да еще отхватила и премию Ленинского комсомола. Ай-ай-ай…

А что ай-ай-ай? Ведь объективно книги были хорошие. Чистые, немного наивные, написанные понятным слогом именно для детей. В них, да, и воспевание вождя, но и светлые, такие вечные истины — любовь к родным, послушание, стремление к лучшему, упорство, трудолюбие и мужество в достижении цели. Истины не коммунистические, а настоящие библейские. Никто не сравнивает Зою Ивановну с Жорж Санд. Но и цели у писательниц были разные, и эпохи — тоже. Разве что фамилии обе меняли. Да и укоры хулителей писались стилем крикливым, довольно убогим, отчасти саморекламным. Имена сгинувших критиков уже забыты, а Воскресенская снова с нами. Нет, ее романам о В. И. Ленине переиздание не грозит. Скорее, теперь писатель-лауреат более приемлема как раз в образе полковника Рыбкиной, о который снимают фильмы художественные и документальные.

Картина, снятая к 70-летию Победы «Мадам совершенно секретно» и показанная на «России-1», во многом правдива.

Наверное, и это закономерно. Именно служа в разведке, она получила гораздо больше наград, надеюсь, никого не смущает, что боевых, чем на писательской ниве.

Впрочем, полковник Воскресенская-Рыбкина пережила все на нее обрушившееся с достоинством. И поняв, что джинна обратно в бутылку уже не загнать, написала две биографические книги, в которых, конечно, с определенными — и большими — купюрами, поведала значительную толику правды о своей бурной жизни.

С железной дороги — на Лубянку

Разведывательная биография началась в 14 лет — ее взяли в ЧК сначала писарем, потом библиотекарем. Но именно в ЧК же, а не в прачечную или на завод. И она пошла и пошла не по карьерной, а по жизненной лестнице уверенной, твердой поступью. Пусть не совсем понятно, каким образом дочь железнодорожного рабочего столь уверенно играла роль светской дамы сначала в провинциальной Риге, а потом и в переполненных всяческой знатью Австрии и Германии. Она добывала сведения, была результативна. Однажды, когда ее собирались «брать с поличным» в дорогущем отеле в Осло, сознательно устроила громоподобный скандал. И норвежские спецслужбы побоялись беспокоить покой богатых постояльцев, сбежавшихся на крики обиженной красавицы. Она же, использовав некое замешательство контрразведки, попросту исчезла. А кто бы иначе передал в тот же день агенту множество тоненьких исписанных листочков и шесть зарубежных паспортов. Не сделай она этого, и группе наших нелегалов, застрявших в Скандинавии, была бы крышка.

Но скандальности и авантюрности в молодой разведчице не было никакой. Умение ладить с людьми, хорошее знание языков, даже сознательное решение порой уступить в споре, ради достижения чего-то большего, постепенно превратили ее не просто в разведчика «в поле», но и в опытного, тонкого руководителя.

Только вот со своим непосредственным начальником Борисом Ярцевым, он же по-настоящему Рыбкин, она одно время никак не могла сработаться. Что ж, бывает, когда сходятся две сильные личности. Или одной приходится уступить, или… Уступили оба. Нежданно для Центра после рапортов об отзыве из Финляндии в Москву из-за невозможности совместной работы вдруг попросили: разрешите оформить брак. И жили счастливо до 1947 года…

Танец вошел в классику… разведки

Еще в 1940-м у опытнейшей разведчицы не возникало никаких сомнений: Гитлер готовится к нападению на СССР, война неизбежна. Прогноз Рыбкиной подтвердило и событие, произошедшее 17 мая 1941 года. В истории Большого театра не запечатлевшееся, однако в анналы разведки вошедшее. В Германии вспомнили, что надо создавать видимость хоть каких-то культурных связей с Советским Союзом, и прислали в Москву солистов балета Берлинской оперы. В честь их отъезда и состоялся прием в посольстве Германии с приглашением ведущих танцовщиц Большого театра, деятелей культуры и представителей Всесоюзного общества культурных связей с заграницей — ВОКСа.

Майор госбезопасности Зоя Рыбкина никакого отношения к этому приему не имела. Не входит в задачу работников внешней разведки присутствие на подобных мероприятиях. Тут вовсю вкалывает контрразведка — это ее прерогатива. Однако тамошний начальник сразу двух отделов Федотов вызвал известную ему лишь по фамилии сотрудницу сопредельного ведомства в свой огромный кабинет. Зоя Ивановна еще больше удивилась, когда Петр Васильевич вежливо, но настойчиво предложил майору присутствовать на вечернем обеде в немецком посольстве.

Но кому как не ей? Воскресенская, то бишь Рыбкина, бывала в Германии, отлично говорила по-немецки и, как опытнейший оперативный работник, могла реально оценить обстановку, сложившуюся в Москве на территории иностранной державы, извне угрожавшей СССР. Федотов не мог этого не понимать. Для Зои Ивановны выполнение задания коллег по иному оперативному направлению не предвещало ничего хорошего. Ее могли узнать немецкие дипломаты, которым она была известна под другой фамилией. Да и просто «светиться» было ни к чему. А что, если придется выезжать в Третий рейх? А тем более если нелегально? Наверняка среди немцев будет немало представителей ее с Федотовым профессии. Да и идти, вернее мчаться на прием надо было уже сейчас. А одеться, получить пригласительный, обговорить детали?

Все это майор в присущей ей лаконичной манере изложила Федотову. Тот аргументы моментально понял и тотчас отверг: какие детали, а пригласительный вот он. Быстренько переодевайтесь — и к немцам. Отступать было поздно. Да и заменить Зою Ивановну было некем. Чтобы хоть как-то прикрыть разведчицу, из ВОКСа, послушно выполнявшего приказы Лубянки, успели уведомить немецкое посольство: вместо заболевшей сотрудницы Рыбкиной на приеме будет наша переводчица Ярцева.

И вскоре из принадлежавшей не госбезопасности, а ВОКСу машины, подъехавшей к посольству Германии, вышла красивая женщина в бархатном платье со шлейфом. Тут же подъехали авто с артистами из Большого. Среди них не чуждая искусству балета Зоя Ивановна разглядела популярнейших солисток Семенову и Тихомирову.

Через несколько минут пребывания в посольстве она быстро поняла: прием организован на скорую руку. Еда — невкусная, приготовленная небрежно, словно для отмазки. Во все разговоры с гостями лезет военный атташе — установленный советской разведкой представитель абвера. Он нагло нарушает этикет и даже перебивает уважаемого посла Вернера фон дер Шуленбурга. Немцы захотели создать видимость общения представителей культуры двух стран, дабы показать, что все в порядке, договор о ненападении в силе. Ярцевой пришлось переводить официальные речи и тосты. Занятие — всепоглощающее, не оставляющее времени ни на еду, ни на общение.

И тут грянул вальс. Кто-то поставил пластинку, и сам фон Шуленбург неожиданно пригласил красавицу-переводчицу на танец. Та с радостью — по вполне понятным причинам вполне искренней — согласилась. И предчувствия майора Рыбкину не обманули.

Здесь мне хочется рассказать о том, чего нет ни в каких книгах Зои Ивановны Воскресенской. Рискуя карьерой и идя против позиции собственного министерства иностранных дел, посол фон Шуленбург убеждал Гитлера не начинать военных действий против СССР. Возможно, чтобы быть более убедительным в своих докладах из Москвы, даже завышал военный потенциал Советского Союза. Не делая из представителя немецкой знати антифашиста, замечу, что, по некоторым данным, проверить которые абсолютно невозможно, в трех беседах со своим прямым коллегой, послом СССР в Берлине Деканозовым, он предупреждал о грядущем нападении Гитлера, не называя точной даты. Да и была она ему неизвестна, ибо все три встречи с советским послом проходили в мае в Москве, незадолго до описываемого нами убогого приема.

В ноябре 1944 года фон Шуленбург, участник заговора против Гитлера, был казнен. А удался бы группе офицеров вермахта план «Валькирия», не передвинь кто-то случайно портфель с бомбой, пронесенный Клаусом фон Штауффенбергом на совещание в ставке Гитлера, подальше от фюрера, и, вероятно, быть бы фон Шуленбургу министром иностранных дел Германии.

И еще одно. Фон Шуленбург занимал пост посла в СССР с 1934 года. Должен заметить, что долгое пребывание в чужой стране не проходит ни для кого, или почти ни для кого, бесследно. Ты невольно проникаешься уважением к постепенно превращающейся в близкую и для тебя державу. Следишь за ее делами и планами, будто за своими собственными. Воевать против нее кажется глупым. Вернер фон дер Шуленбург, чья нога вступила на нашу землю еще в 1906 году в принадлежавшей проклятой царской империи Варшаве, совсем не хотел войны с Советами.

Думается, что у посла глаз был наметан, и именно поэтому он выбрал в партнерши переводчицу на первый тур вальса. Для начала честно признался, что не слишком любит танцевать. Однако совсем немолодой фон Шуленбург старательно «прокружил» даму в бархатном по посольским помещениям. Трудно считать это случайностью. Или, тем более, невнимательностью. Опытнейшие дипломаты таких промахов не допускают. И сколько же с оперативной точки зрения полезного подметил наметанный взгляд вальсирующего товарища майора. Во многих залах картины сняты и недавно: на их местах на стенах была яркая краска. Она не выцвела, что создавало явный диссонанс. А в одной из дальних комнат Рыбкина увидела горку чемоданов. Не надо быть и суперпроницательным чекистом-аналитиком, чтобы уразуметь: в посольстве готовятся к близкому отъезду.

Представитель ВОКСа Ярцева заторопилась, а тут еще и военный атташе Германии затеял ее проверку: в каком отделе общества культурных связей работаете, по какому направлению, и если по скандинавскому, то какие в планах ближайшие мероприятия? Майор в бархатном платье не стала слишком утруждать себя поиском ответов, а атташе, как пишет Воскресенская в своей книге, успел по каким-то своим каналам проверить: гостья блефует. И с гордостью сообщил ей об этом открытии. Зоя Ивановна резко оборвала его на полуфразе. Атташе ей был не нужен, плевать она на него хотела.

Тут абсолютно случайно и подоспела на помощь всегда отличавшаяся решительным характером будущая народная артистка СССР, моя соседка по дому Марина Тимофеевна Семенова, скончавшаяся на 102-м году жизни. Усталая после спектакля, да еще и бесполезного приема, она со словами «пора и честь знать» первой покинула посольство. Вслед за ней на машине ВОКСа укатила и Зоя Ивановна Рыбкина.

Охрана руководителя контрразведки была удивлена, когда женщина в бархате предъявила удостоверение майора госбезопасности, поспешила к самому Федотову, а тот ее мгновенно принял. Сноровисто доложила о снятых картинах, собранных чемоданах и всем прочем, подтверждающем главный вывод участницы приема: немецкое посольство готовится к скорому отъезду.

Увы, и на сей раз глава государства, уведомленный об этом посещении майором госбезопасности посольства Германии, отнесся к горячей оперативной информации скептически.

К Сталину, срочно к Сталину!

Работая перед войной в Москве, Зоя Рыбкина занималась тревожными германскими проблемами, заменяя собой на этом направлении чуть ли не целое аналитическое управление, которого тогда, увы, не существовало. Как бы то ни было, любые сообщения о неизбежном нападении Гитлера на СССР стекались со всего мира к ней. И именно Зоя Ивановна убедила молодого начальника внешней разведки Павла Фитина добиться приема у Сталина с ею же в основном и подготовленным докладом. 17 июня 1941-го, отлично понимая, во что может вылиться этот рисковый поход, Фитин довольно спокойно для начинающего руководителя доложил Иосифу Виссарионовичу о сообщениях разведчиков и их агентов. А когда вождь усомнился в достоверности информации, Фитин не испугался подтвердить: источники надежны. Так он отозвался о наших друзьях, организация которых войдет в историю войны под названием «Красная капелла». Но отчеты «Корсиканца», «Старшины» и других были грозно отметены Сталиным, не принял он их во внимание.

Бесспорно, случайное совпадение, но «Красная капелла» сыграла роковую роль в жизни семейства Рыбкиных. О причинах — позже.

Шведские спички

В начале войны аналитика Рыбкину сгоряча чуть не отправили на занятую немцами железнодорожную станцию. Она должна была устроиться, без шуток, стрелочницей (или сторожихой) на неведомом полустанке и передавать в Центр сведения о передвижении немецких эшелонов. Как часто бывает, а иногда и нет, тут все-таки нашелся кто-то, идиотский приказ отменивший.

И Зоя Ивановна взялась за настоящее дело. Первый партизанский отряд с людьми из НКВД был подготовлен и отправлен за линию фронта и ее усилиями. А потом новое назначение — в Швецию, к послу Александре Коллонтай. Мужа Бориса — резидентом НКВД, Зою — руководителем пресс-службы посольства.

Мы всегда с почтением произносим: посол Коллонтай, посол Александра Коллонтай. Однако старая большевичка (член партии с 1915 года) была отправлена в благополучную и в то время не очень и важную для СССР Швецию если не в ссылку, то на отсидку. Отметилась в разгромленной Сталиным «рабочей оппозиции», проповедовала слишком свободные — и не только в вопросах любви — взгляды, была дружна с Лениным… Прегрешений достаточно и для ГУЛАГа. А ей повезло: с 1930 по 1945 год работала Чрезвычайным и Полномочным Послом.

Человек независимый, своеобразный, блестяще Скандинавию знающий и еще довольно одинокий — вот кто стал прямой начальницей Зои Рыбкиной, работавшей в Швеции под псевдонимом «Ирина». И Зоя Ивановна сумела наладить то, что за границей удается нечасто — отношения взаимопонимания с первым лицом посольства. На мой взгляд, она превратила аристократичную Коллонтай в свою верную, нет, не помощницу, на эту низкую роль та никак не подходила и ее бы не приняла, а союзницу.

И этот счастливый, прямо хрестоматийный союз разведки и дипломатии, точнее дипломатии и разведки, принес нам в нейтральной Швеции небывалые достижения. Сначала, когда в начале войны гнулись не шведы, а мы, удалось удержать Стокгольм от вступления в войну на стороне Германии, сохранить с нашей страной нейтралитет. И шаг за шагом, приоткрывая наглухо закрытые двери шведских политиков, убедить их и финнов, что борьба против СССР на стороне Германии не принесет скандинавам ничего хорошего. Не впадая в раж, не боясь переоценок, можно сказать, что заключение перемирия между СССР и Финляндией в 1944-м — это и успех операции, проведенной Коллонтай и Рыбкиной.

Зоя Ивановна все же не удержала в себе все эти интереснейшие, с Коллонтай связанные события. В книге «Девочка в бурном море», вышедшей в конце 1960-х, она поведала и об Александре Михайловне.

И снова «Красная капелла»

Связь с «Красной капеллой» была прервана. Переданные перед самой войной и уже в ее первые дни антифашистам радиопередатчики до Москвы не доставали. Ведь предполагалось, что Центр будет связываться с Берлином из Смоленска, а город уже был под немцами.

И Рыбкиным поручили восстановить связь с Берлином, послав туда из Стокгольма верного и надежного человека. Таким «надежным» им показался шведский инженер и промышленник Эрикссон, чья фирма сотрудничала с Германией. И швед, частенько в рейх наведывавшийся, согласился выполнить просьбу русских друзей — передать в Берлине их приятелю-немцу маленький подарок — галстук и коробочку с запонками. Выполни Эрикссон эту просьбу, и еще неизвестно, как сложилась бы судьба «Красной капеллы», да и Зои с Борисом.

Но в Берлине перед самой встречей Эрикссон дрогнул, выбросил подарок на помойку. И пришедший к нему на встречу радист так и не получил такого долгожданного и так нужного «Красной капелле» для связи миниатюрного оборудования.

Вскоре всех антифашистов, повторюсь, арестовали и казнили.

А тогда виновным за провал «Красной капеллы» сочли Бориса Рыбкина. Арест, допросы по-бериевски, «как следует». Но признаваться было не в чем. Прошло время, и Рыбкина отпустили, вернули на прежнее место работы.

Не это ли стало причиной его гибели в 1947 году в странной автокатастрофе под Прагой?

«Ленин» бабе не положен

Зоя Воскресенская была в принципе не обижена наградами. Иконостас у нее после войны собрался впечатляющий, честно заработанный. Однако высшего ордена, к которому она была представлена, явно не хватало.

Конечно, одна из наиболее результативных разведчиц и тонкий аналитик заслужила орден Ленина. Однако представление застряло где-то в верхах. Скоро выяснилось, кто навсегда затормозил награждение. Лаврентий Берия объяснял отказ поставить свою подпись очень просто и в своем совершенно безапелляционном грубом стиле: бабе такой орден не даем.

Героев — во Владимирский централ и в Воркуту

В 1953 году после казни Берии в органах начались чистки. Среди осужденных и попавших на долгие годы во Владимирский централ и генерал-лейтенант Судоплатов, и его верный зам генерал-майор Эйтингон.

Полковника Рыбкину неприятные события обходили стороной. До тех пор, пока на партсобрании она не отказалась публично осудить Судоплатова. И сразу же — приказ об увольнении из органов. До полной выслуги лет — полтора года, на руках — маленький сын и мать. И Рыбкина просит дать дослужить, пусть хоть где.

И ее, героя войны, резидента разведки, отправляют на работу в ГУЛАГ. Почти два года фактически в лагерях. Герой войны, полковник, она переходит в МВД, занимает должность старшего лейтенанта., носит высокую папаху, проводит воспитательные беседы с заключенными в Воркутлаге.

А еще им помогает. Была тогда такая практика: люди, даже выдержавшие, свое отсидевшие, получали новый срок, отправлялись на поселение. Зоя Ивановна, как и еще до войны попавший точно в такую же ситуацию полковник и будущий легендарный Герой Советского Союза Дмитрий Медведев, помогала заключенным добиться справедливости, вернуться к нормальной жизни. Вроде бы Рыбкина всего лишь соблюдала закон. Но в те времена это тоже было большой смелостью со стороны попавшей в опалу разведчицы.

Зоя Ивановна Рыбкина отслужила свое, вернулась в Москву в 1956 году и вышла в отставку.

Вы не знаете специфики разведки

Ее первые литературные опыты посвящены разведке — чему же еще. Но в издательствах ей говорили прямо: написано гладко, а вот специфики разведки вы не знаете. Не делать же ей было большие глаза и выдавливать наивное: откуда?

Ну, то же самое говорили и полковнику Абелю, скрывшемуся под псевдонимом Лебедев и принесшему на суд издателей книгу о разведчиках: неплохо, но не Абель.

И Рыбкина принялась писать о Ленине. Это было можно. И среди сотен, может, и тысяч конкурентов, сочинявших на ту же разрешенную тему, выбилась в лучшие. Превратилась, вернее — «возвратилась» в Воскресенскую, начала все с нуля, завершала карьеру лауреатом.

После того как ее «выдал» Крючков, Зоя Ивановна взялась за книгу о себе. Но повесть «Теперь я могу сказать правду» вышла в свет после кончины чекистки и писательницы. Долгий ее путь завершился на 85-м году жизни в 1992-м.

Был ли он счастливым? Местами, конечно.

Бог простил и помог

Иван Михеев

В годы Великой Отечественной войны на помощь народу и разведке пришла православная церковь.

Приходилось мне слышать о загадочном разведчике-священнослужителе от своего старшего друга А. З., который знал многих. С некоторыми строгий А. З. знакомил не лично, а заочно, по телефону представлял меня, журналиста. А там уж — как сложится. Так, виделись потом годами с полковником Павлом Георгиевичем Громушкиным, изготовившим документы и для Николая Кузнецова, и для Абеля — Фишера, и для сотен других. Встретился однажды в жизни с полковником без фамилии, приводившим после войны в чужих странах вместе с женой в исполнение смертные приговоры, вынесенные палачам и предателям.

С подачи А. З. с Иваном Ивановичем Михеевым договорились увидеться в Центральном доме работников искусств. Уже тогда несколько обшарпанный, с виду старомодный ЦДРИ по-прежнему оставался пристанищем для интеллигенции и интеллигентов, не разбогатевших в изменчивую эпоху сокрушительных реформ. Я и сейчас наведываюсь в этот не сдавшийся торговцам и рестораторам бастион культуры, никак не смущаясь скрипучими потемневшими полами и потертыми красными дорожками.

На сохранившемся бело-синем билете, приглашавшем в октябре 1997 года на выставку художников-разведчиков, имена все тех же Абеля, заслуженного работника культуры РФ Громушкина, псевдоним живописца — одного из будущих Героев России, и Ивана Михеева…

Замечу, что многие разведчики отлично рисуют. Отношу это к необходимой для профессии наблюдательности, твердой руке, умению разглядеть то, что другим недоступно. К тому же некоторые нелегалы успешно работали в «особых условиях» именно под прикрытием живописи — занятием вольных людей, представителей свободной профессии, освобожденных от постоянной обязанности ежедневного хождения на работу, зато вольных в передвижении по свету.

Почему-то сразу узнал Михеева. Был он и по виду типичным русским батюшкой с большой окладистой бородой. Ему бы крест вместо галстука и, пожалуйста, хоть сей момент на службу в храм Божий. Не благословлял, а спокойно отвечал рукопожатием на приветствия знакомых ему художников-разведчиков. Еще отличали его от священника шесть колодок наградных планок на пиджаке. В 1997-м фронтовиков оставалось, царство им небесное, еще немало, и Михеев вполне вписывался в общую картину.

А его собственные полотна были солидны, основательны, сделаны крепко, добротно и кистью уверенной. Поговорили. Записал я наш разговор на диктофон. Художник, разведчик, в годы войны священнослужитель обещал узнать, можно ли рассказать о его военных подвигах. Упомянул, что в трудные годы был заброшен в Калинин, где провел «в оккупации определенное время не без пользы для Службы». Сейчас он полковник в отставке. Ответ пообещал дать скоро.

И вскоре действительно позвонил А. З. с извинениями от Ивана Ивановича. Почему-то я так и предполагал: «Раскрывать Михеева рано, надо еще немного подождать, не пришло время».

Были действительно некие обстоятельства, которые позже стерли бегущие годы и события. Очень коротко, но рассказали в своих книгах о Михееве — оперативный псевдоним «Михась» — столпы внешней разведки Зоя Воскресенская-Рыбкина и ее начальник Павел Судоплатов.

Да и Михеев, что случается с людьми его профессии нечасто, успел написать воспоминания, опубликованные в журнале «Наука и религия». В них, кстати, опровергнуты некоторые факты, приводившиеся историками, пытавшимися самостоятельно разузнать о подвигах разведывательно-диверсионной группы, в которую входил Иван Иванович. Кроме того, открылись кое-какие архивы. Сняты даже телевизионные фильмы, правда, имеющие лишь нечто общее с действительностью.

С миру по нитке — Михееву не литературный памятник, а небольшая глава этой книги, дань памяти ему и всем священнослужителям, спасавшим родину в годы войны, особенно в страшных 1941–1942 годах.

Не случайно, что задумала эту операцию именно Зоя Ивановна Рыбкина. Своеобразный мозг внешней разведки, она одной из первых поняла, что против оккупировавших значительную часть страны немцев надо действовать нестандартно. Уж очень силен был у гитлеровцев аппарат подавления. Репрессии наваливались, настигая и виновных, и безвинных безжалостно. В их загребущие сети попадали — порой случайно — даже опытные чекисты.

К тому же, давайте признаем, не ждали на Лубянке и в Кремле, что служить врагам пойдет столько своих — вернее, прикидывавшихся своими. Считалось, будто благодаря чисткам потенциально возможная пятая колонна в СССР уничтожена, нейтрализована. Немалое количество людей, точнее, нелюдей, не только тайно стучавших немцам на соотечественников, но и с оружием в руках жестоко подавлявших партизан, подпольщиков, каравших мирных жителей за любое неповиновение, явилось для высшего и невысшего советского руководства открытием печальным.

Требовалось придумать и испробовать нечто новое, для фашистских спецслужб нежданное. И когда по обычным для разведки каналам до Рыбкиной довели информацию, что епископ Василий, по паспорту Василий Михайлович Ратмиров, 1881 года рождения, обратился в военкомат с просьбой отправить его на фронт, у Зои Ивановны созрел план, сначала несколько расплывчатый, а затем воплотившийся в довольно стройную, одновременно рискованную, однако исключительно правдоподобную легенду.

Не собираюсь в книге о легендарных разведчиках подробно разбирать отношения государства и церкви, сложившиеся в довоенную эпоху. Воспитывалось, насаждалось безбожие, священнослужителей преследовали, церкви закрывались, разрушались, превращались в склады, казармы, иногда и конюшни. Казалось бы, понятно, как должны относиться служители культа к властям. А тут патриотический порыв священнослужителя в почетном сане Ратмирова, которому далеко за пятьдесят, желавшего послужить Отечеству на фронте и защитить от фашистских супостатов православие. А не сможет ли церковь послужить прикрытием для разведчиков?

И епископ был тотчас приглашен на встречу. Но не на Лубянку, там обстановка для бесед на церковные темы совсем не располагала, а на квартиру Зои Ивановны. В своей книге «Под псевдонимом Ирина» Воскресенская-Рыбкина пишет, что беседа с глазу на глаз продолжалась несколько часов. И когда опытный чекист поняла, что патриотизм у Ратмирова искренний, «спросила его, согласится ли он взять под свою опеку двух разведчиков, которые не помешают ему выполнять долг архипастыря, а он “прикроет” их своим саном».

Епископ задумался. Подобной просьбы или предложения он не ждал. Расспрашивал о задачах разведчиков. Высказал требование: Божий храм ни в коем случае не должен быть осквернен кровопролитием. И Рыбкина не моргнув глазом заверила, что «у разведывательной группы будут другие задачи»: выяснение намерений фашистов, наблюдение за передвижением их частей, выявление немецких шпионов.

Зоя Рыбкина лукавила. Или, скажем по-другому, сознательно скрывала, что истинные цели разведывательной группы будут иными. Город Калинин, ныне Тверь, во время встречи Зои Ивановны и Ратмирова еще обороняла Красная армия. Но удастся ли его удержать? В этом в Центре были не уверены. Осторожно предполагали, что немцы готовились его во что бы то ни стало взять, устроив в Калинине важный и последний перед взятием Москвы форпост, куда бы прибывали из Рейха фашистские бонзы для участия в намечавшемся военном параде у кремлевских стен. Некоторые данные разведки подтверждали это предположение Рыбкиной и ее прямого начальника Павла Анатольевича Судоплатова. И разведгруппе отводилась в этом критическом случае роль совсем иная, далекая от чисто наблюдательной.

Террор — вот что должно было ожидать Гитлера, Геринга, Гиммлера и прочую нечисть, которая могла бы прибыть в Калинин накануне взятия Москвы. Чтобы не привлекать излишнего внимания, не светиться, мелких немецких офицеров и бургомистров разведгруппе приказали не трогать.

К чему долго объяснять: задание по террору могло стать для разведчиков смертельным. Вырваться из города после совершения громких актов возмездия ни спутникам Ратмирова, ни ему самому не удалось бы.

К счастью для страны и для разведгруппы, события развернулись по другому, тоже предусмотренному Рыбкиной и Судоплатовым сценарию. Остановит Красная армия наступление вермахта, и тогда разведчикам предстояло вести наблюдение за немецкими войсками. Проникать во враждебное окружение, завязывать связи, выявлять агентов и шпионов, добывать любую информацию, полезную для Москвы. Для установления радиосвязи в город отдельно от троих мужчин в церковном обличье проникнет женщина-радистка.

Согласие епископа на сотрудничество было получено. «Прикрыть», по выражению Рыбкиной, разведчиков Ратмиров предложил как двух своих помощников. Но предупредил Рыбкину: «Для этого им надо основательно подготовиться». Только время поджимало, а успеть надо было во что бы то ни стало.

Из Михеева — в «Михаси»

22-летний Иван Иванович Михеев, включенный в эту операцию под оперативным псевдонимом «Михась», вовсе не был «выпускником авиационного училища, служившим с начала войны сержантом госбезопасности истребительного батальона войск НКВД», как пишет Рыбкина. Действительно, за несколько лет до войны поступил в Ейское военно-морское авиационное училище, но сталинским соколом стать ему было не суждено.

В 1939 году его, как и несколько сотен комсомольцев, ждала профессия другая. Старые чекистские кадры были выбиты чистками, Наркомату внутренних дел требовались молодые способные ребята, к числу которых и отнесли Ваню Михеева.

Он прошел трудную и всестороннюю проверку. В последний момент зачисление в НКВД зависло на волоске. Пришлось доказывать, что его семья не кулацкая, как было записано в каких-то неведомых документах, а происходит он из твердых середняков. Проверили, поверили и приписали к главному экономическому управлению.

Проявил способности, и в 1940 году Михеева перевели уже в более престижную внешнюю разведку. Яростно учил английский. Собирались в конце 1941-го отправить Ивана в Иран или Афганистан, где должен был работать под легальной крышей.

Но пришла война, и Михеева определили на время в истребительный батальон НКВД, где он без видимой пользы отслужил несколько недель. Думал, о нем забыли. А ведь до этого уже полтора года проработал в НКВД, поднабрался опыта. Сейчас идет война, а никакого к нему интереса: проверяет, как налажена ночная охрана, патрулирует улицы, в надежде поймать немецких парашютистов или тех выродков, кто наводит самолеты с крестами на военные объекты. Поэтому первый в жизни вызов к высокому руководству на Лубянку — сразу к начальнику управления по работе в тылу врага — Михеева и обрадовал, и удивил, и насторожил.

Как и первые же вопросы, заданные ему известным всей разведке комиссаром 3-го ранга Павлом Судоплатовым и привлекательной, довольно молодой женщиной, позже он узнал, Зоей Рыбкиной: «Как относитесь к религии? Есть ли верующие в семье? Бывал ли в церкви на богослужениях и знаком ли с православными обрядами? Сам-то — крещеный?» На все это, как и на всем и на каждом шагу задававшийся в те годы вопрос: «А немецкий знаете?» — ответил твердым и честным: «Нет».

Тут же выяснилось: Рыбкина и Судоплатов решали, кого из двух кандидатов взять в группу, которая должна работать в тылу у немцев под «церковным прикрытием». Выбрали Михеева. Был он в ответах правдив, быстр, никакой неприязни к церкви, в отличие от другого кандидата, не высказал.

Наутро Михеева познакомили с командиром разведывательно-диверсионной группы, будущим резидентом, капитаном Василием Михайловичем Ивановым. Тот тоже был не слишком в курсе предстоящего. Но им быстро разъяснили: в тылу у немцев вы, иподиаконы, будете помогать настоящему епископу вести церковные службы. Ну, и, конечно, заниматься разведкой. «Может, архиереями станете», — рассмеялся Павел Анатольевич, не предполагая, что вещей шуткой определяет судьбу Михеева на долгие-долгие годы.

Возникала масса сложностей. Иванов с Михеевым были далеки от церкви настолько, насколько только можно было. Как себя вести в церкви? Как молиться? А они ни единой молитвы не знали. Ладно, если есть шанс как-то обмануть немцев, не понимают они Россию с ее православием. Но своих, русских, настоящих верующих не проведешь. Значит, малейший промах — и конец легенде? Донесут, арестуют, допросят… И уничтожат вместе с епископом, о котором говорил Судоплатов.

Сомнения решительно рассеяла Рыбкина. Понятно, что времени почти нет. Но вас обязательно всему научат. За это возьмется сам епископ.

И тут же на горизонте появился Василий Михайлович Ратмиров. Он по отдельности побеседовал с Михеевым и Ивановым. Отношения с ним у Михеева да и у капитана Иванова сложились сразу. И между двумя разведчиками — тоже. Сблизили опасность, предстоящее общее дело.

Как же уважительно пишет Иван Михеев в своих записках о епископе Василии. Столько испытаний, риска, вынужденных и непредвиденных поступков, а в адрес Ратмирова — ни единого упрека. Только благодарность за умелое приобщение к Богу и к новой профессии. Именно профессии, потому что немолодой, не очень физически крепкий Ратмиров занимался с разведчиками, не щадя себя. Они это поняли. И отвечали на его старания смирением и усердием. Каждый день на квартире у Зои Ивановны владыка Василий обучал своих помощников — членов разведгруппы — всему тому, что было необходимо знать для участия в архиерейских службах, и многим другим церковным премудростям. И только церковное облачение примеряли в кабинете у Судоплатова. Занимались часами, иногда до изнеможения. Рыбкина все время поторапливала: мало, мало времени!

Не только заучивали молитвы, но и с помощью наставника вникали в их суть. Тут не ограничилось Отче наш. За этой главной молитвой пошли и другие. Но когда добрались и до них, выяснилось, что даже длинные, такие как молитва Василия Великого или псалом Давида, — заучивались легче, быстрее. Наступило понимание, радость от приобретенного. Постигнув суть, запоминать сделалось легче.

Несмотря на близость фронта, московские храмы не закрывались. Наведывались в разные церкви, налагая на себя знамение. Ратмиров показывал, как правильно ставить и зажигать свечи, подходить под благословение не только к нему, но и к другим священникам. Особенно непросто было научиться помогать вести службу.

Разведчикам, они об этом говорили только между собой, чудилось, что верующие порой смотрят на них как-то косо. Неужели догадывались? Ратмиров это понял. И однажды «невзначай» пояснил, что все начинающие, даже паства, впервые приходящая в храм, чувствуют себя неловко. Успокоил: ничего, со временем пройдет.

На первые занятия приходил и незнакомый двум разведчикам паренек-радист. С радиоделом у него было все в порядке. А вот с верой… Числил себя в истовых безбожниках, всячески это свое презрение напоказ выставляя. Когда в очередной раз исковеркал слова молитвы, Ратмиров спокойно сказал ему: «Спасибо, вы свободны».

А Василий Иванов и Иван Михеев, по оценке строгого пастыря, за месяц многое освоили. Насколько правдоподобно, предстояло выяснить уже в Калинине, куда решением главы Русской православной церкви Василий Михайлович Ратмиров был назначен епископом Калининским и Кашинским.

С трудом, используя все связи НКВД, добыли необходимые для проведения служб церковные одеяния. Пришлось обращаться за ними даже в краеведческие музеи. Ратмиров тщательно примерял одежды. От некоторых, чересчур дорогих, отказался: расшиты камнями, нам не по чину.

Шла середина августа. Надо было срочно перебираться в Калинин, чтобы верующие поняли, что назначенный еще в период советской власти епископ не бросает их в час испытаний. А немцы бы оценили, что священнослужители, в отличие от значительной части горожан, не ушли вместе с покидающей Калинин Красной армией, их выбор остаться здесь осознанный.

Обстановка на фронте складывалась неблагоприятная. И что бы ни писали «Правда» с «Красной звездой», на Лубянке сложилось понимание неизбежности сдачи города. Разведывательно-диверсионную резидентуру туда завезли в последний момент. Чуть не разминулись с митрополитом Николаем (Ярушевичем), успевшим объявить верующим, что к ним назначен архипастырь, которого он просит любить и жаловать. Митрополит Николай уже выходил из храма, когда только прибывший епископ Василий с ним облобызался, а Михеев с Ивановым поспешно подошли под благословение. Митрополит Николай быстро умчался в Москву, а 12 октября Калинин оставили все части Красной армии.

В городе на два-три дня наступило безвластие. Начались повальные грабежи магазинов, государственных зданий, частных домов. Били стекла, тащили все с оставленных складов, из учреждений и лавок в основном те, кто ждал прихода немцев, надеялся прожить и под ними.

Только церковь мерзавцы не тронули. Василий Ратмиров вместе с Ивановым (оперативный псевдоним «Васько») и Михеевым («Михась») успели провести церковные службы и при Советах, и при безвластии. Верующие приходили. Чувствовалось, что владыка Василий пришелся им по душе.

Руководитель группы «Васько» встретился с радисткой, которую успели-таки подобрать вместо скандального атеиста.

Бывшей служащей московского Центрального телеграфа Любови Алексеевне Бажановой — псевдоним «Марта» — исполнилось 23 года. Прошла краткосрочную подготовку. Ей быстро втолковали то, что должна была знать любая верующая. И радистка, и прихожанка из нее получались неплохие. Но хотя еще до Калинина чекисты знали, что на оккупированной территории к молодым женщинам немцы пристают, насилуют, угоняют в Германию, действительность оказалась еще хуже, чем в Москве представляли. Не давали солдатня, полицаи, вся нечисть никакого прохода женщинам. И по подсказке «Васько» «Марте» пришлось изображать старуху, мазаться углем, золой, покрывать голову старческим грязным платком. А вот встречаться с разведчиками ей оказалось на первых порах неожиданно просто. Она не пропускала богослужений, прослыла верной прихожанкой владыки Василия и, приходя в церковь, получала от «Васька» текст радиограмм. Немцы «Марту» не трогали.

Пока была рация, моментально передавали шифровки через Бажанову. Увы, дом, в котором она снимала угол, был позже разбит при авиационном налете. Рация осталась под обломками. Это затруднило работу. Корили себя и начальство. Ну как можно было отправляться на неизвестно сколь долгое оседание с одной радиостанцией? Пришлось на время у себя дома устроить тайник. Хранили в нем добытые сведения, записанные условным, им одним понятным кодом.

Разбомбили и церковь Покрова Пресвятой Богородицы, где прошли первые богослужения. Епископ, его помощники и за ними паства облюбовали городской собор. О владыке пошла среди верующих лестная слава. Заботлив, со всеми доброжелателен, очень доступен. И совет даст, и ласковым словом ободрит. Верующие в надеждах не обманулись. И к двум иподиаконам отношение сложилось доброе. Молодые, подтянутые, может, не слишком и разговорчивые, они являли пример строгости и скромного послушания. Было в них еще одно притягивающее: мужчин такого возраста в городе почти не оставалось. В собор потянулись и девушки.

Жаль, но у младшего по возрасту иподиакона обнаружилось нездоровье. Однажды прямо во время службы, уже при оккупации, случился у него припадок. Вдруг начал задыхаться, упал, изо рта пошла пена. Хорошо, что не растерялась какая-то женщина. Подбежала, испугавшись, что язык завалится и служка задохнется. Типичный эпилептический припадок.

Его умело имитировал «Михась». А как иначе было дать понять пастве, а заодно и немцам, почему здорового — с виду, только внешне — парня не призвали в армию? И, предупредив владыку и напарника, разыграл целое представление. А пульс довел до высокого неимоверным усилием воли. В эпилепсию поверила и та самая первой подбежавшая к нему прихожанка, что оказалось исключительно важно. Православная немка Елена Рудольфовна Линде работала помощником бургомистра Калинина. Давно жила в городе, где трудилась врачом. Знала в Калинине если не всех, то многих. Михеев в своих записках утверждал: «По нашим сведениям, она была гестаповка по профессиональной принадлежности». Часто бывала на богослужениях. Тут, не исключаю, была и вера. И наверняка приглядывалась к владыке Василию. По подсказке чекистов, он посвятил усердную прихожанку в историю собственной жизни. Главное, на что клюнула Линде, легенда о пребывании непокорного священника в лагерях под Сыктывкаром в начале 1930-х. Это, по мнению осведомительницы, зачисляло епископа Василия в стан врагов советской власти, открывало дорогу немцам к его вербовке.

Существовал определенный риск, что СД может проверить факт отсидки, чего и близко не было. Об этом знали высокие церковные сановники, некоторые из которых переметнулись на сторону фашистов. Однако Бог помог и на этот раз. Положение на фронте было нестабильным. Забот у немцев хватало, поверили на` слово.

Разведывательная группа попала в условия тяжелые. Храмы подвергались бомбежке. Жить было негде. Голодали, и не выжили бы, если бы не благодарная паства, приносившая, пусть по крохам, скудное пропитание служителям Божьим.

Решили идти к бургомистру, обратившись к нему через Елену Линде. Она, имевшая собственные планы на использование владыки, охотно согласилась устроить встречу. Решили, что епископа Василия будет сопровождать «Михась», признанный эпилептиком. «Васько», пышущего здоровьем, оставляли в тени. К чему лишние вопросы о призыве в армию, да могли и отправить здоровенного мужика на принудительные работы в Германию. И с тех пор на все встречи с властями Ратмирова сопровождал «Михась».

Беседа с бургомистром, бывшим полковником царской армии в офицерском кителе без погон, продолжалась недолго. Линде представила владыку как борца с Советами, просила помочь. Бургомистр согласился выделить продовольствие, помочь с ремонтом храма.

Подкинул им бывший полковник еды: кормили епископа и двух его помощников только хлебом. Зато благодаря энергии Ратмирова и его спутников удалось оборудовать городской собор для богослужений. Разведчики торопились. Требовалось полностью легализоваться, добывать сведения: надо было общаться с паствой, привлекать еще больше прихожан, завоевывать их доверие, заводить конфиденциальные беседы.

Это удавалось. Выясняли, кто остался верным патриотом, а кто добровольно работает на фашистские спецслужбы. Очерчен круг лиц, сотрудничавших с немцами втихую. Эти были особо опасны. Маячила надежда, что наши отобьют Калинин, и фашисты, конечно, заранее готовили приобретенную агентуру на оседание. Разведчики добыли информацию о штабах немцев, расположившихся в Калинине, о численности местного гарнизона. Узнали, что хранится на военных складах. С тревогой заметили: из своего тыла фашисты перебрасывают в Калинин пополнение.

Чутко следили за настроениями в городе. Признаться, они часто менялись в зависимости от побед и поражений Красной армии. Откуда только узнавали жители о положении на фронтах? Отобраны были все радиоприемники, но сарафанное радио работало и, что удивительно, пусть с определенными перекосами то в ту, то в другую сторону, однако бесперебойно и относительно безошибочно. На непрерывные вопросы горожан, что же будет, владыка отвечал осторожно: все во власти Божьей, как соблаговолит Господь. Однако напоминал и постоянно, что родина у нас у всех одна.

Как-то утром владыка увидел возле собора сооруженное немцами прямо на земле подобие звонницы. Откуда только набрали столько колоколов? Офицер на ломаном русском приказал всем молчать, а звонари, неизвестно откуда взявшиеся, ударили в колокола. Рядом в специальной машине шла запись искусственного торжества. Потом звонницу мгновенно разобрали, колокола убыли в неизвестном направлении. Немцы, довольные тем, что колокольный звон удалось записать без помех, объяснили: готовится парад в честь предстоящего взятия Москвы. Эта сделанная заранее запись будет имитировать приветственный звон колоколов Кремля. «Васько» не сдержался, сплюнул. «Михась» покачал головой: не верил, что сдадут Москву.

Начали замечать: некоторые тверчане «раскусили» владыку Василия. Записали его и двух молодых иподиаконов в предатели. Один раз даже немцы посоветовали им остерегаться партизан и подпольщиков. Это было, с одной стороны, хорошо, прибавляло уверенности в том, что они надежно зашифровались, помогало добывать новые сведения. Но ведь могли ни за что прихлопнуть и свои.

Пока же за разработку епископа взялась Елена Линде. Предложила ему познакомиться с важным представителем новой немецкой власти. И на встречу с ним прийти без провожатого. Василий Михайлович, не раздумывая, рассказал о разговоре «Васько» и «Михасю». Решили, что владыке лучше пойти одному.

Утром Линде, предъявив пропуск, беспрепятственно провела Ратмирова в дом, где располагалось гестапо. По тому, как уверенно проходила Елена Рудольфовна через все кордоны, с каким почтением ее приветствовали, владыка быстро понял, что здесь секретарь бургомистра была своей. Начальник гестапо, относительно молодой оберштурмбаннфюрер повел разговор в присутствии Линде, выступавшей безукоризненной переводчицей. Поблагодарил епископа за помощь, выразил надежду, что божьи проповеди во славу немецкого оружия привлекут на сторону фюрера еще больше прихожан. И попросил сообщать ему или фрау Линде о всех, кто покажется пастырю неблагонадежным. А еще выяснить: правда ли, что где-то в самом городе или неподалеку от него большевики оборудовали тайные склады с оружием? Не слышал ли он такого от прихожан? Это же явная вербовка.

Заодно оберштурмбаннфюрер попросил Ратмирова тут же, в кабинете, поподробнее написать о лагере в Коми, где сидел священник. И владыка повел степенную речь о пастве, ради которой он готов отдать все, о сложностях военного времени, о постоянном недоедании.

Василий Михайлович умело тянул время. Но в душе сразу же приуныл. В лагерях он никогда не был. И не ожидал, что Линде сообщит об этой выдумке, предназначенной лишь для ушей бургомистра, в гестапо. И что прикажете писать о неведомом Сыктывкаре?

Тут неожиданно зазвонил телефон. Неприятный, понятно по виду и раздраженному тону гестаповца, разговор затянулся надолго. И беседа с владыкой была скомкана. Немцу стало явно не до него. Ратмирову предложили поддерживать все связи через секретаря бургомистра. Владыка поспешно кивнул головой и с достоинством удалился. Что-то произошло. А что, Ратмирову узнать было не дано. Возможно, это что-то и спасло его и всю группу от провала.

Епископ подробно обсудил случившееся с двумя разведчиками. Решили во что бы то ни стало держаться подальше от гестаповца. На встречи с бургомистром ходить только вдвоем с «Михасем». Определилась и роль секретаря бургомистра Линде. Это она, а не престарелый белый офицер, фактически правила городом. И потому впредь ко всем указаниям, отдаваемым Еленой Линде, относились с удвоенной осторожностью, хотя принимали их с внешней готовностью. Вскоре она пристроила в храм еще одного священника. Проверили, и он оказался немецким агентом, задачей которого было присмотреться и поближе сойтись с группой прихожан — молчаливых, малоприметных. Потом «Михась» и «Васько» выяснили, чем они, такие безликие, приглянулись немцам. В случае чего эти обученные абвером агенты должны были остаться в городе, как когда-то осела в Калинине сама Линде.

Пока же Иванов и Михеев помогли Василию Михайловичу написать «воспоминания» о Коми. И хотя оба там, как и он, никогда не сидели, о лагерях были наслышаны от сослуживцев. Ратмиров отнес бумагу в гестапо. Оберштурмбаннфюрер куда-то торопился. Договорились встретиться позднее.

Епископ негодовал. Никогда он не будет предателем. В этом не сомневались и два иподиакона. Но как отвести беду от владыки? И «Михась», как теперь он делал всегда в момент испытаний, обратился к молитве: «Услышь нас, Господи. Пронеси чашу страдания мимо нас».

И Господь услышал. Один из доверенных бургомистра тихонько сообщил владыке, что немцы уходят. Гестаповец, тот, что пытался вербовать владыку, уехал одним из первых. На восточной окраине города началась стрельба, фронт снова приближался.

Что тут было делать разведгруппе? Еще до заброски, в Москве, получили приказ: уходить с немцами, обосноваться с ними в крупном городе, проводить богослужения. И продолжать разведывательную работу.

«Михась» побежал в управу. Там пахло горелым. Это жег свои бумаги бургомистр. Просьба «Михася» предоставить транспорт для отъезда повисла в воздухе. Похоже, и бургомистра немцы бросили, не на чем было ему драпать. Обещал помочь, но только завтра.

А назавтра в город вошли наши. И «Михась», вышедший на улицу, сразу почувствовал на себе презрительные взгляды. Вроде и не предатель, а с немцами якшался. Знакомые отводили глаза, дружно сторонились.

Когда решил прогуляться по улице радостный владыка, его тотчас задержал неизвестно откуда взявшийся милиционер. Тому кто-то из горожан быстро шепнул, что немецкий поп-прислужник свободно разгуливает по освобожденному Калинину. Василия Михайловича доставили в Управление НКВД, сообщили дежурному, а тот доложил заместителю начальника управления. За владыкой поспешили в управление и два узнавших о задержании разведчика.

К счастью, заместитель начальника НКВД знал о миссии Ратмирова. В Москве беспокоились: разведгруппа перестала выходить на связь. Провалена и погибла? При появлении всей троицы вскоре к ним присоединилась и «Марта», наступила всеобщая радость.

Разведгруппа сработала отлично. Все шифровки были Москвой получены и использованы. А тут «Васько» и «Михась» передали своим состав двух выявленных немецких резидентур. Составили список тридцати осевших в Калинине и поблизости от него агентов, указав их адреса. Немцы еще надеялись вернуться: оставили склады оружия. О их расположении разведчики доложили точно.

Два тяжелейших месяца в оккупации тянулись бесконечно. И когда Калинин освободили, Михеев подумал: работа под церковным прикрытием навсегда завершена. И буквально тут же какой-то мужчина заглянул к ним домой поздним вечером, аккуратно постучав в окошко. Продолжала действовать конспирация. Раскрывать группу не собирались, могла она и дальше приносить пользу. Неизвестный приказал «Васько» готовиться к отъезду. Сначала руководителя резидентуры вызывали в Москву на доклад, а там видно будет. И Иванов без сожаления уехал. Потом Михеев узнает: убедил начальство, что ему лучше не возвращаться.

А «Михасю» предстояло вместе с Ратмировым еще работать и работать. На обращение владыки отремонтировать церковь советские городские власти ответили отказом. Это снова затевалась оперативная игра. В Центре не исключали, что Калинин опять перейдет в руки оккупантов. И представителям горсовета приказали, вернее, подсказали, продемонстрировать недоверие к епископу. Когда угроза возвращения немцев отпала, недоверие вскоре было сменено на милость. Собор подремонтировали и открыли, владыка Василий возобновил богослужения.

Одновременно в НКВД решили попытаться возобновить связь с гестаповцем, пытавшимся в свое время завербовать Ратмирова. Уж не знаю как, но убедили владыку Василия принять участие в новой оперативной игре. Подготовили некую женщину, которая под видом верной прихожанки должна была, якобы по поручению архиепископа, перейти линию фронта и отыскать гестаповца. Суть легенды сводилась к тому, что Ратмиров через верующую подавал фашисту знак: он готов к возобновлению связей. Были у смелой разведчицы и другие, еще более сложные задания.

Михеев да и архиепископ к разработанной в Москве легенде сразу отнеслись настороженно. Поверят ли немцы, что пастырь, так и не проявивший особого желания сотрудничать с ними при оккупации, вдруг, как говорят в разведке, «инициативно» решился на такой рискованный шаг, использовав для этого верующую?

Но начальство настаивало. И, как следует засветившись на всех службах, не пропускавшая ни одного богослужения прихожанка перешла линию фронта. Это подтвердили и сотрудники спецслужб, переход обеспечившие.

Но дальше — полная тишина. Разведчица как в воду канула. Не отыскалось ее следов и после войны. В захваченных архивах гестапо о ней тоже — ни слова. Возможно, немцы, к которым и должна была прийти женщина, не поверили в легенду. Далеко ей было до правдоподобной. Или погибла при переходе линии фронта? Но ее провожатые не слышали в ту ночь ни выстрела. Разведчица исчезла, сгинула.

Между тем Ратмиров, Михеев и «Марта» — Бажанова побывали в Москве. «Михась» и радистка отчитались перед Судоплатовым и его помощником Маклярским. Жаль, но с Рыбкиной не увиделись. Она уже работала где-то в Скандинавии.

Работу группы признали успешной. В Кремле «всесоюзный староста» дедушка Михаил Иванович Калинин наградил Иванова, Михеева и Бажанову орденами «Знак Почета» и медалями «Партизану Отечественной войны».

Вскоре Михеев в качестве представителя Калининской епархии вместе с теперь уже архиепископом Василием присутствовал при историческом событии: выборах Патриарха Русской православной церкви. Огромная честь для молодого священнослужителя. Патриархом избрали Сергия Страгородского.

Уже в качестве иеромонаха Михеев стал секретарем Ратмирова, назначенного архиепископом Минским и Белорусским. Но до освобождения белорусской столицы было еще далековато. Чтобы не терять времени, Ратмирова, получившего еще и титул архиепископа Калининского и Смоленского, направили в Смоленск.

Схема была апробированной. Рядом с Ратмировым постоянно находился Михеев. Вскоре начались богослужения. Архиепископ Василий молился о победе русского оружия, об укреплении православия. Политику оставлял в стороне, что нравилось прихожанам.

А иеромонах помимо церковных служб пытался выполнить непростое задание разведки. В период оккупации в этих краях немцы создали при помощи абвера школу священнослужителей. Операция немецкой военной разведки была хорошо засекречена. Никаких документов, только неясные показания наиболее осведомленных прихожан, будто под видом церковников на освобожденной советской территории оставлены обученные в спецшколе агенты.

Без помощи архиепископа Михееву найти следы этой агентуры было не под силу. Сведения собирали по капле. Верующие о школе слышали, однако смутно. И все же удалось «Михасю» выйти на некого Паисия, игумена женского монастыря, что в Смоленской области. Архиепископ пригласил, что было большой честью, Паисия в Смоленск. А тот от приезда уклонился, передав через паству, будто болеет. Пришлось отправляться в городок самим.

К этой встрече Паисий был не готов. Выглядел не хворым, а испуганным. На вопросы отвечал путано. Долгая беседа, которую вели с ним архиепископ и иеромонах, закончилась лишь ни к чему не обязывающим полуобещанием Паисия поговорить с кем-то из священнослужителей, работавших, как и он, под немцами.

Ратмиров и Михеев в выводах были единодушны: о немецкой школе богословия их собеседник, бесспорно, слышал. Очень вероятно, даже знал ее слушателей. Не исключали возможность: учился в ней и сам.

Значит, первая ниточка нащупана. От нее потянулись и другие. Встречался священнослужитель с людьми подозрительными, в маленьком городке никому не известными, пытавшимися скрывать свои посещения Паисия. Не слушатели ли немецких курсов тянулись к неразговорчивому человеку в одеяниях священника?

В Москве приказали начатую операцию обязательно продолжать. Началась оперативная разработка подозреваемого. Тянулась она долго. Но Михеев не ошибся. Выяснилось, что действительно посещали Паисия курсанты школы. Именно этот иуда был оставлен немцами при отходе. Потом он и сам признался: да, закончил разведшколу под прикрытием богословских курсов, оставлен под Смоленском резидентом.

Вот таким образом проходила своеобразная «церковная» борьба разведок.

Свой — чужой? Везде только свой!

И, конечно, возникает немало вопросов. Благодаря упорству, способностям, умению ладить с людьми разными и чутко улавливать происходящие изменения Иван Иванович Михеев быстро продвигался вверх по линии церковного прикрытия. Он познакомился со многими столпами Русской православной церкви. К нему хорошо относился будущий патриарх Алексий I. Глядя на него, и другие священнослужители признали высокого молодого бородача Михеева своим.

А что происходило с ним в жизни светской? Как складывалась его судьба? Он нашел себе спутницу — надежного и понимающего друга. Домашние, люди простые, лишних вопросов не задавали, объяснений не требовали, считали, сложилось так, как сложилось.

Нельзя сказать, что Михеев находился на нелегальном положении. Но устои церковной жизни порой не совпадали с жизнью страны, бившейся не за выживание, а за победу в войне. Однажды иеромонаха, посланного Ратмировым по церковным делам в Вязьму, срочно вызвали в местный военкомат: шла поголовная мобилизация в действующую армию. Признаться, кто он на самом деле, офицер госбезопасности не мог. К счастью, удалось быстро связаться с Москвой, и вопрос с отсрочкой от призыва, правда, не без сложностей, был отложен. А «Михасю» приказали быстро даже не уезжать, а сматываться из Вязьмы.

Похожий, как считает Иван Иванович, случай произошел на его глазах позже. По неведомо кем отданному приказу владыка Василий вынужден был принять в храм незнакомого священника со служкой. Двадцатилетний могучий парень выделялся, как, впрочем, и Михеев, пышущим здоровьем на фоне пожилых церковников. Эта пара выглядела подозрительной: никому из местных не известная, она, как признался сам священник, вынуждена была некоторое время оставаться под немцами. О том, как жили при оккупации, оба рассказывали сбивчиво, неохотно.

«Михась» немедленно сообщил своим. Приказ, как говорится, не заставил себя ждать. Помогать «подозрительным» во всем, никаких бесед о работе при немцах не вести. Михеев понял, в чем дело. Скоро его догадки подтвердились. Действительно, священник и его служка сотрудничали с немцами. После ареста были перевербованы и честно замаливали грехи, сотрудничая с органами.

А однажды Михеев, привыкший постоянно «проверяться», заметил за собой «хвост». Менял маршруты, сбивая с толку соглядатая. Пытался затеряться в подворотне, петлял по проходным дворам. Но преследователь попался опытный. И «Михась», поняв, что попытки оторваться бесполезны, направился по широкой дороге в городской парк. Там и подошел к нему знакомый по службе в экономическом управлении НКВД офицер. Пожали руки, поговорили. Нарушая негласные правила, офицер осведомился, почему его коллега облачен в церковные одеяния. И Михеев тактично, но высказал товарищу свое недовольство: даже сослуживцев в разведке расспрашивать об этом не принято. Попросил забыть о встрече. Тут же прозвучало извинение.

Уже за границей, куда Михеев попал в составе высокой делегации священнослужителей в 1945 году, с ним произошло похожее. В благословенном тенистом саду советского посольства в жарком Тегеране Михеев размышлял о том, что мечтал попасть в иранскую столицу еще до войны и потрудиться здесь под крышей этого самого посольства. Но тогда было не суждено. И тут увидел знакомого по работе во внешней разведке, с которым вместе готовился к тегеранской командировке. У того — сбылось. Старый знакомец пристально разглядывал члена делегации в длинной рясе. Прошелся мимо него, но подойти не решился. Встретившись через много лет на Лубянке, товарищ, занимавший к тому времени высокий пост, признался: «Я все понял и рассекречивать тебя не собирался. И уж очень ты был хорош в рясе и с огромным крестом».

Позволю себе маленькое отступление. Иван Иванович, после войны известный среди служителей церкви как Ювеналий, превратился в истинно верующего. Велика была его тяга к вере. И знал он о том, что офицер внешней разведки М., старше его и по возрасту, и по военному званию, после долгих лет работы под церковным прикрытием обратился к начальству даже не с рапортом, а со смиренной просьбой разрешить выйти в отставку и остаться на Службе — сугубо церковной. Просьба была удовлетворена.

Однако Михеев пошел дорогой иной. Вера обогатила внутренний мир, многому научила, однако покидать разведку Иван Михеев не хотел. В редкие дни, когда попадал в Москву, связывался со своим непосредственным начальством. Волею той же разведки и волею Божьей, приходилось Ювеналию — Михееву действовать большей частью в одиночку. Отрыв от чекистов чувствовался. Даже кадровики о своем офицере как-то незаметно подзабыли. Даже очередные звания одно время ему не присваивали: терялись представления, застревали бумаги. Занесло Михеева действительно в другую и очень далекую степь. Но он своего добивался, дослужившись до полковника.

А в церковной иерархии продвинулся так, как не ожидали даже Судоплатов с Рыбкиной. В составе делегации, которую возглавлял Патриарх Московский и всея Руси Алексий (Симанский), молодой иеромонах Ювеналий (Лунев), он же Михеев, побывал в мае 1945 года в Англии. В июне этого же года вместе со Святейшим Патриархом посетил наши монастыри в Палестине. Совершил паломничество на реку Иордан. И даже искупался в ее водах.

Ивана Михеева, он же иеромонах Ювеналий, ждала длительная закордонная работа. Достойно ее выполнив, он вернулся в Москву. В отставку вышел глубоко верующим, воцерковленным человеком.

Один из ныне здравствующих разведчиков, в отделе которого работал Михеев, поведал мне забавный эпизод. Однажды полковник пришел к нему с какой-то просьбой. И по-настоящему занятой начальник не то что отмахнулся, а предложил отложить дело «на потом». И тут у искренне обиженного полковника Михеева вдруг вырвалось: «Креста на вас нет!»

Поддерживал связь с Василием Михайловичем Ратмировым. Тот по состоянию здоровья согласно собственному прошению отправился на пенсию — на покой — еще в 1947 году. Советская разведка наградила Василия Михайловича за проявленное во время Великой Отечественной мужество золотыми часами. Правительство — медалью. Синод принял во внимание патриотическую деятельность архиепископа Минского и Белорусского и наградил правом ношения креста на клобуке.

Воздали ли сполна Василию Михайловичу Ратмирову? Полковник Михеев считал, что нет. Архиепископ жил на своей даче, которая, по словам иеромонаха Ювеналия, находилась где-то в районе подмосковного Одинцова. О его военных подвигах, к горечи Михеева, знали немногие. Как-то они подзабылись, затерялись в ворохе лет.

Да и дата кончины Ратмирова точно неизвестна. В разных справочниках — она тоже разная. Кажется, 1970 год со знаком большого вопроса. Михеев считал по-иному — Ратмиров умер десятью годами раньше. Сам он скончался в День Победы — 9 мая 2016 года.

Героям этой главы не досталось при жизни Вселенской славы. Так вспомним о их деяниях сегодня.

Ликвидаторы

Люди без фамилий

Над предателями постоянно занесен дамоклов меч.

Они — подобны раковой опухоли и, по мнению некоторых разведчиков, их появление — профессиональная неизбежность. Проникали в разведку в любую эпоху, предавали своих товарищей, не щадили верных агентов. Как правило, их жизнь заканчивалась преждевременно — выстрелом ли в голову, катастрофой, кончиной от неведомых болезней или от пьянства. Всегда, даже в далеких краях и под чужими именами, жили они под охраной новых хозяев в вечном и совсем небеспочвенном страхе.

Есть и еще одна версия их появления. Замечено: в тяжелые времена социальных потрясений и перемен перебежчиков становится больше. Не знаю уж, так ли это, но люди, возможно, не до конца идее преданные, чаще ломались в сложные исторические эпохи. В советский период эпоха невозвращенцев началась в 1930-е годы вместе с волной сталинских репрессий, когда сотрудники разведки спасались от незаслуженной кары за мнимое сотрудничество с врагами во время работы за границей. Внес, как полагают некоторые историки разведки, свою лепту и Никита Сергеевич Хрущев, начавший было резко сокращать армию и силовые структуры: опять всплеск побегов и измен. Перебежчики той поры, сдаваясь на милость иностранных хозяев, предпочитали выдавать себя за «борцов с тоталитарным режимом и коммунизмом». В начале 1990-х после смены социалистической формации на капитализм в его самом разнузданном виде нетвердые духом, падкие до наживы побежали в западном направлении, изобретя неправдоподобные предлоги — «за свободой» или «ради торжества демократии». А на самом деле гнались за жирным куском.

Для меня эта, вторая версия видится некой, простите, «отмазкой» от истинных причин предательства. Ну, какой, к примеру, «борец за демократию» экс-генерал КГБ Олег Калугин, сдававший своих коллег и иностранных агентов. Но коль вброшено такое не оправдание, а объяснение омерзительному предательству, приведу, никак не разделяя этой точки зрения, и его.

Если для легальной разведки предательство чревато расшифровкой и отзывом своих, работающих под дипломатическим прикрытием сотрудников, то для разведки нелегальной предательство — смертельно опасно. И что бы ни толкнуло на эту тропу иуд нашего тревожного бытия, вечный позор им обеспечен.

А иногда — и возмездие.

Человек без имени и без жалости

Меня свел с ним в конце осени 1998 года добрый приятель. Я просил, настаивал, и старый друг мой, наверное, нарушая какие-то принципы, все же дрогнул. Лишь предупредил: «Не лезь только с именами и странами и, не дай бог, с оперативными эпизодами. Что захочет, расскажет сам. И давай без этих твоих диктофонов».

Тихое московское кафе в центре в те месяцы грянувшего кризиса-98 было пустынно. Я сразу узнал Его. Аккуратно одетый, совсем немолодой человек лет за семьдесят пять, но с какой-то особой бьющей уверенностью в движениях, взглядом прямым, рукопожатием железным.

— Вы от …? — осведомился я.

— Я к Коле, — усмехнулся Он.

Суть разговора? Он был ликвидатором. И я хотел узнать: что это такое, как это? Учили его этому и можно ли научить? Давали задание? Как искали и выходили на предателей? И как карали — ведь изменники были когда-то своими?

Он отмел мои сантименты сразу: давайте без соплей. Да, был в специальной группе, уничтожавшей предателей, перебежчиков, агентов, которые предавали.

— После 1945 года таких развелось немало. Успел два года прослужить во фронтовой разведке. Языков брали, ходили по их тылам и вообще. Рука была твердой.

Закончилась война. Предложили войти в специальную группу. У меня сомнений — никаких. На что иду, понимал. Согласился. Потом обучили некоторым специфическим методам устранения.

Хорошо знал один европейский язык. Поселили в стране, где хоть социализм и не строили, но войска наши после войны еще стояли. Уехать из этого тихого места в центре Европы по настоящим документам труда не представляло. Давали задание на ликвидацию, и мы выполняли.

— Кто мы? — не понял я.

— Парами, парами работали, — удивился Он моей непонятливости.

— И кто с вами в паре?

Он вдруг тяжело вздохнул, неожиданно перекрестился:

— Жена моя, царствие ей небесное.

— Погибла при исполнении задания?

Он опять усмехнулся то ли моей наивности, то ли еще чему:

— Нет, скончалась недавно. Обычно стреляла Она.

— Как?

— Как? — Он задумался. — Всегда сражала с первого выстрела. Пусть и по-женски, зато точно. И неожиданно. Есть специфические женские приемы.

— Не понял.

— А не надо понимать. Разве ваш друг не предупредил, что не надо расспросов? Хотя, наверное, теперь уже можно кое-что рассказать. Оружие — в женской сумочке. Лезла за платком — и наповал.

— И много предателей вы вдвоем уничтожили?

— Руководство ставило задачу, и нам работы хватало. После войны столько нечисти развелось.

— Это называлось «чистильщик»?

— Чистильщики ботинки чистят, — обиделся Он. — Мы — ликвидаторы. Работало несколько пар. Молодыми были, жена еще моложе, чем я, но все с хваткой, с крепкими нервами. Обычно старались так, чтобы тело не отыскали. Или по крайней мере нашли не сразу. Как правило, встречи назначались около водоемов. Труп в мешок, груз к ногам, и точка.

— Вы из внешней разведки?

— Вы не поняли? У каждого свое. У них было свое, у нас — свое. Не было никакой политики, указаний Сталина — Берии и культа личности. Уничтожали сбежавших вражин, бывших своих. Я на просьбу рассказать согласился, потому что друг ваш — человек очень хороший. Но на этом и хватит. Закончим. Тем более что лет через семь-восемь после войны группы наши расформировали. И мы с женой вообще все это забыли. Освоили мирные профессии. — Он опять усмехнулся.

— Чем-то награждены?

— Зачем об этом? В войну получил больше. Но скоро уйду. Болею, — пояснил Он с нежданной откровенностью. — С пионерами не встречался, в советах ветеранов не состою, второй раз в жизни об этом рассказываю. И в последний. Точно, — вздохнул Он. И вдруг спросил так, как спрашивают друг друга только профессиональные переводчики: — У вас первый язык — какой?

— Английский.

— У жены — тоже. А у меня — другой. — И тут Он не выдал подробностей.

Мы расстались. Позже мой старший друг рассказал, что болезнь Ликвидатора была неизлечима и скоротечна. Когда я решился все же спросить о званиях и наградах Ликвидатора, нас и познакомившего, тот пояснил, что был Он в те послевоенные годы, кажется, старшим лейтенантом или капитаном.

Первый предатель

Считается, будто первым предателем из разведки стал один из удачливых сотрудников Иностранного отдела ОГПУ Георгий Агабеков. Прихватив кассу нелегальной резидентуры в Стамбуле, он обратился в 1929 году к англичанам с просьбой о политическом убежище. Говорят, это только теперь предатели выдают себя за борцов с режимом и несогласных с властью. Ничего подобного. Оправдание старо, очень старо, как сам мир разведки. Агабеков выступал разоблачителем советской власти, писал книги, где раскрывал всех известных ему разведчиков и агентов. Охота за ним шла больше восьми-девяти лет. Его пыталась уничтожить группа знаменитого впоследствии разведчика и одного из героев этой книги Якова Серебрянского, имевшая право проводить операции по уничтожению на чужой территории. Гонялись за Агабековым по всей Европе, расставляли хитрые ловушки, заманивали, но больно был он опытен, хитер, да к тому же и везуч.

И все же был убит в 1938 году советским нелегалом, работавшим во Франции. Использовали тягу приговоренного к расстрелу Агабекова к деньгам, заманили его на какую-то квартиру, и тот пришел. Бытует версия, что тело сбросили в пропасть. Но это — неправда.

Первым на путь предательства встал в 1924 году бывший царский офицер Андрей Смирнов, довольно долго проживший на нелегальном положении в Финляндии. После расстрела в СССР своего брата объявил себя политическим беженцем. И на него, к смерти приговоренного, шла охота. Смирнов понял, что в Европе он обречен, и рванул в Бразилию. Относительно его судьбы существует две версии. Первая: умер собственной смертью. Вторая: был все-таки найден и уничтожен.

Первая ликвидация

Если попытаться выстраивать некую хронологию предательств, то первым выслеженным и уничтоженным перебежчиком был Владимир Нестерович, получивший в Гражданскую войну высшую тогда награду — орден Красного Знамени. На человека верующего, бывшего царского офицера, ставшего сотрудником советской разведки, тяжелое впечатление произвели гонения на церковь, уничтожение храмов. И Нестерович, работавший в Европе, попросил в 1925 году убежища во Франции, пообещав при этом выдать важную информацию. На это мгновенно прореагировал один из начальников ИНО Трилиссер: ликвидировать! Летом этого же года приказ выполнили. Если верить некоторым источникам, Нестерович отравился пивом. Если внести уточнение, то немцы-коммунисты — агенты Трилиссера подсыпали в пенный напиток яд.

Приговор приведен в исполнение

Трудно писать о моральной стороне физической ликвидации. Да, безвестные люди приводили в исполнение приговоры, вынесенные предателям в Москве. Советским судом. Методы — самые разные. Но все же убивали предателей по приговору, вынесенному дома. Это было не местью за выданных своих, а возмездием, чаще всего неизбежным. Иногда ликвидация проводилась нарочито открыто, чуть ли не напоказ. Бывало, что на перешедших на чужую сторону устраивали тайную охоту. Так, где-то поблизости от Лозанны был уничтожен в 1937 году опытнейший разведчик-нелегал Игнатий Порецкий — Рейсс. Несогласный с политикой Сталина, он публично объявил о разрыве с разведкой.

Чуть позже такой же шаг — полный разрыв с Советами — предпринял не менее ценный нелегал Вальтер Кривицкий. И даже боевики Серебрянского долго не могли к нему подобраться: Кривицкого тщательно охраняли. От смерти подальше он перебрался в США. В 1941-м, еще до нападения Гитлера на СССР, был найден убитым в номере гостиницы. Кривицкому выстрелили прямо в голову. Так что за самоубийство, как пытались, эту смерть выдать было трудно.

Как сейчас с возмездием?

Ликвидаторов больше нет. Хотел бы я сказать то же самое и о предателях. К сожалению, их хватает. Последний случай — полковник Потеев, выдавший американцам в 2010 году десятерых российских нелегалов, среди которых были и Герой Советского Союза, генерал-майор Михаил Васенков, и красавица, ныне телеведущая Анна Чапман.

Пусть и заочно, но Потеев был в 2011 году приговорен российским судом к 25 годам лишения свободы за госизмену и дезертирство, лишен воинского звания и государственных наград. Чуял, что вот-вот его накроет колпак российской контрразведки, а работа на ЦРУ близится к своему логическому финалу — разоблачению. И сбежал в Штаты, предварительно ухитрившись отправить за океан своих детей, запустивших в США собственный бизнес. Затем к Потееву присоединилась и жена.

Не вдаваясь в подробности, напишу: он предавал своих без тени угрызений совести. Вот лишь один эпизод. Когда один из наших арестованных нелегалов отказался давать показания, в камеру к нему был запущен Потеев. Опознал, назвал по имени, пригрозил, что, если пленник будет по-прежнему молчать, к нему применят методы физического воздействия. Говорил с издевкой. Как такому существу, как Потеев, ходить после этого по земле?

Наши спецслужбы быстро обменяли «десятку» на четверых россиян, осужденных на различные сроки за предательство и работу на иностранные разведки.

Надеяться, будто мерзавца, сбежавшего в США, когда-нибудь экстрадируют в Россию, засадят за решетку, наивно. И что же с ним будет? Разведка — не тот вид человеческой деятельности, где ценится торопливость.

И вскоре пришла весть о смерти разжалованного экс-полковника Потеева. Об этом как бы невзначай проговорились сами американцы. Дезинформация? Вброс, чтобы нас успокоить, спасти мерзавца? Иногда разведки применяют подобный прием: объявляют о смерти сбежавшего предателя, сменившего фамилию, а порой и лицо.

Ему было около 65 лет. «Умер своей смертью. И кому он сейчас нужен», — подтвердил один из знающих профессионалов. Другой был менее категоричен: «Возможно, спрятали его американцы куда поглубже. Фото с похорон никто не видел. Одни статьи в газетах и в Интернете».

Несмотря на всю аморальность предателя, вряд ли ему жилось в США вольготно. Витал страх. Да и чувство, что российские спецслужбы могут узнать о его новом постоянном месте жительства, уверенности не прибавляло.

Жил же в то время в США другой предатель Третьяков. Неожиданно автор книги о собственных предательских деяниях скончался в 53 года: подавился куском мяса.

Еще один случай: перебежчик Торопов, выдававший своих в Канаде, вдруг скончался в своей ванне: то ли удар током, то ли еще что-то…

Но есть и другие примеры. По-прежнему водит экскурсии «по шпионским местам Вашингтона» разжалованный и приговоренный к 15 годам тюрьмы экс-генерал Калугин. Мирно почил сбежавший в Англию архивариус ПГУ Митрохин, закопанные в подмосковном огороде архивы которого были вывезены, как предполагается, не без помощи смельчаков с Туманного Альбиона.

Остались предатели, живет и ненависть к ним. В США, в Англии их охраняют, берегут, меняют внешность и фамилии. Сколько зла они принесли и не только людям, которых предали. Черная метка и на их родственниках, окружающих, сослуживцах, наказанных за отсутствие бдительности.

Мучают ли предателей угрызения совести? Вряд ли. Как может мучить то, чего нет. Но вот страх наверняка не уходит. Он с ними навечно.

Художник служил на Лубянке

Павел Громушкин

О работе во внешней разведке полковник Павел Георгиевич Громушкин говорил не слишком охотно. Профессиональный художник, он предпочитал демонстрировать свои действительно необычные картины. Но о нескольких эпизодах, связанных с Великой Отечественной войной, да и не только с ней, все же поведал.

Мы виделись довольно часто и на протяжении долгих лет. Эта главка соткана из наших отдельных разговоров.

Павел Георгиевич Громушкин пришел на Лубянку в 1938-м, а распрощался с Комитетом госбезопасности в уже очень зрелом возрасте. Скончался в 2008-м, на 95-м году жизни. Это он еще в военные годы готовил документы для наших разведчиков, работавших в немецком тылу. Но мало кто знает, что Павел Георгиевич в начале Великой Отечественной войны под крышей дипломата трудился в Болгарии — тогда союзнице гитлеровской Германии.

А еще братушки…

— Павел Георгиевич, как вы попали накануне Великой Отечественной в Болгарию? Страну, которую мы всегда считали нам, россиянам, дружественной.

— Понимаете, многие по-прежнему в плену нами же созданных мифов. В Болгарии у нас братушки, с Францией — всегда особые отношения и, уж конечно, черная Африка боготворит Советский Союз, а теперь и Россию. С мифами, легендами, а тем более такими приятными тяжело расставаться. Но я решил на склоне лет все-таки с ними распрощаться. Хватит, сколько можно себя обманывать, записывая в герои или в друзья тех, кто ими никогда не был. Я и сейчас вам всего не расскажу. А если что-то попрошу отложить на потом, то вы же отложите?

— Обещаю.

— Ладно, давайте. Только перед публикацией я все прочитаю. И повременим с тем, чему не пришло время. Так вот, к первой длительной загранкомандировке в Болгарии я готовился более года. Надо сказать, что перед отъездом меня с супругой наставлял сам начальник разведки Фитин Павел Михайлович — прекрасный человек и руководитель молодой, талантливый.

В январе 1941 года, когда в Европе вовсю шла Вторая мировая война, вместе с женой мы уже были в Софии.

— Что же такого интересного вас ждало в Болгарии?

— Интересного? Я бы сказал необычно сложного. Ни в одной стране мне потом так сложно и неуютно не было. Каждая встреча с агентурой давалась с огромным трудом. Одна из наиболее рискованных операций, в которой участвовал и я, была связана с довоенной осью Берлин — Рим. А потом через год в 1936-м Германия подписала пакт с Японией.

— Но при чем тут стоящая на европейском отшибе Болгария?

— Именно в Софии находился ценный источник информации, через него мы получали сведения о планах и конкретных шагах этого блока. Особенность работы заключалась в том, что источник доверял только одному человеку — Василию Ивановичу Пудину. Он завербовал японского дипломата, и тот передавал ему шифры министерства иностранных дел Японии. И в Центре, куда они передавались, в первые годы войны читали почти всю переписку между японцами, Берлином и Римом.

— Этот дипломат в Софии напоминает Зорге, действовавшего в Токио.

— Ничего общего. Зорге — патриот, разведчик, который начинал у нас в ИНО. А дипломату-японцу платили мы большие деньги. Всю связанную с этим деятельность поручалось обеспечить группе разведчиков, в том числе и мне. Операция прошла успешно. Полученная информация о планах Берлина, Рима и Токио была необходима нашему командованию для принятия важных стратегических решений.

— Вы упомянули Токио. А данные вашего японского источника, работавшего в Болгарии, совпадали с теми, что передавал из Японии до войны и в ее начале до своего ареста Рихард Зорге?

— Да. И всей этой информацией наш агент располагал, сидя в Болгарии. А необычность ситуации заключалась еще и в том, что когда 1 марта 1941 года войска Гитлера вошли в Болгарию, все думали: нас интернируют, вышлют, закроют посольство. Потом фашисты напали на СССР, началась Великая Отечественная война. Но болгарский царь Борис оставил все, как было. Представляете? Мы бьемся с Гитлером, немцы в Болгарии, а у нас с болгарами дипломатические отношения. Только и до прихода немцев болгарская полиция к нам плохо относилась.

— А ведь считается, что братушки — наши вечные и благодарные друзья, освобожденные русскими от проклятого турецкого ига.

— И я говорю: мифы живучи. Народ еще так, более или менее, а власти, охранка… «Братушки», как вы говорите, нас хорошо изучили за те века, что мы им помогали. Иногда где-то задержишься, засидишься, и болгарские полицейские чуть ли не за руку советских дипломатов таскали: «Давай-давай, иди к себе в посольство». Вот такой был у нас дипломатический иммунитет. Однажды сопровождавший Василия Пудина сотрудник утром накануне отъезда в Москву ушел в город, чтобы купить подарки. Это было еще до прихода немцев. Вдруг через некоторое время звонок в посольство. Из полиции спрашивали: не советский ли гражданин находится у них? Консул и я выехали в полицию, где нашли своего товарища избитым до неузнаваемости. Оказывается, в кафе, куда он зашел по пути, ему что-то подсыпали в чашку кофе. Потом затолкали в машину, отвезли на окраину Софии, избили, забрали документы и подарки, а самого бросили в канаву. Случайно его увидел священник, шедший по той дороге в деревню. Он и позвонил в полицию. Так что, получается, разведчику только Бог и помог.

А вошли в Болгарию немцы и обстановка еще сильнее обострилась, стала она прямо свирепой. Но все равно разведка работала. Тут уж кто кого.

— И кто же кого?

— Выезжает из посольства наша машина. А за ней — сразу их. Еще раз наша — и они. Но мы знали, что болгары не могли больше пяти сыскных машин держать. Так что, когда ехали на важную встречу, наших пять машин да их пять, а уж шестое, седьмое авто — снова наше, и ищи ветра в поле. Но давайте поговорим о чем-нибудь более приятном.

Документы на любой вкус

— Павел Георгиевич, еще во время нашей давней первой встречи в первой половине 1990-х вы мне обещали рассказать о Николае Кузнецове.

— Обещал — слишком сильно сказано. Вы просили меня рассказать некоторые подробности о Николае Ивановиче. И я ответил, что пока рановато.

— Но прошло столько лет. Может, и пора? Вы же с Кузнецовым были хорошо знакомы. Готовили для него документы на имя обер-лейтенанта вермахта Пауля Зиберта. Его потом больше семидесяти раз в Ровно и во Львове проверяли и никаких подозрений.

— Все-то вы знаете. Но было же не совсем так.

— А как?

— Ну, хорошо. После возвращения из Болгарии я действительно помогал в 1942-м Кузнецову. И всех документов, как этого иногда требовала легенда, изготавливать не пришлось. Дивизию, в которой служил обер-лейтенант Пауль Вильгельм Зиберт, под Москвой разгромили. И на наше везение в ее штабе нашли много документов погибших офицеров вермахта. Отослать в Берлин извещения о смерти с присущей немцам аккуратностью его сослуживцы не успели. Наступали наши стремительно, и не предполагали штабисты, что разгром уже близко. Не привыкли они в тот год к таким поражениям.

И еще неоформленные дела погибших в полном порядке и как следует немцами подшитые показали Николаю Кузнецову. Он быстро просмотрел несколько комплектов. И буквально изумился, наткнувшись на дело обер-лейтенанта Пауля Вильгельма Зиберта. В книжке, немцы называли ее зольдбухом, были и фотографии, и описание примет. Все, как положено — рост, цвет волос и глаз, размер обуви, группа крови. И все, даже кровь, полностью совпадали с кузнецовскими. Правда, родившийся в Кенигсберге офицер был на два года моложе Николая Ивановича. Но это — мелочь.

Мы решили задним числом «спасти» Зиберта. «Возродили» его, убитого. В реальный зольдбух немцы факт смерти занести не успели, и мы записали серьезное ранение. В зольдбухе была строка «собственноручная подпись владельца». И я вместе со служившим в моем управлении коллегой учили Кузнецова расписываться, как Зиберт. Николай Иванович был хорошо обучаем. Получилось быстро, мы даже удивились. Кстати, моментально осваивал чужие подписи и мой друг Вилли Фишер — в будущем Рудольф Абель.

А для выбранной Кузнецовым легенды требовалось для достоверности создать какую-то хоть маленькую, но историю. Несколько фото, какие-то письма, некоторые незначительные документы.

— То, что теперь называется портфолио.

— Как у моей внучки — Наташи Громушкиной.

— Известной актрисы?

— Благодаря ей — я уже прадедушка. Ну а Кузнецову — Зиберту нужны были фото. И мы с фотографом из нашей Службы решили, чтобы избежать всяких дополнительных сложностей, снимать его в форме офицера вермахта у него дома. Приехали в квартиру, где жил Кузнецов. И сразу договорились — снимаем только в офицерской форме с погонами обер-лейтенанта. Николай Иванович вспомнил: а Железный крест? Нацепили, быстро нашли нужный ракурс. Фотографировали так, как любили позировать офицеры вермахта. И еще сделали кое-какие фото, чтобы на подлинных документах Зиберта был наш Николай Иванович.

А после наступило наиболее трудоемкое, требующее времени и терпения, чем ненавидят заниматься некоторые специалисты, с удовольствием изготавливающие разные документы. Тут далеко до творчества. Каждый жест должен быть размерен и продуман.

Известными нам приемами сняли фотографии Зиберта с подлинников. Дальше — еще сложнее. Не зря наши помощники собирали немецкие трофеи. Снимки печатали на немецкой фотобумаге. Был у нас настоящий — их — фотоклей.

— И печати тоже были у вас немецкие?

— Не было. Но вопрос поставлен правильно. Не зря столько лет пишете о разведке. Использовали для печати подлинную мастику. И записи в документах Зиберта я и мой товарищ делали немецкими чернилами.

— А зачем вам нужен был напарник? Вы же сами на все руки мастер.

— Но не до такой степени. Нельзя вносить разные записи одним и тем же почерком. Между прочим, нам уже в 1943—1944-м давали на экспертизу документы некоторых советских офицеров, вызывавших подозрение контрразведки, СМЕРШа. И немцы попадались как раз на том, что использовали одну и ту же руку.

— Это как?

— Подводила педантичность: не мог один и тот же штабной писарь путешествовать за офицером по всем фронтам, куда того бросали судьба и начальство. Вот и ловили мы на этом промахе их шпионов и диверсантов.

Все великие прошли через его руки

— Павел Георгиевич, вы общались со многими разведчиками — от легендарных Николая Кузнецова, Рудольфа Абеля до Героев России Морриса и Леонтины Коэн. Неужели знали всех лично?

— Ну, с некоторыми поначалу общался заочно. Но вы правы. Работа в разведке подарила встречи с людьми, часть которых вошла в историю — в российскую, да и в мировую. По оперативной линии участвовал в подготовке разведчиков к работе за линией фронта, за границей. Вы все ждете, что я раскрою профессиональные секреты. Нельзя! Но о военных эпизодах, об отдельных нелегалах все же расскажу, и с удовольствием.

— Может, тогда начнем с человека, считающегося едва ли не символом нашей разведки, — с Рудольфа Абеля, он же Вильям Фишер? Вы о нем, как об умельце, уже упоминали.

— Мы с ним знакомы еще с 1938 года. Дружили, работали в одном отделении, но в разных группах. Потом его в самом конце 1938-го уволили и возвратили в разведку только во время Великой Отечественной войны — в сентябре 1941-го.

— Правда ли, что в военные годы его забрасывали в тыл врага под видом немецкого офицера?

— Во время войны Вильям работал в IV Управлении НКВД у Павла Судоплатова. Немецкий язык он знал отлично, но на той стороне у фашистов не был. Участвовал в операции «Березино», когда наш отряд выдавал себя за сражающуюся в советском тылу немецкую воинскую часть. Сбрасывали туда немцы на парашютах своих диверсантов, и их приветствовал для начала офицер вермахта — он же Фишер. Сам допрашивал немецких шпионов, диверсантов. Оттуда и пошло, что был во время войны нелегалом, ходил в немецкой форме. (Об этом сам Абель рассказывал полковнику Мутовину, а я написал в главе этой книги, посвященной Александру Демьянову. — Н. Д.)

— И описанная в книге другого известного нашего полковника-нелегала Конона Молодого история, будто его, молодого паренька — фронтового разведчика поймали за линией фронта фашисты и отвели к немецкому офицеру, который оказался Абелем и тут же его отпустил, дав хорошего пинка под зад, тоже миф?

— Чистейший. Ничего похожего. Молодый был тем еще мистификатором. А хорошо относившийся к нему степенный Вильям Генрихович Фишер молчал, коллегу не подводил и даже подыгрывал. Фишер нелегально работал в Америке…

— …И по вами изготовленным документам?

— А когда в 1955-м в последний раз приезжал в Москву в отпуск, я его провожал в аэропорт. И он мне вдруг: «Паша, стоит ли ехать обратно? Мне уже все-таки за пятьдесят. И в Америке я долго. Очень тяжело». Но в аэропорту взял себя в руки, собрался.

— Неужели были какие-то предчувствия? Подозревал, что предаст помощник Вик Хейханен? («Вик» — это псевдоним. — Н. Д.)

— Может, что-то и чувствовал. Сильно был озабочен своим возвращением в США. Хейханен вел себя безобразно. Ругался с женой, да так, что соседи не раз вызывали полицию. Пьянствовал: денег, естественно, не хватало, и тратил оперативные средства. Абель даже не давал ему адреса, где жил. Так, только общий район, который и показал американцам Хейханен.

— Вы общались и с Кононом Молодым. Его эпопея напоминает судьбу Абеля: тоже нелегальная и на редкость успешная работа, только в Англии. Потом предательство, арест, тюремное заключение. Обменяли на английского шпиона, и Молодый вернулся в Москву. Правду ли говорят, что его быстренько отправили в отставку?

— Нет, Бен в отставке не был. Но затем с оперативной работы его направили в наш институт. И кем — заведующим сектором. А мог еще продуктивно работать с молодыми разведчиками. Было чему их учить.

— Значит, его не уволили.

— Это так. Однако новый коллектив, незнакомые люди. Бен ушел из жизни слишком рано. Столько тяжелейших переживаний и испытаний в Англии. А тут еще свои «добавили». Конон был большим умницей. Я, бывало, приглашал его на хоккей.

— Тогда хоккеем увлекались многие.

— Я не просто увлекался. В 1970-е годы состоял как общественник в дисциплинарной комиссии Федерации хоккея с шайбой СССР. Был у меня пропуск. И я вел Бена в ложу Дворца спорта «Лужники». Иногда он приезжал на хоккей с актером Вячеславом Тихоновым.

— Тем самым, который играл Штирлица? Они были знакомы с Молодым?

— Это со мной Тихонов был знаком. А с Беном они дружили. И, по-моему, даже семьями. У нас, разведчиков, существует поверье, что Вячеслав Тихонов как раз Бену и посвятил свою роль в «Семнадцати мгновениях весны». Хотя история Молодого в какой-то степени положена в основу другого фильма — «Мертвый сезон», и играл Бена Донатас Банионис. Скончался Молодый во время прогулки по лесу от сердечного приступа. А с «Семнадцатью мгновениями» связан несколько иной сюжет.

— Не могу не спросить: какой же?

— Помните, радистка Кэт при родах кричит, как и все женщины, на родном, на русском? И попадает в гестапо. А настоящая разведчица, не киношная, сдержалась. Родила за границей, и все прошло нормально. Об этом рассказали писателю Юлиану Семенову, и эпизод вошел в «Семнадцать мгновений…».

— Нельзя ли хотя бы сегодня поподробнее об этой женщине?

— Сегодня, наверное, можно. Аня Камаева — ткачиха с фабрики «Красная роза». Попала к нам в Службу в 1938-м. В годы войны служила у Судоплатова. Учила чешский язык. Потом из Чехословакии отправилась с мужем, нашим разведчиком Михаилом Филоненко, и сынишкой Павликом в Латинскую Америку.

— А ребенок понимал, кто его родители, куда и зачем они едут?

— Нет, мальчишечка был маленький совсем. Тоже учил чешский. Судьба у них сложилась непросто. В свое новое далекое далеко ехали третьим классом, условия на пароходе страшные. Но добрались, удачно оформили все документы. И тут с Павликом несчастный случай: местные хулиганы-мальчишки случайно прострелили ему ногу. Тяжелое испытание, но выдюжил. А наша Аня родила дочку. И не кричала, никак себя не выдала. Назвали девочку Марией. Когда семья после долгих лет нелегальной работы возвратилась в Советский Союз, дети никак не могли понять, почему они оказались в Москве.

— Родители что, абсолютно ничего им не рассказывали?

— Такова специфика жанра — нелегалы же. Но русский, конечно, дети выучили и быстро во всем разобрались. Как-то был такой случай. Вернулась домой пара нелегалов — Ашот и Кира — после очень долгой и неплохой работы за рубежом. Приехали их встречать две дочери. Все взволнованны, а разговор не клеится: родители за десять лет почти забыли русский язык, и чуть ли не с переводчиком им пришлось на первых порах общаться.

Или возвращается наш нелегал, русский парень, с женой после долгих лет за границей. Приходит с ней в гости, и хозяева удивляются: «Ты что, на иностранке женился? Она по-русски еле-еле и с каким акцентом». А супруга — простая женщина из провинции. Но здесь перед отъездом ее хорошенько языку пребывания обучили, там они проработали девять годков, дома она ни разу, в отличие от мужа, не была, не подходило под легенду. И вот результат. Но все это быстро возвращается на круги своя.

— Павел Георгиевич, бывает, почитываю вашу необычную книгу «Разведка — люди, портреты, судьбы». В ней — короткие рассказы о друзьях-разведчиках и написанные вами портреты этих героев. Знаю, что живописью занимаетесь с младых лет…

— …Когда в 1938-м позвали в разведку, я долго сомневался. Ведь я работал там, где трудитесь вы — на улице Правды, дом 24. Занимался иллюстрациями, фотографиями. Довелось сотрудничать со многими чудесными художниками. Кукрыниксы, Радов, Борис Ефимов… — это для меня добрые знакомые, не просто знаменитые имена. Как же не хотелось уходить. Да и считал, что в 25 лет с профессией определился, свое дело любил, да и поздновато. Светлое будущее мне, молодому полиграфисту, виделось несколько иным. Но тогда был набор. Отказов не принимали. Собеседование с большим начальником по фамилии Берия прошел успешно, и началось.

Наш совершенно закрытый отдел возглавлял известный в прошлом австрийский спортивный организатор Георг Миллер, с 1927-го перешедший на нелегальную работу в советскую разведку. Вот Георгий Георгиевич и наставлял молодых учеников — меня и Вилли Фишера, тоже способного рисовальщика.

— И вы изготовляли надежные, не хочу писать фальшивые, документы для разведки и Коминтерна.

— Да. Но не только.

— Говорят, что однажды изготовленные вами документы одного нашего арестованного нелегала послали на экспертизу. И после детальнейшего изучения дали ответ: эти документы никогда не выдавались, но являются подлинными.

— И я такое слышал. Такой ответ и прямо в рамочку над столом вместо почетного диплома.

— Вы успели и в разведке, и в творчестве. За серию портретов разведчиков 23 декабря 1987 года вам присвоили звание «Заслуженный работник культуры Российской Федерации». И, воспользовавшись своим служебным положением, нарисовали отличные, по-моему, портреты многих разведчиков. Насчет служебного положения шучу, хотя доля истины здесь имеется.

— Рисовал не только коллег по профессии, но и природу, и людей, которых ценю за то, что они сделали для России. Кроме выдающихся разведчиков-нелегалов в этой книге портреты Георгия Жукова, Льва Толстого, Александра Пушкина, Че Гевары, Святослава Федорова. А космонавт Юрий Батурин, с которым поддерживаю дружеские отношения, взял с собой на международную космическую станцию «моего» Абеля. И он висел на так называемом месте космонавта. Позже в космосе побывали еще три мои работы — портреты Пушкина, Гагарина, Высоцкого.

— Павел Георгиевич, а как удавалось так много рисовать? Вы ведь на своих картинах запечатлели всю советскую внешнюю разведку. По-моему, отличные получились портреты. Особенно Абеля.

— За Абеля — спасибо. Рисовал много, потому что мне это по душе. И сейчас работаю, стараюсь, пишу картины и книги, несмотря на некоторые сложности, которые с годами нарастают. Сохраняю контакты со старыми друзьями. Иногда встречаюсь с молодежью. Но все больше времени провожу на телефоне. Да нет, шучу. Вот открылась вторая за этот 2008 год моя персональная выставка. Так что чувства оптимизма не теряю.

— В моей филателистической коллекции есть блок нарисованных вами марок с портретами нелегалов.

— Да, по моей инициативе впервые в СССР были выпущены почтовые марки героев-разведчиков. Мне долго отказывали: зачем мы будем их светить? А я терпеливо объяснял: чтобы знали героев. Горжусь, что тогда убедил, настоял.

— Вы мне как-то рассказывали таинственную историю с исчезновением портрета Че Гевары.

— История поразительная. В конце 1980-х по просьбе устроителей представил я портрет Че на большую выставку в Центральный дом Советской армии. И в первый же день он пропал. Смотрительница клялась, что отлучилась всего на пять минут. Потом организаторы выставки передо мной извинялись. Говорили, что это, возможно, кубинские студенты: после некоторого периода охлаждения в отношениях они восприняли факт появления Че в Москве с большим пафосом.

— Ваши хорошо нарисованные герои популярны в народе. Поклонники Че таким образом оценили и ваше мастерство.

— Но не менее таинственным образом исчез и еще один вариант портрета Че Гевары. Я его подарил нашему сотруднику, который в свое время работал на Кубе. А он уже в Москве пригласил к себе домой кубинского знакомого. Если коротко, то после их визита мой сослуживец этого портрета больше не видел.

— Можете утешить себя тем, что ваши хорошо нарисованные герои популярны в народе, а последователи Че Гевары по достоинству оценили ваше мастерство. Павел Георгиевич, вам за 90, а вашей памяти — только позавидовать.

— Мне не за 90. Скоро 95. Такая у меня профессия. Какая же разведка без хорошей памяти.

P.S. Мы познакомились в 1994 году, когда Павел Георгиевич Громушкин весь в орденах пришел ко мне в редакцию с необычной просьбой. Он собрал все самые достойные рисунки и картины своего друга Абеля — Фишера для книги. Написал душевное предисловие. Только денег на издание собрать никак не удавалось: в те годы и Абель оставался для некоторых героем под вопросом — подумаешь, советский нелегал. Наступил всеобщий мир, а вы, Павел Георгиевич, о разведке.

И уже немолодой человек собирал подписи знаменитых разведчиков, писателей, известных журналистов под письмом с просьбой к большому руководителю: издайте альбом, он станет хорошей памятью Абелю. Я счел за честь подписать такое послание. Потом и звонил кому-то — бесполезно.

Однако полковник Громушкин не привык отступать. Бился за память товарища. И альбом увидел свет.

Последняя встреча — в Доме журналиста на открытии выставки его картин — в мае 2008 года. Кто знал, что и дни его, и выставка — последние, а до девяносто пяти он не доживет.

Петля Примакова

Евгений Примаков

Кажется странным, однако вопрос постоянно возникает: был ли разведчиком Евгений Максимович Примаков? Но разве может быть не разведчиком человек, больше четырех лет руководивший отечественной внешней разведкой?

Чтобы покончить с сомнениями на сей счет раз и навсегда, приведу несколько дат. 30 сентября 1991 года академик Примаков назначается руководителем Первого главного управления (ПГУ) — внешней разведки, первым заместителем председателя КГБ СССР. Он же первым в истории этой организации отказался от высоких генеральских чинов, справедливо сочтя, что звания академика и уважения сотрудников вполне достаточно для руководства разведкой.

Далее пошли мало зависевшие от Примакова хаотичные государственные реформы, начался катастрофически быстрый распад Советского Союза, и 6 ноября 1991 года ПГУ КГБ СССР переименовали уже при Примакове в Центральную службу разведки, а 18 декабря того же года Ельцин подписал указ о создании Службы внешней разведки (СВР) Российской Федерации.

И здесь первый президент России крепко задумался: академик Примаков никак не относился к числу его фаворитов. Не лебезил, не льстил, не нахваливал, относился к Борису Николаевичу с уважением, не проявляя, впрочем, многими коллегами напоказ выставляемого подхалимского подобострастия. Новый глава государства присмотрел даже своего верного человечка на важнейшую, Ельцин это понимал, должность. А необходимость замены Примакова Борис Николаевич объяснил ближнему кругу, что было особенно поразительно при его-то всем известных пристрастиях, склонностью Примакова… к выпивке. Действительности это совершенно не соответствовало.

Все же Ельцина уговорили не совершать опрометчивого шага, поразмыслить, хорошо все обдумать и даже побывать в штаб-квартире СВР. Здесь он и появился в момент своих тягостных раздумий, став первым руководителем России, нанесшим визит в Ясенево. Кстати, потом его примеру последовали и будущие президенты России Владимир Путин и Дмитрий Медведев, которых, сам этому свидетель, сотрудники СВР каждый раз принимали с искренним энтузиазмом.

Почему известный востоковед, журналист и собственный корреспондент всесильной тогда газеты «Правда» на Ближнем Востоке (он «просидел» четыре года в Каире), член-корреспондент и затем академик сам пошел в разведку? Вот в чем настоящий вопрос.

И вот сугубо правдивый, без преувеличений ответ: чтобы спасти СВР от неминуемого разрушения, предназначенного ей всем ходом непредсказуемой ельцинской эпохи.

Но разве были у Евгения Максимовича какие-то связи с Комитетом госбезопасности? А как без них? Знаменитый востоковед, немало поколесивший по Ближнему Востоку, лично знакомый с властелином Ирака Саддамом Хусейном, его министром иностранных дел Тариком Азизом, с лидером курдов Барзани, разве только не с обожествляемым в Палестине Ясиром Арафатом… Уже как член правительственных делегаций Примаков наведывался в Объединенные Арабские Эмираты, Кувейт, Саудовскую Аравию, Иран, Турцию… Он знал всех политических деятелей, вершивших большую политику на Ближнем Востоке и во многих других мировых регионах.

Было бы наивно думать, что аналитические записки академика о положении в той или иной части планеты читали лишь в Центральном комитете КПСС. Понятно, что в закрытую рассылку включалось всё, имевшее отношение к большой международной политике. Неужто в число редких читателей не входили руководители КГБ, ГРУ и других закрытых ведомств? Да как бы им справиться со своими многотрудными обязанностями без таких блестящих аналитиков, как Примаков? Могу представить, что на официальных встречах ему задавали уточняющие вопросы, ставили связанные сугубо с их специфическими ведомствами аналитические задачи. Ясно, что заданий по вербовке, закладке тайников и привлечению к сотрудничеству надежных источников никто Евгению Максимовичу не давал. Кто посмел бы? Да и использовать в разведывательной работе собственных корреспондентов центральных газет, а что могло быть «центральнее» наицентральнейшей «Правды», в советские времена категорически запрещалось. Однако авторитетным мнением Евгения Примакова о возможных действиях лисы Арафата или о взаимоотношениях египетского президента с американцами, предполагаю, интересовались не только в ЦК КПСС на Старой площади, но и на Лубянке.

В советскую эпоху было заведено, что все без исключения в зарубежные командировки отправлявшиеся проходили оформление через Центральный комитет партии. При выезде им давали ознакомиться с Инструкцией о правилах поведения за рубежом. Ясно, что не избежал этого десятилетиями заведенного порядка и член КПСС тов. Примаков Е. М. И в ответ на такую «заботу», об этом даже не говорилось, а само собой подразумевалось, Евгений Максимович щедро и в высшей степени профессионально готовил личные, без правдинского пафоса, записки об истинном положении в той или иной части света. Плодами его обезличенных размышлений и наблюдений пользовались все — от генсеков до чекистов.

Вряд ли у кого-то из представителей науки и серьезной журналистики той эпохи было больше раскиданных по всему миру друзей и знакомых, чем у обладающего необыкновенной харизмой Примакова. Востоковед по образованию, он хотя и изучал арабский, иногда пользовался услугами переводчика при переговорах с деятелями Ближнего Востока. В остальном ему хватало и английского.

А в 1991 году приезд Ельцина в «лес», как между собой называли Ясенево разведчики, произвел нечто, похожее на фурор. Его выступление перед руководством СВР было необычным. Честно признался, что испытывает определенные сомнения относительно компетенции Примакова. Тот работал в разведке недолго, его нельзя отнести к испытанным профессионалам. Хватит ли у новичка опыта и авторитета для создания принципиально новой, совершенно самостоятельной Службы, подчиняющейся непосредственно ему, президенту России? Как будто до этого разведка подчинялась кому-то кроме главы государства!

У самого Примакова оставались некоторые, таившиеся глубоко в душе, наружу не выходящие колебания. Была группка людей, среди них и разведчики, и аппаратчики, возможно, и искренне полагавшие, будто Прим (так его называли за глаза) не потянет. Поздний — по возрасту — приход в Ясеневский лес мог, по их мнению, сказаться на эффективности оперативной разведработы. Потребуется слишком много времени, чтобы вникнуть. А надо еще и завоевать доверие не только у авторитетных в профессиональной среде заместителей, но и у сотрудников, которым тоже палец в рот не клади. Все бывалые, все, как говорили тогда о загранработниках, хорошо объезженные.

Подобные сомнения посещали и самого кандидата на пост директора по существу новой Службы. Они перекрывались тем, что Евгений Максимович понимал — эта работа нужна стране. И промедление, остановка деятельности внешней разведки неизбежно скажутся на безопасности России. Пусть высокий стиль, но такова была суровая правда жизни.

Скажу и о другом. Примаков, которого Ельцин считал человеком Горбачева, нуждался в определенной передышке. Публичности в тот момент, когда многое решалось криками и громкими обвинительными речами, политическому деятелю Примакову не требовалось. Этим с успехом занимались другие, умело пробиравшиеся к ельцинскому трону. А Евгению Максимовичу переход на работу в подмосковный лес давал возможность вплотную заняться делом государственной важности.

И если в первые недели к академику относились если не со скепсисом и недоверием, а с определенной настороженностью, то вскоре эти понятные чувства исчезли. К тому же некоторые разведчики знали Евгения Максимовича по заграничным командировкам. Другие читали его аналитические труды. А молчаливое и как всегда выжидавшее большинство быстро уразумело: в период эпохальных потрясений этот серьезный, уже немолодой руководитель не даст никакой из конкурирующих спецслужб подмять, проглотить, присоединить к себе внешнюю разведку.

В ту пору атаки на нее уже готовились, и сотрудники СВР, привыкшие заглядывать вперед, мыслить стратегически, увидели в Приме фигуру могучую. Ведь на их глазах пал всемогущий КГБ. Разогретая спиртным и демагогическими речами толпа снесла памятник Феликсу Дзержинскому, а начальство комитета смотрело на происходившее, спрятавшись за плотные шторы. Никто не попытался выйти на площадь, вступить в тяжелую дискуссию, уж не говоря о том, чтобы защитить в данном случае ни в чем не повинного основателя ЧК. Теперь многие говорят, мол, пора восстанавливать. А где были, когда монумент сносили? Неужели ни у кого не хватило мужества хотя бы вступить в разговор, попытаться убедить? Ведь зачинщики же убеждая, нагло врали и одурачивали возбужденную толпу. И железный Феликс исчез не только по вине ненавидевших его маргиналов.

В Примакове же опытные, прошедшие хорошую школу разведчики быстро рассмотрели защитника. И ему, и им, призванным выполнять задачи по обеспечению безопасности молодой страны, отступать было нельзя. Да и некуда.

К тому же аналитики внешней разведки без всякой команды, по собственному почину изучили возможные кандидатуры всех претендентов на директорское кресло. По логике и смыслу выходило, что лучшего руководителя, чем Евгений Примаков, нет. Но логика в начале 1990-х была не в почете. Некоторые назначения никаким объяснениям не поддавались. Как, впрочем, и иные увольнения. Но во внешней разведке вопреки всему в логику верили.

Короче, в Ясеневе, к удивлению Ельцина, спокойно, но твердо высказались за Примакова. Открывший обсуждение первый заместитель директора Вячеслав Иванович Гургенов, которого в разведке уважали все, как всегда, был краток, доказателен, логичен. Вывод: только Примаков.

За ним взял слово Вадим Алексеевич Кирпиченко, о нем в этой главе я еще расскажу. Выступление человека, который когда-то принимал Примакова в члены партии, произвело большое впечатление. Напомнил: в разведку приходит не новичок, как полагают некоторые, а руководитель нескольких важных государственных международных научных институтов, многие годы поддерживавший рабочие контакты с Первым главным управлением КГБ СССР.

И Борис Николаевич, редкий случай, согласился с чужим мнением. Признался, что люди из его окружения советовали заменить Примакова, «но в результате состоявшегося обмена мнениями я понял, что они были не правы».

По своей вошедшей в традицию привычке подписал на глазах у всей разведки указ о назначении Примакова и, по словам очевидцев, разорвал бумагу, где значилась совсем другая фамилия. С того момента и до начала января 1996 года Евгений Максимович верой и правдой возглавлял СВР в качестве директора.

Когда в декабре 1995 года поползли упорные слухи о назначении Примакова министром иностранных дел вместо Андрея Козырева, мы с журналисткой Еленой Овчаренко не преминули осведомиться у академика-директора, с которым не раз встречались в его кабинете, правда ли это. На что получили довольно прямой ответ: «А почему вы думаете, что Смоленская площадь мне больше по душе, чем Ясенево?»

Но пришло время уходить. И на прощание Примаков произнес искреннее, не директорское, о том, что прирос к разведке и провел в ней свои лучшие четыре года и четыре месяца. Вырвалось и абсолютно откровенное: «Ухожу от вас не по своей воле».

В знак признания заслуг Примакова его имя выбито золотыми буквами на огромной мемориальной стене в здании СВР. Он — среди самых выдающихся советских, российских разведчиков. Портрет Евгения Максимовича висит на почетном месте. Он и ушел, и остался. Он стал совершенно своим, родным.

А его переезд 9 января 1996 года в мидовскую высотку обозначил, как впоследствии выяснилось, начало новой международной политики молодой России.

Царство «дяди Жени»

И тут отвлекусь на время, нырну — и вас приглашу — в собственное счастливое детство. Пусть подобные знакомства числятся под названием «я вас знал, а Вы (с заглавной буквы) меня — нет». Я учился в одном классе со знаменитым ныне киносценаристом и режиссером Александром Миндадзе. Дружили, да и сейчас дружим. Мы жили рядом, в самом центре Москвы. И наши знакомые между собой родители, уходя куда-то на премьеры или просмотры, «подкидывали» детишек друг другу.

Отец Саши Анатолий Борисович Гребнев, один из лучших сценаристов советского, российского кино, был душа-человек, его жена Галина Ноевна Миндадзе — литератор, переводчик — гостеприимной хозяйкой. Перебрались они из Тбилиси в московскую коммуналку, устраивали в большой комнате веселые и очень достойные застолья. Нас, маленьких, за стол к взрослым не сажали, кормили отдельно.

Но мы внимали рассказам таких разных, это понимание пришло позже, режиссеров, как Марлен Хуциев, Лев Кулиджанов и Юлий Карасик. Последний почему-то считал себя гением. Вместе с нами иногда оказывался и мальчик Сережа, сын кинокритика и секретаря Союза кинематографистов Александра Караганова. Но Сережу, ныне политолога Сергея Александровича, мы не слишком воспринимали. Был он на несколько лет моложе, что в юном возрасте чувствовалось.

Как же внимательно прислушивалась малышня к взрослым. Мы далеко не всё понимали. Какие-то уже снятые, законченные, но положенные на непонятную полку фильмы. Трудности съемок кино о молодежи. Попытки Анатолия Борисовича Гребнева экранизировать казавшуюся тогда спорной «Дикую собаку Динго» — что за странное собачье имя? И замыслы его «Июльского дождя», где мой друг Сашка снялся лет через пять в крошечной эпизодической, но запомнившейся мне роли: грянул дождик, и он характерным своим жестом мгновенно накрыл голову своей курткой. Обязательный успех картин с главным героем Владимиром Ильичом Лениным. Ничего кухонного, обывательски злобного, но много мне той порой неуловимого, непонятного. И как же было интересно вникать, пусть и не до конца, в эту закрытую, недоступную жизнь.

Но, и я помню это твердо, все тогдашние и будущие великие как-то смолкали, единодушно передавая пальму лидерства за столом позже других присоединявшемуся к компании человеку по имени «дядя Женя». Он появлялся, наверное, прямо с работы, всегда в казавшейся новенькой рубашке с обязательным галстуком. И незаметно бразды правления переходили от шумных людей искусства к нему, не так, как они, а точнее, в ту пору совсем никому не известному. Тут дело не в тостах и не здравицах. Часто обходились без вина. Но «дядя Женя», никем на роль тамады не назначавшийся, вел компанию, направлял разговоры, задавал тон. Слушали и невольно, подсознательно слушались его все — уже тогда заслуженные и вскоре народные. Он царствовал на фоне всего этого интеллектуального великолепия — «Женя», «дядя Женя», еще не Евгений Максимович и не Максимыч. Но уже такая умница, такой рассказчик и мастер не просто восточных, а тончайших тостов. Неудобно писать, но Примаков — приземистый, широкоплечий, вызывающе хорошо по тем небогатым временам одетый возвышался над всей этой элитой. Не слишком замечал ползающую вокруг ребятню, было не до нас. «Дядя Женя» говорил, ввергая настоящих и отлично улавливающих его мысли слушателей то в смех, то в некое уныние, а иногда даже в будящие коммуналку аплодисменты.

Мне было даже обидно: сложно разобраться в произносимом человеком в галстуке. Он брал, я это только теперь уразумел, на несколько интеллектуальных тонов выше. Слишком глубоко для нас, рвущихся к знаниям малолеток. Евгений Максимович Примаков был таким.

Где-то почти через полвека попал на закрытую, не для наших простых ушей, встречу министров иностранных дел перестроечной и российской эпохи. Не очень-то меня туда и приглашали. Дискуссия была сугубо внутренней, не официальной, не государственной, но важной. Один из министров попросил меня после окончания дебатов о них забыть, что я добросовестно выполнил.

А о чем забыть не могу, так это об абсолютном главенстве Евгения Максимовича Примакова. Никого не обижая, клянусь, он был так же выше остальных в выводах и суждениях, как тогда, много лет назад. Именно Прим, хотя формально и не вел дискуссии, подводил итоги важнейших пунктов программы. Задавал тон обсуждению. Порой, в отличие от того, что было в глубоком моем детстве, говорил резко, один раз высказался беспощадно по отношению к коллеге. И, чтобы разрядить обстановку, как и в давние времена, рассказал к месту анекдот: «Построили американцы новый боевой самолет. Ну, такой дорогой, прямо жуть: обошелся во столько же, во сколько один километр дороги до Сколкова».

Никакой грубости. Лишь профессиональная и научно обоснованная уверенность в правоте предлагаемых мер и намечаемого пути. С Примаковым не спорили. Но соглашались не как с дуайеном советской, российской дипломатии, а как с ее наиболее дальновидным стратегом.

И та долгая дискуссия в особнячке неподалеку от Президент-отеля пробудила иные воспоминания.

Жизнь определила в лидеры

В 1998 году после катастрофической девальвации, накануне которой президент Борис Ельцин поклялся лечь на рельсы, если рубль падет, премьером назначили Примакова. И за восемь месяцев его, а не Ельцина, так и не отдохнувшего на рельсах, правления страна начала подниматься с уже истертых уступками колен.

Восстанавливалась экономика. Вошла в мировую историю знаменитая «петля Примакова»: он был совсем близко от США, куда летел на переговоры, когда узнал, что самолеты НАТО бомбят Югославию. И премьер приказал развернуть лайнер над Атлантикой, лететь из Ньюфаундленда в Москву. Не просто жест, а возвращение России в большую политику, положившее конец провозглашенному США однополярному миру.

Евгений Максимович не мог поступить иначе. До этого с присущей ему предусмотрительностью попросил пригласить в салон командира воздушного судна. Поинтересовался, хватит ли топлива, чтобы, прямо сейчас развернувшись, долететь до Москвы без посадки. Летчик заверил: топлива достаточно, долетим. И Примаков связался с Ельциным, сообщил о своем решении, которое Борис Николаевич одобрил. Потом переговорил с вице-президентом США Альбертом Гором. Сейчас этот политик полузабыт, а тогда едва не стал президентом: выиграл выборы у малограмотного Джорджа Буша-младшего, но голоса в штате Флорида, где в губернаторах ходил его братишка Джеб, пересчитали. И Гор, неплохо, в отличие от всех пришедших с той поры к власти американских президентов, к России относившихся, канул в безвестность. Примаков прямо заявил Гору, что США совершают крупную политическую ошибку, которая войдет в историю, и по этой причине он визит свой отменяет. Вице-президент США предложил Примакову приземлиться в любом городе Соединенных Штатов и все же провести переговоры. Прим отказался.

В большой российской газете, попытавшейся блеснуть своей осведомленностью, даже вышла статья с описанием программы премьера, которую он якобы уже начал осуществлять в Америке. Я храню эту вырезку, показывая порой слушателям на журналистских семинарах. Никогда не критикуя автора, а тем не менее предупреждаю: в этом переменчивом мире опережать события ни в коем случае нельзя.

Не берусь судить, как бы жила Россия дальше, останься Евгений Примаков премьером. Но за короткий срок им сделанное настраивало на лад оптимистичный. А его обещание разобраться с высокопоставленным ворьем народ воспринял с энтузиазмом. И хапуги все поняли. Тут уж было или-или.

Если бы тяжело болевший Борис Николаевич мог самостоятельно оценить происходящее, он никогда бы не произнес отдававшую самодурством и дурным воспитанием фразу «не так сели», пересадив вице-премьера Степашина на «правильное» место рядом с собой, президентом, и потревожив при этом Примакова, внешне спокойно воспринявшего всю эту притворно протокольную, а на самом деле морально недостойную высшего руководителя показательную возню. Как же неудобно было интеллигенту Степашину! И как больно премьеру, которого было суждено заменить Степашину из-за навязчивых опасений ельцинской родни. Боялись, Примаков займет место больного папы.

Чистое совпадение, но мне выпало взять тогда последнее, заключительное на том посту интервью у премьера. Настороженность в Доме правительства, обеспокоенность в приемной. И как контраст — спокойствие в главном кабинете.

И оно не обманывало: Примаков чувствовал приближение неминуемой отставки, однако оставался абсолютно хладнокровен. Мы хорошо и в быстром темпе поговорили.

Хорошо знакомый мне советник Томас Колесниченко пообещал побыстрее завизировать статью и посоветовал опубликовать беседу как можно скорее. Все было понятно. И мы дали интервью в «Труде» в тот же день, а назавтра наступила отставка.

Расскажу, как сам Евгений Примаков через много лет объяснял в узком кругу, что произошло. Ручаюсь за каждое услышанное тогда от него слово. Коротко: ближний круг убеждал Ельцина, будто «этот» его подсиживает. Примаков с присущей ему твердостью все эти наветы отвергал. Однако Б. Н. от принятого решения не отказался.

Ельцин понимал, что время его истекло, знал о достоинствах вероятного преемника, но родственники сумели убедить тяжелобольного президента, что бразды правления сдавать рано. И Борис Николаевич, как с деликатностью сообщалось его пресс-секретарем, еще долгое время «работал с документами».

Его перст в моей судьбе

Не дело автора давать оценку роли своих героев в собственной судьбе. А уж выпячивать себя при этом и совсем не годится. Но в определенной степени Евгений Максимович направил меня по пути, который считаю истинным. Иду по нему с лета 1993 года.

Возвратившись после пяти с лишним лет парижской командировки в редакцию «Комсомольской правды», я попал не только в другую, уже перестроенную редакцию, но и в иную историческую формацию. Отсутствие с 1987-го по 1992-й не могло не сказаться. Уезжал из одной страны, попал в другую. С непонятными правилами игры, с иными, иногда совсем не моими, героями типа Чубайса, самозабвенно сыгравшего по чужим нотам предназначенную для него роль. Руководители России менялись, как и национальные приоритеты. И если в международной журналистике, как и в спортивной, с которой начинал в 1973-м, почти все было ясно, то в остальных областях меня воспринимали как дилетанта. Сколько было пропущено, свершилось без меня и было не понято, не осмыслено.

В Париже считал, будто держу руку на пульсе. Встречался с главами высоких делегаций, освещал переговоры, несколько раз сопровождал Горбачева в его частых западноевропейских визитах, видывал Ельцина. А на самом деле мало что понимал в происходившем дома. В начале 1990-х многие коллеги — собственные корреспонденты старались подольше, а то и насовсем задержаться в благословенной Франции. Но только не я. Нас с женой Леной особенно тревожило, что подрастающий сын говорит по-французски лучше, чем на родном русском. Да и пяти лет хватило, чтобы понять: родина ждет тебя в конце нелегкого пути.

В «Комсомолке» мне очень нравилось. Шагал вверх по творческим и карьерным ступеням, писал, разъезжал по стране, пусть скукожившейся, а все равно оставшейся необъятной. Но период притирки, так это виделось не мне, другим, как-то затягивался. Порой попадал невпопад с какими-то идеями, нелепыми, как из сегодняшнего видится, проектами. Наверное, надо мной и подсмеивались.

И в один, как позже выяснилось, прекрасный день главный редактор «КП» Владислав Фронин, с которым вместе, хотя и в разных отделах, работали в газете с 1975 года, вызвал меня, уже своего заместителя, на разговор. Деликатно, как это умеет только он, намекнул: не стоит замыкаться лишь на международной тематике и спорте. Пора открывать иные темы, заводить новые знакомства. К примеру, вчера звонил директор Службы внешней разведки академик Примаков. При его раньше полностью закрытом ведомстве открылось Пресс-бюро, начальником которого назначен журналист, полковник Юрий Кобаладзе. О журналисте Кобаладзе я слышал, а вот что он полковник, явилось открытием. Примаков предложил, чтобы с Пресс-бюро постоянно контактировал корреспондент, знающий пару языков и имеющий хоть какой-то опыт работы в зарубежье. Вроде бы все сходилось — мое! И здорово, если добровольно открывается нечто неизвестное читателям и будущему автору.

Для начала предлагалось написать статью к девяностолетию разведчика Рудольфа Ивановича Абеля. Фамилию я слышал, публикация была гарантирована. И на следующее утро в Колпачном переулке меня доброжелательно приняли Юрий Георгиевич Кобаладзе и пресс-секретарь директора СВР Татьяна Викторовна Самолис. Юра, буду называть его так, вынес, на ходу сдувая пыль, огромные старинные папки, завязанные белыми тесемочками. Все материалы — о таинственном Абеле.

Был я счастлив. Но только до глубокой ночи, пока не закончил домашнее чтение старинных статей, написанных в стиле любимой советской бюрократии. Сухо, откровенно скучно и, не надо было для этого быть опытным экспертом, местами неправдоподобно.

Этим я и ошарашил Кобаладзе. Он почесал уже тогда, в 1993-м, лысый затылок, пригласил Таню Самолис, и начался совет в Колпачном. Я терпеливо втолковывал, что не смогу написать нечто читабельное на основе покрытых пылью публикаций. Нужны свежие идеи, новые люди, желательно лично знавшие Абеля, — его начальники, сослуживцы, родственники.

И тут Юра с Татьяной предложили: а что, если написать официальное письмо директору разведки с такой просьбой? Только он и может разрешить общение, это лишь в его власти. Но с ответом придется подождать: у Евгения Максимовича много дел.

Ответ на мое наглое послание пришел на третий день!

Почему наглое? Просил встретиться с родственниками Абеля, с его прямым начальником, со связником, каким-нибудь учеником или продолжателем дела, то есть с полностью закрытым для общения нелегалом… А еще хотел бы познакомиться с советскими атомными разведчиками. Пригласил директора дать большое интервью для газеты и, что было уже совсем явным нахальством, побывать в суперсекретной штаб-квартире в Ясеневе.

Плюс два пункта, о которых даже сейчас стесняюсь рассказывать, до того они были заведомо невыполнимы.

Против каждого пункта Примаков поставил галочки. Последние два жестко вычеркнул. Наложил резолюцию: помочь в пределах возможного. Кобаладзе и Таня Самолис тотчас принялись организовывать встречи, что, поверьте, по разным причинам было не только необычно, но и революционно.

Прорыв состоялся. И к 11 июля 1993-го, к девяностолетию Абеля, как я несколько позже узнал, носившего фамилию Фишер, в газете вышла не одна, а три здоровенные статьи с продолжением. Практически немыслимо для такой закрытой темы. В принципе нереально для газеты типа «Комсомолки». И я понял, что с Примаковым, а также с Кобаладзе и Самолис невозможное — возможно.

С тех пор не изменяю теме внешней разведки. Статьи, документальные и художественные фильмы, съемка в документальной драме в роли Кима Филби, книги о разведчиках в престижнейшей молодогвардейской серии «ЖЗЛ» убеждают, что не ошибся в выборе. Да, жена, сын, работа, но и нечто свое, сокровенное, заставляющее и в наиболее тяжелые моменты верить и в замечательных людей разведки, и, извините, в себя тоже.

Слово Кобы

Коба — так называют друзья генерал-майора СВР в отставке Юрия Георгиевича Кобаладзе. Он хорошо знал Примакова, был, и не вижу в этом ничего плохого, его любимцем.

Вот небольшие отрывки из рассказа Кобаладзе о Евгении Максимовиче:

— Примаков для меня не просто начальник в течение почти пяти лет. Он и наставник, и друг. Считаю и всегда считал его выдающейся личностью. Теперь политические заслуги Евгения Максимовича общепризнаны.

Но еще это был замечательный человек, который умел дружить и очень ценить дружбу. Становившиеся его друзьями сопровождали Примакова многие годы жизни, ни мы его, ни он нас никогда не теряли.

Сами понимаете, что наиболее полно и авторитетно я могу говорить о годах Примакова в разведке. Встретился я с ним впервые, как ни странно, в «городе-герое» Лондоне, где работал. По моей просьбе познакомил нас Валентин Зорин, известный журналист-американист, давнишний приятель Примакова. Это были горбачевские времена, еще до всех событий. Я много слышал о Примакове, знал нескольких его друзей. Зорин пригласил меня в гостиницу на углу посольской улицы.

Представились, выпили по рюмке. Примаков был бутылке не враг, предпочитал водку. Поговорили — обычная светская беседа. И распрощались. Я, конечно, не мог представить, что пройдет два-три года, и он станет моим начальником.

В 1991 году, во время августовского путча, разведка была полностью деморализована. Не верьте тем, кто говорил, что это все было какой-то игрой и никто ничего всерьез не воспринимал. На самом деле все воспринимали, и очень серьезно.

Тогда разведку возглавлял Шебаршин. Тоже замечательный человек, умница, чья карьера, к сожалению, была волею событий прервана на взлете. Прозорливо побывав в штаб-квартире КГБ на Лубянке, где отдавались сумасшедшие приказы раздать оружие и защищаться до последней капли крови, Шебаршин вернулся в Ясенево. Сказал: «Какое оружие? Сдать все, не прикасаться, сидеть, не высовываться. И имейте в виду, что КГБ и разведка больше никогда не будут прежними». Он-то как раз понимал, что всю эту структуру ждут огромнейшие перемены, и не ошибся. В Ясеневе все размышляли о своей судьбе: что же будет?

И я вдруг вспомнил, что вроде бы знаком с Примаковым. И когда Шебаршин подал в отставку, я в узком кругу сказал, что считал бы лучшим кандидатом на должность директора разведки Примакова. Конечно, с Евгением Максимовичем по этому поводу не советовался. Просто это был мой естественный и личный выбор. И я попросил Зорина: поезжайте к Евгению Максимовичу и попросите, чтобы он меня принял. Не принял, но уже потом, раздумывая о своей судьбе и еще не приняв решения, Примаков сказал, не называя меня, что в разведке есть группа людей, которая хотела бы, чтобы я ее возглавил. Мне было очень лестно.

Подчеркну, что Примаков не возник ниоткуда, он возглавил разведку естественно и закономерно. Стать главой Службы согласился с удовольствием.

Я должен сказать совершенно авторитетно: Примаков действительно спас разведку. Сейчас многие уже забыли, какие неприемлемые кандидатуры назывались на должность директора СВР. У моих коллег-профессионалов с волосами на голове они становились дыбом.

Когда я возглавил Пресс-бюро, нашлись люди, которые целенаправленно, осознанно стремились не только развалить КГБ (это уж само собой), но и ликвидировать внешнюю разведку, раскрыть все ее архивы. Когда-нибудь расскажу по этому поводу много любопытного. И именно Примаков своим авторитетом, политическим весом прикрыл разведку. И он провел совершенно необходимые, нужные, может, не всем сразу понятные реформы.

Во-первых, департизировал разведку. Уже на последнем этапе жизни советской еще разведки тот же Шебаршин, возглавлявший Первое главное управление, прекрасно понимал: не может в нашей Службе существовать партком, который вмешивается в оперативную деятельность. Он реально продвигал эту идею, все время повторял: мол, ребята, занимайтесь душой человека, не лезьте в наши дела. А получалось, приезжает резидент из какой-то страны, докладывает руководству разведки да еще отчитывается перед парткомом. Зачем? Для чего?

В принципе вызревала идея, что не может разведка, да и все остальные спецслужбы обслуживать интересы какой-то одной партии, тем более в условиях многопартийной системы. Она должна служить интересам государства и общества. И, конечно, велика заслуга Примакова в том, что он вывел разведку из-под партийного контроля.

Была запрещена деятельность любых партийных органов. Коммунисты в то время вообще были под запретом. Но горячие головы пытались создавать какие-то другие партийные организации. Им в Ясеневе предлагали альтернативу. У вас иные воззрения и симпатии? Пожалуйста, у себя дома по месту постоянной прописки, в жэке занимайтесь партийным строительством. Так и решили.

Еще об одном важном. Когда в 1993 году разыгрались события в Белом доме, то Ельцин позвонил и спросил Примакова: с кем вы, разведчики? И Примаков ему ответил: если вам нужно, я приду на баррикады, сяду за пушку, залезу в танк, но разведку не трогайте. Ельцин на него очень обиделся, сказал: я ожидал от вас другого ответа. Директор СВР делал все для того, чтобы не втягивать разведку в межпартийные дрязги, в политику. Мы занимались своими специфическими делами. Сейчас это кажется естественным. Но в те годы разведку тащили в разные стороны.

Третье, что сделал Примаков. Он стал инициатором и во многом автором, хотя там работал большой коллектив, Закона о Службе внешней разведки. Да, была в Законе о КГБ одна строчка насчет того, что в рамках Комитета госбезопасности существует Первое главное управление. И всё.

По приказу Евгения Максимовича были изучены законодательства многих стран. Оказалось, что только в США, во Франции и, по-моему, еще и в Германии были разработанные законы о разведке. А в Англии, например, закона о внешней разведке не было. И англичане потом в беседах с нами говорили, что вы, русские, нас спровоцировали, приняв в 1993 году такой закон. В Британии лишь только после этого закона признали факт существования британской разведки. Она вроде была, но ее формально не было. И директор английской СИС был засекречен. Закон о внешней разведке строго регламентирует, что разведка может делать, что не может, как осуществляет связи с общественностью, с прессой, какие обеспечивает гарантии и права разведчикам. И тогда мы впервые заявили, что да, в прошлом разведка участвовала в том числе и в «мокрых» делах, но в будущем это по закону запрещено. Не только участие в каких-то политических убийствах, но и методах давления, принуждения, то есть в использовании таких методов, которые были свойственны спецслужбам в период холодной войны.

Примаков первым заговорил о возможности партнерских отношений со спецслужбами и разведками разных стран, в том числе таких, как Англия и США. Конечно, в годы Второй мировой войны такое сотрудничество между союзниками существовало. К примеру, Советский Союз обменялся разведывательными миссиями с англичанами. А вот Гувер категорически не согласился пустить официальных советских разведчиков в Штаты. И после войны все это заглохло.

У Примакова идея была, мне кажется, абсолютно ясной и простой. Да, мы никогда не будем союзниками, у нас останутся разногласия, возникнут проблемы, по которым наши точки зрения не совпадут. Но есть вопросы, представляющие угрозу и для вас, и для нас, и давайте в этих областях сотрудничать. Это международный терроризм, проблема распространения оружия массового поражения, наркотрафик… И действительно, в 1990-х такое сотрудничество стало развиваться очень интенсивно. Особенно важно это было для американцев. Но по разным причинам они же и свернули все сотрудничество, в конце концов, практически сведя его к нулю. Жаль. Когда эта идея озвучивается сегодня, то ее сторонников обзывают мечтателями. Но в том-то и дело, что мечту можно осуществить в интересах стран, бьющихся с терроризмом. Это реально. Да, надо отбросить политические разногласия, погрузиться в нашу общую с американцами, англичанами и другими специфику. Сейчас по понятным причинам эта задача откладывается. Но не исчезает. Становится еще более насущной. И не зря в начале 1990-х Евгений Максимович считал ее важной.

Еще одна заслуга Примакова, которая, настанет время, будет оценена: он был инициатором написания и публикации открытых докладов Службы внешней разведки.

Особая детективная история произошла с докладом о расширении НАТО. При тогдашнем министре иностранных дел Козыреве американцы и НАТО считались нашими партнерами, никакой угрозы вообще не представляющими. Но тезис Примакова был простым. Да, никто и не считает, что они завтра на нас нападут, однако намерения — величина переменная. И приближение чужой военной инфраструктуры к своим границам Россия игнорировать не может. Сейчас это аксиома, реальная для нас угроза, на которую мы должны адекватно реагировать. Но когда Примаков доложил Ельцину, что такой доклад готов, Борис Николаевич попросил время на ознакомление. Через неделю позвонил — публикуйте. Назавтра была созвана пресс-конференция, однако накануне вечером пресс-секретарь Козырева делает заявление. Готовится некий доклад, но просим иметь в виду, что это не позиция президента, а мнение Службы внешней разведки. Президент же и МИД считают иначе. Видно, Козырев прочистил мозги Ельцину. И возникло недопонимание. И тогда Примаков в ходе пресс-конференции сказал: да, у нас могут быть расхождения в нюансах, но принципиально мы не противоречим друг другу. Пресс-секретарь Ельцина Костиков тоже подтвердил, что доклад был сделан с санкции президента. Потом последовали и другие доклады. Они вызывали в мире колоссальный интерес. Пошли отклики. Конечно, это тоже было новшеством. Никогда прежде никакие открытые доклады КГБ или разведки, да и не только в России, но и в Советском Союзе, вообще в мире не публиковались.

Но у Примакова был такой конек. Он считал себя, и справедливо, аналитиком. При нем было создано целое управление, которое занималось, к примеру, проблемами распространения оружия массового поражения. И директор провоцировал такие мозговые штурмы, был инициатором этих докладов. В Ясеневе, внутри разведки, это воспринималось очень позитивно, поскольку у нас всегда считалось, что разведчики, агентуристы — это белая кость, а вот информационщики, аналитики — так, штаны протирают. На самом деле, и Примаков сказал об этом открыто, для государства здесь нет никакой разницы, все представляют ценность. И те, кто добывает информацию, и те, кто ее анализирует и пишет такие доклады: и то и другое равнозначно и равноценно.

После этих шагов Примакова, когда новшества прижились, разговоры о том, что пришел человек неизвестно откуда, в «лесу» полностью прекратились. Да, на это потребовался год, для наиболее упорных в своих сомнениях — два.

А Примаков, ценивший своего предшественника Шебаршина, предложил ему пост первого заместителя. Тот отказался, и правильно, потому что дважды в одну реку не входят. И Евгений Максимович назначил своим первым замом Трубникова Вячеслава Ивановича, замечательного человека, потрясающего профессионала — любимца разведки и любимца Примакова.

Тут я должен обязательно заметить, что был у Примакова, еще начиная с его работы в ИМЭМО, особый принцип. После себя оставляй своего первого зама. Когда Ельцин предложил Евгению Максимовичу пост министра иностранных дел, одним из его условий было то, что директором разведки президент назначит Трубникова. Ельцин даже немножко оскорбился: чего это вы мне навязываете. Но академик стоял твердо: это мое условие. То же самое он сделал в МИДе, когда уходил. Настоял на Игоре Иванове, который вместе с ним работал.

Правда, в правительстве он уже этого сделать не мог, там сложилась иная ситуация. А вот в Торгово-промышленной палате, уходя при президенте Медведеве, сказал: я бы хотел, чтобы ТПП возглавил Катырин, мой зам. На что Медведев возразил: Евгений Максимович, у нас есть лучшая кандидатура. Примаков не испугался: может, у вас есть и лучшая, но эта — моя, я настаиваю. И Катырина назначили.

Это была его визитная карточка. Должен оставить после себя человека, которого сам считал наиболее достойным занимать освобождаемую им должность.

Теперь немного о себе. При Примакове было впервые создано Пресс-бюро, которое я возглавил. Для меня то были золотые годы. Работать жутко интересно, хотя и сложно. Об этом сейчас даже странно говорить, но тогда мало кто верил, что мы принесем пользу. Я никогда не отказывался выступать. Однажды ко мне подошел человек… и плюнул мне в лицо. И считалось, что в этом нет ничего особенного, всего лишь публичная демонстрация чувств, как бы под аплодисменты. Лично ко мне никаких претензий, но такое было ожесточение против любых спецслужб. И это вообще признак нашего общества. У нас же маятник колеблется. То мы любим КГБ, то мы не любим. Никак он не остановится на разумной середине, чтобы к органам безопасности, спецслужбам относились, как они того заслуживают. Не перехваливали их, не делали так, чтобы они контролировали всё и вся, но в то же время не унижали и не оскорбляли. А тогда раздавались призывы покончить, растоптать. Вы даже не представляете, кто назывался в качестве возможного директора СВР. Например, в числе претендентов значилась депутат Старовойтова. Причем вполне реально. Но где несчастная Старовойтова, и где и как далеко от нее внешняя разведка. (От себя замечу, что одно время кандидатура Старовойтовой рассматривалась на должность министра обороны. Трезвые головы объясняли: она в этом деле ничего не смыслит. В ответ получали: как вы не понимаете, зато будет у нас первой женщиной на таком посту. На Западе понравится. — Н. Д.) А мне звонили очень известные журналисты и говорили: Юра, кирдык твоему Примакову, все уже, указ подписан. Постоянно шло и постоянно нагнеталось такое давление, что вашего погонят, разведку к кому-то присоединят, вас расформируют, Примаков не жилец, это уже вопрос решенный. В этой обстановке мы жили и работали где-то год-два.

Назывались в качестве сменщика и многие другие. Был такой, если память мне не изменяет (нет, не изменила. — Н. Д.), Аржанников, депутат от Петербурга, который задался целью проникнуть в архивы, огласить имена агентов разведки. Понимаете, какая это могла бы быть катастрофа для разведки, в которой настоящие имена агентов никогда не произносятся. Если их знают, то два-три человека, с ними непосредственно работающие, и даже высшему начальству о них докладывают с использованием псевдонимов.

Бывали вообще случаи парадоксальные. Ко мне пришли кинематографисты, показывают указ, подписанный Ельциным, — предоставить съемочной группе доступ в архивы разведки. Я звоню Примакову: Евгений Максимович, у меня человек сидит с ельцинским указом. Мне Примаков сказал: пошлите его, мало ли что Ельцин подписывал.

Мы тогда отбивались от всех этих атак. И волею судеб я оказался на их острие. Пресс-бюро было все-таки открытое учреждение, многие тогда, англичане особенно, поражались: как это Пресс-бюро СВР? Что, к вам можно зайти? Ко мне постоянно приходили британские журналисты. Писали потом материалы: неужели и мы, англичане, когда-нибудь доживем до того, что можно будем прийти в английскую разведку, поговорить с генералами?

Бывший начальник нелегального управления Вадим Алексеевич Кирпиченко сыграл свою позитивную роль, когда Примаков перевел его, уже очень пожилого человека, советником в наше Пресс-бюро. В свое время он и его жена учили Примакова арабскому языку, они были близкими друзьями, общались на «ты». Кирпиченко всегда честно обо всем Примакову говорил.

И когда Примаков приехал к нам в Пресс-бюро, и мы узнали от Евгения Максимовича, что ему сделали предложение стать премьер-министром, а он колебался и только на второй день дал согласие, Кирпиченко сказал: «Женя, ты сошел с ума. Ты куда? Они тебя вообще оттуда пинком под зад вытолкнут. Через месяц». И оказался в чем-то прав. Такой был мудрец.

О личном

Можно ли говорить о сугубо внутренних ощущениях, вспоминая о политическом деятеле международного масштаба? По крайней мере попробую.

Никогда и в голову не приходило напомнить Евгению Максимовичу о встречах в конце 1950-х. Было бы неловко, да и, пишу откровенно, отношения с руководителем Службы внешней разведки были у меня на сугубо рабочем уровне — журналист — директор, и эту грань мы никогда, ни разу не переходили.

И все же, как это ни странно, был я допущен «близко к телу». Несмотря на определенные надежды на планетарное сближение, улучшение отношений, углубление всеобщего взаимопонимания и т. д. и т. п. (Боже, прости детям твоим глубочайшую наивность!), чего только в то время, впрочем, точно так же как и сейчас, в мире не происходило.

Если сугубо о делах Ясенева, то был арестован один из лучших агентов нашей разведки американец Олдрич Эймс. Окончательно предал родину лишенный званий и наград экс-генерал разведки Олег Калугин, а еще несколько изменников рангом поменьше попросили убежища в разных странах, с неизменным успехом выдавая себя там за противников разгромленного здесь коммунистического режима. В эти же годы открывались, во многом благодаря Евгению Примакову, закрытые главы из золотой истории советской разведки, в первую очередь атомной. Как раз тогда нескольким самым достойным атомным разведчикам было присвоено, догадайтесь, с чьей подачи, — конечно, Примакова — звание Героев России.

Обычно, не так часто, как хотелось бы людям нашей любопытствующей профессии, но, к зависти издателей других газет, довольно часто, в Ясенево мы отправлялись с журналисткой Еленой Александровной Овчаренко, знавшей Примакова лучше меня. К беседам готовились тщательно. Составляли вопросы, редактировали их, фильтровали, снова что-то добавляли и отсеивали. Пусть мы не принадлежали к разведке. Но, прошу извинить за совсем, еще раз прошу поверить, не нескромность, а откровение, если хотите, констатацию, занимались мы с Леной этой темой исключительно серьезно. Никаких секретов нам никто выдавать не собирался, в носителей государственной тайны мы не превращались. Однако ход международных событий и определенную роль в нем внешней разведки понимали твердо.

Уж не знаю, заглядывал ли сам директор при его огромной занятости в заранее присылаемые вопросы. Мы старались, чтобы нас не слишком заносило, и все же иногда Коба (Юрий Кобаладзе) и Татьяна Самолис нас деликатно, в основном в не до конца ясных для непрофессионала подробностях, поправляли. Иногда подсказывали некоторые возможные направления беседы. Несколько раз мы с коллегой по перу Овчаренко понимали, что заходим слишком далеко, за дозволенную черту. Кстати, должен обязательно заметить, что та школа (а как ее еще назвать?) очень пригодилась мне в дальнейшем при встречах с великими нашими героями-нелегалами и легалами. Тут нельзя раздражать собеседника, самовольно перепрыгивать через красные флажки.

Нас подвозили в «лес». Обычно время приближалось к вечеру. Рабочий график директора СВР был плотен, и нам уделялись, увы, часы его отдыха. И ни разу за все время встречи не переносились. Тот, кто берет интервью у большого начальства, понимает, о чем я говорю. Примаков был точен, как часы, висевшие в его приемной.

Вежливые люди сверяли разовые пропуска с данными паспорта. Сразу после входа в большое светлое здание на информационном щите слева были аккуратно приклеены и наши публикации. Не скрою, приятно. Мы оставляли вещи в комнате, принадлежащей Пресс-бюро. Евгений Максимович ввел твердый порядок: никаких телефонов. И десятилетия спустя, в эпоху Сноудена, я оценил эту предосторожность, понял, насколько же глубоко заглядывал академик-гуманитарий в настоящее и будущее технического прогресса.

Шли по длинному коридору. Еще раз проходили сквозь рамку. На глаза вновь попадалось предупреждение о полном запрете использования телефонов. Значительных, но не гигантских, не подавляющих размеров приемная. Приветливый помощник, а через минуту и улыбающийся советник и друг директора Роберт Маркарян. Конечно, все, кроме охраны при входе, в хорошо отглаженных штатских костюмах и при галстуках. Таков был строгий дресс-код этого учреждения. Часы показывали шесть, мы входили. Лене Евгений Максимович всегда целовал руку, мне доставалось рукопожатие.

Приглашение рассаживаться поудобнее — мы всегда выбирали большой стол, во главе которого располагался хозяин. Доставали диктофоны, это разрешалось. Кабинет был уютным. Тут ты не чувствовал себя песчинкой на берегу неведомого океана. Иногда к нам присоединялась Татьяна Викторовна Самолис, порой, гораздо реже, Роберт Маркарян. Роберт Вартанович работал с Примаковым еще в ИМЭМО, затем в Президентском совете, в Совбезе и, конечно, свой титул помощника сохранил и в СВР, а потом и в МИДе. Был начальником примаковского секретариата в правительстве. Но, уйдя оттуда, Евгений Максимович позаботился о коллеге и друге — Маркарян отправился послом в Сирию, тогда относительно спокойную.

Не будет, и мы это уже знали заранее, строгой беседы по вопросам. Требовавшие цифр и выкладок ответы подготавливали помощники. Но главный собеседник почти не заглядывал в бумажки. Памяти директора оставалось позавидовать. Это для нас вопросы были сложными, а он щелкал их как орешки. Отвлекался, делал комментарии, изредка, но переходил к анализу, показывая более широкую картину. Я до сих пор уверен, что нам, мастерам пера, по природе профессии свойственна определенная однобокость, у каждого занятия, включая журналистику, есть свой потолок. Примаков расширял горизонты наших знаний.

Всегда во время похожих встреч наступает — и тогда наступал — момент, когда проникали слишком глубоко в кипучие события сегодняшнего дня или в недавнюю историю. Тогда и в наших беседах маячил гриф секретности. Евгений Максимович намекал, что сейчас последует пассаж не для газеты, а для нашего понимания, который мы сможем лучше донести до читателя после его подробного объяснения всех (или некоторых) не для чужих ушей предназначенных подробностей. Диктофоны тут же выключались.

Часто, по крайней мере меня, спрашивают: а не может ли собеседник ненароком раскрыть журналисту какую-нибудь страшную тайну, а тот, не поняв, что делает, ее обнародовать? Отвечаю с 200-процентной твердостью: за четверть века с лишним работы в этом жанре такого ни разу не произошло. Во-первых, и в-главных, квалифицированный собеседник знает, о чем можно говорить, а о чем нельзя. Во-вторых, журналист после беседы читает ее расшифровку, работает над ней, понимая что к чему, а затем отдает на визу. Примаков визировал материалы быстро, вычеркиваний, исправлений, по теперь понятным читателю причинам, было мало.

Между прочим, с разведчиками высочайшей квалификации работать в этом плане тоже легко. Герой Советского Союза Геворк Вартанян, с ним мы часто встречались, сам визировал свои материалы. Лишь однажды внес значительную поправку в эпизод. Я спросил почему, и Геворк Андреевич объяснил: еще во время его рассказа он обратил внимание, что я понял, в какой точке мира происходило описанное им действие: «А раз поняли вы, Николай, могут понять и другие». Интереснейшей страничкой пришлось пожертвовать — и правильно.

Но с директором СВР в оперативные подробности мы не залезали. То были интервью иного, стратегического рода. Здорово, что преемники Примакова на директорском посту Вячеслав Иванович Трубников и Сергей Николаевич Лебедев не отказались от традиций принимать нас все в том же кабинете. А Михаил Ефимович Фрадков переехал в новый кабинет, где я с ним и повидался.

Беседы с Примаковым длились долго. И это всегда было так увлекательно, здорово. Поближе к завершению подавался ужин. И даже вкусный, потому что кормили нас, как и любил Евгений Максимович, с допустимым изыском.

Однажды Примаков открыл здоровый сейф около стола. И продемонстрировал нам, потрясенным, свой пистолет. Хотел передернуть затвор, но осторожная Лена академика остановила, предостерегла: «Не надо, Евгений Максимович, пусть ваше оружие остается в сейфе».

Как-то директор показал и свой домик: небольшой коттедж прямо на территории объекта Ясенево. Скромное помещение, где Евгений Максимович жил с женой, врачом по профессии. Если было в доме много чего-то, то книг. Работа требовала круглосуточного присутствия, и Примаков признавался, что экономит время: ездить в Москву и обратно было занятием не из приятных, а тут до кабинета несколько минут пешочком.

Вдруг выяснилось, что у Евгения Максимовича есть поблизости от коттеджа несколько собственных грядок. Видеть-то их мы видели, но представить академика их пропалывающим я все же не могу. Не его это было, не примаковское.

Бывало, что помимо этих бесед Татьяна Самолис или Юрий Кобаладзе подсказывали, может, и по просьбе директора, темы новых статей. Был я тронут, когда после ареста одного российского агента в Штатах и публикации соответствующего материала раздался звонок. Самолис переключила на Примакова, и Евгений Максимович поблагодарил: «Сейчас этому человеку, сурово осужденному за помощь нам, трудно. Спасибо, что написали. Надеемся, он об этом узнает».

Аресты наших агентов Примаков воспринимал, как мне кажется, с болью. Тема начальника советского отдела управления внешней контрразведки ЦРУ Олдрича Эймса, столько за девять лет сотрудничества для СССР, России сделавшего и приговоренного к пожизненному заключению, всплывала не раз. Примаков считал его поступки героическими, осознанными, на которые один из крупных сотрудников ЦРУ пошел не только ради денег. Не разделяя этой точки зрения, я как-то высказал собственное мнение. Был выслушан не перебивая, но тут же разбит в пух и прах. Все же каждый из нас остался при своем.

Директор СВР не отвергал идеи обмена. Возвратили же полковника Абеля, отдав американского летчика — шпиона Пауэрса и еще двоих в придачу. Но считал, должно пройти время. Улягутся страсти, придет в Белый дом новый президент. Словом, некая гипотетическая возможность оставалась. А пока Евгений Максимович хвалил за публикации об Эймсе, повторял, не раскрывая подробностей: «Эймс об этих статьях знает. Они его в эти трудные годы поддерживают».

Боюсь, в наши дни обмену не осуществиться. Сколько еще лет тяжеленной тюремной жизни вынесет Эймс, родившийся в мае 1941 года… А у власти в Штатах люди, которым не до обменов.

Золотое перо

Бывших журналистов, как и бывших разведчиков, не существует. Будет неверно, если я, журналист с 1973-го, не выскажусь относительно коллеги. Тем более сидели мы с ним в одном здании на улице Правды, дом 24. Примаков был заместителем редактора международного отдела партийной «Правды», собкором по Ближнему Востоку, чьи статьи уже тогда здорово отличались от строго размеренного правдинского стиля.

Что и кто такой настоящий журналист-востоковед? Это тот, который при выборе куда ехать — в Сирию, Египет или в столицу Франции — без долгих размышлений выбирает совсем не Париж, а Каир. Вот таким и был Примаков.

Мой многолетний коллега по «Российской газете» Всеволод Владимирович Овчинников в свои за девяносто не уставал повторять, что у них, у востоковедов, выше и работоспособность, закаленная изучением труднейшего языка, и преданность делу. И снова это на 100 процентов относится к Евгению Максимовичу, у которого не просто многие годы, а вся жизнь была связана, подчеркиваю, с Арабским Востоком.

Писал я как-то рецензию на небольшую, изданную мизерным тиражом книжицу, в которой наши знаменитые востоковеды рассказывали о лидерах «своего» региона. И чисто по-читательски сразу бросились в глаза две главки, написанные изящным, точным и одновременно довольно категоричным пером Примакова. Как здорово представил он Ясира Арафата. Для меня тот всегда был некой двустволкой. Так, после похищения в его краях группы советских дипломатов, среди которых был и разведчик, высказывал Арафат официальные соболезнования советской внешней разведке, в конце концов наших и освободившей. А по телефону отдавал команды сподвижникам запрятать этих русских подальше, чтобы не нашли. С другой стороны, с какой симпатией, но и неоднозначностью показал в своих записках Примаков сложнейшую фигуру Арафата. В ней тот предстает и другом, и хитрющим переговорщиком, всегда тянущим одеяло на себя, и абсолютно трезвомыслящим человеком, неожиданно умеющим уступить, пойти на компромисс в момент кульминации, когда кажется, что все пути к решению проблемы им же, Ясиром Арафатом, и отрезаны.

Иногда мне виделось, будто Евгений Максимович что-то заимствовал из этого арабского хитросплетения. Перенес и в нашу сначала советскую, а затем и российскую, порой совсем не черноземно-благодатную для таких пересадок почву.

При личной встрече Арафат меня поразил. Игнорируя громкое застолье, не притрагивался, что понятно, к рюмке. Но пришло время палестинскому гостю молвить слово, и он разразился такими анекдотами на хорошем английском, что мало никому не показалось.

Непонятно было только одно: как Примакову удавалось наладить с лидерами арабского мира, тем же Ясиром Арафатом, такие хорошие отношения? Однажды в разговоре с этим изворотливейшим хитрецом услышал я из уст главы Палестины не дифирамбы, а именно стихи в адрес Примакова.

Мне кажется, что отношения СССР, России с арабскими странами и складывались в ту пору легче, понятнее, потому что за нас и для нас их налаживал все тот же Примаков. Журналист «Правды» и академик, писатель и искуснейший дипломат, он и на поприще переговорщика действовал столь умно и умело, что не согласиться с ним выглядело вопиющей глупостью. И оппоненты были вынуждены соглашаться.

Вообще при всей парадоксальности ситуации о закрытой для любопытных глаз деятельности Примакова — директора Службы внешней разведки или Примакова — министра иностранных дел известно и пишется больше, чем о том, с чего он стартовал, о том, откуда берут начало истоки его журналистики.

А ведь начало было стандартным — иновещание. Теперь не с моей, а с точки зрения молодых коллег это направление считается не совсем престижным, уступая место и телевидению, и интернетному блогерству, да много еще чему. Но в середине так удалившихся от нас 1950-х попасть в главную редакцию Главного управления радиовещания на зарубежные страны считалось огромной удачей. Тем более для молодого человека, только закончившего Московский институт востоковедения и его аспирантуру.

А Примаков попал, был приглашен. И поразил всех врожденными способностями. Молодой корреспондент искренне удивлялся: зачем тратить вещательное время и свое собственное, излагая мысль на четырех страницах, когда то же самое, только сжато, кратко, доступно и очень понятно, можно написать, а затем, сэкономив время на труды переводчика, сократить до полутора, ну, хорошо, двух страниц. Он пошел по этому пути сам, немало удивив гораздо более опытных коллег и широко раскрывших глаза редакторов. Нет, не революция, но явное и определенное проявление таланта — никем не выпестованного, а просто в душе и в пере проснувшегося, самородного. Его статьи, зачитываемые носителями труднейшего для восприятия арабского языка, нравились сложной, своеобразной, зашоренной в своих собственных представлениях аудитории Ближнего Востока.

И старшие товарищи повели себя не так, как можно было бы представить и как бывало. Не затерли, не затыркали новичка, обвинив его в отходе от годами вырабатывавшегося советского журналистского стиля, а переняли — в меру способностей — примаковскую новизну. Во времена, когда на каждое продвижение вверх по служебной лестнице уходили годы и годы, Примаков быстренько превратился из корреспондента в ответственного редактора, затем главного редактора всей редакции, а потом и зама главного Главной редакции.

Вижу в этом несколько закономерностей. Да, несомненный талант, о котором я уже говорил. А еще глубочайшие знания арабиста, молодого, однако какого же вдумчивого, кропотливого, глубоко копающего ученого. Не нарушая (только бы попробовал) устоявшихся советских догм, он умел преподнести событие не в одной лишь новостной, но и в аналитической плоскости. И при этом не впадал в бюрократизмы, трафареты, избегал высокого стиля, чем тогда даже не грешили, а привычно промышляли и вполне квалифицированные журналисты. Тут проглядывала разница между профессионализмом многих и даром предвидения, умением представить, что будет, если…

Впрочем, однажды, уже позже, Примаков чуть не получил по первое число от работника ЦК, посчитавшего, будто журналист перед переговорами выдал государственную тайну, оповестив читателя, а заодно и трудных партнеров о советской позиции на грядущей встрече. И Евгению Максимовичу пришлось доказывать, а он это умел, что не видел никаких секретных бумаг. Просто рассказал о переговорах так, как они ему видятся, без чужих подсказок. То, над чем работал отдел ЦК, журналист и ученый, этих двух понятий мне не хочется разделять, говоря о Примакове, предвидел, сформулировал и «выдал».

Шесть лет работы на радио закончились приглашением в святая святых — газету «Правда». Сейчас об этом источнике информации полузабыто, о нем вспоминают кто с иронией, а кто и с легкой ностальгией. Как-то я пару раз упрекнул способного, но всегда торопящегося сотрудника: мол, пишешь, как в «Правде». На третий раз паренек осмелился: «Николай Михайлович, извините, а что вы имеете в виду под правдой?»

А уж в 1960-е годы «Правда» была главным советским рупором. Работать в ней было престижно. И Примаков получил приглашение от ее зама главного редактора Иноземцева не куда-нибудь, а в важнейший отдел — международный.

Для тех, кто не знает, не знал или забыл. Отдел ИНО любой газеты считался местом для небожителей. А уж правдинский международный, откуда журналисты выезжали собственными корреспондентами в далекое зарубежье, был мечтой для каждого, знавшего языки. И Примаков попал в свою стихию. Сначала корреспондент, обозреватель, а потом и заместитель редактора Международного отдела по странам Азии и Африки, он сразу, как мы говорим, пробился на полосу. 1962–1965 — годы труднейшего (хотя когда было иначе) противостояния между Египтом, да и всем арабским Ближним Востоком, с вечным противником — Израилем. Сложнейшие политические маневры, бесконечные переговоры, попытки перетягивания на свою сторону казавшихся Москве перспективными лидеров типа Насера, с вручением ему и ближайшему его стороннику звания Героев Советского Союза. Что вызвало в СССР бурю негодования — всего лишь кухонную.

Во всем этом Примаков купался, как уже набравшийся опыта пловец-олимпиец, досконально изучивший свою ближневосточную акваторию. Его статьями зачитывались подписчики.

И не только. На глазах идеологической верхушки созревал феномен Примакова. Журналист превращался, нет, не в писателя, а в политика.

Выскажу свое личное. Здесь Евгений Примаков несколько напоминает мне еще одного героя этой книги, великого журналиста и разведчика Рихарда Зорге. Тот тоже вырастал из журналистских штанишек, становясь предсказателем, стратегом, советчиком, по-современному скажу — «решателем» — decision maker.

И Примаков в знак признательности за свой прорыв был послан собственным корреспондентом «Правды» на Ближний Восток. Он попал в самый разгар столкновений, стычек, споров, а затем войн, побед и поражений. За их развитием и исходом мы следили его глазами. Верно выбранный строгий и идеологически выдержанный тон, всегда ему свойственный. Но за этой правдинской строгостью сколько искренности. И какие подробности, подмеченные не просто созерцателем событий, а их участником. Не описание, а сопереживание. Не голословная поддержка, а доказательство правоты молодых ближневосточных лидеров. Мы, в Москве, были способны понять, как глубоко проник он в таинственный, закрытый для чужих арабский мир, превратившийся для него — и благодаря Примакову и для нас — в свой.

И даже катастрофические поражения арабских друзей не смущали Примакова. Он видел, предугадывал, что их время еще придет, настанет. Корреспонденту удалось совершить редчайший прорыв, почти недостижимый в журналистике, особенно той поры. Его герои — руководители арабских государств — превратились в его друзей. Да, это здорово, когда к вам домой приходят великие Галина Уланова или Игорь Моисеев. Но тут другое. Дружбу с вершителями судеб арабского — и не только — мира Примаков сумел обратить на пользу родине.

Ведь и годы спустя он вылетал на встречи с друзьями, чтобы помочь новой, молодой России добиться взаимопонимания с теми, кто был взращен (нет, не им) в его времена. Другого такого примера я не знаю.

Мне кажется, та долгосрочная и короткие командировки убедили людей, от которых во многом зависела судьба Примакова и таких, как он, что долго засиживаться в журналистах собкору по Ближнему Востоку нечего. Евгений Примаков способен еще и на гораздо большее. Нет, ему не стало тесно в журналистских рамках, что Евгений Максимович демонстрировал до конца своей долгой и счастливой творческой жизни. Но круг талантов, способностей Примакова был гораздо шире, разнообразнее.

И началась для него иная жизнь. Жизнь крупного политического деятеля мирового масштаба.

Здесь мне обязательно хочется отвести от Примакова обвинения, часто представителями моей профессии выдвигаемые. Якобы не любил директор разведки, министр иностранных дел, премьер общаться с журналистами. Попробую разбить оппонентов одним ударом. Да, Евгений Максимович с осторожностью, с большой осмотрительностью и тщательным выбором соглашался на беседу, интервью. Была у него собственная селекция. Но почему? Да потому что невольно мерил коллег по собственной, для иных чересчур высокой, шкале. Разве позволял он себе что-то додумывать и дописывать за собеседника? Или грешил неточными цитатами? Или в погоне за сенсационным высказыванием выдавал собственный наводящий вопрос за изречение собеседника? И как мог, к примеру, перенести премьер Примаков утечку информации из российского Белого дома? Ведь среди представителей СМИ, приглашаемых на брифинги и предупрежденных о том, что обсуждаемые вопросы «не для печати», off the record, всегда находились выплескивающие тихо, доверительно сказанное на страницы газет и на просторы Интернета. И эту практику встреч пришлось прекратить. С такими «коллегами» Примакову было работать трудно. И он, однажды обжегшись на чьей-либо небрежности или недобросовестности, мысленно вычеркивал объект из своих возможных контактов. Сурово? Возможно.

Став писателем, Примаков издал множество книг, превратившихся в бестселлеры.

Уверен, наследие Примакова еще долго будет изучаться и изучаться. Надеюсь, нам предстоит еще немало узнать и о его деятельности журналиста-переговорщика на Ближнем Востоке.

Он многое нам оставил

Примаков ушел в восемьдесят пять. И при всей своей любви к общению, к друзьям, к доброму и остроумному слову в последние годы редко появлялся на публике. Да, болел. Но думать, нет, даже не думать, предполагать, что такая человеческая глыба, такой гениальный интеллект может навсегда от нас, его примером выпестованных, уйти — никогда.

До сих пор люди из СВР с теплотой вспоминают своего Максимовича: спас, не дал внешней разведке сгинуть, погибнуть, как погибло тогда под сносимыми праведными и неправедными руинами многое.

А когда он стал министром иностранных дел, лучше сделалось не ему, а России. Уважаемый поголовно всеми, даже злейшими оппонентами, он аккуратно, без помпы вытягивал державу из той глубокой ямы, куда ее успели затянуть. Тончайший и жесточайший, тактичнейший и бескомпромисснейший, когда дело шло о родине, он успел быстро отыграть и вернуть немало из вроде бы навсегда сданного.

Был назначен премьером. Нет, тут дело не в сказке. И не по законам волшебства именно при премьер-министре Евгении Примакове Россия росла, крепла, набиралась экономической мощи. Он наконец-то решился на то, чего боялись и сильные личности. Прижал олигархов, намекнул о ждущих кое-кого спальных местах, напоминающих нары. Сделать это было необходимо. Смельчак должен был когда-нибудь отыскаться.

И после этого участь его была предрешена. Олигархия затряслась, объединилась. Примаков мог стать президентом, и от этого кое-кого бросало в дрожь. Повторюсь в рассказе, ибо это — исключительно важная часть новейшей истории молодой России. Нашептали через самых-самых Ельцину близких мерзкую ложь.

Олигархия в последний раз одержала победу. Убрала-таки лучшего премьера. Но проиграла, ибо показала себя в нагом уродстве.

Итоги Евгением Максимовичем Примаковым нам оставленного предстоит подвести. А им завещанное — выполнить.

IV. Агенты на вес золота

Родственник короля и сын торговца

Энтони Блант и Джон Кернкросс

Вся «Кембриджская пятерка» героически трудилась на Советский Союз во время войны. О вкладе в победу ее руководителя Кима Филби я рассказал в книге из серии «ЖЗЛ». Конечно, достойна детального повествования и деятельность друзей Кима — Энтони Бланта и Джона Кернкросса, Гая Берджесса и Дональда Маклейна.

Начну с менее известного или более скромного Кернкросса. Он же «Мольер», «Лист», «Карел»… Дипломат, служащий ряда ключевых министерств, где и формировалась настоящая британская политика, а во время войны — сотрудник английских спецслужб. Он и скончался последним из своих друзей в 1995-м.

Нет ничего бесполезнее, чем расставлять членов «Кембриджской пятерки» по номерам и ранжиру, пытаясь придать этому некое значение. Каждый играл и сыграл свою роль независимо от появившегося годы или десятилетия спустя номера. Тем не менее именно Джона Кернкросса называют «пятым». И, по мнению английских исследователей разведки, последним раскрытым разведчиком из кембриджской группы, чье имя вопреки всем обязательствам британского правительства все же выплыло наружу в 1981 году.

О нем и пишется меньше, чем о других четверых, и роль его очерчена не так ясно. Я же приведу здесь высказывания моего доброго советчика Героя России Владимира Барковского. К словосочетанию «Кембриджская пятерка» относился Владимир Борисович с неким сарказмом. Но заходила о ней речь во время наших нескончаемых разговоров, и полковник с особым удовольствием выделял, помимо Кима Филби, еще двоих — Дональда Маклейна и Джона Кернкросса. Как раз они-то отлично сработали по его, по атомной, проблематике.

От Владимира Борисовича я впервые и услышал о подвигах «пятого». Рассказанный Барковским эпизод о невесть откуда свалившемся в разведку засекреченном докладе по атомной проблематике записан мною подробно. И, без сомнения, стоит того, чтобы привести его полностью.

С начала 1940-го по самый конец года Кернкросс оказался в Англии без всякой связи с Центром. В один из наиболее критических моментов новейшей истории в Лондоне, где наряду с Берлином и Москвой решались судьбы мира, практически, да и фактически, не осталось представителей нашей разведки. Все были отозваны в СССР. Волна сталинских чисток, а не бдительность британской контрразведки, вымела их с острова. Требовалось знать, находиться в курсе, и источники были готовы. Только информацию передавать некому.

Премьер-министр Чемберлен по-прежнему заигрывал с немцами, и лишь спустя какое-то время в заветное кресло, уже тогда грузно, уселся Уинстон Черчилль.

Впрочем, Черчилль оставил лорду Хэнки его многочисленные полномочия. Еще при Чемберлене этот министр без портфеля волею судьбы возглавлял чуть не полтора десятка всевозможных комиссий. Оборона, безопасность, регулярные доклады английских спецслужб, засекреченные сообщения о состоянии экономики и прогнозы по ее развитию. А еще протоколы заседаний военного кабинета, доклады из Генерального штаба… И, заметим, информация из научно-исследовательских институтов, работающих сугубо на набиравшую обороты мощную британскую военную машину.

Вышло так, что именно офис лорда Хэнки стал перед войной средоточием всей — почти всей — секретной информации. Современники вспоминают: лорд был безумно работоспособен и совершенно безотказен. И когда чуть не с десяток членов кабинета под разными предлогами и ссылками на занятость спихивали с себя новое и исключительно ответственное задание, всегда связанное с обеспечением безопасности британской короны, в дело вступал Хэнки. Брал, возглавлял, созывал заседания по сложнейшим вопросам, выносил рекомендации и подсказывал решения, которым, как правило, и следовали.

Меньше всего хочу воспеть здесь безотказного лорда. Даже среди резко настроенных против СССР английских политиков именно мягкий в общении экс-министр без портфеля отличался полной непримиримостью к Стране Советов. На любые запросы Черчилля, связанные с советско-английскими отношениями, Хэнки отвечал так, что у премьера могло создаться впечатление, что нет у Соединенного Королевства врага страшнее России. Вот уж кого никак нельзя было записать в ряды добрых союзников.

Что ж, история определенным образом наказала лорда, призванного следить за тем, чтобы британские секреты хранились за семью печатями. Его полузабытое имя в начале 1980-х вновь всплыло и попало на страницы газет, а потом и книг именно благодаря тому, что личным секретарем лорда Хэнки приблизительно в середине 1940-го назначили скромного и внешне неприметного 27-летнего Джона Кернкросса — «пятого» из «Кембриджской пятерки». И когда в январе 1941-го контакт советской разведки с Кернкроссом был восстановлен, информация от агента пошла валом.

Иногда люди, хорошо разбирающиеся в хитросплетениях советской разведки, обвиняют меня в том, что я смотрю на события «глазами Барковского». А как мне еще на них смотреть? Почему не доверять патриарху нашей разведки и его рассказам вот уж действительно из первых уст? Потому, здорово нарушая хронологию, начну с того, что` Владимир Борисович считал наиболее важным из всей многолетней работы Кернкросса на Советский Союз.

Шла Великая Отечественная война, Гитлер хвастался, что через неделю, ну, две-три, возьмет Москву, а по всем резидентурам было разослано срочное указание Центра: требуется информация об атомном оружии — любая. По Барковскому точно выходило, что первыми, и никак не связываясь друг с другом, откликнулись двое из «Кембриджской пятерки» — Дональд Маклейн и Джон Кернкросс.

Теперь, анализируя полученные материалы, можно смело сказать: именно Кернкросс совершил прорыв в атомной разведке. В третьей декаде сентября 1941-го он добыл полный текст доклада премьеру Черчиллю о возможности создания нового и неведомого атомного оружия. Доклад, написанный в трагическую для Советского Союза пору (немцы стояли под Москвой), добавил военному кабинету бриттов оптимизма. В нем утверждалось, что на создание атомного оружия потребуются, возможно, не десятилетия, как прогнозировалось ранее, а всего около двух лет, ибо английские и американские ученые работают с зимы 1940 года над проектом совместно, делятся достижениями и, терпя на некоторых участках временные неудачи, сообщают об этом друг другу, дабы не терять драгоценное время на негодные и исключительно дорогостоящие эксперименты.

Кернкросс сообщал и чисто технические подробности. Оказалось, две дружественные державы пришли к общему пониманию: супероружие реально создать, используя обогащенный уран.

Наверное, судьба. Ведь вряд ли далекий от физики и вообще от точных наук агент ставил целью добывать именно материалы по атомной тематике. Хотя, кто знает. Центр начал теребить резидентуры, требуя дополнительной информации по атому, а «пятый» был в этом смысле образцом дисциплинированности и исполнительности. Получилось так, что именно Кернкросс и во время и после войны постоянно присылал ценнейшие документы по атомной тематике. Так, в 1942 году именно благодаря ему разведке стало известно: к разработке грозного оружия подключилась Канада с ее мощными финансовыми ресурсами и довольно высоким научным потенциалом. Да, теперь как-то забылось, что среди создателей бомбы были и канадцы, некоторые из которых делились последними достижениями в этой области с английскими и американскими коллегами. О том, как внимательно и плодотворно следил «пятый» за развитием атомной промышленности уже после возникновения НАТО, напишу ниже.

А полный текст доклада из комиссии лорда Хэнки, полученный Центром в сентябре 1941-го, заставил высшее советское руководство понять: в случае удачного осуществления проекта мировая политика может претерпеть глобальные изменения. Пора мчаться вдогонку. Да и общая стратегия Второй мировой войны нуждалась в коренном пересмотре.

Необходимо поведать и еще об одном необычном обстоятельстве. «Мольера», «Листа», «Карела»… было невозможно зачислить в обычные агенты. Кернкросс, несмотря на все старания сменявшихся за годы его служения разведке кураторов, так и не сумел освоить элементарных технических навыков. Он не научился фотографировать документы. Все попытки воспользоваться фотоаппаратом в стенах секретных учреждений, где ему доводилось одновременно трудиться на британскую корону и серп с молотом, заканчивались неудачей. Не помогали и домашние тренировки с последними моделями маленьких американских фотоаппаратов, которыми время от времени исправно снабжали его советские резиденты. Пришлось смириться с техническими провалами Джона. Подвергая риску себя, связника, да и всю операцию, шотландец поздними вечерами передавал оригиналы материалов, «одолженных» из служебного сейфа, советским друзьям. Их привозили в резидентуру, переснимали, возвращали, и Кернкросс аккуратно вкладывал их в те же сейфы, откуда накануне изымал бесценные сведения.

Зато он преуспел в составлении информационных сводок. Кернкросс, как и Филби, был тут великолепен. Уж если Джон составлял для резидентов резюме какого-то доклада или важного сообщения, то умел сделать сообщение кратким, сжатым, доступным для понимания.

Он не был аналитиком, как все те же Филби и Зорге. Но в его составленных без всяких размусоливаний донесениях сразу бросалась в глаза суть, он умел выделить главное, не отнимая в Москве у работников Центра время на размышления, по какой же теме идет сообщение. Лаконичность Кернкросса экономила время, сложностей с переводом его сообщений не возникало. И это было очень важно. Ведь Джон передал в годы войны тысячи страниц секретнейших бумаг, информаций, некоторые из которых и сегодня имеют гриф секретности и недоступны для исследователей.

По Барковскому, уже в 1941-м, когда немца отогнали от Москвы, за изучение английского доклада по атомной тематике взялась, пусть и с некоторым объяснимым опозданием, только-только зародившаяся советская научно-техническая разведка во главе с будущим Героем России Леонидом Квасниковым. Сообщение пошло на самый-самый верх. Получило подтверждение предсказание некоторых советских ученых о реальности создания противником — немцами — и союзниками англичанами и американцами — атомной бомбы. Информация Кернкросса была подтверждена и источниками в Соединенных Штатах.

Определенную роль сыграли и казавшиеся поначалу непонятными сигналы из захваченных фашистами стран, в частности из Норвегии, где уже тайно велись работы по добыче урана, являющегося одним из важных компонентов в создании грозного оружия.

Не возвеличивая Кернкросса, ибо сделал он это сам и без моей помощи, надо признать: именно добытый им доклад заставил несколько припозднившееся поначалу советское руководство взяться за создание атомной промышленности. Атомная бомба, видевшаяся в начале войны несбыточной фантазией или делом весьма далекого будущего, предстала реальной угрозой. За ее создание надо было браться уже позавчера. И хотя положение на фронте оставалось, несмотря на разгром фашистов под Москвой, тревожнейшим, были предприняты первые шаги для хоть каких-то реальных действий.

И не вина Кернкросса, что истекающая кровью держава задержалась с реализацией атомных проектов. Впоследствии, до самых последних дней работы «Карела» на советскую разведку, добывать материалы для талантливых советских ученых во главе с великим Курчатовым пришлось опять-таки «Кембриджской пятерке». Кернкросс же, пусть и сам не подозревая об этом, первым зазвонил в колокол, точнее ударил в набат, пробудивший даже не от спячки, скорее от незнания, неведения.

Кем же был этот таинственный «пятый» по своей, по британской жизни? Если в библиографии книг, написанных о Киме Филби, насчитывается более 250 постоянно возрастающих наименований, то Кернкросс оставался, или ухитрился остаться, в относительной тени. Может, и к лучшему. Его непростая судьба сложилась все же без таких драматических коллизий, как у Филби, Берджесса и Маклейна. Вероятно, и потому, что был он гораздо незаметнее, не отличался открытостью и друзей имел немного. Замкнутый по натуре, Кернкросс всегда с трудом, в отличие от Филби, входил в новую компанию. Круг его общения был им же сознательно ограничен. Все это не вяжется с привычным обликом агента, источника, разведчика, который просто обязан быстро находить общий язык со всеми. Но Кернкросс и отдаленно не походил на типичного представителя этой древнейшей профессии.

Начнем с того, что он всегда болезненно ощущал свою оторванность от британского истеблишмента, в который столь естественно, еще будучи в животе у маменьки, вошли его коллеги. Сын мелкого торговца из Глазго, родившийся в Шотландии, не мог похвастаться ни славной родословной, ни обширными связями, ни хоть каким-то богатством. Там, где за других играло одно лишь имя, ему приходилось пробиваться стоическим упорством, работоспособностью, прилежанием. Пятый и младший сын в небогатой семье полагался только на себя. Вот к кому стопроцентно относится коронное английское self-made man — человек, сам себя сделавший. Он карабкался по ступеням социальной лестницы с упорством фанатика.

Окончил Гамильтон Акэдеми близ Глазго, где с 1930-го изучал политэкономию и языки. Немецкий освоил легко. Никогда бы Кернкроссу с его происхождением не добиться стипендии, дававшей право на стажировку во французской Сорбонне. Но он учился так, что не заметить юный талант было невозможно, и через два года он уже в Париже, где совершенствует свой французский, берется за изучение классической литературы. Любимым писателем сразу стал Мольер. Так и звучал его первый оперативный псевдоним, присвоенный в советской разведке.

Потом он начнет говорить по-итальянски и по-испански, читать на шведском и даже русском. В 1934-м полиглот пробивается в знаменитый Тринити-колледж в Кембридже. Здесь, ловя на себе кисло-презрительные взгляды родовитых соучеников, Кернкросс штурмует высоты, недоступные (или малодоступные) парню с его простецкими корнями.

Есть определенные основания предполагать, что свои антифашистские взгляды он проявил еще во Франции в 1932-м, сойдясь с местными студентами-коммунистами. Но не более того. Никаких вербовочных подходов к англичанину с их стороны и никакого проявления инициативы работать на Советы с его.

Но левые воззрения, царившие в Тринити-колледже, пришлись ему по душе. Он был даже более радикален, чем его будущие коллеги по «пятерке». Вступление в британскую компартию явилось логическим завершением ненависти к фашизму, пренебрежения фальшивыми британскими устоями. Он презирал лейбористов. Играли под левых, а при первой же необходимости резко меняли взгляды и уходили далеко вправо.

Быть может, взыграло и уязвленное самолюбие. Блестящего студента в Тринити так до конца и не признали своим.

Да он им и не был. Педантичный, кажущийся угрюмым, вызывающе плохо одетый, Джон не слыл скрягой. Но чтобы выжить, приходилось отказываться от столь любимого английским студенчеством pub crawling — ползания по барам. Он сторонился шумных компаний. Берег каждый пенс. В то же время даже несколько свысока смотрящие на Джона сверстники считали его парнем серьезным, обстоятельным, скромным.

И еще, повторюсь, исключительно скрытным. Даже о членстве Кернкросса в компартии догадывались немногие. Как известно, в советской разведке принадлежность к коммунистическим организациям афишировать запрещалось. Настоятельно советовали не светиться, не выражать левых взглядов публично, не ходить на митинги… И Кернкросс, не подозревая об уготованном ему поприще разведчика, делал все правильно, словно по наитию скрывая свои убеждения.

В 1936-м диплом был получен, репутация отличного студента завоевана, а знаниями языков, особенно французского, Джон выгодно отличался от большинства выпускников Тринити. Вообще англичан трудно назвать яркими полиглотами. Зачем учить другие языки, когда важнейший для мирового общения все равно английский? Кернкросс, тараня дорогу наверх, от общепринятого саксонского постулата отказался, что в будущем, при прочих равных, точнее неравных возможностях, всегда играло на руку ему и СССР.

Освоенные французский и немецкий наверняка помогли поступить в Форин Оффис. Настоящий прорыв для сына мелкого лавочника. А до его членства в компартии в то время так никто и не докопался.

Кроме «четвертого» номера «Кембриджской пятерки» — Энтони Бланта. Хотя Блант и был всего на несколько лет старше Кернкросса, это он, учась в том же Тринити-колледже, и сделался его научным руководителем: Кернкросс писал труд о французской классической литературе.

Можно ли было назвать отношения между аристократом Блантом и простолюдином Кернкроссом дружескими? Ни в коей мере. Достаточно было того, что они понимали друг друга. Энтони со своим научным марксизмом и Джон с выстраданным коммунизмом находили общий язык. Их доверие было обоюдным, хотя никогда и отдаленно не напоминало настоящей дружбы. Единомышленники? Да, но не друзья, скорее партнеры по общему святому для обоих делу борьбы с фашизмом.

Общался Кернкросс и с Гаем Берджессом. Их отношения с определенной натяжкой можно было считать на определенных временных этапах даже товарищескими.

В иных исследованиях значится, что Кернкросса, как и остальных членов «Кембриджской пятерки», завербовал все тот же сбежавший на запад советский резидент Орлов — Фельдбин. Действительности это не соответствует. Во Франции они не встречались. В Лондоне же их пути разошлись. Орлов был вынужден быстренько покинуть страну, оставив, кстати, часть сложных незавершенных задач на своего радиста Фрэнка (Фишера и будущего полковника Абеля), который, вероятнее всего, с Кернкроссом в середине 1930-х пересекался.

Перед вербовкой наступила некоторая заминка. Уединенный образ жизни Кернкросса, его скрытность и нелюдимость никак не позволяли проверить достоверность собранных на Джона данных. Советскому резиденту Арнольду Дейчу пришлось потратить довольно много времени и сил, чтобы провести требуемую Центром проверку. Нельзя сказать, что Кернкросса завербовал Блант. Хотя, да, именно Энтони, как, впрочем, Маклейн и Берджесс, по просьбе советской разведки дали свои характеристики упорному шотландцу. Отмечая, что он не слишком умеет вести себя в обществе, не относя Кернкросса к кругу близких друзей, все трое порознь не высказали никаких сомнений в его преданности коммунистическим идеалам. Подтвердили: хорошо образован, достаточно умен. Этого в принципе было достаточно.

Хотя возник и еще один объективный барьер, беспокоивший Центр. Джон Кернкросс потратил столько сил, чтобы пробиться поближе к английскому истеблишменту. Казалось невероятным, что он, пусть и человек идеи, пойдет на риск, забудет о карьере, поставит на кон абсолютно все, каторжным трудом добытое.

Колебания сомневающихся в Кернкроссе чекистов выглядели оправданными. Не обижая недоверием Бланта и его друзей, Центр одновременно обратился к другим источникам информации в левой студенческой среде. В них в ту пору недостатка не испытывали. И один из считавшихся наиболее проверенных, кому доверяли безгранично, помог окончательно отбросить возникшие было сомнения. И даже взял на себя трудную миссию конкретно поговорить с Кернкроссом о работе на Советы. Вскоре подтвердил: Кернкросс из тех, за кого он лично может ручаться.

Имя человека, завербовавшего Джона, пока называть рановато. Коммунист с ортодоксально суровыми взглядами, близкий к руководству компартии Великобритании, во время войны он некоторым, пусть и не столь блистательным образом повторил путь, пройденный Кимом Филби. Взглядов своих не скрывал, но проник в военную английскую разведку. Прожил довольно долгую жизнь, оставаясь преданным с юности впитанным идеалам. В различных исследованиях вербовке Кернкросса дается совершенно разная трактовка. Я же остановлюсь на этой, по разным причинам видящейся мне абсолютно правдоподобной, версии.

Джона Кернкросса приняли на государственную службу. Его связи на первых порах были весьма скудны, однако трудолюбие и способности могли превратить «Мольера» из Форин Оффиса в бесценного агента.

За Джона взялся опытнейший резидент советской разведки Арнольд Дейч. Вот уж кто досконально знал, как не загружать новичка непосильными — пока — поручениями. Как не отчитывать, а, наоборот, одобрять даже за не до конца проделанную работу. Не имевший никакой специальной разведывательной подготовки Кернкросс пытался с помощью Дейча освоить на ходу некоторые методы и приемы конспирации.

Не закрывая деликатную тему обучения, признаем, что квалифицированного агента, умевшего уходить от наружки и считывать оставленные условные знаки, из Кернкросса не получилось и близко. «Мольер» вечно и до конца своего служения разведке путал даты и время встреч. Мог явиться, да еще и припозднившись, совсем не в то место, что было несколько раз подробнейшим образом оговорено.

Не со всеми кураторами после Дейча находил общий язык. Ему претили невежливость, излишнее давление, не выносил он командного безапелляционного тона. Джон был силен совсем не вымуштрованностью. Пришлось мириться с некоторыми особенностями его поведения. Да и здоровье у Кернкросса было не очень. С детства плохо видел. Настоящие проблемы со зрением, а затем и со слухом начались где-то в 1943-м. Эти его физические недостатки замечали английские коллеги по службе и советские связники. Встречаясь с ними на улице, он всегда пытался идти с определенной стороны от работника резидентуры. Впоследствии разведка даже выделяла ему деньги на лечение. Помогало, честно говоря, плохо. С возрастом оглох на одно ухо.

Даже более-менее сносного водителя из Кернкросса не вышло. Однажды он с советским связником Питером (Юрием Модиным. — Н. Д.) чуть не засыпался на ерунде. Приехав на встречу с несколькими секретными документами, Джон забыл убрать ручку подсоса, и его машина заглохла на оживленном перекрестке. Все попытки завести мотор заканчивались неудачей. Предупредительный лондонский бобби, долго наблюдавший за страданиями водителя и волнениями сидевшего рядом с ним спутника, пришел на выручку. Залез в салон, уселся на шоферское место, снял ручку с подсоса и через минуту отогнал авто к обочине. Потом вежливо объяснил Кернкроссу его элементарную ошибку. Если бы полисмену пришло в голову проверить документы водителя и его седока, он бы наверняка заинтересовался: почему оказались вместе английский госслужащий и дипломат советского посольства? Ну а догадайся вежливый полисмен глянуть на прихваченные Кернкроссом бумаги, разведывательная карьера «Карела», да и его связника, оборвалась бы прямо на злосчастном перекрестке.

Каждая неумелая парковка Кернкросса привлекала внимание полиции. От встреч в специально приобретенной для ценного агента машине пришлось отказаться. Вероятность засыпаться на ерунде заставляла резидентуру прибегать к специфическим — и рискованным — способам связи. Увы, тут было никак не избежать личных и всегда таких непредсказуемых со стороны «пятого» встреч. Облюбовали лондонские окраины, поздними вечерами пустынные. А Джон, в очередной раз что-то напутав, приходил не всегда. Однако все эти обоюдные мучения стоили тех данных, которые добывал Кернкросс.

К тому же он четко подчинился указанию советских друзей: все внимание сосредоточивал именно на тех материалах, что требовались сейчас, сегодня. Подчиняясь требованиям разведки, отошел, к разочарованию хорошо его знавших соратников, от коммунистической партии. Разорвал связи и с бывшими знакомцами по левым митингам и прочим сходкам.

От него, поддерживавшего нормальные отношения с женским полом, можно было не ожидать каких-то эксцентричных выходок, типа тех, что до конца дней позволял себе Берджесс или иногда выкидывал истощенный постоянным нервным напряжением Маклейн. Он мало пил — тоже редкость, и, что высоко ценимо, совсем не болтал. Его надежность потрясала, перечеркивала все недостатки, которых набиралось немало.

В отделах США и Центральной Европы на безропотно-трудолюбивого новичка навалили столько работы. В 1937 году особенно много материалов шло в Германию и из Германии. Они тщательно обрабатывались «Мольером» — Кернкроссом. А в Москве докладывались наверх. На Кернкросса не могли нарадоваться.

Но в конце 1938-го «Мольера» перевели в министерство финансов. Он слишком отличался своей серой трудоголичностью и ярким талантом от людей из другого — высшего — круга, засевших в Форин Оффисе. Даже его единомышленник Маклейн из МИДа считал Кернкросса малообщительным, не слишком приятным, никогда не улыбающимся сотрудником. Одевался Кернкросс как попало. Вероятно, финансы были тут ни при чем. Возможно, демонстрировал презрение к устоям, презирал нормы, для себя неприемлемые. Он и тут, как и в Кембридже, не стал и не захотел стать «своим».

И был жестоко наказан «чужим» большинством. Формальным поводом для перевода в менее престижное министерство финансов объяснили недостатками в образовании: чего-то не закончил, где-то недоучился, недополучил лишнюю бумажку. Как бы то ни было, в казначействе «Мольер» попал в другие условия и обстановку. Оперативные возможности, и разведка это вскоре почувствовала, явно сузились.

Надо ли было заниматься перевоспитанием ценного агента? Излишние нотации, нравоучения могли обидеть или, еще страшнее, оттолкнуть. Кернкросса принимали таким, каким он есть. Ведь логично предположить, что в советскую разведку Джона, помимо прочего, привела как раз та ненависть к твердым и консервативным устоям, которые он не принимал с младых лет, против которых боролся, рискуя не только положением в обществе — жизнью.

В министерстве финансов он тоже очень старался. Его разведывательные возможности значительно сузились, но не иссякли. И вскоре полиглот и трудяга Кернкросс потребовался такому же трудоголику лорду Хэнки.

Коммунист по своим убеждениям и агент советской разведки, Кернкросс чудесно сработался с нелюбившим большевиков лордом. Хэнки подкупали не только трудоспособность, но и полная, на практике постоянно демонстрируемая преданность Джона. Стоило кому-то из политической ли, военной ли верхушки обойти Хэнки с секретными документами, не прислать ему засекреченный доклад или сообщение, не пригласить на очередное заседание какого-то комитета, как энергичный личный секретарь моментально посылал от имени лорда официальный и суровый запрос «обидчику». За редким исключением документы быстро досылались главе бесчисленных комиссий. Этим сложившимся сотрудничеством были удовлетворены и лорд Хэнки, и Кернкросс, не говоря уже о советской разведке.

А сообщения от Кернкросса в 1941-м пошли исключительно тревожные. Ему удалось передать телеграмму министра иностранных дел Идена о беседе Гитлера и наследного принца Греции Павла. Документ свидетельствовал: нападение на СССР неминуемо. Этот же вывод подтверждали письма в Форин Оффис английских послов в США и Швеции. Британская разведка сообщала о военных приготовлениях немцев в Германии и Финляндии. Тревожно звучали предупреждения посла из Турции: немецкие суда быстро перебрасываются поближе к черноморскому побережью СССР.

В четвертом томе «Очерков истории российской внешней разведки» приводятся такие цифры: «Об интенсивности работы с источником говорит отчет резидентуры, направленный в Центр 31 мая 1941 года. В нем, в частности, идет речь о направлении 60 пленок с материалами Кернкросса по разнообразнейшим аспектам — от военно-политических до чисто разведывательных».

Нападение на СССР грянуло 22 июня 1941 года, и Кернкросс без всякой раскачки приступил к обработке сообщений об отношении английской верхушки к нуждам Красной армии, о затягивании рассмотрения вопросов о военных поставках в СССР. Стало понятно, что союзники не торопятся направлять нам современное вооружение, не заботятся об увеличении объемов. Быть может, сегодня и звучат эти строки суховато. Но осенью 1941-го, когда судьба Москвы висела на тончайшем волоске, информация Кернкросса была исключительно востребована.

Но как когда-то в 1938-м, Кернкроссу, ставшему теперь «Карелом», пришлось подыскивать новое место службы. Лорд Хэнки поменял работу, а вслед за ним поисками иного вида деятельности пришлось заняться и его помощнику. Возникла сложнейшая проблема: работу во благо Советского Союза необходимо было продолжить. И на новом месте Кернкросс обязан был служить его интересам. Резидент Горский посоветовал попробовать устроиться в школу шифровальщиков в Блетчли-Парке.

Тут я должен снова обратиться к встречам с Владимиром Борисовичем Барковским. Считалось, будто к 1942-му англичане частично разгадали не только немецкие, но и советские шифры. Сообщения немецкого Генштаба, без сомнений, перехватывали и расшифровывали. Кое-какими данными даже делились с «этими русскими». Проникли ли бритты и в тайны нашего шифра? Некоторые специалисты считали, что подобное удалось. Но только не Барковский. Утверждения, будто во время войны разгадать советский шифр помогла найденная где-то в Финляндии полуобгоревшая книжка с кодами, Владимир Борисович высмеивал. В военные годы такого не было. И только после войны, в 1945-м, когда сбежал из Канады, переметнулся шифровальщик резидентуры Гузенко, а к работе подключился гениальный дешифровальщик Мередит Гарднер, англичане и американцы частично продвинулись в решении этой задачи.

А как же тогда с американской операцией «Венона», в результате которой «главный противник» — США вроде бы справился, пусть и задним числом, с расшифровкой советских телеграмм в Штаты? Как с арестами и последующей казнью супругов Розенберг и другими неудачами нашей разведки? Барковский внушал мне: шла игра спецслужб. Доказательств вины советских агентов не было. Легальными методами засадить их в тюрьму было невозможно. Вот и прибегали к давлению. Шантажировали вымышленными расшифрованными посланиями, выбивали признания из арестантов.

Как бы то ни было, проникновение в годы войны Джона Кернкросса в школу шифровальщиков в Блетчли-Парке можно считать серьезной удачей разведки. Джону снова помогло знание нескольких языков. На его низкое происхождение в жестокие военные годы было уже наплевать.

И машина под названием «Кернкросс» заработала на всю катушку. Тут, правда, возникал деликатный вопрос. Англичане, даже делясь с СССР расшифрованной немецкой информацией, никогда не выдавали своих источников. Наоборот, дурили нам головы, утверждая, что сведения добыты то в третьих странах, то благодаря немецким перебежчикам. Да и дележка информацией с русскими союзниками шла выборочно, иногда с большим опозданием. И справедливость в этом вопросе восстановил Кернкросс.

Однажды Черчилль попытался объяснить высшему советскому руководству такой вот «английский» стиль общения. Их «Сикрет интеллидженс сервис» была уверена, что немцам удалось завербовать нескольких высоких руководителей советского Генштаба. А раз так, то предоставлять всю информацию опасно. Ведь может произойти утечка.

Кернкросс не вникал в детали: эти телеграммы требуются русским в первую очередь, а те — во вторую. Материалы шли потоком.

Остановлюсь лишь на бесценных, что помогли выиграть небывалое за всю историю войн танковое сражение на Курской дуге. Это «Карел» еще в 1942 году передал попавшие к англичанам технические характеристики нового немецкого танка «Тигр». Смысл заключался в том, что стала известна толщина его брони, которую конструкторы из Германии не без оснований считали непробиваемой для советской артиллерии. К счастью, благодаря вовремя полученным данным у советских оружейников хватило сил и знаний для быстрого изготовления новых, гораздо более мощных, чем прежде, пушек и снарядов. «Тигров» уничтожали с размахом, который вгонял фашистов в панику.

К тому же «Карел» уведомил резидентуру, что немецкое командование полностью ознакомлено с дислокацией советских войск на Курской дуге. В результате нашему руководству удалось в последние перед битвой под Прохоровкой дни произвести их скрытую переброску. Вот что явилось полной неожиданностью для немцев.

Встречаясь со мной, один, увы, так и остающийся безымянным, но авторитетнейший генерал без излишних подробностей упоминал о коробочках с орденами, хранящимися в навечно засекреченных личных делах некоторых наших помощников. Можно смело предположить, что такой орден есть и в папке Кернкросса. Как раз за Курскую дугу он и был награжден орденом Красного Знамени.

Награду еще во время войны доставили в Англию. Резидент Крешин встретился с «Карелом», объявил о награде, вручил ее Джону. Тот был благодарен и тронут. Однако, согласно неписаным (или писаным?) правилам, орден был тут же возвращен резиденту, вложен в коробочку и снова проделал неблизкий путь — теперь из Лондона в Москву, где и суждено было боевой награде навсегда осесть в недоступном хранилище. Где теперь находится это прибежище тайн? По-прежнему ли в столице или переместилось куда-то, на иные наши необъятные просторы? Но это уже догадки, лирика…

Кернкросс же поменял работу в Блетчли-Парке на другой род секретной деятельности. В центральном аппарате СИС он анализировал расшифрованные телеграммы немцев о работе ее разведки в Советском Союзе и на Балканском полуострове. Знал многих немецких агентов и разведчиков по именам и псевдонимам. Надо ли говорить, что «знакомилась» с ними и советская разведка.

Тут Кернкросс попал в свою стихию. Множество материалов, поток информации, четкий анализ, передача документов связнику. В СИС ему было легче, чем в Блетчли-Парке. Отработанные коллегами материалы по инструкции должны были бы сжигаться. Но указание выполнялось далеко не всегда. Да и учета расшифрованных и уничтоженных телеграмм не велось. Так что «Карел» часто передавал в резидентуру оригиналы, которые можно было и не возвращать обратно.

Подчас его коллеги по СИС допускали и другие явные небрежности. Раз в неделю на своих вечерних дежурствах он просматривал материалы, получаемые другими работниками из самых разных регионов. Так, однажды ему прямо в руки приплыл список английских агентов в Балканских странах.

В другом случае пришлось дико рисковать. Кернкросс сумел достать ключи от сейфа собственного начальника, и когда тот отсутствовал, знакомился с материалами, которые для глаз рядовых сотрудников вообще не предназначались.

Осенью 1944 года Центр особенно заинтересовали директивы Гиммлера, которые не прошли мимо Кернкросса. Фашисты при отступлении предполагали создавать у себя в Германии и в других освобождаемых союзниками странах крупные подпольные группировки. Каждая должна была состоять из трех основных частей — разведки, саботажа и обеспечения собственной безопасности. Во главе — офицеры СС и преданные нацисты. Вся разветвленная организация строилась на принципе «пятерок». А для большей достоверности будущие руководители фашистского подполья могли уже в 1944-м для видимости подвергаться арестам, заключаться в тюрьмы и концентрационные лагеря. Гиммлер, Кальтенбруннер и Борман управляли бы всем этим адовым механизмом из своры головорезов, обученных изготовлению и применению химических, отравляющих, ядовитых, взрывчатых веществ и прочих средств террора. Но в полной мере наладить нечто вроде партизанской борьбы на собственной территории у фашистов не получилось. В чем помогло и предупреждение, переданное Кернкроссом.

Он проработал в СИС до конца войны. Связь с советской резидентурой не прервалась и после ухода со службы, когда вернулся в министерство финансов, а затем и в министерство снабжения.

Одно время казалось, что возможности добывать секретную информацию резко сузились. Или не нашел «Карел» общего языка со связником, приехавшим на смену Крешину? Но потом, в 1947 году — новый всплеск. Сошелся характерами с разведчиком — новичком Юрием Модиным, полностью доверял ему. Методы работы Кернкросса оставались прежними. Поздними вечерами где-нибудь на окраине Лондона «Карел», так и не прибавивший в техническом образовании, передавал документы молодому связнику. Ночью их фотографировали, а ранним утром новая встреча, возврат сфотографированного. И опять встреча — через месяц.

По некоторым данным, Кернкросс снова по-настоящему развернулся в 1949-м. Есть основания считать, что, занимая довольно скромный пост, он имел доступ к вроде бы малозначащим и чисто финансовым документам. Однако они имели большую ценность для нашей разведки. Касались только создаваемой и на первых порах до конца непонятной для СССР организации — НАТО. Но, используя простую арифметику, — сколько и на что тратится, куда направляются фунты стерлингов из государственной казны, можно было отследить, на что конкретно идут широкой рекой льющиеся денежные потоки. «Карел» так поднаторел в этой секретной бухгалтерии, что работал абсолютно безошибочно. Порой в Москве узнавали о предполагаемом вливании, к примеру, в норвежскую армию, гораздо раньше, чем в Осло. Благодаря по-британски скрупулезным денежным отчетам удалось выяснить, какие огромные инвестиции вкладываются в производство атомного оружия. Перестало быть секретом и расположение атомных объектов. Ведь английские финансовые органы аккуратнейшим образом следили, чтобы деньги поступали в самые разные страны и точно в срок, и по назначению. Следила за этим и советская разведка.

Да, Кернкроссу не хватало гениальности Филби, блеска умеющего наладить контакт со всеми Берджесса, интеллекта Маклейна и аристократических связей Бланта. Но Джон никогда не был скромным винтиком в отлаженном разведывательном механизме. Он извлекал, вычерпывал до дна все ресурсы, до которых добирался с риском и с усилиями раба на галерах. То, что мог пропустить, оставить без внимания фонтанирующий новыми идеями Гай Берджесс, никогда не ускользало от пристального внимания Джона Кернкросса. Его невысокое положение чиновника среднего ранга компенсировалось смелостью и усердием. В разведке он совершил то же, что и в профессиональной карьере. Вопреки всему добрался до нужного результата.

Его рисуют бережливым от рождения шотландцем низкого происхождения. Но почему тогда Джон пользовался таким успехом у прекрасного пола? Среди его подруг жизни была красивая американка, затем игривая англичанка, а потом и верная жена. И если он был настолько скуп, то почему, как и четверо остальных его коллег по работе на советскую разведку, конечно же, и не подозревая о их отказе, отверг установленную ему товарищем Сталиным в 1945 году пожизненную пенсию в тысячу фунтов стерлингов в год — сумму по тем временам солидную. Между прочим, другим его сотоварищам денег предложили все же чуть-чуть побольше. Даже Советы, возможно, и без всякого умысла, капельку сэкономили на своем вернейшем друге. Не родственник же короля, как Блант.

Тут я подхожу без всяких предисловий к заключительной части саги о Кернкроссе. Он все же попал под колпак контрразведки. МИ-5, навострившаяся на отлове немецких шпионов, взялась после войны за своих. Замечал ли он наружку? Принял ли всерьез первый допрос, устроенный ему в сентябре 1951 года? Уверен, что да. За годы работы с нами — будем считать, что 15 лет, — «Мольер», «Лист», «Карел», Джон Кернкросс превратился в опытного разведчика.

Особенно насторожили вопросы о принадлежности к компартии. Об этом, по примеру американцев, и в Англии спрашивали всех и каждого, кто был раньше замечен в симпатиях к «левым». Бытует версия, что все документы, собранные британскими спецслужбами о членах английской компартии, сгорели в канцелярии знаменитой лондонской тюрьмы Уормвуд-Скрабс.

Но правда ли, что все дела на членов компартии исчезли? Или это уловка, вымысел, призванные успокоить, притупить бдительность? Как бы то ни было, Кернкроссу доступ к секретным документам официально закрыли.

Всплыла и еще одна деталь. При обыске на квартире сгинувшего Берджесса обнаружили некие письма, вроде бы содержащие секретную информацию. Нашелся и свидетель, подтвердивший, что почерк неизвестного автора напоминает почерк Кернкросса. Но Джон сумел доказать, что никаких секретов бумаги не содержали. Это всего лишь записки, которыми обменивались между собой госслужащие. Тут Кернкросс «припомнил» главное: письма эти написаны аж в 1939 году. В результате обошлось без ареста, однако с государственной службы Кернкросса быстро уволили.

Он залег на дно — то ли покинул Лондон и уехал в родную Шотландию. То ли махнул за границу, что было сомнительно, ибо это еще больше насторожило бы МИ-5.

Тем временем скандал со сбежавшими в СССР Берджессом и Маклейном затихал, потом вдруг разгорался нежданно ярким пламенем. А Кернкросс все пережидал, не появлялся на людях. Где-то и как-то скрывался. Умение не вылезать, затаиться, переждать — тоже важное для разведчика качество. Вильям Фишер — Рудольф Абель в своих рекомендациях юному поколению нелегалов вспоминал, что иногда этот уход в себя, полное исчезновение могли в силу обстоятельств продолжаться и полгода, и дольше.

Все же настойчивый и смелый связник Юрий Модин отыскал, «выкараулил» подопечного. Приблизился к нему сзади и громко, а как было иначе при некоторой глухоте Джона, назначил место и время встречи. «Карел» кивнул. Он понял и пришел.

К тому времени в Центре осознали: отношения с Кернкроссом пора прекращать. Навсегда. Ему было решено предоставить некую сумму, которая позволила бы относительно безбедно пережить года полтора-два. При последней встрече с Модиным «Карел» высказал предположение: о его членстве в партии знали немногие, значит, выдал кто-то из близких. Следователям он объяснил свое раннее увлечение марксизмом ошибками молодости, юношеским максимализмом. Заверил связника, что никаких видимых ошибок не допускал. Со сбежавшими Берджессом и Маклейном несколько лет прямых связей не поддерживал. У контрразведки нет против него ничего конкретного. Так, подозрения, домыслы. И намерен он держаться твердо.

Перед тем как произнести последнее «прощай», связник передал Джону Кернкроссу пакет с деньгами. Тот кивнул, положил конверт в карман. Эпопея подошла к концу.

Разведке оставалось ждать, как будут развиваться события и не дрогнет ли Кернкросс на неизбежных допросах. Ведь он столько знал. Под угрозу попадал самый ценный из «пятерки» — Ким Филби. Расколись «Карел», выложи хоть немногое (ему, как и Энтони Бланту, в обмен на сотрудничество со следствием обещали иммунитет от судебного преследования), и Филби попадал бы в положение безвыходное.

Что же произошло с Кернкроссом в дальнейшем? Пишу лишь то, о чем уже сообщалось в различных книгах о «Кембриджской пятерке», в том числе и в «Очерках истории российской внешней разведки», а также в воспоминаниях Кима Филби и в работах последнего связника Кернкросса полковника Юрия Ивановича Модина. Не претендую на полную достоверность и полноту. Ведь в отличие от Филби и Бланта был Джон Кернкросс фигурой далеко не публичной. Он всегда уходил, точнее, умело прятался в тень. От встреч с журналистами уклонялся, дав лишь в конце жизни два-три довольно невнятных интервью.

После прекращения отношений с советской разведкой последовали новые допросы. Следователь Уильям Скардон, буквально на пустом месте расколовший помимо нашего ценнейшего атомного источника Фукса и нескольких других агентов, с нашей разведкой связанных, был мастером своего дела. Это он уже потом допрашивал и Джорджа Блейка. Однако, если судить по тому, что Филби в конце концов так и не арестовали, Кернкросс все же хранил молчание. Или, по крайней мере, сумел не дать никаких конкретных показаний против Кима. Единственным последствием работы следствия стал отъезд Кернкросса из Британии. В связи с этим можно предположить, что «Карел» признался в работе на советскую разведку в военные годы и на том остановился. Иначе вряд ли бы его выпустили. После этого его видели в Канаде, где, по некоторым данным, он трудился преподавателем. Потом вернулся в Европу: в итальянской столице полиглот Кернкросс работал в международной организации под эгидой ООН. Личная жизнь складывалась удачно: всегда окруженный молодыми спутницами, одиночества он не испытывал.

После бегства Филби из Бейрута в 1963 году его снова подвергли допросам. МИ-5 разобралась в том, что` за информация передавалась Кернкроссом в Москву. Судебному преследованию он не подвергся, что подтверждает предположение о предоставленном ему судебном иммунитете.

Наступила середина 1960-х. Кернкросс переехал во Францию. Там в Нормандии поселилось немало его соотечественников, соблазненных невысокими, по сравнению с Великобританией, ценами на недвижимость.

В 1981-м неугомонная премьерша Маргарет Тэтчер вдруг со свойственной ей излишней экспансивностью взорвала тишину. Некоторым образом нарушив обещание о судебном иммунитете, она заявила в парламенте, что Кернкросс был завербован советской разведкой.

Умело избегая просьб журналистов об интервью, Кернкросс все же был вынужден согласиться на пару встреч с настойчивой прессой. Ответы были туманны, неконкретны. Французам, кстати, он счел возможным поведать немножко больше, чем соотечественникам. Так, заявил, что, возможно, придет день, когда люди поймут, почему молодой англичанин, обладающий интеллектом, решился на им совершенное.

В начале 1990-х знакомые французские журналисты рассказывали мне, работавшему тогда собственным корреспондентом в Париже, что «можно попытаться съездить на побережье, если один бывший русский шпион согласится дать интервью». Как стало ясно позднее, речь шла о Кернкроссе. Из всей «Кембриджской пятерки» один лишь Кернкросс оказался долгожителем. Он скончался в Ницце в 1995 году, дожив до 82 лет.

Его работы по истории любимой французской литературы, опубликованные на склоне дней, отличались конкретикой. Случайно ли, что человек, первым псевдонимом которого было имя великого француза Мольера, и закончил свой путь в этой жизни изданием многолетнего исследования «Гуманизм Мольера»?

Теперь о личности более яркой — Энтони Бланте — «Тони», «Джонсоне», «Яне». Блант, родившийся в 1907-м и почивший в 1983 году, — одна из наиболее загадочных и в то же время публичных фигур «Кембриджской пятерки».

Вот кто преуспел в этой жизни. Он был выдающимся ученым — искусствоведом-академиком и литератором, Хранителем (с заглавной буквы) королевских галерей и профессиональным британским контрразведчиком. А еще, что для нас самое главное, Энтони Блант долгие годы успешно, бескорыстно и исключительно активно работал на советскую разведку.

Блант был неимоверно ценен тем, что, помимо всего прочего, поставлял политическую, подчас стратегическую информацию. Общаясь с самыми верхами, будучи одним из истеблишментом избранных, он приносил такое, о чем другие не могли и мечтать. По существу, сэр Энтони и вершил политику, а его выводы о прошедших событиях и предсказания о грядущем аккуратно ложились на лубянские столы.

Никогда ни намека на имена источников. Ни единой, как впрочем, и у остальных известных миру четырех его коллег, просьбы о деньгах. Им двигала только идея.

По материнской линии Блант состоял в родстве, пусть и далеком, с королем Георгом VI. Чтобы понять, откуда берет начало его род, кинем взгляд на генеалогическое древо Блантов. Мать Энтони была двоюродной сестрой графа Страфмора, дочь которого леди Элизабет Бойес Лайон вышла замуж за короля Георга VI. То есть Блант являлся и родственником поныне здравствующей королевы Елизаветы II.

Его отец Артур Воган Стэнли Блант— священник англиканской церкви, а потом и один из ее столпов — человек взглядов строгих, даже суровых. Словно по наследству они передались и сыну Энтони.

Около пятнадцати лет жизни юный Энтони провел в Париже, где работал отец. Естественно, выучил французский. А сама атмосфера города искусств приобщила к живописи. Ее изучение превратилось в страсть, профессию, любимое до конца дней дело жизни.

Понятно, что перед потомственным аристократом Блантом легко открывались любые двери. Сначала привилегированная школа в Мальборо, где учились дети родов, близко стоящих у трона. Затем в 1926 году судьбой запрограммированное поступление в Тринити-колледж в престижнейшем Кембридже. Блант изучал точные науки. И хотя первый курс окончил с отличием, преуспев в математике, решил заняться шлифовкой французского языка и взяться за немецкий. Здесь его тоже вскоре официально признали лучшим студентом, чье первенство не оспаривалось и не подвергалось сомнению.

Знание языков подсказало и переход к юношескому увлечению — истории искусств. Кроме того, студенту старшего курса Бланту поручили, как это принято в Англии, тьюторство — опеку над новичками. Высокий, мощный, атлетического сложения тьютор (наставник) невольно внушал уважение студентам начальных курсов. А когда они понимали, какой великолепный ум взял над ними шефство, чувство уважения невольно переходило в преклонение.

Блант умел держать разных людей, не только студентов, на отдаленной дистанции. Изредка его упрекали в чрезмерном тщеславии, излишних проявлениях аристократизма. Вероятно, это умение держать дистанцию, «вычислять» своим стальным взглядом людей, сортировать их на нужных и не очень помогало ему и как прирожденному разведчику. Энтони твердо знал, кто может пригодиться ему и нам в дальнейшем, а от кого лучше поскорее отделаться, не теряя времени и не обременяя себя вступлением в близкие отношения. Да, своеобразный цинизм, некая доведенная до автоматизма селекция и превратили Энтони Бланта в отличного вербовщика и результативного агента.

В Тринити-колледже он состоял в кружке «Апостолов» — своеобразном закрытом клубе с левым уклоном. Сначала ввел туда ближайшего друга Гая Берджесса. А потом, как следует познакомившись в 1932 году с Кимом Филби, и его. Тот формально так и не присоединился к «Апостолам», но все трое сошлись во взглядах. Люди одного высшего круга, они смотрели на происходившее в мире с одних позиций. Объединяла ненависть к фашизму.

Но вряд ли Энтони догадывался в 1934-м, что его приятель Филби уже связал судьбу с советской разведкой и в его группе уже состоял друг Бланта — Гай Берджесс.

Гая и Энтони связывали и духовная, и, без этой откровенности не обойтись, физическая близость. Ведущим тут являлся Берджесс, а Блант оставался ведомым, испытывавшим к Гаю уважение и любовь. Это и помогло Гаю найти подход к далекому от политики Энтони. Он старался внушить ему, что лишь марксизм способен спасти его любимое искусство от увядания, на которое оно было обречено в буржуазном капиталистическом обществе.

Блант так и не превратился в коммуниста, но старания друга Гая не пропали даром. На время он проникся идеалами марксизма, позволил Берджессу увлечь себя новыми, раньше такими чуждыми идеями.

И когда после войны левые взгляды аристократа Бланта померкли, стерлись, то чувства к Берджессу, дарившему ему в молодости счастье общения и близости, остались. Это сыграло значительную роль и при работе на советскую разведку. Здесь Гай пошел до конца, искренне считал себя настоящим разведчиком, а Блант после кончины Берджесса в Москве позволил себе сбросить с души тяжкий, давивший на него груз.

И если существуют среди историков разведки споры и разногласия, кто кого из «пятерки» завербовал, привлек, обратил в свою веру, то относительно Бланта сомнений нет. Когда Филби попросил Берджесса приглядеться к окружавшим их друзьям, проанализировать, кто смог бы верно работать вместе с ними, принося наибольшую пользу, то Гай сразу подумал о Бланте. Мог ли Энтони не дать согласие лучшему другу?

В свою очередь, есть основания полагать, что уже сам Блант привлек к работе на СССР способного студента из Кембриджа по имени Дональд Маклейн. Впрочем, эту ценнейшую заслугу приписывают по крайней мере еще двум гражданам Великобритании и одному россиянину.

Если считать весну 1934-го приобщением Берджесса к советской разведке, то Блант примкнул к сотрудничеству с ней чуть позже. Признаем, что для этого Берджессу пришлось потратить немало времени и сил. Блант с пренебрежением относился к активной политике. Митинги, демонстрации, многочасовые дискуссии, которыми так увлекались в Кембридже, были не для него. Но Берджесс пытался заинтересовать, втянуть Бланта в политическую борьбу. И отпрыск аристократического рода поверил, пошел за ним.

Блант побывал в Италии и в Германии. Было ясно, какие силы пришли к власти в этих странах. Несмотря на то, что Энтони боготворил Рим с его глубочайшей культурой, он не мог принять фашиствующего дуче Муссолини, а Гитлер и вовсе вызывал у него отвращение. Вот, собственно, и ответ на вопрос, почему аристократ королевских кровей сделал необычный выбор в пользу другой, казалось бы, абсолютно чуждой ему страны — СССР.

Тут довольно кстати пришлась и поездка в Советский Союз. Говоря без обиняков, она была организована в 1935 году опытнейшим разведчиком — нелегалом Арнольдом Дейчем и преследовала сразу несколько целей. Во-первых, идеологически обработать Берджесса, Бланта и еще ряд английских студентов. Во-вторых, в случае возникновения подозрений со стороны британских спецслужб в наличии у них просоветских взглядов все визитеры могли бы легко откреститься от СССР: увиденное в Москве и в Ленинграде якобы вызвало у них отторжение от Страны Советов.

Группу молодых студентов принял главный теоретик и толкователь марксизма-ленинизма, тогда еще не попавший в сталинскую мясорубку Николай Бухарин. Уже это говорит о том, какое значение придавали визиту.

Блант был в восторге от Эрмитажа, он на время поверил, что именно марксизм укрепляет культуру и делает ее более доступной для всех. Остальное же увиденное если и не ввергло в уныние, то не произвело на него впечатления, на которое рассчитывали его пригласившие. Трудно говорить об остальных членах группы, но Блант не испытал от поездки в СССР особой радости. Явная бедность, отсутствие того элементарного, без чего не мыслил себе существования любой имеющий работу британец, наконец, бросавшийся в глаза бюрократизм убедили Бланта в том, что он никогда не смог бы обосноваться в такой стране, как эта.

И если еще один будущий активнейший член «пятерки» Дон Маклейн мечтал, что когда-нибудь сможет преподавать английский язык советским детям, то отторжение Бланта было окончательным. Он уже тогда осуждал начавшиеся сталинские репрессии, считая их несовместимыми с истинной демократией.

Но на его отношениях с резидентом Арнольдом Дейчем, с которым познакомил все тот же Гай Берджесс, это не сказалось. Идеи национал-социализма, которыми постепенно проникались некоторые представители знатнейших британских родов, воспринимались тонкой душой Бланта как еще гораздо большая угроза. Он не выбирал из двух зол, нет. Все же марксизм невольно проникал в сознание образованнейшего Энтони. Да и Гай Берджесс так настаивал, был столь красноречив и убедителен. Блант, как я уже говорил, бывал и в Германии. Увиденное там привело к пониманию: тут уж или — или. И выбрал борьбу против Гитлера.

Источник НКВД Энтони Блант приступил к работе. А она была исключительно ответственной. Именно ему поручалось подыскивать подходящий человеческий материал для возможного использования в советской разведке. Некоторые, как и Блант, фашизм ненавидевшие, соглашались. Среди удачнейших вербовок, помимо Дональда Маклейна и Джона Кернкросса, судя по всему, еще несколько человек.

А вот на сынке американского миллионера Майкле Стрэйте попытавшийся завербовать его в 1937 году Блант споткнулся. Впрочем, все это вылезло наружу позже, а пока Блант превратился в активного члена «Кембриджской пятерки».

Блант работал преподавателем в университете, выпустил книгу по истории итальянского искусства 1450–1600 годов. Началась Вторая мировая война, и таким, как он, предоставляли отсрочку от армии. Но в 1939-м Блант от нее решительно отказался. Причины вовсе не в связях с советской разведкой. Патриот Энтони Блант счел невозможным отсиживаться на теплом преподавательском местечке.

Его ждали краткосрочные военные курсы в графстве Хэмпшир, однако через некоторое время способный слушатель был отчислен. Внимание, это прозвучал первый и тревожный звонок из студенческого прошлого. Бланту припомнили и поездку в Советский Союз, и статьи в левом журнале, так и называвшемся «Лефт».

Но Энтони не дрогнул, обратился в министерство обороны с письмом, в котором твердо сообщал, что посетил СССР с чисто научными искусствоведческими целями. Марксистом себя не считает. Вот это было чистой правдой, о чем свидетельствовали некоторые приложенные к письму книги и статьи по искусству. Помог и брат со своими связями в верхах.

После изучения досье Бланта его простили. Британской армии, да и не только ей, разведке тоже, были крайне нужны патриотично настроенные молодые эрудиты. Впрочем, для начала выпускника Кембриджа капитана Энтони Бланта определили в военную полицию. Последовало бессмысленное времяпрепровождение на границе с Бельгией. И отсюда Бланта по его просьбе вытащили друзья, особенно старался Берджесс.

В итоге искусствоведа Бланта послали в Булонь. Здесь, во Франции, его знания французского и немецкого были использованы по полной. Подразделение Бланта вылавливало в этом порту немецких шпионов, препятствовало проникновению диверсантов. Французы потом отметили подвиги английского аристократа, наградив его высокой национальной наградой — орденом Почетного легиона. А англичане повысили в звании.

Началось наступление немцев, и Блант вновь проявил полное хладнокровие. В момент, когда многие офицеры Британского экспедиционного корпуса во Франции дрогнули, он сохранил спокойствие. Это и помогло вывезти его подразделение с континента на остров без серьезных потерь. Такое умение держать себя в руках, не предаваться панике было характерно для Бланта.

И было замечено окружающими. Про левые увлечения больше и не вспоминали. По рекомендации его приятеля Виктора Ротшильда к Бланту начали приглядываться люди из контрразведки. Отпрыск из знаменитой семьи банкиров хорошо знал и Энтони, и Берджесса с Филби. Рекомендация миллионера значила многое. Ротшильд всегда восхищался феноменальной памятью Бланта, который поражал его доскональным знанием любых мало-мальски важных дат, фамилий, событий… Если бы он догадывался, как ценили эти же качества своего агента «Тони» и в советской разведке.

Вскоре Блант переменил место службы, выполнив тем самым задание резидента «Генри» (Горского) и проникнув в МИ-5.

Поначалу со связью было туго. Ему удавалось передавать редкие донесения из Франции через Гая Берджесса, который отдавал их связникам в Париже, а потом те переправляли их в Центр. Служба в МИ-5 давала гораздо больше возможностей для выполнения заданий советской разведки, чем его короткое пребывание в военной полиции. Тем более отделу Бланта поручалась важная задача: контрразведывательная работа в армии Его Величества плюс обеспечение безопасности предприятий, связанных с военной промышленностью. Он получил допуск к секретным документам. Резидент Горский взял его под свою твердую опеку. Потом с ним работали и другие сотрудники разведки, последним из которых стал совсем тогда молодой Юрий Модин.

Новичка в МИ-5 приметили. Вскоре продвинули по службе, назначив только-только пришедшего офицера заместителем начальника отдела. И Блант, успешно работая на контрразведку, успевал ночами переписывать захваченные домой документы, которые, с его точки зрения, представляли интерес для Москвы.

Он пересылал дешифровки немецких телеграмм о перемещениях вермахта, сообщал о деятельности абвера в Скандинавии, Турции и на Ближнем Востоке. В Швеции усилиями «Тони» активность немецкой агентуры была, по существу, сведена к нулю: он передал Центру список с фамилиями 125 работавших на Рейх немецких разведчиков и их местных источников.

И еще один связанный со Швецией эпизод, возможно, малоизвестный даже тем, кто в последние годы занимался так называемым «делом Валленберга», исчезнувшего после войны то ли в сталинском ГУЛАГе, то ли еще в тюрьме безжалостно расстрелянного. Не умаляя заслуг шведского промышленника в спасении возможных жертв нацизма, все же признаем: это при его посредничестве немцы пытались начать сепаратные переговоры и выйти на английского премьера Черчилля.

Так, именно Валленберг, участвовавший в англо-шведских торговых переговорах, доставил летом 1943 года в Англию конкретные предложения группы оппозиционеров из Берлина. Валленберг сообщил одному из военных помощников Черчилля, что они исходят от людей, чьей целью является физическое устранение Гитлера. А дальше все та же песня: немцы прекращают борьбу с союзниками и все свои силы перебрасывают на Восточный фронт…

И тут премьер Великобритании, в отличие от Валленберга, проявил политическое благоразумие. Документы, подсунутые помощником — майором, навечно застряли у него в сейфе, ходу им дано не было. Вскоре об этом Блант известил Москву. Пусть узнают о не слишком дружелюбном по отношению к СССР поступке шведа и те исследователи, что выставляют Валленберга рыцарем без страха и упрека. Упрекнуть шведского миллионера, пусть и с трагической судьбой, есть за что! Как и искренне ему, его близким посочувствовать.

Незаурядность Бланта, умение принимать быстрые решения, широкий круг знакомств явно выделяли его из общей массы соплеменников. Дисциплинированность и пунктуальность, не столь свойственные людям его круга, подкупали. Толкового офицера приметил заместитель начальника МИ-5 Гай Лиделл. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что на этом сближении Бланта с ним настаивала советская резидентура.

Блант получал одно повышение за другим. Вот он помощник начальника другого крупного управления, затем поднимается еще выше. В 1943 году уже носит звание майора. И, непостижимо каким образом, однако успевает читать лекции студентам Лондонского университета, особо выделяясь филигранным знанием итальянской живописи Средневековья. Кстати, есть сведения, что порой в сложные моменты, когда решалась судьба «Кембриджской пятерки», его встречи с сотрудниками советского посольства происходили прямо после того, как прочитавший лекцию Блант спускался с кафедры.

Непонятно, откуда брались время и силы, но при всей своей занятости и работе на две разведки Блант еще во время войны по поручению королевской семьи принялся составлять опись рисунков, принадлежащих правящей династии. Бывал в Виндзорском дворце, удостаивался высочайших аудиенций, словно готовя некий задел на послевоенное будущее.

Крепли его отношения с Лиделлом. Завязалось нечто вроде дружбы с Диком Уайтом — еще одним представителем руководства МИ-5. Через несколько лет именно Уайт встал во главе всей английской разведки. С Блантом они встречались не только на службе. Вместе отдыхали, расслаблялись в доме все того же невольно помогавшего Бланту Виктора Ротшильда. Банкир сдал Энтони свой особняк, предпочитая жить не в Лондоне с его бомбежками и затемнениями, а где-то за городом. В раскованной обстановке Бланту было легче разговорить своих начальников. Да они и сами частенько обращались к способному офицеру за дружеским советом. Так Блант заранее узнавал о том, какие действия собирается предпринимать английская контрразведка против представителей различных посольств, в частности советского.

Именно люди из «Кембриджской пятерки» предупреждали о предстоящих мероприятиях британской контрразведки. Благодаря Филби, Бланту, Кернкроссу не произошло ни единого провала. В частности, Бланту удавалось уведомлять резидентуру о том, что кто-то из сотрудников посольства попадал или должен был попасть под колпак МИ-5. Меры по обеспечению их безопасности принимались безотлагательно.

Бланту принадлежит подробнейшая теоретическая разработка о действиях службы наружного наблюдения. На ее подготовку ушло несколько месяцев. Конечно, эффективность английской наружки резко возросла. Но как противоядие «Тони» передал копию своего доклада советской резидентуре. Это спасло многих агентов и разведчиков. Зная методы работы английской контрразведки, было легче уходить от наблюдения.

Чтобы внедрить свои идеи в повседневную практику работы наружного наблюдения, Блант сам взялся за непосредственное руководство этой службой. Оно продолжалось недолго, но Энтони многое дал подчиненным. Каждую неделю лично встречался с сотрудником, занимавшимся разработкой того или иного иностранного гражданина, попавшего под подозрение. Ставил индивидуальную задачу, а уже через семь дней ему докладывали о ее решении. Есть сведения, звучащие, на мой взгляд, несколько парадоксально. Не кто иной, как довольно далекий от техники Блант ввел в практику наружного наблюдения новые чисто технические элементы.

Интересно, что разведчики до сих пор считают, что эта теоретическая и практическая работа Бланта является одним из действенных методов борьбы с наружкой, а разработанная им система обнаружения наружки используется даже сегодня.

Одновременно «Тони» передавал и важнейшую политическую, стратегическую информацию. Так, Блант был одним из тех, кто сообщил Центру о переговорах, которые вел с американцами обергруппенфюрер СС Вольф. В обмен на прекращение войны на Западе личный представитель Гиммлера гарантировал, что войска Германии будут действовать только против СССР. Сталин обратился за официальными разъяснениями к Англии и США, намекая на то, что об этих тайных переговорах станет известно всему миру. Опасаясь позорной огласки, те отказались от сепаратных сделок с представителями фашистской Германии.

Это и благодаря Бланту Центру стало известно о секретных сепаратных переговорах с Италией, которые вели Англия и США с помощью Ватикана. Муссолини был свергнут, арестован, и союзники, не поставив в известность Советский Союз, подписали перемирие с главой нового итальянского кабинета министров. Предприняв официальный дипломатический демарш, правительство СССР добилось согласия ошарашенных союзников тоже подключиться к этим переговорам. Через некоторое время новый кабинет министров Италии был официально признан Советским Союзом, а США и Англия были даже вынуждены согласиться с предложением Москвы о создании комиссии для ведения переговоров с государствами, пытающимися выйти из-под влияния Рейха.

Однако неверно было бы представлять Бланта этаким засевшим в кабинете стратегом-теоретиком. Он был и типичным разведчиком, работавшим «в поле». Но одно задание, полученное им от советского резидента, поначалу показалось совершенно невыполнимым. Британской контрразведке во что бы то ни стало хотелось добраться до дипломатической почты стран-союзниц и правительств государств, выбравших местом постоянной эмиграции Лондон. В годы войны переписка иностранных посольств со своими правительствами велась интенсивнейшая. Понятно, что и сведения в ней содержались ценнейшие. Иногда англичанам удавалось переснять их. Теперь же было приказано поставить добычу такой информации на поток.

И Блант изобрел простой, надежный способ. Специально для того, чтобы завладеть почтой хотя бы на несколько часов, под разными предлогами задерживался вылет самолетов. Дипкурьерам вежливо предлагалось уложить почту в «надежный» сейф прямо в аэропорту, самим запечатать его и отправиться на отдых в ближайшую гостиницу. Потом через несколько часов они же открывали сейф, вынимали содержимое и готовились к объявленному, всегда срочному, вылету. Даже не подозревая, что сноровистая команда Бланта научилась вскрывать содержимое запечатанных вализ, быстро переснимать документы и, не оставляя никаких следов, возвращать документы сначала в дипломатические вализы, а затем и в сейф.

Документы из Бельгии, Дании, Польши, Чехословакии, нейтральных Швеции и Швейцарии переснимались быстро и аккуратно. Наибольший интерес для Центра представляла почта польского правительства в изгнании. Этот интерес Блант щедро удовлетворял: надо ли говорить, что содержание переписки становилось известно и в Москве.

Ким Филби в своей книге «Тайная война» вспоминает, что эта система дала осечку лишь однажды.

А доступ к дешифрованным немецким телеграммам позволял держать Москву в курсе всех событий. Из всех специальных служб Великобритании служба дешифровки заслуживала особых похвал. Жаль только, что не все тексты перехваченных и расшифрованных немецких сообщений передавались русским союзникам. Блант восполнил этот серьезный пробел.

Трудно представить, но Блант превратился и в отменного вербовщика. Да, пришлось отбросить некоторое свойственное ему высокомерие, перевоплощаться (на время) из аристократа в рубаху-парня. Согласно полученной директиве его «клиентами» должны были стать в основном деятели иностранных правительств, осевшие в Лондоне. И «Тони» не разменивался по мелочам. Вербовал министров, перспективных зарубежных политиков, претендентов на роли будущих правителей государств. Тем льстило внимание, оказываемое им милейшим английским аристократом.

И, конечно же, использовала разведка и аналитические способности Бланта. Ему поручили провести анализ показаний немецких шпионов и их агентов, арестованных не только в самой Великобритании, но и в Африке, в арабских странах. Работу Бланта признали безупречной. Читая протоколы допросов, часами прослушивая магнитофонные ленты с ответами задержанных, ему иногда удавалось найти новые ходы в, казалось бы, безнадежных делах. Горе тем, кто вызывал его, чаще всего заслуженное, подозрение. Он распутывал шпионские клубки терпеливо и всегда добирался до сути. А материалы направлялись в два адреса — лондонский и московский.

Еще об одном. Раньше считалось, что вся работа по обеспечению безопасности «Кембриджской пятерки» ложилась по понятным причинам в основном на Филби. Некоторые материалы позволяют точно подтвердить: здесь Кима уверенно подстраховывал и Блант, всегда не только вовремя посылавший предупреждения о возникающей опасности, но и помогавший либо устранить, либо обойти ее.

Напомним, что Блант никогда не был коммунистом. Но именно он не раз спасал компартию Великобритании от проникновения в нее агентов из МИ-5, пытавшейся любым способом скомпрометировать коммунистов. Что подтверждает и работавший на британскую контрразведку Томми Драйберг. Тот внедрился в компартию еще в начале Второй мировой войны. Но был изгнан из рядов как раз тогда, когда стоял на пороге разгадки некоторых весьма деликатных вопросов, которые не должны были стать известны чужакам. Еще немного и Драйбергу удалось бы выяснить, кто из коммунистов в свою очередь внедрился в британские спецслужбы. Не получилось, помешал Блант, сообщивший о намерениях Томми.

Бланту удавалось добывать сведения и о структуре, и о кадровом составе британских спецслужб. Документы, в которых указывались подлинные, а не только оперативные имена сотрудников и агентов, шли от него потоком.

В подкрепление своих слов приведу малоизвестный эпизод из послужного списка Энтони Бланта. Вспомним, что в 1937 году Вальтер Кривицкий стал первым перебежчиком из высшего состава советской военной разведки. В 1939 году, находясь в Великобритании, он абсолютно добровольно выдал англичанам работающих там сотрудников НКВД и ГРУ, а также назвал несколько имен их ценнейших агентов. После этого был арестован капитан Джон Кинг из дешифровальной службы. Приговоренный к десяти годам заключения, Кинг был досрочно освобожден из тюрьмы по двум причинам. Во-первых, за безупречное поведение; во-вторых, в связи с началом войны.

Но это было только начало. В показаниях Кривицкого фигурировал и некий талантливый молодой британский журналист, освещавший события гражданской войны в Испании. Он, утверждал Кривицкий, был связан с советской разведкой. К счастью, контрразведка не смогла догадаться, что речь шла о Филби.

Мало того, Кривицкий уверял, будто на территории Англии и Британского Содружества действует широко разветвленная сеть советской агентуры из 61 человека. Трое из них проникли в Форин Оффис, еще трое — в спецслужбы. Для членов «Кембриджской пятерки» признания Кривицкого представляли несомненную угрозу. Все протоколы допросов предателя Блант передал в Москву. Спасли ли тогда полученные от «Тони» документы его и друзей от разоблачения? Что было предпринято советской разведкой для того, чтобы «пятерка» продолжала работать?

По крайней мере точно известно, что никаких уточнений о работе Филби и его друзей Кривицкий больше дать не смог. 9 февраля 1941 года он был найден с простреленной головой в отеле «Бельвю» на Капитолийском холме Вашингтона.

Стоит отметить и еще одну особенность работы родственника короля. Он стремился снабжать резидентуру сугубо документальными материалами, которые и составляли 90 процентов его донесений. Работа «Тони» оценивалась высоко. Ему объявлялись благодарности, о которых Бланту сообщали связники. Он воспринимал их с достойной радостью.

Как я уже писал, к концу войны советское правительство установило всей «пятерке» пожизненную пенсию. Теперь уже можно сказать, что для каждого она была «персональной», согласно заслугам. Для Бланта — 1200 фунтов в год, немного больше по сравнению с Кернкроссом. Но каждый из пятерых отказался. Блант под предлогом того, что совсем не нуждается в деньгах. И хотя ему было предложено обращаться к связнику в случае возникновения любых материальных осложнений, Блант этим предложением никогда, даже в труднейшие моменты своей жизни, не воспользовался. Работали только за идею.

Война близилась к завершению. Видный искусствовед Блант получил лестное предложение стать Хранителем королевских картинных галерей. Мы, далекие от британских реалий, часто задаемся вопросом: а что это такое? Пост был учрежден еще в первой четверти XVII века. Хранитель всегда знал наперечет картины, находящиеся в королевских галереях, должен был в нужный момент рассказать монарху о создавших их живописцах, а также при необходимости рекомендовать Его (или Ее) Величеству новые полотна для покупки.

Бланту исполнилось тогда всего тридцать шесть. Ясно было, что его работа в контрразведке заканчивалась, о чем «Тони», или тогда уже «Джонсон» или «Ян», уведомил советских друзей. В Москве решили никогда и ни под какими предлогами не обременять его заданиями, имевшими хоть малейшее отношение к королевской семье.

Блант ушел из контрразведки в ноябре 1945 года. Однако еще некоторое время МИ-5 привлекала своего способнейшего сотрудника к выполнению отдельных заданий.

Почему Блант сумел принести огромную пользу двум спецслужбам? Во-первых, он был тонким аналитиком. Во-вторых, умел располагать к себе людей, привлекая к себе вышколенным аристократизмом. В-третьих, его работоспособность, даже выносливость были феноменальны. В-четвертых, он смотрел на разведку не только зашоренным взглядом профессионала, а взором художника, которому при пристальном рассмотрении окружающего всегда открывается нечто большее, чем простому смертному. В-пятых, помогали чисто математические способности. И, в-шестых, — знание иностранных языков, которым не могло похвастаться большинство его коллег из британских спецслужб.

Человек с подобными способностями, бесспорно, имел право на нечто большее, чем даже высокое звание майора контрразведки. Останься он в Секретной службе и после окончания Второй мировой войны, это бы поставило точку в блестящей, что было понятно всем, карьере искусствоведа. А может, и вызвало бы подозрения?

И в 1947 году Энтони Блант стал заместителем руководителя института Куртольда, занимающегося живописью и искусствоведением, а затем директором этого авторитетного заведения. Ему был пожалован рыцарский титул. Он читал лекции в Оксфорде и Кембридже. В 1963 году крупнейший специалист в области живописи Энтони Блант, получивший мировое признание, отправился в США в качестве приглашенного профессора. Впрочем, и там, за океаном, он не скрывал, что не приемлет нынешнее американское искусство. Доказывал в дискуссиях со студентами Пенсильванского университета, что оно сиюминутно и недолговечно. Не верил в современную живопись, считая ее взросшей на деньгах и рекламе. Из художников ХХ века по-настоящему ценил, пожалуй, лишь одного Пикассо.

Подчеркну, что после войны его работа в советской разведке продолжалась. Связи с руководителями СИС только укрепились. Блант вращался в высоких кругах. Его донесения носили теперь не столько оперативный, сколько политический, стратегический характер. Так, в самом начале 1950-х он сумел пролить свет на цели и задачи недавно образованного блока НАТО.

Помогал он резидентуре и поддерживать связь со своим другом Берджессом. Изредка, когда Гай не мог явиться на встречу со связником сам, он просил об этом Бланта. Кроме того, Энтони сохранил прекрасные контакты на своем прежнем поприще. Случалось ему и предупреждать советских друзей о намеченных МИ-5 вербовках сотрудников советского посольства, и узнавать имена засекреченных агентов контрразведки. Каждая конспиративная встреча со связником была чрезвычайно рискованной. За Хранителем королевских галерей могли следить, как и за выходившим на встречу с ним связником. Но Блант, в отличие от тех же Кернкросса или Берджесса, обладал железной выдержкой. И если что-то, по его мнению, представляло угрозу, он уклонялся от контакта. Строго соблюдая условия связи, появлялся в нужном месте и в точно обусловленный час.

Надо ли говорить, что положение Бланта осложнилось в 1951 году после исчезновения двух членов «пятерки» Гая Берджесса и Дональда Маклейна. Блант, остававшийся все эти годы близким другом Берджесса и имевший ключи от его лондонской квартиры, успел проникнуть туда еще до прихода контрразведчиков и частично сжечь, частично вынести некоторые компрометирующие Гая материалы, в том числе и телеграмму от Кима Филби из Вашингтона следующего недвусмысленного содержания: «Здесь становится жарко». Времени было в обрез, Блант торопился, и кое-какие бумаги все же попали в руки английских следователей. А у Бланта еще хватило хладнокровия отдать контрразведке ключи от жилища «пропавшего» друга.

Но никак нельзя было скрыть секрет Полишинеля. Связь Бланта с Берджессом длилась долгие годы. Начались беседы в контрразведке, затеяли расследование.

Как вспоминает связник Бланта Юрий Модин, он не без труда встретился со своим подопечным и предложил ему последовать примеру Маклейна и Берджесса: бежать в Советский Союз. Блант ответил категорическим отказом: в СССР он жить бы не смог. Успокоил связника, заверив, что прямых улик против него практически нет, а как вести себя на допросах, он знает и потому выдержит. На предложение взять на всякий случай деньги ответил твердым и, как всегда, решительным отказом.

Блант твердо верил: никто в Британии не пойдет на то, чтобы посадить в тюрьму человека, во всех отношениях близкого к семье унаследовавшей престол королеве Елизавете. О его дружбе со скончавшимся королем было всем известно. Но лишь немногие хорошо осведомленные знали и о том, что в конце войны именно сотрудник контрразведки Энтони Блант выполнял некие конфиденциальные поручения Георга VI в европейских странах. Что это было, полагаю, так и останется вечной тайной. Поговаривали, будто поездки Бланта в ряд стран Европы связаны с розыском или возвращением некоторых полотен. Похищенные фашистами, они, возможно, попали стараниями сугубо неофициального королевского посланника в нужные руки. И какой бы поднялся шум, если бы Блант на суде поведал и об этом, и о роли МИ-5.

Есть и другая версия. Брат царствующего монарха отрекся от престола, как он объяснил, во имя любви к замужней американке. Это и правда, но, возможно, в определенной степени, далеко не вся. Есть некоторые основания предполагать, что секретные командировки Хранителя королевских галерей связаны совсем с иным. Офицер МИ-5 Блант по всей Европе искал и находил письма брата Георга VI, в которых тот высказывал симпатии Гитлеру и его приближенным. Послания усилиями Бланта возвращались в Лондон. А еще в конце войны он будто бы вывез из замка Фридрихсхоф в Гессене документы, включающие переписку герцога Виндзорского с Гитлером. Сейчас они хранятся в недоступных королевских архивах. Достоверно известно лишь то, что среди добытых Блантом документов были архивы императрицы Виктории, дочери королевы Виктории и матери Вильгельма II. А вот по поводу корреспонденции бывшего короля нет никаких определенных данных. Но заговори кто-то, допустим, тот же сэр Энтони, об этих «мелких» и удачно выполненных им поручениях правителя, скандал бы разгорелся вселенский.

Так что Блант — на тот момент — оказался прав. Дело спустили на тормозах. После этих событий связь советской разведки с ним была полностью прекращена. И лишь в 1964-м родственник королевы снова попал под подозрение.

Чтобы вникнуть в сложнейшие перипетии дела Бланта, придется снова вернуться в уже далекий 1937-й, когда он попытался привлечь к работе на СССР студента Кембриджа, американца Майкла Уитни Стрэйта. Тот на волне антифашистских настроений вступил в компартию. Сын богача был всерьез увлечен идеями всемирного равенства и братства. Подружился с Блантом и другими членами «Кембриджской пятерки».

Энтони решил рискнуть. Не спрашивая согласия резидента, предложил Майклу перейти от теории к практике. Объяснил, в чем конкретно тот может быть полезен. И Стрэйт, как и рекомендовал Блант, отошел от компартии, вернулся в США, погрузился в экономику, чтобы в нужный момент помочь Советам.

Но когда еще до войны такой момент наступил, Стрэйт заколебался. Работая в Госдепартаменте, он в принципе мог бы превратиться в бесценного источника информации. Только Стрэйт к этому не стремился. Да и человек, явившийся к нему от Бланта, не вызывал симпатии. Не сошлись они характерами. Все же несколько малозначительных услуг советской разведке в конце 1930-х сын миллионера оказал. Впоследствии выяснилось, что контакт с ним пытался поддерживать нелегал из НКВД.

Советско-финская война перевернула мировоззрение сына банкира. Майкл Стрэйт осуждал СССР и свел общение с неизвестным ему человеком из советских органов до минимума. В то же время он довольно успешно продвигался вверх по служебной лестнице. В Госдепе его ценили как одного из спичрайтеров президента Рузвельта. Стрэйт скрепя сердце все-таки изредка, но встречался с посланцем Москвы, а потом прервал всякое общение. Перед этим поклялся: о контактах с Блантом в Англии и с незнакомцем из НКВД в США никогда и никто не узнает. Развод был оформлен мирно.

Есть вероятность, что связь Стрэйта с разведкой так бы и не выплыла наружу, если бы не трусость неудавшегося агента. Когда администрация Джона Кеннеди предложила литератору Стрэйту войти в президентский совет по делам искусств (всего лишь!), тот перепугался. Ведь перед этим намекнули о предстоящей проверке его досье в ФБР. И в 1964-м сломя голову так и не состоявшийся член президентского совета бросился к своему знакомому — помощнику президента США Артуру Шлессинджеру. Рассказал ему о членстве в компартии, коротком сотрудничестве с НКВД. А заодно и о знакомстве с Энтони Блантом и уже находившимся долгие годы в СССР Гаем Берджессом.

Американцы поделились информацией с английскими коллегами. Блант вновь попал в тяжелое положение. Спасало то, что британским властям не хотелось поднимать шум. Боялись скандала: родственник королевы мог, если бы его вынудили, заговорить, невольно раздуть такой пожарище, в котором бы сгорели многие сильные, самые сильные персоны британского истеблишмента.

Блант моментально понял это и пошел на сотрудничество со следствием. В ответ на судебный иммунитет он назвал несколько имен своих помощников. Все они к тому времени либо уже ушли из жизни, либо перебрались, как Берджесс, в Советский Союз и другие страны. Он сознался, что передавал русским некоторые военные секреты, но лишь связанные с совместной борьбой двух государств-союзников против нацистской Германии. В основном это были расшифрованные сообщения из немецкого Генштаба, которые по всей логике советско-британского сотрудничества должны были бы пересылаться в Москву и без его помощи.

Есть и иная версия признаний Бланта. Он по-прежнему любил Гая Берджесса. И будь тот жив, из него бы не вырвали ни слова. Однако, узнав в 1963-м о смерти друга в Москве, облегчил душу.

Один из наиболее цепких следователей МИ-5 Питер Райт допрашивал Бланта на протяжении шести лет множество раз — приблизительно каждый месяц, пытаясь поймать на неточностях. Книга Райта «Ловец шпионов» полна всяческих откровений. Таких, что ему было запрещено издавать ее в Британии. Но после выхода в отставку борец со шпионами даже нарушил закон, издав фолиант в 1987 году в Австралии.

Райт уверял, что Блант был на допросах неискренен, выдавал лишь крупицы того, что знал, подсовывал дезинформацию. Райт полагал, что Блант делает это по указке советской разведки, тщательно дозировавшей сведения, которые ему разрешалось разглашать.

Но Райт ошибался. В те годы связь с Энтони уже не поддерживалась. Блант и сам знал, что говорить можно, а что — попридержать.

А еще «Ловец шпионов» поведал, что во время расследования дела Бланта произошла его встреча с личным секретарем правящей королевы. Тот предупредил Райта, что на допросах Блант может вспомнить о своих поездках в Германию в конце войны, совершенных по поручению короля. Секретарь высказал настойчивую просьбу: если это вдруг произойдет, интересоваться подробностями визитов в Европу не стоит.

Но вот как невольно характеризует неистовый «Ловец шпионов» своего визави: «Блант — один из наиболее изящных, образованных людей из всех, которых я только знал. Он говорил на пяти языках. Обширные познания Бланта производили невероятное впечатление».

Характеристика достойная. И если уж продолжать эту линию, то стоит хотя бы кратко упомянуть работы академика Бланта в области искусствоведения. Это поможет понять весь размах личности Энтони Бланта, всю широту его знаний.

Он увлекся литературой. Успехом пользовалась его солидная по объему книга, в которой Блант прослеживал тенденции в развитии литературы и живописи хорошо знакомой ему Франции в период с 1500 по 1800 год. Его привлекало творчество английского художника и поэта Блейка, которому была посвящена очередная книга. Интересовала и современная живопись. Наверняка не случайно Блант обратил внимание именно на Пикассо, выделив из всего творчества великого художника знаменитую «Гернику». И, конечно, любимая Франция, из живописцев которой он особо выделял Никола Пуссена, посвятив великому художнику одну из своих книг.

Как бы то ни было, даже после 1964 года Энтони Блант сохранил должность Хранителя королевских картинных галерей. Он по-прежнему преподавал, писал книги по искусству, был зван на официальные церемонии.

Все закончилось 21 ноября 1979 года после официального сообщения премьер-министра Маргарет Тэтчер. Надо сказать, что обычно англичане умеют держать данное слово. К «железной леди» это явно не относится. Судебный иммунитет, обещанный Бланту, был ею нарушен. Возможно, это произошло и потому, что «разговорился» и уже печально знакомый нам Стрэйт. В его книге Блант клеймился советским шпионом. И Тэтчер со свойственной ей резкостью пошла на опережение. Не дожидаясь парламентских запросов, она объявила: данные о шпионской деятельности Бланта поступили к британским властям еще в 1964 году; «он сознался, что был завербован перед войной, будучи преподавателем Кембриджа».

Печать разразилась статьями о разоблаченном «четвертом». Королева отлучила его от любимых музеев, где он был трепетным Хранителем. Блант сам отказался от рыцарского звания. Его родной Тринити-колледж в Кембридже отобрал у своего выпускника и преподавателя почетную степень профессора, вывел его из членов правления. Британская академия наук отреклась от академика Энтони Бланта, исключив его из своего состава.

Но Блант не сдавался. Вероятно, он искал вдохновения (или успокоения) в любимой работе. Теперь темой его исследований и книг были неаполитанское барокко и рококо, сицилийское барокко. Обратил он внимание и на Россию, посвятив ей один из очерков-обзоров.

Как хватало сил? Ведь еще с послевоенных времен Бланта мучили сердечные приступы. По рассказам, ему приходилось иногда прямо во время встреч со связниками садиться на скамейку, отдыхать, принимать лекарства. Он всегда носил их с собой. Но даже тут Блант выступал в роли утешителя, уверяя перепуганных разведчиков, что вскоре боль отпустит, отойдет, а он привык к таким приступам.

Несмотря на травлю, слабое здоровье, свалившиеся неприятности, Энтони успел написать и издать 20 книг по искусству, бесчисленное количество монографий, сотни журнальных статей.

Он сохранял не только работоспособность, но и мужество. Когда английское правительство официально сообщило, что Берджесс — советский агент, Блант не побоялся так охарактеризовать своего друга, которого не видел с 1951 года — времени его бегства в СССР. Берджесс, по высказанному и обнародованному Блантом мнению, «был одним из умнейших людей, с которыми ему довелось встречаться».

Расскажу и о гравюре, присланной Блантом своему другу Киму Филби в Москву. О ней поведала мне жена Кима Филби — Руфина Ивановна Филби-Пухова. Передать подарок через советское посольство в Лондоне — это требовало присутствия духа и уважения к старому товарищу. Гравюра стала последней весточкой от Бланта, понимавшего, что он на пороге ухода. Филби по изображению на литографии, в нем подспудно угадывалось имя Бланта, сразу понял, от кого лондонский подарок. Долго терзался, писать ли письмо Энтони, не подведет ли он своего друга. Решил пока не отвечать, а потом корил себя за то, что так с ним и не попрощался. А литография и сегодня украшает гостиную квартиры Филби.

Не все отвернулись от Бланта. Тяжелейший период наступил в конце ноября 1979-го, после сделанного Тэтчер заявления в парламенте. Приходилось скрываться от журналистов, телефон в его доме обрывался от звонков. И профессор — коллега Бланта укрывал его у себя на квартире. Затем пришлось на время уехать в Северную Ирландию: надо было переждать вдали от Лондона вал обрушившихся проклятий, подчас угроз, да просто отдохнуть от бесконечного преследования прессы. И в Дублине нашелся соратник по искусству, который приютил опального Бланта.

Удивительно, как при слабом здоровье, не прекращающихся нападках Блант сумел дотянуть до 76 лет. Он умер 26 марта 1983 года от сердечного приступа. Несмотря на колоссальное количество сообщенного и переданного советской разведке, ему дали спокойно умереть в своей британской постели.

В книгах некоторых западных историков разведки приходилось читать, будто «Энтони Блант скончался в социальном вакууме и забвении». Вот уж нет! Его провожали в последний путь и родственники, и пусть редкие, но оставшиеся ученики и верные друзья.

А еще было множество венков. Большинство из них — безымянные. Потому что друзья истинные, для которых Блант столько совершил, его не забыли.

Более 25 лет спустя после смерти Бланта вышли в свет его мемуары, которые он писал с 1979-го и до кончины в 1983-м. По его завещанию они и должны были увидеть свет четверть века спустя, чтобы кого-нибудь невзначай не подставить, не засветить.

В книге Блант признается во многих грехах. Признания не то что запоздалые, но ничего к облику седовласого Бланта не добавляющие. Наверное, хотелось высказаться. Трудно жить с камнем на сердце. Он и был Блантом сброшен в 1980-е годы, когда сочинялись последние строки его исповеди.

Прах Энтони Бланта, согласно воле усопшего, был развеян на поле невдалеке от его школы в Мальборо.

«Гомер» раскрыл секреты бомбы

Дональд Маклейн и Гай Берджесс

Сразу договоримся, как правильно писать настоящую фамилию «Гомера» — члена так называемой «Кембриджской пятерки». Она произносится и у нас, в России, и у него на родине, в Великобритании, по-разному — Дональд Маклин или Маклейн. Казалось, что шотландское происхождение обязывает называть перебежавшего к нам 27 мая 1951 года разведчика именно Маклином. Но меня убеждали, что ошибаюсь. И тогда я спросил об этом Руфину Ивановну Пухову-Филби. Жена руководителя «пятерки» ответила без колебаний: «Ким называл его Маклейном». Да будет так.

С оперативными псевдонимами, не раз менявшимися за 17 лет его плодотворного сотрудничества с советской разведкой, гораздо проще. Он был известен маленькой группе кураторов как «Стюарт», «Вайз» (в переводе с английского «мудрый». — Н. Д.), «Лирик» и, наконец, «Гомер». Последние два псевдонима отвечали его духовному образу. Маклейн — «Гомер» был «Лириком» разведки. Но, несмотря на обаяние, оставался суровым и не слишком разговорчивым, когда дело касалось его бурного и такого полезного для СССР прошлого.

О Доне, точнее о Дональде Дюарте Маклейне, родившемся 25 мая 1913 года в Лондоне и умершем в Москве 7 марта 1983 года на семидесятом году жизни, немало написано. И все же в основном известны его подвиги, совершенные в Британии. За них Дональд Маклейн награжден в 1955 году орденом Красного Знамени. В веке ХХ разведчиков держали в скромности, высокими наградами отмечали только самых выдающихся. А Маклейн и был одним из ценнейших агентов за всю столетнюю историю нашей разведки.

В этой главе я постараюсь напомнить и о его достижениях в разведке, чтобы читатели представили масштаб этой великой фигуры, и рассказать о почти тридцати двух годах жизни Дональда в Советском Союзе.

В этот период Маклейн на первый взгляд не совершал особых героических поступков. Но это — только на взгляд первый. Вживание и вгрызание в советскую действительность давались ему, как и всякому аристократу-иностранцу, мучительно. Дональд Дональдович, так с его же подачи называли Маклейна в Союзе, выдюжил. В отличие от некоторых других своих коллег, вынужденных в силу различных обстоятельств искать спасения в стране, ради которой они почти всегда теряли всё. Кроме собственных убеждений. О том, как это было трудно, говорит хотя бы нередко повторявшаяся доктором исторических наук Маклейном фраза: «Я мог бы превратиться в алкоголика, а стал трудоголиком».

И за свои труды в СССР Маклейн получил еще один орден Красного Знамени — на этот раз Трудового. В наградном листе его представляют ведущим исследователем, доктором исторических наук, историком-международником. Как же трудно было такую честь заслужить иностранцу, до 1951 года не знавшему ни слова по-русски.

Казалось, ему предначертана другая стезя. Сын британского парламентария и министра образования, скончавшегося в 1932 году, сделал блестящую карьеру в министерстве иностранных дел Соединенного Королевства.

Он и не собирался в дипломаты, веря, что принесет пользу как ученый и преподаватель. Но, окончив знаменитый, в том числе и благодаря его выпускникам из «Кембриджской пятерки», Тринити-колледж, где специализировался в политической истории и филологии, дал слово подчиниться интересам родины. Однако не Британии, а ставшей ему родной Страны Советов, агентом разведки которой Маклейн к тому времени уже являлся. Для СССР было важно иметь собственный источник в Форин Оффисе, и Маклейн подчинился пусть не приказу, а твердо высказанному его советским куратором пожеланию.

С нашей разведкой Дон сотрудничал еще с 1934 года.

Нет и не будет единого мнения по поводу того, кто же завербовал сына министра. Некоторые главным вербовщиком называют Кима Филби. Другие отдают предпочтение советскому разведчику-нелегалу Арнольду Дейчу. Третьи считают, будто друга Дона привел в советскую разведку его товарищ по «Кембриджской пятерке» Гай Берджесс, который в студенческие годы даже имел с Доном интимные отношения. Или, что тоже возможно, за коммунистом Маклейном долго наблюдал со стороны еще один человек — школьный друг и соученик по Тринити-колледжу Джеймс Клугман. Ему, работавшему в Англии по другой разведывательной линии, в Москве доверяли, и когда британец дал рекомендацию Дональду — члену компартии Великобритании, в Центре Клугмана услышали.

Из всех этих версий самой слабой выглядит вербовка в исполнении Дейча. Он познакомился с Маклейном в конце 1934 года, когда тот уже работал на СССР и для начала составил список представителей истеблишмента, которых несомненно стоило бы попытаться обратить в свою веру. Список был настолько точен, что сомнений в оперативных способностях новичка не осталось.

Что касается трех остальных версий, то, по-моему, тут все слилось воедино: дружба с Кимом и Гаем, характеристика, данная Дону Клугманом, и, главное, политические взгляды кандидата на вербовку. Не только коммунистические, но и антифашистские. Маклейн сам шел в объятия Советов. И его желание помочь встретили с искренней благодарностью. Порекомендовав, как и требовалось в разведке, порвать с компартией, что Дон тут же и сделал.

На собеседовании в Форин Оффисе он признал свое увлечение левыми идеями модным поветрием, вывод из которого он уже сделал. Даже здесь Дональд не лгал. Выводы были действительно верны.

Тестовые экзамены при поступлении в МИД сдал блестяще, и вскоре третий секретарь Маклейн уже трудился в отделе, занимавшемся вопросами Бельгии, Голландии, Испании, Франции… За два года он показал себя блестящим сотрудником, получил новый дипломатический ранг и уехал в Париж. Общаясь с французами и установив такие нужные для Форин Оффиса связи с американцами, Дон передавал в Москву полезнейшую информацию.

Когда немцы напали на Францию, Дон понимал, что сопротивление французов будет недолгим. Но даже он не ожидал, что Франция потерпит столь быстрое поражение.

Во время эвакуации из Парижа, когда его соотечественники-дипломаты больше думали, как потуже набить чемоданы французскими духами и тряпками, Дон буквально накануне бесславной сдачи столицы жег и уничтожал секретные бумаги британского посольства. Потом вместе с женой-американкой Мелиндой они, загрузив багажник самыми важными документами, рванули в порт и на катере добрались до Лондона. Катер был самым последним, отчаливавшим из Франции, и… торпедным.

Для семьи Маклейн все это завершилось семейной трагедией. Беременная Мелинда отправилась рожать из воюющей Европы домой в Штаты. Но сказались тяжкие испытания: ребенок родился мертвым.

А проявленный молодым сотрудником Маклейном героизм в его министерстве заметили. Облеченный доверием, он работал теперь в центральном лондонском офисе МИДа, передавая в Москву мобилизационные планы Германии и Италии, попавшие в его руки сведения о возможных действиях вермахта против Красной армии, о неизбежности войны СССР с Третьим рейхом, копии секретных документов, которые попадали в его руки или он сам прибирал к рукам.

Где бы Маклейн ни был и что бы ни делал, он успевал через связника посылать в московский Центр горы информации. Она измерялась, и это не шутка, в коробках — целых 40 (сорок) штук, то бишь около 12 тысяч страниц. Маклейн научился фотографировать, а пленки в Лондоне и Париже передавал своей связной Китти Харрис.

Между ними завязались отношения, которые вскоре переросли рамки деловых. Центр смотрел на это сквозь пальцы: уж лучше своя Китти, чем кто-нибудь еще. Да и любовная связь объяснит то, почему симпатичный холостой дипломат иногда остается ночевать у незамужней дамы. Не рассказывать же любопытным, что иногда парочке ночи напролет приходилось заниматься не любовью, а проявкой пленок, которые Харрис переправляла в Центр. Связь с Харрис прекратилась — и любовная, и деловая. 10 мая 1941 года Маклейн оформил законный брак с богатой и потому независимой американкой Мелиндой.

Замечу, что если лидером по набору и важности переданных «Кембриджской пятеркой» секретов все время оставался Ким Филби, то до войны на условное второе место можно было бы твердо вывести Дональда Маклейна, а во время Второй мировой — разделить вторую ступень пьедестала между ним же и тихим, невзрачным «пятым» номером Джоном Кернкроссом, единственным из пяти простолюдином в «пятерке». С 1941 по 1945 год Центр получил от Дональда Маклейна 4593 документа. Трудно выделить наиболее ценный.

Сообщения Дона, особенно в послевоенные годы, отличались от информации его друзей. Тот же Филби, конечно, был неимоверно важен, как стопроцентный разведчик, сообщавший Москве о планах чуть ли не всех секретных служб мира. Поэтому его бесконечно ценили в НКВД, НКГБ, МГБ и КГБ. Маклейн же был, скорее, стратегом. Его информация касалась глобальных проблем. Он передавал в Москву шифрованную переписку Форин Оффиса с английскими посольствами, протоколы заседаний кабинета министров, связанные с международными вопросами. Предсказанные им события разворачивались годами, если не десятилетиями. Знание глубинных стратегических планов помогало не только нашей разведке, но и военным, дипломатам, экономистам, ученым. В главе о Джоне Кернкроссе я уже рассказал о переданных Маклейном планах союзников по созданию атомной бомбы.

Но не только это в сообщениях Маклейна привлекало внимание товарища Сталина. Его заинтересовал похищенный и переснятый англичанином отчет Форин Оффиса об отношении лично к нему главы польского правительства в изгнании Владислава Сикорского и министров его кабинета. Москва поначалу поддерживала отношения с осевшим в Лондоне генералом. А тот нелестно, грубо отзывался о «дядюшке Джо», позволил себе усомниться в высказанном Советским Союзом заверении об убийстве польских офицеров в Катыни немцами. И Сталин тут же порвал с Сикорским. Возможно, именно секретный документ от Маклейна навел Иосифа Виссарионовича на мысли о двуличии главы польского правительства, заставил задуматься, с кем будет Польша в послевоенном мировом устройстве.

Есть все основания полагать, что именно после разведсообщения Маклейна всякое доверие к генералу Сикорскому и его подкармливаемому англичанами окружению у Сталина пропало.

Руководитель советской внешней разведки Павел Фитин постоянно переправлял важнейшие документы, поступавшие от «Кембриджской пятерки», трем адресатам: Сталину, Молотову и Берии.

Эти донесения ценили, несмотря на то, что порой московские аналитики разведки высказывали недоверие «пятерке». Уж слишком ценной, суперсекретной, по их мнению, была поставляемая информация. Не двойные ли агенты гонят ее в Центр?

В марте 1944 года последовала работа в Вашингтоне: Маклейн — первый секретарь британского посольства. В целях безопасности его псевдоним «Генри» сменили на «Гомера». Чтобы поддерживать связь с ценным агентом, осенью этого же года за ним в США отправился его лондонский куратор. Бдительный Маклейн старался резко ограничить круг своего с ним общения. Он вообще терпеть не мог смены связников, предпочитая работать только с людьми, пользовавшимися его полным личным доверием и не вызывавшими раздражения командирскими замашками. Увы, иногда попадались и такие. Их по просьбе ценного источника меняли.

И Маклейн, на которого возлагалось столько надежд, как всегда, не подвел. Не ирония судьбы, а успех разведчика «Гомера»: в посольстве он курировал вопросы атомной энергии. Ему было поручено координировать усилия ученых Британии и США по созданию атомной бомбы. Вел работу столь тактично и умело, что руководители американского «Манхэттен Прожекта» относились к нему с неменьшим уважением и доверием, чем соотечественники из «Тьюб Эллойз Прожект». А что уж говорить о московских друзьях, души в «Гомере» не чаявших. В Москве знали все или почти все о политическом, военном и чисто техническом содружестве англосаксов. У Маклейна появился доступ к переписке и протоколам бесед «Капитана» (псевдоним Рузвельта) и «Кабана» (естественно, Черчилль). Это Маклейн первым передал в Центр сведения о плане американцев и англичан разделить послевоенную Германию на несколько оккупационных зон.

Не особенно сведущий в физике Маклейн сумел передать и чисто техническую информацию об уране, используемом в производстве атомной бомбы. В этой области американские ученые явно опережали британских коллег, славившихся знанием теории. Благодаря Маклейну паритет был достигнут и с англичанами, и, что более важно, с русскими.

Дональд быстро продвигался по карьерной лестнице. В 1948 году, в 35 лет, небывало раннем возрасте для консервативного Форин Оффиса, Маклейна отправляют советником британского посольства в Каир.

И там впервые сотрудничество с советской разведкой у него не заладилось. Радужное мое повествование должно обрести мрачноватые оттенки. Не сложились у «Гомера» отношения с каирской резидентурой. Да, ранг советника был высоким, но бурный поток материалов от Маклейна превратился в тоненький ручеек. Нет, «Гомер» не выдохся, не расхотел работать на СССР, он просто требовал к себе более внимательного отношения. А советские кураторы в Каире стремились им командовать — неумело и безуспешно.

Сказалось и длительное нервное напряжение. Позволю себе короткую ремарку. Срывы Маклейна были если не оправданны, то понятны.15 лет он вкалывал на советскую разведку без страха и упрека. Накопилась понятная психологическая усталость, проявлялась раздражительность. Иногда Маклейн впадал в депрессию, выйти из которой пытался с помощью алкоголя.

Однажды затеял драку с коллегой по посольству прямо во время речной прогулки по Нилу. Вскоре с приятелем вломился вусмерть пьяным в квартиру секретарши американского посольства. После этого визита от мебели остались лишь обломки. Угомонить «гостей» удалось только вызванной полиции.

Маклейн засвечивался, привлекал к себе ненужное внимание. Уже не способный держать себя в руках, написал короткое письмо в Центр. Просил отправить всю семью — его, согласную с этим решением мужа жену Мелинду и двух сыновей — Фергюса и Дона-младшего — в Москву.

В Министерстве госбезопасности просьбу «Гомера» оставили без внимания. После окончания Второй мировой войны источников у внешней разведки резко поубавилось. Понятно, было жалко лишаться классного агента.

В Центре знали, что сотрудникам Форин Оффиса с высоким дипломатическим рангом долго засиживаться на одном месте не давали. Наверняка Маклейна ждало новое назначение. Из этого исходили в Москве, и не ошиблись. Вскоре его, досконально изучившего заморские реалии, вернули в Лондон.

И в 1950 году как специалист по англо-американским отношениям Маклейн назначается руководителем американского отдела в Форин Оффисе. Несложно понять, какую ценность представляла для Москвы информация, переданная, можно сказать, непосредственным вершителем англо-американских отношений. Какие шаги готовятся предпринять американцы в ходе войны с Кореей, будет ли применено ими, как в 1945 году в Японии, атомное оружие, какова позиция по этим вопросам британского правительства? На все эти вопросы Москва получала точные ответы.

Это лишь основные пункты того, что сделал тогда для нас Маклейн.

Предатели и олухи

Считается, что Маклейн попал под подозрение в мае 1951 года, о чем был вовремя предупрежден Кимом Филби. Это не так. Еще в 1948 году в США заинтересовались перехваченной телеграммой из посольства СССР в Лондоне. Элементарная техническая ошибка советского шифровальщика помогла гениальному лингвисту и криптоаналитику американцу Мередиту Гарднеру, годами бившемуся над разгадкой советских кодов, частично найти к ним ключ осенью 1949 года.

Другой гений разведки, Ким Филби, внимательно наблюдал в США за попытками Гарднера проникнуть в тайны переписки между советскими посольствами и Москвой. Официальный представитель «Сикрет интеллидженс сервис» при ЦРУ Филби познакомился, а затем и подружился с мастером дешифровки. Обменивался новостями, заходил, что категорически запрещается в разведках всех стран, в специально оборудованный кабинет Мередита. Как, почему не было замечено и приостановлено такое вопиющее нарушение? А по результатам этих визитов Ким передал нашему резиденту ошеломившее советскую разведку сообщение. Гарднер близок к разгадке наших кодов. Он даже сумел прочитать одно из донесений, в котором упоминался агент «Гомер». И американцы включили в список подозреваемых шесть тысяч сотрудников Форин Оффиса, среди которых предстояло этого самого «Гомера» вычислить. Да, по-нашему, иголка в стоге сена, но искать ее начали со всей американской нахрапистой мощью. Хотя даже Филби не догадывался, что под оперативным псевдонимом «Гомер» скрывается его друг Дональд Маклейн.

Через несколько месяцев Центр получил еще одно донесение Филби. Гарднер проговорился: он почти вычислил агента. Все, по его мнению, подтверждало, что «Гомер» работает в Форин Оффисе в Лондоне. И только тогда Филби пришел к выводу: видимо, это Маклейн. Американцам и англичанам догадаться об этом было гораздо сложнее. Тут и британская контрразведка взялась за грандиозную проверку всего персонала Форин Оффиса. Так как расшифрованная информация за подписью «Гомер» впрямую касалась американо-британских отношений, то в США не без оснований решили сосредоточиться на английских дипломатах, работавших в Вашингтоне. Тоже немалый пласт людей, но все же меньший, чем у американцев.

Шел год 1950-й.

А что же Центр? Как отреагировали в Москве на предупреждения Филби? Там решили, что все не так страшно. Надо сохранять Маклейна на месте как можно дольше. Действительно, сложно искать иголку в стоге сена.

Но и Филби не мог знать: к концу вообще неудачного для советской разведки 1950 года подозреваемых осталось всего 35. В новом, 1951-м круг сузился до всего-то четверых. А вскоре до троих. Среди оставшихся — Маклейн.

Ждать дальше было невозможно. Ясно было, что за этим последует разоблачение. Филби решил действовать. Срочно предупредить Центр об угрозе.

И не просто предупредил, а нашел выход. Это, невольно следуя его плану, посол Великобритании в США решил досрочно отправить домой в Лондон Гая Берджесса. Последней каплей, переполнившей чашу терпения посла, стало хамское поведение пьяницы Гая, трижды за день нарушившего правила дорожного движения и вдобавок нахамившего американским полицейским. Гай и Ким торжествовали! Посол клюнул на их наживку.

В апреле 1951 года хулиган Берджесс был выслан домой. Перед отъездом в Лондон он поклялся Киму, что предупредит Маклейна и в случае необходимости поможет тому бежать в СССР. Вещими прозвучали слова Филби: «Если ты убежишь вместе с Доном, мне конец». После этих слов последовала еще одна клятва Гая обязательно остаться в Англии. Берджесса ни в чем конкретном не подозревали, но, и это было понятно обоим, если Гай тоже сбежит, то следующей главной мишенью контрразведки станет Филби. Все знали: Гай с ним неразлейвода, даже жил в его вашингтонской квартире.

Маклейн был в смятении. Признался встретившемуся с ним в Лондоне Гаю: он тоже чувствует, что за ним следят, даже доступ к секретным документам для него ограничен. Боится, что не сможет играть в молчанку и сломается на допросах. А вызова в контрразведку он ждет постоянно. Нервы не выдерживают. И еще: он не сможет бежать в одиночку. Потребовалась помощь Берджесса.

Центр тоже был согласен: только побег. Поддержала Дона и его жена Мелинда, ожидавшая рождения их третьего ребенка. Вопрос заключался в ином. Арестуют ли Маклейна тотчас же или после надвигающегося уик-энда?

Как и откуда бежать? Предупреждена ли иммиграционная служба о возможном и никак не санкционированном отъезде дипломата Дональда Маклейна? Самолет отпадал. Контроль даже в самых разгильдяйских аэропортах мира, не говоря о лондонском Хитроу, всегда был строг. Подземного туннеля под Ла-Маншем в 1951 году еще не существовало и в смелейших проектах.

Но вот почему резидентура согласилась с тем, что в провожатых будет Берджесс? Да, он оставался — пока — вне подозрений. Но, зная его дурной характер и вредные привычки, логичнее было бы выбрать кого-то гораздо более дисциплинированного. Только вот кого?

А разве не мог на расстоянии незаметно сопровождать Маклейна неприметный сотрудник советской легальной или нелегальной разведки? Единственным ответом будет — полный цейтнот, не хватило времени на разработку, обдумывание и обстряпывание такого варианта. Арест надвигался, становясь суровой реальностью. Спешить! Надо было обязательно спешить! Берджесс, так Берджесс!

Выход — или выезд — подсказал бывший контрразведчик, «четвертый» в «пятерке» — Энтони Блант: бежать только на одном из круизных кораблей, курсирующих между Англией и Францией по выходным. Там обычно не слишком соблюдали пограничные формальности. Если корабль идет под британским флагом, то документы проверяли в исключительных случаях. Судно, пусть и бросающее якорь в портах Франции, считалось территорией Соединенного Королевства, в котором предпочитали не тревожить собственных граждан. И пара солидных джентльменов вряд ли привлечет внимание пограничников.

Берджесс взял два билета на круизный корабль. Он был относительно спокоен: советское контрнаблюдение подтвердило — МИ-5 следит за Маклейном только в Лондоне, оставляя подозреваемого в покое уже на железнодорожном вокзале, откуда он отправлялся к семье на уик-энд. В загородном доме в графстве Кент за Маклейном не наблюдали. Куда отсюда сбежишь? К тому же в пятницу 25 мая Дону исполнялось 38 годков. Предстояло отпраздновать день рождения в кругу семьи.

На взятой напрокат машине Гай добрался в пятницу вечером до Маклейнов. Громко представился прекрасно знавшей его Мелинде коллегой Дона по Форин Оффису Стайлом. Жена поняла: может, в доме установили прослушку. А вот чего не знали два друга — будущих беглеца: в понедельник 28 мая Дональда Маклейна должны были вызвать на первый допрос. И то, что они вовремя успели, сбежали — чистое везение, случайность. Немного посидели за столом, Мелинда уложила спать двух сыновей. И Дональд на прощание их, спокойно уснувших, расцеловал. В прихожей он громко сообщил беременной супруге, что они со Стайлом выпьют по кружке в баре и он вернется.

Чудом, опять-таки чудом, сменяя друг друга за рулем, они успели в Саутгемптон прямо к отходу круизного судна. Берджесс бросил машину на пристани: какая парковка, корабль уже отдавал швартовые. Ночь на корабле и вот он — французский городок-красавец Сен-Мало. И тут же на такси до города Ренна, на поезде до всегда в густых шумных толпах парижского вокзала Монпарнас, оттуда до вокзала поменьше — Аустерлица.

Еще один поезд и вот она — швейцарская Женева, а затем и маленькая уютная столица Берн. В посольстве СССР в Швейцарии им выдали два английских паспорта. Ну, не совсем английских, а поддельных и на чужие фамилии. В маленькой Швейцарии все близко, и до Цюриха они добрались быстро. Там здорово рискнули, но в аэропорту к их британским паспортам и билетам до Стокгольма приглядываться не стали.

А зря: по пути предстояла посадка в Праге. В Чехословацкой Социалистической Республике беглецов, как и в Швейцарии, уже ждали. Товарищи из МГБ пожелали им счастливой посадки в конечном пункте «путешествия». Так что вечером в воскресенье 27 мая 1951 года Дональд Маклейн (уф!) и Гай Берджесс (ах…) уже были в Москве.

Сразу после исчезновения Маклейна на допросы были вызваны все, кто знал дипломата. Жена Мелинда в понедельник спокойно отвечала на вопросы сначала сотрудников Форин Оффиса, а затем и МИ-5. Да, вечером в пятницу муж после семейного празднования своего дня рождения отправился в паб с каким-то приятелем по министерству, что ее нисколько не удивило. Мелинда уверяла: возможно, он, такое изредка бывает, загулял и скоро вернется. С беременной, буквально на сносях, женщиной особо не спорили.

Узнав об исчезновении Берджесса, контрразведка сделала естественный вывод: два шпиона сбежали из Англии. Определенную сумятицу в расследование вносили сначала телеграммы из Парижа, а вскоре сменившие их телеграфные послания из Бейрута и Каира, которые получали семья Маклейна и близкие Берджесса. В них Дон и Гай сообщали: с нами полный порядок. Советской разведке, чтобы запутать следы, было несложно посылать эти успокаивающие послания, приходившие в Англию до середины июня.

Только тогда в газетах появились статьи о побеге. Но и журналистам пришлось относительно долго разбираться в конечной точке маршрута. Высказывались разные предположения, наиболее близким к истине была Прага.

Не буду напоминать о последующей эпопее с Филби, Блантом, Кернкроссом… Вполне ожидаемо бегство Дональда отразилось на его брате Алене, работавшем в ООН. По «просьбе» Форин Оффиса он покинул дипломатическую службу, как и вообще ни в чем не повинный муж его сестры Нэнси. Филби по просьбе американцев отправили из Вашингтона домой.

Началась чистка, затронувшая всех и вся, считавшихся когда-либо левыми или имевших дело с двумя беглецами. Контрразведчик Питер Райт был одним из возглавивших расследование. Московский Центр должен быть благодарен этому мракобесу из СИС. Райту повсюду чудились агенты Кремля. С его подачи из СИС уволили десятки людей, в основном интеллигентных, имевших несчастье быть выпускниками Кембриджа — Оксфорда и когда-либо работать с парой перебежчиков и с Филби тоже. Деятельность «Сикрет интеллидженс сервис» была — на время — парализована. Что ж, пусть хотя бы так.

Чужой, но не совсем

А вот как сложилась жизнь Маклейна в СССР, известно не так много. Попытаюсь восполнить этот пробел.

Побег Дона Маклейна и Гая Берджесса принято считать фантастически удачным. Могли арестовать, однако везение, фарт, удача были на их стороне. Констатируем, что высшая справедливость все же восторжествовала.

Непонятно только, почему Берджесс, которого Ким Филби просил помочь Маклейну на начальном этапе долгого пути, а потом возвратиться в Британию, не долетев до Стокгольма, вдруг решил рвануть вместе с другом в Москву. Что это было? Нежелание бросить Дона, действительно находившегося как на грани ареста, так и нервного истощения на последнем отрезке опаснейшего путешествия? Уверенность в том, что его, с триумфом доставившего товарища в СССР, встретят фанфарами и каким-то образом (непонятно каким) обеспечат возможность вернуться домой, в Лондон? Чрезмерная переоценка своих возможностей — мне все по силам? Но, нет, не думаю. Да, Берджесс — дичайший отъявленный разгильдяй, но и опытнейший разведчик. Ведь именно Гай Берджесс первым из пятерых еще в 1938 году выполнил поручение советских кураторов и благополучно внедрился в английскую разведку.

Побег Гая в Москву тем более удивителен, что в середине 1930-х годов он вместе с Энтони Блантом побывал в СССР. И обоим Советская Россия не слишком понравилась. Эрмитаж, культурные ценности, относительно доступные для народа, беседы со знаменитыми и тогда еще не сгинувшими в сталинских чистках революционерами Николаем Бухариным и Осипом Пятницким… И в то же время — тяжелые условия жизни, убогий, совершенно неустроенный по западным понятиям быт, и близко не сравнимый с британским, отсутствие привычных продуктов и одежды в магазинах. А главное, советская бюрократия и уже так явно насквозь друзьями увиденный и распознанный культ личности отвратили обоих. Не случайно Блант, разоблаченный после побега Гая и Дональда, на предложение советского куратора тоже бежать в СССР ответил решительным отказом.

Как могло понести в 1950-х в Москву Берджесса, неплохо знакомого с советской действительностью — полнейшая загадка. Ее уже не разгадать. Известно, что его молодой советский связник в Лондоне «Питер», он же Юрий Модин, еще в 1950 году по поручению резидента напрямую спросил Гая, как он смотрит на возможный переезд в СССР в случае возникновения опасности. Тот ответил, что никогда бы не смог жить в России. Зачем и почему он изменил свое решение 25 мая 1951 года?

А уж как подвел он совсем близкого друга Энтони Бланта, вроде бы соскочившего с подножки разведпоезда и после войны назначенного королем Георгом VI Хранителем художественных галерей Его Величества. Ну а Кима Филби Берджесс просто толкнул в лапы британской контрразведки. Того самого Филби, который, рискуя репутацией и нарушая все правила конспирации, поселил запившего-загулявшего друга Гая в своей вашингтонской квартире. Вроде бы от греха подальше. Но Берджесс согрешил по-крупному.

По свидетельству Руфины Ивановны Пуховой-Филби, Ким так до конца дней своих не простил Берджесса. Филби повторял: «Если бы не Гай, я мог бы работать, никаких подозрений против меня не было». Но когда Берджесс исчез вместе с Маклейном, британская контрразведка сразу же взяла Кима в клещи или, как говорят разведчики, в разработку.

Неужели непонятно было, что выпивохе и гомосексуалисту Гаю с его экстравагантными выходками и барскими замашками было не прижиться в Москве? Без всяких сомнений, из этой тройки, в Союз бежавшей, Берджессу в СССР пришлось сложнее всего. Да и КГБ с ним хлебнул вдоволь. А как могло быть иначе? В разговорах с Руфиной сам Ким потом вспоминал, что и в бытность дипломатом Гай привлекал к себе избыточное внимание. Чего стоило хотя бы его купание в белом выходном костюме под душем прямо во время чинного посольского коктейля. Гай вежливо и недоуменно втолковывал пристыдившему его Филби: «И что такого? Мне было жарко».

Представьте подобное в Москве при строжайших сталинских нравах 1950-х! И я тоже не могу. Но по воспоминаниям некоторых уже ушедших свидетелей, Берджесс позволил себе нечто подобное и в Москве. Когда Маклейн с Гаем были возвращены в столицу из Куйбышева, их стали приглашать в представительства некоторых социалистических стран. И Берджесс на приеме в посольстве КНР помочился в камин прямо на глазах чинных гостей.

Это с одной стороны. А с другой, какой английский контрразведчик смог бы выявить вот в таком гее Гае русского агента?

В СССР Филби, прибывший в Одессу на сухогрузе «Долматов» в январе 1963 года, и Берджесс, умерший 19 августа того же года в возрасте пятидесяти двух лет, не встречались. Не успели. Возможно, время сгладило бы обиду. Но Берджесс, скатившийся в алкоголизм, ушел рано.

Разведчик и писатель Михаил Петрович Любимов рассказывал мне, что в последние годы московского бытия Берджесс, несмотря на все запреты и приказы начальства с Лубянки, искал и нашел себе в Москве постоянного партнера: слесаря-водопроводчика, чинившего унитазы. А еще этот умелец бренчал на гитаре и неплохо пел песни собственного сочинения. С ним потомственный дворянин, сын английского адмирала, жил в беспробудных пьянках и полном согласии. Обоим на этом свете терять было нечего.

Постараюсь объяснить, почему Ким Филби не пришел на похороны Гая Берджесса. Некоторые считают, будто был смертельно обижен. Был, но причина не в этом. Другие говорят: запретили начальники с Лубянки. Тоже не так, хотя гораздо ближе к истине. Руфина Ивановна знает, что Киму о кончине Берджесса просто не сообщили. Скрыли. Иначе бы Ким, как она считает, обязательно пришел бы попрощаться.

И чтобы завершить тему Гая Берджесса, представлю свою, может, сугубо личную версию бегства. Никому и никогда не узнать, о чем говорили сотрудники советских спецслужб с Берджессом в посольстве СССР в Швейцарии или в пражском аэропорту. Известно лишь, что в Чехословакии его с Дональдом встречали не только местные, но и представители МГБ СССР. Что, если они предложили Берджессу тоже отправиться в СССР? Было чем обосновать предложение. Как после возвращения пусть не из Москвы, а хотя бы из социалистической Праги Берджесс объяснил бы свое отсутствие в Лондоне? Почему он оказался в компании предателя? Неужто просто бескорыстно помогал старому, сбежавшему в Москву другу? А если МИ-5 прижмет? И разве там работают сплошные дураки, которые так и поверят, будто опытнейший дипломат, в прошлом разведчик со стажем Берджесс не догадывался, что вывозил из Англии изменника и советского шпиона?

Как вам эта версия? Мне она представляется в принципе реальной. Ведь Берджесс мог расколоться на допросе. И тогда бы была раскрыта и арестована вся кембриджская группа. А в эту цепочку входили явно не пять агентов.

Против этой версии лишь одно, но какое тягчайшее возражение. А как же бесценный для СССР Филби? В этом случае он точно попадал под подозрение. И сумеет ли выкрутиться? Неужели готовы были пожертвовать и Кимом? Вряд ли. Он оставался по сути самым главным даже не агентом, а агентищем в Великобритании. Мог дорасти и до директора СИС. Другое дело Блант, как и «пятый» Джон Кернкросс, к тому времени уже фактически отошедшие от дел. Маклейн явно выбыл из игры. Берджесс вряд ли бы удержался в МИДе после своей высылки из США, не говоря уже о помощи Маклейну.

И еще одно предположение, которое в основном попадается в трудах британских исследователей. Они полагают, что МИ-5 специально дала возможность Маклейну бежать в СССР, опасаясь скандала. Но англичане смотрят на ситуацию со своей колокольни, точнее, со своего Вестминстерского аббатства. Если бы английская контрразведка и захотела закрыть глаза на побег Маклейна, американские спецслужбы тотчас поправили бы ее на правах старших братьев. Ведь Маклейн работал в последние годы по существу против американцев. И те жаждали его крови. Через два дня после отплытия из Англии Маклейна ждал допрос, на котором он, пребывавший в жалком, подавленном состоянии, точно бы раскололся. Нет, «Гомер» бежал совершенно оправданно с любой точки зрения благодаря помощи Берджесса и советской разведки.

Но все это версии. Не больше. Однако — и не меньше.

Вернувшись в Англию, Филби на какое-то время выкрутился.

А Маклейну и Берджессу в Москве как-то сразу не повезло. Конечно, их хорошо приняли, определили солидную по советским меркам и понятиям пенсию, но в столице не оставили. Кто-то внушил тогдашнему министру МГБ Игнатьеву, что оставаться в Москве двум перебежчикам опасно. Вдруг выйдут на них, любящих выпить и повеселиться, англичане. А если соотечественники захотят Берджесса и Маклейна уничтожить? Семен Денисович Игнатьев был далек от разведки. Пост министра госбезопасности занял по чисто партийной принадлежности. Работая в органах, принимал на веру все, что ему втолковывали прихлебатели. Этим, как они же подтверждали, и был страшен. Подмахнул подготовленный приказ: в целях безопасности отправить обоих в город Куйбышев.

Маклейну присвоили новые имя и фамилию — Марк Петрович Фрейзер, а Берджессу — Джим Андреевич Элиот. Извините, но даже имена-отчества дурацкие, сразу привлекающие внимание. Ладно еще Марк Петрович Фрейзер — может, какой-нибудь еврей, хотя Маклейн был типичным шотландцем. Но Джим Андреевич будет и похуже. Берджессу вежливо объяснили: псевдоним дан в честь известной английской писательницы Эванс, писавшей под мужским именем Джордж Элиот. Ну а Фрейзер — это в память о шотландском антропологе. Гай плевать хотел на все псевдонимы, а заодно и на литературу с антропологией. И Маклейну фамилия не понравилась, и я еще расскажу, как он от нее избавился.

Экс-дипломаты, работавшие в Вашингтоне, Париже, Лондоне, очутились в абсолютно закрытом тогда для посещения иностранцев Куйбышеве. Практически полная изоляция, неопределенность положения, оторванность от Британии и от чекистов, с ними раньше работавших. Никакого круга общения, кроме нескольких офицеров из областного управления госбезопасности. Лишь не покидавшие обоих мысли о бессмысленности такого существования. Кто мог дать ответ на их вопросы о будущем в закрытом Куйбышеве? Все решалось в Москве.

Дон в отличие от Гая не роптал. И 28 июля 1952 года на стол ректора Куйбышевского педагогического института легло заявление, подписанное «Фрейзер». Не знавший русского языка Марк Петрович просил зачислить его на работу преподавателем языка английского. В принципе, когда-то давно, еще в юности марксист Маклейн собирался учить иностранному языку русских детей. Полагал, что «мировая революция должна завершиться по-английски. Русские люди должны знать английский язык».

К сожалению, куйбышевские студенты приняли его не сразу. Нет, они только на первых занятиях с открытым ртом смотрели на невиданного преподавателя, одетого в костюм непривычного стиля, да еще с галстуком-бабочкой. Но какой еще реакции следовало ожидать в 1953 году от жителей закрытого города, куда до этого никогда не ступала нога иностранца? Главное, непонятен был язык, на котором вежливо обращался к ним товарищ Фрейзер. Он был так не похож на тот английский, которому учили их прежние наставники. Наиболее упертые даже жаловались на Фрейзера в деканат.

Но преподаватели эти недовольства быстро погасили. Они-то поняли: вот у кого надо учиться. И Фрейзер давал консультации, пытаясь взамен освоить не дававшийся ему вначале русский. С некоторыми коллегами установились нормальные отношения. Когда Маклейн уже переехал в Москву, люди из Куйбышева заходили к Фрейзерам домой, а самые бесстрашные, вспомните, какие были тогда времена и годы, даже оставались ночевать. Хорошо, что они не видели глаз Мелинды. Какие коллективные ночевки, если вся семья с тремя детьми ютилась (по мнению Мелинды) пусть в большой, но совсем немногокомнатной квартире. Понятия о комфорте и уюте у Мелинды и новых русских знакомых абсолютно не совпадали.

Не уверен, что, попав в Куйбышев тех годов, и сам Дон был по-прежнему уверен в приходе мировой революции. Смерть Сталина в 1953 году пробудила у Маклейна надежду на лучшее. Однако ничего не изменилось. Постылый Куйбышев он и позже, уже в Москве, вспоминал недобрым словом.

И все же коммунистическим убеждениям Дональд не изменил. И осенью 1956 года, уже в Москве, Марк Петрович Фрейзер вступил в Коммунистическую партию Советского Союза. Культ личности развенчан на ХХ съезде. И, как он твердо верил, должна была наступить новая жизнь.

А до этого Маклейн, потрясенный переменами в своей судьбе, поначалу пил горькую. Полагаю, что рассказчики не преувеличивали. Великий разведчик «Гомер» понимал: возвращение назад исключено.

И славу богу, что вступивший в советское гражданство Маклейн — Фрейзер довольно быстро осознал, что надо не приспосабливаться, не прогибаться, не впадать в алкогольное забытье, а жить жизнью общества, тебя окружавшего.

Хотелось бы мне знать, осознают ли люди, вступившие на труднейшую дорогу разведки и работавшие на противника своей страны, что такой исход если и не предопределен (бывают, наверное, счастливые исключения, хотя вряд ли), то весьма и весьма вероятен? Невозможно годами добывать секреты для других и при этом оставаться незамеченным своими. Расплата, неясно в какой форме, но когда-нибудь все же настигнет. Она может и задержаться, но в принципе неизбежна. Тут на помощь попавшим в сложнейшую ситуацию должна бы «прискакать» идеология. Верность юношеской мечте, понимание, что ты сделал все, что мог. Умение не оглядываться, переступить порог и идти дальше. Маклейну это удалось. Берджесс сломался и покинул мир раньше ему предназначенного. Мир его праху. Аминь…

Я попытался отыскать следы пребывания этой пары в Куйбышеве. Но столько лет пролетело, изменилось все, включая название города, которому, как выяснилось с годами, псевдоним присвоили тоже только на время, вернув прежнее имя — Самара.

Известно лишь, что Фрейзера и Элиота поселили в разных концах большого города. Кроме них никаких англичан в закрытой зоне не проживало. Общаться двум не говорящим на русском языке экспатам — не с кем. Однако виделись они редко. Было что обсудить и о чем вспомнить, но оба предпочитали держаться поодиночке.

Устали друг от друга? Возможно, и это тоже. Но ведь общая беда сближает? В их случае этого не произошло. Они столько пережили и выстрадали вместе, что это, как бы ни казалось парадоксально, невольно отталкивало друг от друга.

Маклейн преподавал английский и учил русский. Берджесс наотрез отказался изучать язык страны пребывания. Пытался отыскать себе партнеров по сексу. В те годы гомосексуализм в СССР карался законом, но Гай порой находил того, кого искал. Уже тогда ему мерещилось, что когда-нибудь он сможет вернуться в Англию.

Дональд понимал, что все это — чушь. Зубрежка, общение со студентами, которых он, впрочем, ухитрялся с присущей ему холодной сдержанностью держать на определенном расстоянии, помогали быстро осваивать немыслимо трудные азы чужого языка. В конце концов он, единственный из троицы — Филби, Берджесс, Маклейн, не только прилично заговорил по-русски, но и писал на нашенском сложные научные статьи.

В Куйбышеве не хотел общаться ни с какими визитерами из разведки. Подыскал и благовидный предлог, прося дать время на изучение языка.

И хотя никаких официальных заявлений о том, что два знаменитых перебежчика живут в СССР, так и не последовало, еще в 1954 году Гая навестила мама, а к Дональду в 1953-м приехала жена Мелинда с тремя детьми.

Летом 1955 года пришло долгожданное избавление. Из ссылки их вернули в столицу Советского Союза. В Москве Гай и Дон уже снова общались. Обменивались впечатлениями. Маклейн убеждал Берджесса, что здесь они навсегда, а тот грезил возвращением в Англию. Изредка и не всегда случайно сталкивался в дорогих ресторанах, а такие были наперечет, с иностранцами. Не стеснялся представляться им не каким-то Элиотом, а собственным именем. Даже попросил известную английскую актрису заказать ему костюм у лондонского портного, что вежливая дама и сделала. Этими встречами и жил.

А Маклейн шел вперед. Дон Донович, так теперь обращались к Маклейну в Москве, общался с коллегами по работе, а иногда с разрешения Службы и с иностранцами. Зимой 1956 года им с Гаем устроили встречу с несколькими иностранными журналистами, где оба дружно объявили себя пацифистами, но никак не шпионами, нашедшими надежное убежище в мирной советской стране. Еще больше, чем этим заявлением, иностранцы были удивлены их бодрым видом и прекрасно сшитыми «английскими» костюмами, хорошо сидевшими на «пацифистах».

Дон успокоился, почти порвал с дурными привычками, а если по-простому, бросил пить. Выполнял отдельные поручения разведки: составлял аналитические записки, анализировал политические ситуации, складывавшиеся в различных районах мира. Это дисциплинировало, заставляло держаться в тонусе. И попросил, потребовал работы. По настоянию Маклейна ее предоставили.

Публиковал статьи на международные темы под опять-таки неправдоподобным псевдонимом Мадзоевский. В сугубо тогда официальном журнале «Международная жизнь» он был консультантом. Правда, содержание мидовского издания казалось ему скучноватым. Хотелось чего-то более живого.

Один из материалов англичанин посвятил событиям 1956 года в Венгрии. И в отличие от почти всех, взявшихся за перо левых западных интеллектуалов, Советский Союз не осудил. Маклейн не был упертым членом партии, однако в будапештском путче разглядел руку отлично знакомых ему западных спецслужб, о чем и написал в советском журнале. После этого переписку с ним прервали почти все западные «леваки». Но Маклейна это никак не смутило.

Вгрызание в действительность

И все же Маклейн томился без дела. Но просьба подыскать соответствующую его способностям и обязательно постоянную работу была исполнена только в 1961 году. В мае в Институте мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) появился новый старший научный сотрудник Марк Петрович Фрейзер. Зарплату ему положили солидную, да что там солидную — прямо очень завидную — 400 рублей! А основанием для приема на работу послужило, обратите внимание, ни много ни мало «разрешение Совета министров СССР».

В престижнейшем институте Академии наук СССР простаки не работали. Аналитикам и ученым даже разрешали время от времени выезжать за границу, они всегда и во всем были в курсе. И новичок был тотчас опознан как тот самый Дональд Маклейн.

К его приходу в институте отнеслись с пониманием. Знали, что в британском МИДе он руководил американским отделом, дослужился до ранга советника. Ну а то, что работал, чтобы не сказать «шпионил», на Советский Союз, заставляло относиться к товарищу со странной фамилией с еще большим уважением.

И Фрейзер его оправдал. К иностранному акценту быстро привыкли. Он обедал в простой столовой, общался со всеми, к нему не стеснялись обращаться с просьбой разъяснить непонятные советским людям западные реалии.

Слегка критиковали Марка Петровича лишь за привычку к курению. Порой он выкуривал в день по несколько пачек. И добро бы чего-нибудь мягкого, иностранного. Имел же право приобретать в открывшихся магазинах «Березка» товары на валюту. Но он не хотел выделяться ничем. Дымил «Примой», губительной для легких.

Но что курение… Зато статьи Фрейзера по проблемам Европы, аналитические исследования политики современной Великобритании выделялись точными оценками, идеологической выдержанностью и глубинным пониманием.

В те годы защита диссертации порой превращалась в приключение с непредсказуемым концом. Многие способные соискатели так и оставались неостепененными. Их нещадно отсеивали научные советы, им ставили в упрек нехватку публикаций по своей главной теме, порой придирались к каким-то деталям биографии, вызывавшим сомнения у партийного руководства институтов. Очереди на защиту растягивались чуть ли не на десятилетия. И каково же было горе соискателя, когда неожиданно или предсказуемо члены совета в процессе всегда тайного голосования закидывали претендента на научную степень «черными» шарами.

Марк Петрович с диссертацией не торопился. Писал статьи, делал доклады. И уверенно защитился в своем, постепенно становившемся родным ИМЭМО. Ни единого «черного» шара, все «за» — случай редчайший. С другой стороны, кому, как не ему было стать доктором исторических наук со сложнейшей темой «Внешняя политика Англии после Суэца».

Человек под фамилией Фрейзер превращался в ведущего специалиста СССР по европейской проблематике.

Ну почему его надо было скрывать под чужим именем, когда все знали подлинную фамилию британца? И, предполагаю, что с согласия кураторов из КГБ, Фрейзер пишет в характерном, исключительно бюрократически сухом стиле заявление на имя заместителя директора ИМЭМО: «Прошу впредь числить под фамилией Маклейн (точнее Маклэйн. — Н. Д.) Дональд Дональдович».

Много добрых дел совершил в своей жизни академик Евгений Максимович Примаков. Занесем на его счет еще одно. В качестве замдиректора ИМЭМО он накладывает 19 июня 1971 года краткую резолюцию на заявление: «Ст. научного сотрудника Фрейзера Марка Петровича впредь числить под фамилией Маклэйн Дональд Дональдович».

Маклейну удалось то, чего так и не сумел добиться выдающийся советский разведчик-нелегал Вильям Генрихович Фишер, до последнего дня своего не избавившийся от прилипшего к нему имени друга Рудольфа Ивановича Абеля, которое он взял при аресте в США в 1957 году.

В Москве Абель — Фишер был полностью «закрыт» от всех западных спецслужб. А вот английская контрразведка знала о Маклейне почти все, в том числе и где он в Москве проживает.

В 1964-м мать Дона умерла в Великобритании. И в день похорон полдюжины сотрудников СИС ждали появления Маклейна на кладбище Пенн. Неужели люди из контрразведки могли предположить, что «Гомер» пойдет на такой риск?

А вот на похоронах Гая Берджесса в московском крематории 19 августа 1963 года Маклейн появился. Без него зрелище было бы еще более грустным. Провожать Гая пришли офицеры из советских спецслужб, несколько сексуальных партнеров, включая гитариста-певца-водопроводчика — и все. Вскоре урну с прахом переправили в Англию. Такова была воля Берджесса. Его измученная алкоголем печень не выдержала. И тут, по аналогии с гамлетовским изречением «Бедный Йорик», напрашивается столь же трагическое: «Бедный Гай…»

Нельзя сказать, будто Маклейн приветствовал каждый серьезный политический шаг советского правительства. Оставаясь верным коммунистической идеологии, был убежден, как и Филби, что ввод советских войск в Афганистан ни к чему хорошему не приведет. Его раздражало, когда диссидентов помещали в психиатрические лечебницы, а литераторов преследовали за публикации в иностранных журналах. Обратился с личным письмом к Юрию Владимировичу Андропову с просьбой не преследовать братьев Жореса и Роя Медведевых, убеждая председателя КГБ не числить их в диссидентах. Потом еще не раз писал письма Андропову, протестуя против высылки Солженицына, лишения советского гражданства друзей писателя.

Но и к кухонному кругу недовольных Маклейна было не причислить. Верил в коммунистическую идею, борясь за нее методами, которые считал нужными. Порой отказывался писать статьи, оправдывавшие некоторые политические шаги СССР. Переворачивая ситуацию на свой лад, «отбивался» тем, что не хочет «участвовать в антисоветской пропаганде».

И работал, не щадя себя, даже тогда, когда врачи обнаружили у него смертельное заболевание. Маклейна лечили лучшие врачи. «Гомер» держался.

Однако все годы после приезда в СССР жены Мелинды с тремя детьми Дональд Маклейн мучился с одной тяжелейшей проблемой. Было семье в Москве как-то неуютно. Казалось, что только любимый сын — Дон-младший разделяет его взгляды и хорошо вписался в нашу — и Дональда Дональдовича — жизнь.

Была ли Мелинда декабристкой?

В этой части главы о «Гомере» мне бы хотелось отступить от традиционной формы повествования о судьбах наших друзей-перебежчиков. Они знали, на что шли. И неважно, стали причиной деньги или убеждения, это был их личный, обдуманный выбор. Берджесс, пусть и умерев своей смертью, закончил в так и оставшейся для него чужой стране плохо. Филби спасла русская любовь по имени Руфина. Напомню, что Джордж Блейк, с которым довелось в разные годы общаться, шутя, говорил о себе: «Иномарка приспособилась к русским дорогам». Личное знакомство с ним позволяет думать, что он лучше всех остальных вошел в нашу непростую жизнь. Знаю и еще об одном идейном бойце, много для СССР сделавшем. Он покинул этот мир по собственной воле, своим предсмертным желанием облаченный на похоронах в форму майора Комитета госбезопасности. Еще один друг ушел из жизни, упав с крыльца дачного дома.

Вообще «приживание» — тема отдельной книги.

Хочу и затрону совсем иное. Что остается женщинам — женам наших друзей? Знают ли они там, на родине, чем занимаются их любимые и какой державе теперь служат? Как живут с этим — не с мужем, а с чувством вечной опасности? Не будем трогать детей таких пар с их тревожным будущим. Понимают ли супруги разведчиков, агентов, шпионов огромную вероятность того, что рано ли, поздно ли им, возможно-вероятно, придется навещать мужа в тюрьме либо вместе с ним осваиваться в другом, совершенно незнакомом государстве?

Есть у меня свой ответ. Никогда не поверю, будто чья-то жена хотя бы не догадывается, чем на самом деле занимается ее муж. Скрывать это от супруги годами нереально. Может, не до конца, но женщина понимает, какую двойную ношу несет ее близкий человек. Конечно, придумываются легенды, отговорки, объяснения, однако все они зыбкие, на фоне суровой действительности меркнущие. Женщина всегда чувствует истину. Реальность начинается с кухни и заканчивается в постели. Это не Форин Оффис и не Госдеп. Тут нет места обману, который женами быстро раскрывается, здесь все гораздо сложнее и одновременно проще.

Да и все ли мужья скрывают от своих жен двойную шпионскую жизнь? Ведь женщина может помочь и обычно помогает. Редко кто слышал, чтобы она выдавала супруга контрразведке по идеологическим соображениям. По иной причине — да, и неоднократно: изменил не родине, а ей лично с какой-нибудь красавицей. Так были раскрыты многие важные агенты.

Но одно я должен сказать твердо. Это не версия, а констатация. Не знаю случая, когда бы последовавшая за мужем в СССР супруга осталась у нас навсегда и была бы счастлива. История Мелинды Маклейн тому подтверждение. Декабристок из самых любящих жен-иностранок не получилось.

Может, потому Филби никогда не доверял секретов женщинам. Он их любил, использовал, но, одержимый идеей соблюдения конспирации во всем, никогда не допускал до разведки. Хотя и первая любовь Литци, и сослуживица по СИС Айлин, скончавшаяся от туберкулеза в 47 лет, наверняка знали и помогали. Третья жена Элеонора, с которой он вступил в брак в 1959 году в Лондоне, догадывалась. И не больше?

У Маклейна, думается, сложилось по-другому. В 1940 году, закончив довольно продолжительный роман с собственной связной Китти Харрис, он женился в Париже на американке Мелинде Марлинг. Обеспеченная, независимая, в те годы яркая Мелинда покорила суховатого шотландца своей недоступностью. Какое сожительство — 10 июня 1940 года они сочетались официальным браком в мэрии VII парижского аррондисмана (района), что недалеко от здания тогдашнего советского посольства, а ныне резиденции посла России.

И Мелинда превратилась в помощницу. Ее не смутило признание любимого Дона о сотрудничестве с НКВД. Обещала, невзирая ни на что, всегда оставаться вместе с мужем.

В подтверждение своей гипотезы напомню: в самом конце 1940-х годов в Каире Маклейн просил перевести его с семьей в Москву. И Мелинда об этом знала, о чем «Гомер» ставил в известность МГБ: супруга к переезду-бегству готова. Разве это не подсказывает, что она все понимала?

Конечно, после его исчезновения из дома 25 мая 1951-го отрицала: какое там знала, даже не догадывалась о связях мужа с Москвой. В июне благополучно разрешилась дочкой, которую она (или они с Доном) тоже назвали Мелиндой. Успевала успокаивать сыновей Фергюса и Дональда-младшего, которых настолько затравили в школе, что они вынуждены были прекратить учебу. Это и наскоки журналистов заставили миссис Маклейн обратиться с просьбой разрешить ей уехать из Англии и отдохнуть в обществе своей сестры на вилле на Лазурном французском Берегу. Согласие СИС было получено.

Еще раз допрошенная перед отъездом, оставшаяся с тремя детьми на руках женщина не выдала мужа ни единым словом. Отрицала все. А расколоть ее пытался уже упоминавшийся мною лучший британский следователь Вильям Скардон. Он пытался загнать Мелинду в тупик сложными вопросами. Она либо упрямо и холодно молчала, либо все отрицала. И Скардон поверил, напоследок попросив дать ему знать, если Дональд как-то проявит себя. Наивный профессионал высшего класса! Как бы не так!

Кстати, именно такой стиль поведения в общении с контрразведкой, который применила Мелинда, проповедовал в написанном в Москве пособии для профессионалов Ким Филби. Доказательства должны предъявлять следователи. Выбить признание — задача выдвинувших обвинения. Но при чем здесь допрашиваемый? И зачем ему признаваться, если улики только косвенные, а подозрения остаются только подозрениями? На признание можно идти лишь тогда, когда следователь выкладывает на стол совершенно конкретную улику, являющуюся бесспорным доказательством. В случае с Мелиндой доказать ее вину при твердом сопротивлении было невозможно. Она выдержала.

Уже в июле, за несколько дней до отъезда Мелинды во Францию, ее мама получила сообщение: в швейцарском банке дочку ждет перевод на две тысячи фунтов стерлингов. Для тех лет — сумма немалая. Советская разведка своих в беде не бросала.

Но это я резко забежал вперед. А в 1944 году Мелинда вместе с мужем переехала в США. В отличие от Дона обосновалась с сыном Фергюсом не в Вашингтоне, а в Нью-Йорке. Это дало повод сплетням: в семействе Маклейна нелады. Ничего подобного! Мелинда подстраховывала своего Дона. Его советскому связнику находиться в американской столице было опасно. Огромнейший же Нью-Йорк представлялся удобным и необъятным местом для передачи информации. Дон навещал беременную жену с сыном раз, иногда два в неделю, что позволяло встретиться с куратором в районе Манхэттена. Передавать информацию иным способом Маклейн считал рискованным и потому использовал жену, терпеливо его ждавшую.

Мелинда проявила верность и мужество, готовя побег Дона в мае 1951 года. Беременная, замученная постоянными срывами мужа, она сразу поняла: только бегство в СССР спасет его от ареста. А она уж как-нибудь продержится.

Продержалась. И дала понять советской разведке, что готова присоединиться к Дону. На чем свет кляня британских газетчиков, наседавших в Англии на нее и детей, переселилась в Швейцарию. Там, по словам Мелинды, ей с двумя сыновьями и двухлетней дочкой было спокойнее. Жила тихо, неприметно. И русские друзья ее мужа связались с ней, не привлекая внимания ни СИС, ни швейцарской полиции.

В сентябре 1953 года предупредила маму о поездке с ребятишками на отдых во Францию. Но 11 сентября по пути туда доехала только до Лозанны. И, что удивительно для женщины высокого происхождения, без всяких сумок и чемоданов села в поезд, шедший до австрийского Брегенца. Оттуда по железной дороге добралась до Вены. И хотя Австрия не входила в число «навеки братских» нам стран социалистического лагеря, советские спецслужбы в те годы чувствовали себя здесь вольготно. И обеспечить оттуда доставку жены Маклейна с детьми в Москву труда не составило. 13 сентября 1953 года они благополучно приземлились в чужой столице.

В Швейцарии спохватились поздновато. Да и нужна ли была СИС Мелинда с детьми? Мало кто предположил наиболее вероятное: сбежала в СССР. Газеты писали, будто она в Праге.

Но в Москве все же подстраховались. Вдруг какие-то иностранцы увидят Маклейна с семьей в аэропорту? И жену с тремя детьми встречали только чекисты, доставившие беглянку в гостиницу «Советская».

И это при том, что отношения между супругами еще до побега Дона несколько разладились. Мелинда — отнюдь не декабристка, и от Куйбышева — Самары далеко до сибирских руд. И все же женщина хранила долгое терпение, даже когда муж пребывал в СССР не в лучшей форме.

По советским понятиям поводов обижаться семье Маклейн не было. Уже в Москве маленькую квартиру в спальном районе им сменили на считавшуюся в высокой партийной среде шикарной Дорогомиловку. Жили неподалеку от гостиницы «Украина». Дети ходили в советскую школу и трудностей в освоении языка, в отличие от отца и матери, не испытывали. Дон-младший с гордостью носил пионерский галстук.

И только Мелинде было сложно прижиться в их по московским масштабам немыслимых хоромах. Выезжать никуда нельзя. Дон поначалу отказался от государственной дачи и на лето снимал неказистую избушку. Только позже переехал в мидовский дачный поселок, где обстановка все равно была скромной. Шофера не было, муж отверг и эту предложенную ему бесплатную услугу. Хотел жить, как все. Ведь марксисты, к которым он относил и себя, должны быть равнодушны к вещизму.

А Мелинда скучала. Не потому ли, внезапно нарушив все правила, дала в 1955 году интервью пусть и коммунистической, но английской газеты «Дейли Уоркер», чей корреспондент подробно расспрашивал ее о московском житье-бытье. И хотя пребывание Маклейна и Берджесса в Москве уже не было ни для кого секретом, статья в «Дейли Уоркер» стала первым, пусть и неофициальным подтверждением этого. А с официальным выступил в 1956-м Никита Сергеевич Хрущев. Да, Маклейн и Берджесс действительно в СССР, и их просьба о предоставлении советского гражданства удовлетворена.

В сентябре 1963-го в Москву приехала третья жена Филби Элеонора. Ким уже девять месяцев находился в Москве. Первым гидом Элеоноры стала Мелинда. И если Мелинда еще как-то освоилась в Москве, то Элеоноре это никак не удавалось.

Я читал ее книгу «Ким Филби — шпион, которого я любила», написанную об этом периоде их с Кимом совместной жизни. Хотя жизни, как таковой, не было. Все попытки свыкнуться, как-то пристроиться разбивались о суровый, так казалось Элеоноре, и так и было на самом деле, московский быт. Она описывала нехватку продуктов. Рассказывала, как куратор Кима, одно время им был не кто иной, как впоследствии сбежавший в США Олег Калугин, приносил к ним домой пакеты с дефицитной гречкой. И Элеонора считала это недостойным ни страны, ни старшего офицера, вынужденного таким образом поддерживать ее с Кимом.

Развлечений было немного. Нехватку общения Элеонора пыталась компенсировать выпивкой, предпочитая всему остальному доступную русскую водку. Почудилось, что в Штатах с оставшейся там дочерью ей станет легче. Она задержалась в США, а вернувшись в Москву, поняла: между Филби и Мелиндой — роман.

Ким не ожидал ее возвращения. Его отношения с Маклейном, естественно, разладились. Промыкавшись в бесполезных ожиданиях, Элеонора навсегда покинула СССР в мае 1965-го. Она умерла через три года в США.

А Мелинда оставила своего Дона. И перебралась в квартиру Филби. Но и тут не заладилось. Не мне судить о причинах.

Я скрупулезно изучал жизнь Кима Филби в Москве после его встречи с Руфиной Ивановной летом 1970 года. Что было до этого, в чем причина разрыва Кима с Мелиндой, сказать не берусь. Но в 1966-м они расстались. У нее — ни друзей, ни поддержки, одни укоризненные взгляды.

Вдумайтесь. Середина 1960-х: всех бросившая и всеми брошенная иностранка в чужом городе. Да, немного говорила по-русски, но все равно была абсолютно одинока. Что делать? И она вернулась к Дону Маклейну. А он, гордый, обманутый, ее принял. Их дальнейшее существование было необычным. Все же позже она ушла и жила, никому не нужная, отдельно от мужа и детей. Потом, и это видится абсолютной закономерностью, уехала в Америку. Не прижилась она в Москве, да и не могла прижиться.

Наверное, Дон корил и себя за такой исход. Он жил своей жизнью на новой родине, не сумев помочь самым близким — жене и детям, найти в этом существовании смысл и суть.

Да, декабристкам было дольше и дальше ехать до сибирских руд. Но притом руды эти были все же родными. А из англо-саксонских жен наших разведчиков декабристок не получилось.

Брожение закончилось отъездом

Мы оба — Борис Евгеньевич Рябчиков и я — сыновья журналистов, начинавших в «Комсомольской правде». Наши отцы — дружили, а мы знакомы не были. Так что в определенной степени можно сказать, что нас свел Дональд Дональдович Маклейн.

Как и сын Маклейна — Дон-младший, Рябчиков поступил в Менделеевский институт. Познакомились они «на картошке», куда по традиции первокурсников отправляли еще до начала первого семестра. Семейству Маклейн еще «не вернули» их фамилию. Высоченный парень представился Доном Фрейзером. Как и других здоровяков, будущего специалиста по радиационной химии определили грузчиком.

Студенческая дружба не прервалась и после окончания учебы. Рябчиков хорошо знал семью однокурсника, бывал у него дома и на даче. О подробностях московского житья-бытья семьи Маклейн мне бы хотелось рассказать устами Бориса Евгеньевича Рябчикова, человека доброго, наблюдательного и своих английских друзей любившего.

— То, что Дон пошел на радиационную химию, было достаточно странно. Получил профессию несколько специфическую. А перед этим недобрал баллов в МГУ. Поступил к нам, на закрытый факультет.

Он был хороший парень. В детстве — пионер — всем ребятам пример. Старательный школьник, говоривший по-русски так, что акцента я не улавливал. Потом — хороший студент не только с дипломом, но и с профессией инженера, которая кормила.

Его иностранная фамилия нас не смущала. Фрейзер, ну и пусть Фрейзер. Знаете, мы, молодые, в то время лишних вопросов не задавали. Не принято было. Хотя и догадывались, кем были родители Дона, но точно, что и кто, не знали. Есть какие-то тайны, и бог с ними.

А преподаватели были в курсе, даже называли настоящую фамилию, которую мы пропускали мимо ушей. Понятно, что Дон — англичанин.

И когда преподавательница английского начала к нему прикалываться, мол, нечего выпендриваться с этим твоим лондонским прононсом, мы к ней подошли. Объяснили: «Да он, в общем-то, англичанин, так что зря вы с ним так». Она, видимо, сходила куда-то, ей все растолковали, и Дона от занятий английским, чтобы народ не смешить и никого из преподавателей не позорить, освободили. А вот я, имея такого друга, ухитрился не выучить английский.

Начали общаться на картошке и все годы учебы провели в одной крепкой компании. Дружили, начали ездить друг к другу в гости. Познакомились с родителями Дона-младшего — Дон Донычем и Мелиндой, со старшим сыном Фергюсом и младшей сестрой Мелиндой — она же Мимзи. Мы часто бывали у них, они — у нас. Мы и сейчас с ними переписываемся, общаемся по скайпу. Оказались, как теперь говорят, в одном течении.

Дон-младший жил около Киевского вокзала в хорошем мидовском доме. Братья и сестра говорили с родителями и между собой по-английски. Отец Дона-младшего— Дональд Дональдович, его мы называли Дон Донычем, общался с нами на вполне понятном русском, а мать, Мелинда Францисковна, так она именовалась, говорила по-русски плохо.

Но мать из большой квартиры уехала. И мы как-то ездили к ней с Доном в гости. Жила Мелинда одна: где-то рядом с американским посольством. Угощала нас совершенно офигительным салатом из непонятных продуктов, не стандартных для советских людей.

У детей, оставшихся в квартире с отцом, всегда была домработница баба Надя, так что обходились.

А вот у Мелинды все было сложно. Уходила от Дональда Дональдовича к Филби, потом вернулась в семью, но не вышло. А женщина была очень приятная. Пыталась иногда что-то сказать, но не получалось. Видимо, как и у меня с английским. Либо не хотела учить, либо не выходило. Максимум могла в магазине объяснить, что ей надо. Раньше в мидовском доме на Большой Дорогомиловке сама ходила в продуктовый. И в гастрономе, видимо, догадывались, что лучше ей помочь.

По-моему, где-то в районе 1972-го мать Мелинда, по-нашему Францисковна, уехала домой, в США. Против этого никто никаких возражений не имел. Вот кому в СССР действительно делать было нечего. С одним разошлась, с другим сошлась, а потом разошлась и с другим. Тем более бедность ей там не угрожала. Когда уезжала, оставались на счетах какие-то суммы, которые за эти почти два десятилетия отсутствия выросли, и она могла вполне нормально жить на проценты. Плюс, как я понимаю, Дон Доныч ей каким-то образом помогал. Но это чисто семейные вещи, особенно за пределы круга родственников не выходящие.

Начинался некий новый откат, набегала, набирая силу, очередная волна, может, и не эмиграции, а стремления к чему-то иному, неизведанному, казавшемуся не за семью морями, а относительно близко. Нет, на чемоданах Маклейны-младшие не сидели. Однако все чаще в разговорах проскальзывали темы, никакого отношения к социалистической родине не имевшие. Следы любви к России, если такое чувство и имелось, стирались. Виноваты ли были советская бюрократия или брежневская тягомотная скука, сказать сложно.

Чувствовал я, что не прижился в Москве старший брат Фергюс. Как-то ему было тут не очень, некомфортно. Хотя, если не ошибаюсь, учился в МГУ. Но не смог Фергюс, а может, и не захотел преодолевать высочайший барьер в виде русского языка. Сначала обходился как-то так, а потом и это надоело, наскучило. Тянуло в другую среду — не только языковую. И когда мать упорхнула, Фергюс Маклейн решил последовать за ней. Что вскоре удалось. Отправился он в Англию.

По-моему, Дон Доныч эти первые отъезды воспринимал спокойно. Чувство вины перед близкими гложило уже не так остро. Кажется, его успокаивало, что часть семьи возвращалась в родные места. Он, думаю, и сам помогал жене и детям получить разрешение на выезд. Если не ошибаюсь, не обошлось без содействия друга семьи Джорджа Блейка, который знал всех и со всеми находил общий язык.

А потом задумалась о выезде и младшая сестра Мелинда. Она дважды выходила замуж, и оба раза за граждан Страны Советов. Но браки, что первый, а за ним и второй, не сумели примирить с действительностью. Сработал генетический код? Ведь Мелинду привезли в СССР совсем еще ребенком. Для нее родным был скорее русский, чем английский. Она не могла помнить ни дома в графстве Кент, ни Лондона. Разве что остались какие-то совсем детские впечатления от Швейцарии и Лазурного Берега во Франции. Но и Мелинду жизнь в Москве не устраивала. И она, родив дочку — тоже Мелинду, двинулась к маме в Бостон. Вот так и уехали из Москвы три Мелинды.

Так в Москве из всего большого семейства Маклейн с отцом оставался мой друг Дон-младший. Когда заканчивали Менделеевский, предстояло распределение. И Дон мне признался: ему предложили в разведку. Вызвали на другой этаж и предложили прямым текстом. Дон отказался, сказав, что не хочет иметь дело с такими вещами. (Может, видел, чем закончилась разведка для его отца и всего семейства?) Пошел в институт информации, здесь, на «Соколе», недалеко от улицы Алабяна. До отъезда там и работал.

В 1971 году Маклейнам вернули фамилию, замененную на некоторое время по предложению компетентных органов. Прошло 20 лет. И Дон-младший объяснил нам, что по английским законам прошел срок давности, никто его отца в Англии преследовать больше не может.

Дон-младший жил со своей женой и существовал здесь спокойно. Супруга была ирландка — подруга его матери Мелинды. И была она существенно Дона постарше. Откуда она тут, в Москве, появилась — сказать сложно. Была такая врушка, что понять, где правда из того, что она говорила, где нет, было невозможно. Ходила какая-то версия об отце, участвовавшем в восстании на английском флоте. Я смотрел в энциклопедии — вроде ничего подобного не было. Но хрен ее знает.

Затем появилась вторая женщина, которая отодвинула ирландку. Нетта — она же Анна, она же Аннет, вот и получилось Нетта. Очень хотелось ей уехать из СССР, но в Израиль в те годы выпускали редко, а выезжать в другие государства можно было только с мужем. В семьях всегда возникают сложности, когда у мужа с женой разный взгляд на жизнь. Дон-младший вроде бы не прочь был остаться, а жена хотела уехать. Годы убедили меня, что если супруги не разводятся, то побеждает точка зрения жены. Но расставанием и не пахло. Дон и Нетта до сих пор в согласии живут в Сан-Франциско. То они ко мне наезжают, то я к ним.

А тогда началось брожение. И если в юности многое сглаживали друзья, студенческая дружба, любовь к отцу, то с годами и набираемым жизненным опытом все это меркло, отходило, кроме любви к папе, на второй и еще более дальние планы.

Дон работал не на секретном предприятии — в открытом институте. Он и сейчас, как ни странно, существует, до сих пор издает реферативные журналы.

Мой друг снабжал меня периодически книгами по моей профессии. Но понемножку все шло к отъезду. И однажды Дон сообщил, что уезжает. И сколько мы его ни уговаривали — отговаривали, ничего не получилось: «Жена хочет». У него был ребенок от первого брака. И ребенка увезли.

Помню, очень помогал при отъезде Блейк. Я отвозил Дона-младшего и Нетту в Шереметьево. Блейк тоже приехал провожать на своей шикарнейшей по тем временам «Волге».

В аэропорту мы с Доном-младшим обнялись, и он мне на прощание: «Ну, извини, мы пойдем».

Блейк повел их каким-то другим, необычным путем, куда-то мимо всех коридоров. И все вещи уехали как-то сами, без проверок. Блейк с Доном-старшим дружил. А с младшим — не очень. Блейк был крепким мужиком и однажды, по словам Нетты, начал к ней, ну, приставать, что ли. Она пожаловалась мужу, а мне часто повторяла: «Мы с Блейком больше не дружим». Дон ей поверил, насупился. А Джордж Блейк, по-нашему Георгий Иванович, все равно помог Дону-младшему уехать. Но как это делалось — не в курсе.

Было это в 1980-м. Или, может, в 1981-м? За год-полтора до кончины Дональда Дональдовича.

Спустя много лет мы с женой гостили у Дона в Америке. Я спросил его: «Почему ты стал с нами дружить?» И Дон ответил: «Я посмотрел — умненькие мальчики».

Все у них постепенно складывалось и вот сложилось. Суета улеглась, все было ясно, и я понял: а Дон Доныч — он-то остается один. И надо как-то ему помогать. После расставания с Мелиндой он так и не женился. Работал в Институте мировой экономики. У него была уже другая домработница. Баба Надя ушла, на смену ей появилась Маргарита Германовна. Интересная женщина, в свое время отсидевшая за связь с иностранцами. Это было после войны, и поэтому она очень «нежно любила» советскую власть. И Дон Доныч говорил мне, что мы с ней ведем такие идеологические споры. А может, не только… Кто знает.

Стал я Маклейну чаще звонить, а потом и заходить. Я рассказывал, что и в студенческие годы мы встречались. Разговорчивым Дон Доныча не считали. Был он с нами немногословен.

А вот когда остался он один, тогда сошлись мы поближе. Нужны ему были общение и помощь. Годы немалые — к семидесяти. Несколько раз отвозил и привозил его на дачу и с дачи. И был он, скажем так, сильно нездоров. Часто попадал в больницу. Всегда помогал Евгений Максимович Примаков. В больнице Дон Доныча подлечивали, и лет семь он прожил, борясь с раком.

Если и мучился одиночеством, то виду не показывал. Мы говорили о его детях. Он часто вспоминал о внучке, называл ее ласково и очень по-русски Милиндушкой.

Политика в наших беседах всплывала редко. Дон Доныч далеко не во всем был согласен «с генеральной линией партии и правительства». Но в диссидента не превратился. Верил в светлые идеалы. Так ему хотелось верить, что все наладится, исправится. Что жизнь реально изменится. Понимал, что далеко не все получилось по великому учению, но отказываться от своих взглядов не собирался.

Никогда, ни разу за все годы знакомства собственных заслуг не подчеркивал. Жил по средствам, получал хорошую зарплату и гонорары. Выписывал английские газеты, казавшиеся нам толстенными. Одевался просто, но со вкусом. Был у него свой естественный стиль. Дома предпочитал темных тонов свитера, на нем хорошо сидевшие. Никаких разносолов от бабы Нади, а потом и от Маргариты не требовал.

Раньше играл в теннис. Ходил по утрам на корты неподалеку от дачи. Но с годами сил становилось меньше, меньше… Болезнь грызла.

Уже когда и Дон-младший уехал, я помогал ему с хозяйством по даче. И тут не скажешь, что за три десятка лет в Советском Союзе Дон Доныч сделался мастером на все руки. Управляться с рубкой дров ему было тяжко. Да и баллоны с газом вызывали отвращение. Все это было не его.

Уже перед уходом неожиданно признался мне: еще до отъезда из Англии вложил деньги то ли в банк, то ли во что-то еще, что постепенно росло и приносило определенную прибыль. И, по его словам, СИС об этом знала. Но деньги были заработаны честным путем, а раз так, то по британским законам конфисковать их было никак нельзя. В словах Дон Доныча мне послышалась гордость. Может, и потому, что даже после разрыва с женой, как я говорил, мог помочь и ей, и другим родственникам.

Академик Евгений Максимович Примаков в своей книге написал очень хорошие слова про Дональда Дональдовича. Высоко ценил Маклейна как ученого. Посмотрите, вот храню его научную работу «Внешняя политика Англии после Суэца», издательство «Прогресс», Москва, 1972 год. А в Лондоне издали в 1970 году.

Жил и умирал он достойно.

На похороны никто из родственников почему-то не успел. Приехал на следующий день Фергюс. И увез с собой в Англию урну с прахом. Такова была последняя воля Дональда Маклейна. Сына британского министра и советского разведчика, ученого.

Высоченный, под два метра, он всегда возвышался над толпой.

P. S. от автора

О его уходе написали 11 марта 1983 года «Известия» — менее официозные, чем партийная «Правда».

В траурной рамке скромные 46 строк. Вот отрывки из некролога, подписанного «группа товарищей»:

«Д. Д. Маклейн родился и получил образование в Англии… Работая более двадцати лет в Институте мировой экономики и международных отношений АН СССР, он внес большой вклад в изучение проблем мировой политики. Его работы по вопросам внешней и внутренней политики Великобритании получили широкое признание в научных кругах нашей страны и за рубежом… Д. Д. Маклейн неизменно пользовался всеобщим уважением и искренней симпатией».

И ни слова о разведке. Разве что: «Исключительно велики его заслуги в борьбе против фашизма».

Строги законы сурового жанра.

Вот такой получился Фукс

Клаус Фукс

Начинаю с признания, если хотите, даже с утверждения. Если бы не немецкий ученый — антифашист Клаус Фукс, работавший и в США, и в Англии над созданием атомной бомбы, не взорвать бы нам в августе 1949 года наше собственное изделие.

Может, я слишком категоричен. Были и другие иностранные агенты — американцы «Млад» (он же Теодор Холл) и его соотечественник «Стар» из лаборатории Лос-Аламоса, руководители группы «Волонтеры», будущие Герои России супруги Моррис и Лона Коэн, «Кембриджская пятерка». Список можно легко продолжить, а еще смело приплюсовать к нему наших атомных разведчиков — Героев России Владимира Барковского, Жоржа Коваля, Леонида Квасникова, Александра Феклисова, Анатолия Яцкова…

Но и в этом ряду Клаус Фукс выделяется огромнейшим и бесценным вкладом в общий успех добытыми им точнейшими научными данными по атомной проблематике, откуда только не переданными советской разведке. Ученый, сбежавший из нацистской Германии, с декабря 1940 года работал в секретных атомных лабораториях Англии, США и снова Англии. По причине в том числе и личной скромности ему не хватало дерзкой гениальности отца атомной бомбы Роберта Оппенгеймера или прародителя бомбы ядерной Эдварда Теллера, но высочайший профессиональный уровень математика и физика-теоретика позволял немцу заглядывать в далекое будущее. Добывать материалы, которые помогали советским ученым избегать ошибок, допущенных в лабораториях Лос-Аламоса, Бирмингема и Хауэлла. «Их» временные потери и наш выигрыш во времени измерялись не только сэкономленными миллиардами, но и теми пятью — десятью годами, за которые нас, атомной бомбы до августа 1949 года не имевших, вероятнее всего уничтожили бы.

В Англии в марте 1950 года Клауса Фукса осудили как советского шпиона на 14 лет. От более длительного срока спасло то, что Фукс передавал атомные секреты союзной во время войны державе — СССР. Британское правосудие это учло. Если бы англичане не заупрямились и экстрадировали Клауса в США, как грозно и настойчиво требовали американцы, все бы наверняка закончилось для Фукса электрическим стулом.

Где же в случае с Фуксом были наши? Ведь своих помощников в разведке называли друзьями и обычно выручали. Проходило время и с помощью опытных юристов, оплату которых брали на себя, их обменивали, иногда под флагом других, понятно каких — дружественных нам в ту пору стран.

Судьба Фукса явно выбивается из общего ряда. Открестились, категорически не признали своим, когда в Лондоне официально заявили: «Ученый-атомщик Фукс передавал секретную информацию агентам советского правительства». 8 марта 1950 года официальный ТАСС на весь мир в типично-знакомой жесткой манере оповестил: «Это заявление является грубым вымыслом, так как Фукс неизвестен советскому правительству, и никакие “агенты” советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».

Наш верный друг тихо просидел в тюрьме девять с половиной лет из четырнадцати предназначенных и только в июне 1959 года без всякого нашего вмешательства и содействия был досрочно освобожден за примерное поведение. Ему предлагали остаться в Англии, ибо работы над усовершенствованием атомной бомбы продолжались, но Фукс быстренько сел в самолет и приземлился в Германии. Но не в уже набиравшей силу ФРГ, а в ГДР.

Откуда упорство и преданность? Клаус Фукс родился в 1911 году в небольшом немецком городишке Рюссельхайме. Был он сыном лютеранского священника, защитника страждущих и угнетенных. Приход отца был в рабочем районе. Пастора, квакера Эмиля Фукса хорошо знали не только в Германии. Он ездил по всей Европе, был уважаем международным церковным сообществом. Вообще Клаус Фукс и его отец ассоциируются у меня с пастором Шлагом из знаменитого фильма «Семнадцать мгновений весны». Честные, ненавидящие фашизм, готовые пожертвовать собой, немного наивные и несколько отстраненные от грубой реальности.

С детства Фукс удивлял школьных преподавателей редким математическим даром. Без труда поступает в университет Лейпцига, где, как и многие молодые таланты, увлекается не только наукой. Его привлекают социалистические идеи, он сочувствует обездоленным и идет в этом дальше отца. Вступает в социал-демократическую партию. А отцу в это время приходится туго. Гитлер, пришедший к власти не без помощи иерархов католической и протестантской церквей, начинает гонения не только на служителей культа, но и на паству.

Что уж говорить о коммунистах, в ряды которых вступил и Фукс-младший. Чтобы избежать ареста, он одно время скрывается в Германии под чужим именем, переходит на нелегальное положение, но все равно арест видится неминуемым.

В этот момент товарищи по партии предлагают талантливому математику продолжить учебу за границей. Тоталитарный режим, переполненные левыми и им сочувствующими концентрационные лагеря, а руководители Коммунистической партии Германии думают о будущем, когда падет режим Гитлера и новой стране будут очень нужны молодые ученые.

Не без помощи соратников отца Клаус бежит во Францию, а затем отправляется из Парижа в Великобританию. Тут ему вполне заслуженно повезло. Физик Невилл Мотт, сначала скептически отнесшийся к предложению принять к себе в лабораторию неизвестного и ничем себя в науке не проявившего немецкого антифашиста, быстро убеждается: перед ним настоящий талант. Принимает его в аспирантуру, и Фукс, работая в немыслимом напряжении, через три года, уже в 1936-м, защищает диссертацию. Доктору наук было всего двадцать пять!

И вскоре Фукс в Эдинбурге работает под началом уже тогда знаменитого профессора Макса Борна, который в 1950-х получит Нобелевскую премию за достижения в области квантовой механики. Научная карьера Фукса развивается быстро. Клаус становится соавтором Борна по научным исследованиям, одним из любимых его учеников.

Тут опять в его судьбу вмешивается война с Германией, объявленная англичанами еще в 1939 году, но только после падения Франции докатившаяся до Британских островов. В Лондоне боятся засланных из Рейха шпионов и сажают всех немцев без разбора. Не щадят даже политэмигрантов. И в 1940-м Фукс попадает не в лагерь, как пишут некоторые его биографы, а в страшнейшую каторжную тюрьму на острове Мэн. В 1960-х годах здесь будет отбывать двадцатилетний срок и коллега Фукса по работе на СССР, тоже атомный разведчик и, в отличие от Клауса, будущий Герой России американец Моррис Коэн. Он, помотавшийся по многим тюрьмам Ее Величества, рассказывал мне, что режим на острове Мэн был строжайшим, кормежка — ужаснейшей, а климат — невыносимым. За всю историю островной тюрьмы из нее никто и никогда не убежал.

Вскоре Фукса переводят в концентрационный лагерь, нет, не фашистский, а в канадский. Если бы не научные наставники Фукса, сидеть бы ему в Квебеке до конца войны. Мотт и Борн обратились с ходатайством к английскому правительству, подтвердив полную лояльность Фукса, а еще написали и о его ценности как ученого в проведении теоретических научных исследований в создании нового оружия. О том, что он член КПГ, Клаус благоразумно помалкивал.

Тут же последовал новый, на этот раз благоприятный поворот на извилистом его жизненном пути. Бывший узник Фукс взят под крыло учеными, вплотную занявшимися созданием атомной бомбы в Бирмингеме. Клаус быстро доказывает, что это решение не было ошибочным. Он решает несколько теоретических математических проблем, которые помогают открыть путь к практическому созданию атомной бомбы. Немецкого ученого используют и для точного перевода разведывательных данных, которые англичане добывают в секретных атомных лабораториях Германии. Кстати, именно Фукс, тонко прочувствовавший разницу в подходе к созданию бомбы, смело сообщает о твердом выводе, сделанном американцами и англичанами. Его соотечественники-немцы безнадежно застряли, избрали неверный метод и сомнительно, что в ближайшие несколько лет им удастся создать атомное оружие. Ознакомившись с выводами Фукса, Оппенгеймер обращается к королевскому дому Великобритании с просьбой даровать немецкому таланту гражданство Великобритании. Так благодаря научной исключительности Клаус со своим новым паспортом получает и полный доступ к атомным секретам.

Но еще до этого, в 1941 году, Фукс предпринимает решительный шаг. Математик понимал, что обладание атомным оружием может привести к новому мировому противостоянию. На этот раз между США, Англией, Канадой и Советским Союзом. Союзники и не думали ставить в известность Россию об атомных планах, что, по мнению Фукса, было, ко всему прочему, несправедливо по отношению к стране, несущей главную тяжесть и огромные людские потери во Второй мировой войне. Клаус по собственной воле ищет встречи с русскими. Позднее он признал: «Я в конце 1941 года связался с одним товарищем, который, как я полагал, мог передать имевшуюся у меня информацию советским представителям».

Товарища звали Юргеном Кучински. Немецкий политэмигрант придерживался таких же коммунистических взглядов, как и он. Клаус и Юрген с уважением относились друг к другу.

Здесь нельзя говорить о вербовке в прямом смысле слова, ее не потребовалось. Кучински хорошо знали в посольстве СССР в Великобритании. Активист общества англо-советской дружбы часто приглашался на приемы. Охотно общался с дипломатами. Поэтому ему не составило труда прийти прямо к послу Майскому и сообщить: есть некий ученый-атомщик, который может вас информировать о важных работах, ведущихся в совершенно секретной области.

Майский, как дипломат, не мог брать это дело на себя. Пригласил военного атташе и приказал заняться неведомым «инициативником». На встречу с Фуксом отправили помощника военного атташе Семена (по паспорту Симона) Кремера. Ясно, что это знакомство — кратчайший путь для установления связей с советской разведкой.

Интеллигентный, исключительно профессиональный военный разведчик Кремер выделялся среди остальных коллег по Главному разведывательному управлению, работавших в Англии. Было в нем нечто привлекавшее англичан. Он поддерживал прекрасные отношения со всеми не только по долгу службы, а искренне, душевно.

Судьба Кремера необычна. Армейский командир-кавалерист не думал не гадал, что в 1938 году его абсолютно неожиданно отправят помощником военного атташе в Лондон. Понятно, что военная разведка не меньше других специальных служб пострадала от сталинских репрессий. Надо было искать замену из заграничных командировок отозванных, посаженных и расстрелянных. Так, коньком конника сделалась разведка.

Его новому подопечному Клаусу Фуксу присвоили оперативный псевдоним Отто. Кремер и Фукс быстро нашли общий язык. Они встретились четыре раза. И Отто передал Семену около двух с половиной сотен страниц секретных научных разработок, касающихся непосредственно атомной проблематики.

А когда летом 1942 года командировка Кремера заканчивалась, он, дослужившийся в военной разведке до полковника, не остался в центральном аппарате, а попросил отправить его на фронт. И хотя ГРУ теряло великолепного разведчика, просьбу не могли не удовлетворить. Родственники Семена Давидовича Кремера были растерзаны немцами во временно оккупированном Гомеле, и он мечтал отомстить.

Кремер командовал механизированной бригадой, геройски воевал, участвуя в окружении группировок вермахта в Курляндии. Закончил войну командиром крупного танкового подразделения, генералом. За беспримерный героизм и осознанную отвагу Семену Кремеру присвоили в 1944 году звание Героя Советского Союза.

А когда Кремер уехал в Союз, Фукс снова обратился к Юргену Кучински. И тот связал его со своей родной сестрой Урсулой. Она, вошедшая в историю военной разведки под оперативным псевдонимом Соня, к тому времени уже была кадровой сотрудницей ГРУ. Работала еще в начале 1930-х в Китае с Рихардом Зорге.

Много позже, уже на склоне лет, Клаус Фукс писал об этом периоде: «В определенное время я должен был встречаться с другим товарищем, на этот раз женщиной. Причем каждый раз мы обговаривали и назначали новые места встреч, включая соответствующие опознавательные признаки».

За первой встречей в октябре 1942 года в Бирмингеме, когда Клаус передал Рут — Соне почти сотню страниц документов по атомному проекту, последовали другие. Они продолжались около года. Чаще всего встречались на опушке леса. Оба на велосипедах уезжали подальше от чужих глаз. Несмотря на серьезный риск, Клаус признавался, что предпочитал всем видам связи именно эти прогулки.

Соня же однажды любопытства ради заглянула в полученные от Фукса бумаги. И ничегошеньки не поняла в этих «иероглифах».

Зато всё поняли в Москве. В этих сугубо технических документах неплохо разбирались советские физики, обнаружившие много для себя полезного и до того неведомого в четырехстах страницах полученных за год разведдонесений. Среди них и итоги исследований самого Фукса, и общие сведения о проекте. Выяснилось, что, к счастью для советской разведки, память Фукса была блестящей, прямо-таки фотографической.

Были довольны немецким теоретиком и руководители «Манхэттенского проекта». Оппенгеймер лично попросил включить Клауса Фукса в состав группы британских ученых, которым предстояло подключиться к работе по изготовлению атомной бомбы. Сначала Фукс должен был обосноваться в Нью-Йорке, потом, возможно, переехать в какой-то научный центр. Где этот центр, Фукс не знал.

Предложил Соне: давайте попробуем держать связь через мою сестру Кристель (иногда ее называют еще и Кристи. — Н. Д.). Она выехала в Штаты в 1933-м, живет неподалеку от Нью-Йорка.

Предложение приняли, но, кроме того, Соня предусмотрела и вторую линию связи. Объяснила Фуксу, как он сможет отыскать нового связного «Раймонда» — советского агента в Нью-Йорке Гарри Голда, и сообщила пароль, который тоже пригодился. Голд тотчас передавал материалы Фукса молодому сотруднику советской, теперь уже внешней разведки — Джонни — он же Анатолий Яцков.

Источнику присвоили новый псевдоним «Чарлз». Первые пять месяцев все шло гладко. Информация от Фукса, хотя он большую часть времени работал в Чикаго, поступала регулярно. Так в Москве узнали о строительстве завода по производству урана в Оук-Ридже. Но потом Фукс внезапно исчез. Его искали через сестру Кристель. Однако и ей удалось выяснить лишь одно: с братом, уехавшим из Нью-Йорка, все в порядке, сейчас он трудится где-то на юго-западе США.

Фукс сумел подать долгожданный знак лишь через несколько месяцев. Он в святая святых «Манхэттенского проекта» — закрытом суперсекретном городке Лос-Аламосе. Работа по созданию бомбы успешно продвигалась и, как уверял Фукс, близилась к завершению. В 1945 году ему невероятным образом удалось передать важнейшие сведения по атомному проекту. Особенно ценны были данные ученого об использовании в атомной бомбе зарядов из урана и плутония.

В июле 1945 года в Москве получили сведения об испытании американцами атомной бомбы на полигоне в пустыне Аламогордо. Американцы настолько доверяли Фуксу, что он присутствовал при этом взрыве.

Курчатов изучил присланный неведомым ему помощником сравнительный анализ действия котлов с воздушным и водяным охлаждением. Мне же кажется, что самое важное из переданного Фуксом — это принципиальная схема водородной бомбы. Трудно поверить, но Фукс дал информацию и о ходе работ над бомбой водородной. Сведения Фукса, и это признают многие российские советские ученые, позволили СССР приступить к работе над термоядерным оружием даже раньше, по крайней мере, не позже, чем это было в США.

После войны в июне 1946 года Фукс вернулся в Англию. Причина банальна: англичане хотели иметь собственную атомную бомбу. Американцы не возражали, только вот необходимой технической документации не предоставляли, и британцы быстренько вернули своих ведущих ученых, к которым относился и Клаус Фукс, в английский ядерный центр Хауэлл. Там Фукс возглавил отдел теоретической физики.

Его включили в комиссию по противоатомной обороне Соединенного Королевства. Что же в его новый «английский период» передал Фукс Советскому Союзу? В Центре была получена его детальная информация о химзаводе, производящем плутоний. Он сообщил о планах строительства нескольких предприятий по разделению изотопов. В Москве с огромным интересом приняли сведения о результатах испытания американцами атомных бомб нового типа в районе тихоокеанского атолла Эниветок.

В Англии Фукса принял на связь разведчик Александр Феклисов. Александр Семенович рассказывал мне о Фуксе, с которым он продолжал работать еще четыре года вплоть до ареста Клауса.

О трагической, иначе ее не назовешь, судьбе Фукса мы долго беседовали с патриархом нашей научно-технической разведки Владимиром Барковским. Он считал Фукса фигурой выдающейся. Причем так до конца и неразгаданной, не во всем и не всегда понятной. Владимир Борисович признавался, что его, детальнейше проанализировавшего дело Фукса, брала горькая досада. Сам он знаком с Клаусом не был, но изучал его деятельность по сообщениям своего коллеги, долго с Фуксом работавшего. Читал и сегодня еще не рассекреченные донесения и документы. Барковский искренне считал, что в провале Фукса мы сами сыграли некую неблаговидную роль, которая и заставила Клауса признаться: да, передавал сведения Советскому Союзу, чтобы установить атомный паритет.

Владимир Борисович и слышать не хотел, будто агента разоблачили американцы, расшифровавшие советские шифрограммы. Уверял меня: эта операция, называвшаяся «Веноной», на след Фукса навести не могла!

Но в чем тогда состоял наш просчет? Что привело к аресту? У Героя России было свое, более глубокое и осмысленное объяснение:

— Считалось, что на Фукса навел его связник — «Раймонд» — американец Гарри Голд. Однако к моменту ареста Фукса ни англичане, ни американцы не имели никаких конкретных данных для предъявления обвинений. До момента, когда Фукс признался, что работал на Советский Союз ради сохранения атомного паритета, никто ничего толком не мог доказать. Суть в ином. Фукс годами жил в тяжелейших условиях. Встречи с советскими друзьями были столь редки и мимолетны. Потом волею обстоятельств получилось так, что наши разведчики долгое время с ним вообще не общались. Связь с ним осуществлялась через американских граждан. Фуксу было не с кем посоветоваться, пожаловаться, да просто поплакаться в жилетку. Но он оставался преданным своему и нашему делу. Семьей обзаводиться при таком жутчайшем риске не счел возможным. По существу, он оставался одиноким волком на утыканной минами тропе.

Лишь иногда после возвращения из Штатов в Англию он встречался с сотрудником МГБ — КГБ, будущим Героем России Александром Феклисовым. И как рассказывал Александр Семенович, при общении с ним Фукс отходил, доверял ему свои тревоги и печали. Феклисов, человек тонкий, пытался помочь, чем только мог. Но видел, что на новую встречу Фукс приходит задумчивым, порой удрученным. В 1946 году провалился наш агент, английский ученый Алан Мэй, выданный предателем. И тут многих англичан-атомщиков американская контрразведка начала прощупывать. Американцам казалось, что утечка информации исходит как раз из группы английских исследователей. Едва ли не все они попали под подозрение.

Понятно, зацепили и Фукса. Бывшего, как было американцам известно, социалиста. Считается, будто ни англичане, ни американцы о коммунистическом прошлом ученого в военные годы не знали. Бытует мнение, будто секретные архивы нацистов сгорели, были уничтожены. Время и исследования ученых, разведчиков доказали: сгорело не все и совсем не дотла. И Барковский допускал, что после войны, когда документы, хранившиеся в тайниках нацистских спецслужб, попали в руки западных союзников, тайна Фукса была раскрыта. Об этом не говорилось на суде. Да и к чему? Зачем выдавать источник информации? Но, похоже, к концу второй половины 1940-х английская контрразведка, получившая данные о коммунисте Фуксе из гестаповских архивов то ли Гамбурга, то ли Бремена, стала внимательнее присматриваться к немецкому ученому, получившему британское гражданство и допуск к секретам в июне 1942 года.

Фукс рассказывал Феклисову, что в Хауэлле вокруг него сложилась тяжелая психологическая атмосфера. Тучи сгущались. Конкретных данных на Фукса, поводов для гонений на него не было. Лишь неясные подозрения. Но травили умело. Прощупывали его почти в открытую, так, что это заметили и другие ученые. Коллеги вовсю сочувствовали, добросовестно сообщали Клаусу: «Тебя в чем-то подозревают, но мы в тебя верим и будем защищать до последнего». Человека, по существу, приперли к стенке. Не доказательствами — психологически. Учитывая эту тревожную обстановку, связь с Фуксом пришлось прервать.

Прошло еще немного времени, и Фукса стали вызывать на допросы. Им занялся уже упоминавшийся в этой книге лучший британский следователь из МИ-5 Скардон, тот самый, который пытался расколоть и некоторых членов «Кембриджской пятерки». Равных Скардону в умении выжать человека до последней капли в Англии не было. Но и он уже было решил отказаться от бесполезных допросов Клауса Фукса. И тут совершенно неожиданно Фукс сломался. Удалось все же выдавить из него признание.

Вот как впоследствии объяснил причину своего поступка сам Фукс: «Я пользовался большим доверием со стороны моих английских друзей. Если бы меня разоблачили, в их глазах я выглядел бы предателем. И чтобы остаться верным им и науке, я решил признаться». И признался.

Уже потом, годы спустя Ким Филби писал в своей книге для специалистов разведки, что Фукс допустил страшную ошибку. Проанализировав все документы его дела, Филби пришел к точному выводу: никаких доказательств вины Фукса у Скардона не было. Все дело основывалось лишь на зыбких подозрениях. Филби несколько раз подчеркивал: признаваться в таких случаях никогда не надо. Если даже следователи считают вину агента доказанной, это совсем не значит, что суд примет их аргументы и вынесет обвинительный вердикт.

Но Фукс признался и получил 14 лет.

Существует версия: Фукса выдал его американский связник Гарри Голд. Барковский считает это предположение ошибочным. Более того, в разговорах со мной подчеркивал, что не хотел бы бросать тень на Фукса. Но, на его, Барковского, взгляд, тут в значительной степени не исключается и другая вероятность. Фукс невольно, даже не подозревая об этом, навел на Голда.

Однако это лишь предположение Барковского. Достоверно одно. Девять с половиной лет были навсегда вычеркнуты из жизни человека, столько для Советского Союза сделавшего.

Фукс, уехавший после досрочного освобождения в том числе и за примерное поведение из английской тюрьмы в Германскую Демократическую Республику, вел себя достойно. Занял важный научный пост. Занимался общественной работой и все время ждал. Надеялся, что о нем вспомнят советские друзья. А однажды, когда приехал в Москву в составе научной делегации ГДР, старался вечерами пореже покидать гостиницу. Надеялся: вот сейчас к нему придут те, с кем он так долго и успешно работал. Не пришли.

Откуда это известно? Об этом не раз говорил мне Герой России Александр Семенович Феклисов. Ему рассказала об этом в конце 1980-х в Дрездене жена Фукса Маргарет. В Дрезден Александр Семенович, не склонный к догмам и всегда принимавший самостоятельные решения, приехал, уже выйдя в отставку. Он разыскал семью Фукса. Долго беседовал с Маргарет, которая была откровенна. Ее муж, ушедший в 1988 году, так долго ждал, что объявятся его товарищи, друзья, для которых он столько сделал. Феклисов принес Маргарет извинения. Только от себя лично. Сходил с ней на кладбище, встал на колени перед могилой друга Клауса, положил к подножию скромного памятника букет цветов.

Этим дело и ограничилось.

Мистификация: была ли Ольга Чехова агентом НКВД?

Ольга Чехова

Из десятков фильмов, где эта русская актриса мило обольщала, фривольничала, показывала точеную свою фигурку и так нравилась простым немцам и их коричневым главарям, у нас в прокат попали, по-моему, один-два. Но Ольга Константиновна Чехова, урожденная Книппер, 1897 года рождения, из обрусевших немцев, в последние годы набирает все большую популярность. Звучит ее короткая, великим Антоном Павловичем прославленная фамилия — Ольга Чехова, и сразу начинаются гадания. Была ли любимица Гитлера, государственная актриса Третьего рейха советской шпионкой или не была? Остальное — побоку.

Давайте сразу и по порядку. А он на первый взгляд исключительно прост.

В списках не значилась

На все официальные запросы, как и на письма чеховских родственников, отечественная разведка отвечает однозначно: каких-либо сведений о том, что Ольга Чехова была агентом НКВД, не обнаружено. И, действительно, документальных свидетельств нет. Документальных — нет, в это свято верю и я.

Зато есть телесериалы, сотни статей, где утверждается, что была советской шпионкой и еще какой. А уважаемый в разведке генерал Павел Анатольевич Судоплатов пишет в своих мемуарах: являлась нашим многолетним агентом. И в этом тоже своя правда.

И чтобы понять, каким образом две параллельные линии сходятся в одну-единую и неделимую, попробуем отвлечься от бесполезных споров на заданную тему. Давайте изучим биографию Ольги Константиновны, сопоставим абсолютно реальные факты и попытаемся сделать вывод.

Чеховых «прижали по родственникам»

В семье обрусевшего немца, преуспевавшего при проклятом царском режиме инженера Константина Книппера, счастливо росли трое детишек — Ада, уже известная нам Ольга и Лев. Про Аду раз и навсегда забудем. К счастью для себя, пошла она не по той, не по интересующей нас линии.

А вот на Ольге и Лео (так в семье звали Льва) остановлюсь поподробнее.

Ольга, красавица, умница, может, для ровного счета и отличница, была всеобщей любимицей и с детства интересовалась театром. Потому и отпустили ее «в Москву — в Москву!», как писал классик, к родной сестре отца тете Оле — уже тогда прославленной актрисе МХАТа Ольге Леонардовне Книппер-Чеховой, жене Антона Палыча. Тетка пристроила племянницу в одну из мхатовских студий. В отличие от написанного в воспоминаниях Ольги Чеховой, до подмостков великого театра она не добралась. Зато вышла замуж за молодого талантливого и страшно запойного актера Михаила Чехова — племянника великого нашего писателя. И стала настоящей Чеховой как бы с двух сторон: племянница супруги классика мировой литературы и жена его племянника. И даже когда Адольф Гитлер в знак расположения предложил ей поменять фамилию Чехова на исконно немецкую Книппер, актриса, не побоявшись, отказалась. Тоже маленький подвиг— на фоне ее других смелых деяний.

Первым из них стал выезд в Германию с малолетней дочерью и без мужа, с которым она, несмотря на всю свою любовь к нему, развелась. Нельзя было столько пить и чуть не на ее же глазах изменять с кем попало.

Запущена версия, будто за кордон Чехову отправил сам Ян Берзин — глава военной разведки, который напутствовал в Китай великого разведчика Зорге. Ни одного, ну хотя бы малейшего, подтверждения этому нет. Она не училась искусству шифрования, способам обнаружения и ухода от слежки, как и прочим разведывательным премудростям.

Все было по-иному. В 1920 году ее родная тетя — боготворимая в Стране Советов актриса Ольга Леонардовна Книппер-Чехова обратилась с просьбой к наркому просвещения Луначарскому. И тот, большой мастер на небольшие добрые дела, согласовал с кем надо отъезд безвестной актрисы за границу — всего на полтора месяца.

Сорок пять дней растянулись на всю оставшуюся жизнь. И сразу же, с первых дней, Чехова взялась за работу. Неважнецкий на первых порах немецкий не мешал сниматься в кино — оно-то было немое. И пошли кинопробы, собеседования, съемки. Фрау Ольга нравилась режиссерам работоспособностью, дисциплинированностью, умением быстро сходиться и ладить со всеми — от кинозвезд до гримерши. И еще приверженностью тем самым методам театра Константина Сергеевича Станиславского, носителями которых были ее тетя и бывший муж.

И пошло, и поехало, фильм за фильмом превращал ее в любимицу Германии. А когда кино заговорило, выяснилась, что русская немка сумела избавиться от дурного произношения. Заметьте, для актера — случай редчайший, на чужом даже не языке, а акценте горели все выезжавшие и тогда, и теперь советские и российские актеры, пытавшиеся пробиться на зарубежные киностудии. В лучшем случае им доверяли роли своих соотечественников, которых приходилось изображать полными идиотами. В настоящие звезды западного кино кроме Ольги Чеховой за целый век не выбился никто.

Возможно, повторяю, возможно, в ту пору становления и состоялась ее встреча с братом Левой, которого в семейство Книппер приезжал лечить еще сам доктор Антон Павлович Чехов. В детстве Лео чудом избавился от туберкулеза. Рос здоровым, крепким, пошел в армию, а когда началась Гражданская война, волею судьбы молодой офицер остался в строю — на юге у белых. И какие бы легенды своего пребывания на юге Лев Книппер потом ни придумывал, этот факт из его сложной био было никак не выкинуть. Он вернулся в Москву, начал сочинять музыку…

Но боюсь, что вот так, просто заниматься искусством ему не дали. Статный, хорошо тренированный альпинист и теннисист, говоривший на немецком (еще бы ему не говорить), был замечен разведкой. Таких, как он, слегка шантажировали, на чем-то прижимали, стращали, жестко ставя перед выбором, или отправляли на небеса или сотрудничать.

Не разведка ли согласилась — или предложила ему, верному человеку, выехать в зарубежье? Повод нашелся сам собою — с незалеченным туберкулезом надо было бороться только в Германии.

Не там ли состоялась встреча с сестрой, уже превращавшейся в любимицу нации? Сколько всего можно было объяснить Оле. И то, что даже великая Ольга Леонардовна не всесильна. Ее наверняка не тронут, а вот остальных родственников… А еще патриотизм, любовь к матушке-России. И к брату Лео тоже. После таких уговоров можно было дать согласие помогать своей стране, ее людям.

Никто из разработчиков этого вероятного плана и предполагать не мог, что Ольга Чехова так быстро превратится в кинозвезду первой величины. Подружится с другой актрисой — женой Геринга и с ним — тогда «лишь» самым главным немецким летчиком. Что ее представят Гитлеру, и, к ужасу всех недоброжелателей, она ему так понравится, что еще миг и бесноватый предпочел бы «эту русскую» своей Еве Браун. К зависти истинных арийских красавиц, фюрер сделал ее государственной актрисой Рейха. И дал понять настойчивому Геббельсу, что Чехову нельзя преследовать, как, впрочем, и соблазнять ее циничными предложениями сожительства.

И чтобы все уразумел не только циничный Геббельс, на важной премьере фюрер усадил Ольгу Чехову в первый ряд — и занял соседнее кресло. На следующий день газеты вышли с фотографиями красавицы Чеховой и сидящим рядом с ней Гитлером. И все всем стало ясно.

Киносъемки в оперативных целях

Что сделала Ольга Чехова для СССР? Не знаю. Могу лишь строить догадки. Говорят, еще в 1920-х познакомилась с тремя молодыми офицерами из разных родов войск, которые в войну выросли до полковников. Какие полковники, если она вращалась, терлась плечами, разговаривала со многими бонзами из фашистской верхушки, которые целовали ей руки. Бормана, как признавалась впоследствии, не знала, с остальными была в добрых отношениях. И уж точно слышала, что они там между собой обсуждали в моменты побед и поражений. Иметь такого агента — мечта любой разведки. Быть столь близко, так «подобраться» мало кому удавалось.

Опять никак не подтвержденные данные. На Чехову якобы работали сразу три радистки, между собой никак не связанные — вот сколько информации она передавала. В конце войны ее разоблачило гестапо. Уже арестовали личного шофера, должна была попасть в лапы Гиммлера и сама кинозвезда. Но только вот Гитлер не позволил.

А брат Лев все это время жил в СССР. Писал музыку, выступал. Композитор, вероятно, огорчался, что свои музыкальные шедевры ему приходилось создавать на темы, навеянные произведениями советских писателей. Но что делать. Многим людям ему круга не дозволялось и этого. А его, несмотря на наличие близкой родственницы в фашистской Германии, не трогали. Ну где такое было видано?

А когда грянула война и немец добрался до окраины нынешних Химок-Ховрино, патриот Лев Книппер был готов выполнить свой долг. И это уже никакая не гипотеза. Лев Константинович вместе с женой Мариной Гаековной по приказу разведки и родины должен был в случае взятия немцем Москвы оставаться в городе. Войти в доверие (может быть, и при помощи сестры) к фашистской верхушке, подобраться к Гитлеру и его уничтожить. Готов был отдать для этого все, включая жизнь. Он был оставлен руководителем одной из многочисленных групп, уже было затаившихся в московском подполье.

К счастью, немца погнали. Книппер остался жив. Писал музыку. И готовил учеников — только не музыкантов, а диверсантов. Тут можно бы многое домыслить…

Но идея устранить Гитлера Сталина не покидала. В Германию чудом пробрался наш боевик Миклашевский. Боксер, однако тоже из театральной семьи. Родственник известного актера Блюменталь-Тамарина по протекции предателя-дяди, один в один имитировавшего по немецкому радио голос Сталина, прибыл в Берлин. Там, если верить Судоплатову, ему с помощью Чеховой предстояло ликвидировать Гитлера. Но затем сам Иосиф Виссарионович приказ свой отменил: побоялся, что, если сработает, немецкая верхушка выберет более приемлемого для Запада вождя, договорится с союзниками и вместе с ними двинет против нас.

Что в итоге? Боевик Миклашевский со сталинским приказом убить Гитлера был. Акта возмездия не состоялось. Какова во всем этом роль Чеховой?

Ее доставили в Москву самолетом еще в апреле 1945 года. Поместили в удобную квартирку, попросив, правда, из нее не выходить. Не допрашивали, а мирно беседовали, обсуждая эпизоды ее жизни, особенно общения с верхушкой. Протоколы допросов ничем особым не радуют. Открытий и сенсаций — ноль.

Один из руководителей советской разведки, в те дни плотно общавшийся с Чеховой (или ее допрашивавший?), оставил короткое резюме, за точность которого ручаюсь: «Боже, до чего глупа! Но как красива…» Это ли не свидетельство того, что до разведчицы Чехова так и недотянула.

А вскоре на самолете же отправили обратно в Германию. Поселили в просторное жилище, помогали в голодную для немцев пору, чем могли, особенно продуктами. А захотела Ольга Константиновна уехать в западную оккупационную зону, беспрекословно разрешили. Она продолжала, как ни в чем не бывало, сниматься в кино. Значит, с разведкой покончено?

Вовсе нет, как свидетельствует полковник и писательница Зоя Воскресенская-Рыбкина. В 1953 году после смерти Сталина ее буквально сорвали с отдыха, направив в Германию. Задача — встретиться с Ольгой Чеховой. Та должна была выполнить задание товарища Берии. Тот вопреки мнению Маленковых — Булганиных и линии партии собирался слить две Германии — «нашу» ГДР и «их» ФРГ — в одно единое государство. А Чеховой поручили прозондировать, как отнесутся к такому предложению СССР, то есть Берии, западные немцы во главе с канцлером Аденауэром. Радостная Рыбкина доложила по ВЧ Судоплатову: встреча с Чеховой прошла нормально. И получила ошеломивший ее приказ: возвращаться домой на первом же военном самолете. Это в Москве арестовали вышедшего из доверия гражданина Берию и все его планы по объединению заклеймили предательством.

Полагаю, на этом миссия Чеховой пришла к завершению. Она по-прежнему снималась, потом занялась бизнесом и, как и всегда и во всем, была успешна в выпуске своей линии женских товаров. Спокойно добравшись до старости, Ольга Константиновна Чехова (оперативный псевдоним Мелинда — документально не подтвержденный) скончалась в 1980 году.

Так была она агентом советской разведки или не была? Судить об этом вам, проницательный читатель.

Очень личное

В 1971 году я сдавал государственные экзамены в московском инязе. Во избежание блатных дел по строгим инязовским правилам экзамены по языку у выпускников принимали преподаватели, нас до того не знавшие. Французский, второй тогда мой язык, сдавал я строгой высокой женщине. Очень хорошо и со вкусом одетой. Чудилось в ней нечто восточное. Услышав мою фамилию, экзаменатор вдруг доброжелательно улыбнулась. Пробежала искорка непонятно откуда возникшего взаимопонимания. И я понял, что все будет в порядке. Оценка «отлично», выставленная в результате короткого и доброго не экзамена, а просто разговора на французском, была выше той, на которую я рассчитывал.

А милейшая экзаменаторша вдруг спросила: «Вы наверняка сын Михаила Николаевича Долгополова? Очень похожи». Я растерянно кивнул. «Передайте привет папе». Я впал в ступор: «От кого?» Дама улыбнулась: «От Книппер. Он хорошо знаком с композитором Книппером, моим мужем».

Дома всегда суровый отец, воспитывавший меня в жесточайшей строгости, после моего рассказа заметил: «Ты хоть знаешь, кто это?» Нет, композитора Книппера я никогда не слышал. «Все-таки, какой же ты неуч», — вздохнул отец. И начал, как обычно, насвистывать мелодию. И даже я узнал «Полюшко-поле».

Content

Николай Долгополов
Гении разведки

От автора

I. Героев им присваивают редко

Зорге без мифов Рихард Зорге

Шанхайские университеты

Спас Москву и СССР

В разведку женщин не пускать!

13 месяцев с Рамзаем

Коммунисты всегда под колпаком

Сталин не пошел на обмен

Кто открыл нам Зорге

Рамзай еще не уходит

Сильный духом Дмитрий Медведев

Уроки Барковского Владимир Барковский

Он спас мир дважды Александр Феклисов

Глухой разведчик слышал мир

Жених был хорош и в 80 с гаком

Какое в Чехии раздолье

Мир висел на волоске

Мы были откровенны

Неуловимый Джо Жорж Коваль

Есть лишь белые пятна Разведчик Икс

По пятницам меня водили на казни Алексей Козлов

Технический чертежник

Агент из химчистки

С двумя паспортами

Бомба из ЮАР

Исчезновение

Полгода в камере смертников

Одиннадцать за одного

И десять лет в придачу

II. Люди из легенды. Нелегалы

Любимая радистка Николая Кузнецова Африка де Лас Эрас

О ком речь

Кто представит героиню

Испанка в лесах под Ровно

Была секретаршей у Троцкого?

Племянница мэра и генерала

Снова в разведку

Где-то далеко-далеко

Нелегальный брак

Учились у Патрии

Полковника помнят

Браслет еще ждет

Из нелегалов — в академики Иосиф Григулевич

Представляем главного героя

Второй фронт Григулевича

Отозвали за кампанию

Вторая мировая началась в 1936-м в Испании

Разведка — первое знакомство

Послу — Мальтийский орден

Отец жил, а не выживал

Из гестапо доносили точно Александр Коротков

Герой из «Мертвого сезона» Конон Молодый

Сто стран Майкла и Бетси Михаил и Елизавета Мукасей

Устанавливаем связь

С такой чистой биографией прямая дорога в чекисты

Даже Чарли Чаплин предупреждал: скоро война

Путь в иные разведсферы

Короли нелегалов

Чуть-чуть — и полный провал

Двадцать два года состояли из таких эпизодов

Против течения

Как можно без личной жизни

Нам хватало и полувзгляда

Книга на двоих

В Москву, к детям, по легенде

И в 100 лет — разведчик

Прощайте, Майкл и Эльза

Командир нелегалов Юрий Дроздов

Истоки

Кто поднял «Вымпел»

Легальный нелегал

Сменщик полковника Абеля

Люди из «Списка Крючкова»

Герой в особых условиях

Кто был командиром Вартанянов

На полвека ушли в разведку

Все понятно с полувзгляда

Вечная профессия

«Я приспособился к российским дорогам» Джордж Блейк

III. Безвестность — лучшая награда

Разведчик особого назначения Яков Серебрянский

У Серебрянского учился Абель

Кричать только не по-русски

Сурова партизанская школа

Полковник справился с гроссадмиралом

Как умер дядя Яша

Серебрянские — бессребреники

Абель и Гейне Александр Демьянов

Роман с разведкой Зоя Воскресенская-Рыбкина

Разведчицу выдал… председатель КГБ

С железной дороги — на Лубянку

Танец вошел в классику… разведки

К Сталину, срочно к Сталину!

Шведские спички

И снова «Красная капелла»

«Ленин» бабе не положен

Героев — во Владимирский централ и в Воркуту

Вы не знаете специфики разведки

Бог простил и помог Иван Михеев

Из Михеева — в «Михаси»

Свой — чужой? Везде только свой!

Ликвидаторы Люди без фамилий

Человек без имени и без жалости

Первый предатель

Первая ликвидация

Приговор приведен в исполнение

Как сейчас с возмездием?

Художник служил на Лубянке Павел Громушкин

А еще братушки…

Документы на любой вкус

Все великие прошли через его руки

Петля Примакова Евгений Примаков

Царство «дяди Жени»

Жизнь определила в лидеры

Его перст в моей судьбе

Слово Кобы

О личном

Золотое перо

Он многое нам оставил

IV. Агенты на вес золота

Родственник короля и сын торговца Энтони Блант и Джон Кернкросс

«Гомер» раскрыл секреты бомбы Дональд Маклейн и Гай Берджесс

Предатели и олухи

Чужой, но не совсем

Вгрызание в действительность

Была ли Мелинда декабристкой?

Брожение закончилось отъездом

Вот такой получился Фукс Клаус Фукс

Мистификация: была ли Ольга Чехова агентом НКВД? Ольга Чехова

В списках не значилась

Чеховых «прижали по родственникам»

Киносъемки в оперативных целях

Очень личное