Эмили Тьед

Эта жестокая грация

Посвящается малышке, которая говорила слишком много и чувствовала слишком ярко. Не меняйся.

И в память об одной невероятно особенной девочке. Мы по тебе скучаем.

Emily Thiede

THIS VICIOUS GRACE

Copyright © 2022 by Emily Thiede

«Published by arrangement with Rights People, London through The Van Lear Agency».

All rights reserved.

© Елизарова А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Benedizioni Della Dea

(l’originale)

Alla fine del principio,

la Dea creò isole santuario per i fedeli,

benedicendoli con tre doni:

Alcuni nacquero con la magia.

Un salvatore, per proteggerla.

E quando venne il momento della battaglia, i guerrieri

sarebbero stati forti,

perché Lei diede loro una fonte di guarigione.

Благословение богини

В конце начала

богиня сотворила священные для верующих острова,

Она благословила их тремя дарами:

некоторые рождались с магическими способностями.

Один – спасителем, усиливающим их.

И когда начнется сражение,

Бойцы будут сильны как никогда,

потому что она даровала им целительный фонтан.

– Переведено в 242 году, писарь неизвестен

Один

Attraverso la Finestra Divina, la luce riduce i demoni in cenere.

Льющийся сквозь божественное окно свет испепеляет демонов.

Три свадьбы.

Трое похорон.

Другой человек был бы раздавлен, но Алесса, преклонив колени у расположенного на алтаре инкрустированного драгоценностями гроба, опустила голову, чтобы скрыть сухие глаза. Храм под Цитаделью пропах плесенью и смертью, а воздух заполонили парящие пылинки, напоминающие призрачных светлячков.

Она обязательно заплачет. Позже. Как и всегда. Овдоветь в восемнадцать было довольно трагично, и ни один из ее партнеров не заслуживал смерти. Однако сложно выдавливать из себя слезы вот уже третий раз.

Хьюго, ее третий Фонте и несчастное тело, лежащее перед ней, уверял, что он всего лишь перенервничал, оттого и тряслись его руки. Ей следовало бы догадаться. Впрочем, она и так все понимала. Но боги выбрали ее, а она выбрала его. И даже осознавая тот факт, что ее прикосновение может обречь его на худшие страдания, потянулась к нему во второй раз.

Алесса Паладино – священное орудие богов.

Последнее свадебное платье отправилось в сундук, а ему на смену пришло траурное одеяние, сапоги по колено и мантилья, накинутая на волосы. И, разумеется, перчатки. Куда без них. Но, несмотря на все это, холод пробирал до костей. Даже на острове, славящемся знойной жарой, солнце не могло согреть то, чего лучи не касались.

Сложив руки, словно в молитве, Алесса легонько подула между ладонями. Она ощущала слабый отголосок дара Хьюго всего мгновение, но все равно вернула его обратно. Образовавшаяся после этого пустота походила на своеобразное искупление.

Колени болезненно ныли, но она не собиралась подниматься, пока все не рассядутся по своим местам. Та еще задачка. Времени у нее было в обрез, а на траур она тратила драгоценные минуты, требующиеся для поиска следующего Фонте. Или, если уж на то пошло, нескольких Фонте.

С одной стороны прохода восседало двенадцать членов Совета, сверлившего ее загадочными взглядами. Они вечно наблюдали. Ждали. Сначала, чтобы она достигла приемлемого для выбора партнера возраста. А потом – выбора последующего. И затем еще одного. Вскоре они приведут к ней очередную жертву.

Партнера. Ее следующего партнера.

На этот раз нужно сделать все правильно. Совет, если потребуется, притащит в Цитадель нового избранника, подгоняя того острыми мечами, но ей хотелось выйти за добровольца.

Направившись к своему месту, Алесса остановилась и присела в реверансе перед Ренатой Ортиз, прежней Финестрой, чья сила испарилась пять лет назад – в день, когда расцвела Алесса. Рената кивнула, спокойно и чуть ли не надменно, в то время как ее Фонте, Томохиро Миямото, участливо улыбнулся. Из них получилась отличная пара. Даже великолепная. Какой и должны быть Финестра и Фонте.

Алесса ощутила знакомый укол зависти, когда партнеры взялись за руки.

Она все отдала бы, лишь бы подержаться за руки. Или обняться.

Убила бы за объятия.

Буквально.

Алесса устроилась на своем месте и прижала ко рту кулак, лишь бы после глубокого вдоха с губ не сорвалось хихиканье или, что хуже, всхлип. И принялась выравнивать дыхание, отчего на груди натянулась жесткая черная ткань. Знай она, как часто придется надевать траурный наряд, попросила бы заменить его уже после первых похорон.

Внезапно на соседнее сиденье скользнул Адрик, поправляя лацканы и скорчив самую несчастную мину.

– Не проронишь ни слезинки по славному Хьюго, сестренка? – протянул он, почти не шевеля губами. – К счастью для меня, рядом с тобой освободилось местечко.

– Рядом со мной место всегда свободно. – Алесса сжала облаченные в перчатки руки в попытке хоть немного согреть пальцы.

Рената, сидящая через ряд, наградила Алессу предупреждающим взглядом.

Она не была виновата в том, что Адрик не уважал правила. Возможно, он даже решился бы обнять ее, однако она никогда не просила. Финестре не подобает прикасаться к кому-либо, кроме избранного Фонте, и то лишь после Диворандо. Да и сама попытка была слишком опасна. От одной только мысли о лежащем перед ней на алтаре брате-близнеце у нее скрутило живот.

Ему следовало сесть куда-нибудь подальше. Финестра должна полностью отречься от прежней жизни. Решительно и бесповоротно. Так было заведено. Ей даже думать о нем как о брате-близнеце запрещалось, не то что разговаривать с ним.

– Еще не выбрала следующего? – задал вопрос Адрик жестами, когда хор приступил к песнопению. Чуть в другой формулировке. Их дедушка был глухим, ввиду чего они могли свободно общаться на языке жестов, однако то, что выдал брат, изобразив пальцами на своих коленях, являлось грубым искажением языка, которое понимала только она. Папа бы ужаснулся. Но его здесь не было. Впрочем, он больше не был ей отцом.

– Выбираю, – ответила она жестами.

– Поторопись, – произнес он, перейдя на хриплый шепот. – За прошлый месяц из Саверио бежала дюжина парней.

Ее живот скрутило от ужаса. Она не помнила, сколько на острове осталось подходящих Фонте, не могла позволить себе отпугнуть еще больше претендентов. И еле подавила порыв обернуться и посмотреть, кого недоставало.

Фонте при рождении благословлялись защитной магией: огня, ветра, воды, земли, электричества и другими, – а потому их уважали и почитали, считая ценными ресурсами, и не имело значения, отбирали их на службу или нет. Каждый Фонте ежегодно получал щедрую выплату, освобождался от военных обязанностей и ограждался от любого потенциального вреда.

До некоторых пор.

– Скатертью дорога, – прошипела Алесса. Лучше гневаться, чем поддаваться панике. К тому же она принимала свой долг, осознавая, что нельзя впадать в отчаяние там, где это могут увидеть. – Тот, кто бросает свой народ, недостоин быть моим Фонте.

Без Финестры, способной впитать и приумножить силу, дар Фонте был весьма слабым, однако одаренный все равно мог приносить хоть какую-то пользу. А вот она без партнера, готового ее насытить, ни на что не годилась.

Потому и не стала спорить с последовавшей репликой Адрика:

– Лучше недостойный Фонте, чем вообще никакого.

Алесса рискнула бросить на него взгляд. Цвет глаз – зеленые в ясные дни, но куда чаще карие, – единственное, что выдавало в них брата и сестру. Высокий, длинноногий, загорелый Адрик, обладатель золотистых кудрей, двигался по жизни легко и непринужденно, в то время как она унаследовала от матери темные локоны и молочную кожу, мгновенно сгорающую на солнце, а легкость и непринужденность испарились за годы изоляции и соблюдения правил.

– Мог бы и обнадежить, – прошептала она.

Адрик словно задумался на секунду.

– Кто-то должен подходить к ситуации с юмором.

– Здесь нет ничего смешного.

– Разумеется. – В его голосе послышалась едва уловимая дрожь. – Но если бы я относился ко всему слишком серьезно, не смог бы выбраться из постели.

Алесса тяжело сглотнула. Когда умер ее первый Фонте, Эмир, Адрик встал за стенами Цитадели и пародировал пиратов, затягивая непристойные морские песни часами напролет, пока ее всхлипы не сменились икотой от смеха. Он никогда не вел себя серьезно, насколько бы паршиво ни складывались дела, и хотя она много лет просила брата относиться к ее ситуации должным образом, сейчас Алесса сомневалась, что справилась бы с давлением, если бы тот послушался.

Солист приступил к исполнению «Песни богини»[1] на общепринятом языке, после к нему присоединился вокалист, запевший на древнейшем диалекте, а затем подключились другие, и дюжина языков сплелась в столь же замысловатой гармонии, как и само общество.

«Вместе мы защищены. Врозь мы разрушаемся».

Когда в воздухе растворилась последняя нота, по ступенькам поднялся испещренный морщинами старый падре Калабрийский и пару раз прочистил горло, хотя стояла гнетущая тишина.

– Боги жестоки, но милосердны, – начал он.

«Легко ему говорить».

– В начале Богиня сотворила человечество, но Кролло увещевал ее, что мы слишком порочны и эгоистичны, чтобы существовать. Когда Кролло послал пожар, Богиня подъяла воды, чтобы его потушить. Он обрушил ураганы, а она создала убежища. А когда Кролло поклялся стереть нас с лица земли, чтобы воссоздать новое начало, Богиня бросила ему вызов, потому что верила в нас. Поодиночке, говорила она, люди словно нити, которые легко разорвать. Но сплетенные воедино мы достаточно сильны, чтобы выжить.

Алесса заерзала на неудобной скамейке. С ее удачей она лишится чувствительности ниже талии и рухнет на пол, как только поднимется, чтобы уйти. Богиня могла бы немного облегчить ее участь, добавив к великой и смертоносной силе терпимость к дискомфорту.

Ощутив, что падре Калабрийский обратил свой взор на нее, Алесса выпрямила спину.

– И тогда Богиня и Кролло заключили пари: он может послать своих пожирающих приспешников, но тогда Богиня воздвигнет священные острова, на которых верующие будут стараться жить в гармонии, доказывая, что они достойны существования, несмотря на циничное мнение Кролло. А поскольку Богиня любит нас, она вооружила своих детей дарами…

Многие тут же украдкой глянули на Алессу, и она попыталась принять максимально одухотворенный вид.

Безусловно, все сказанное было правдой и они остались перед Богиней в долгу, но почему ей в голову не пришло решение попроще? Например, непробиваемый щит. Ну или сделать острова невидимыми. Богиня с Кролло могли бы сойтись на одной планетарной катастрофе, и весь этот нонсенс прекратился бы еще с полвека назад. Но нет, что вы! Преисполненная мудрости Богиня захотела научить своих детей договариваться и дорожить партнерскими отношениями, а потому сотворила спасителей, которым не выжить в одиночку.

Божественное партнерство являлось постоянным напоминанием тому, что спасение возможно только при условии объединения сил. Поэтому Финестра могла лишь усилить чей-то дар.

Взяв за руку оперного певца, Финестра была способна поставить на колени даже самого беспощадного критика. Стоит коснуться лучника, и спустя пару минут он поразит все цели в самое яблочко. А в паре с Фонте Финестра, не прилагая усилий, могла уничтожит армию демонов, посланную Богом Хаоса.

По крайней мере, так это должно было работать.

Когда Алесса впервые предстала перед Советом, ряд морщинистых мудрецов заставил ее поверить, что все легко и просто, как дважды два.

1. Выбрать Фонте.

2. Не убить его.

3. Приумножить его магию и спасти всех и вся на Саверио – ну, или погибнуть первой.

Ее взгляд скользнул к сверкающему гробу.

Допустим, не первой.

Даже сейчас некоторые продолжали уверять, будто смерть – это хорошее предзнаменование. Чудовищно печальное, само собой, но обнадеживающее. Финестра оказалась настолько могущественна, что случайно убила первого Фонте? Значит, превосходная защита в осаде обеспечена. Убила второго? Что ж, от несчастного случая никто не застрахован. Кроме того, она была юна, а умение управлять даром приходит не сразу. Разумеется, в следующий раз она проявит осторожность. Однако после третьих похорон сила Алессы больше не казалась обещанием победы, а время поджимало.

Служба закончилась словами:

– Per nozze e lutto, si lascia tutto, però chi vive sperando, muore cantando. – «В свадьбе и трауре один отпускает, а живущий с надеждой умирает с песней на устах». Вероятно, она не слышала ничего печальнее. Хьюго точно не покинул мир на середине ноты.

Процессия двинулась между рядами, приглашенные тянулись к глянцевой поверхности гроба и проводили по ней рукой.

Алесса не стала этого делать. Дух или призрак Хьюго – или в какой форме он блуждал по земле – предпочел бы, чтобы она держалась как можно дальше от него.

Когда усопшего проносили под резной каменной аркой, выкованной в виде богов, собравшиеся бормотали: «Покойся в компании героев». Его унесли.

Возможно, называть Хьюго «героем» было слегка неоправданно, ведь он только и сделал, что умер, но она не имела права голоса в этом.

Люди поднялись со своих мест, медленно поправляя накидки и юбки и смахивая с одежд невидимые пылинки.

Адрик локтем ткнул Алессу в ребра, и она отшатнулась, – ее сердце заколотилось от редкого ощущения физического контакта.

Ох. Все тянули время. А она не уловила намек.

Изобразив за спиной неприличный жест, она встала и направилась к алтарю Богини в передней части храма. Пока она притворялась молящейся, каждый желающий мог унести ноги.

Какая послушная Финестра. Такая благочестивая. Такая покорная.

Скрывшись от любопытных взглядов в алькове, Алесса присела у каменного алтаря и прижалась щекой к прохладному мраморному плечу Богини. В груди щемило от чувства одиночества, от пустоты, образовавшейся в сердце.

Семья забыта.

Друзей нет.

Ей даже места не найдется в крепости, высеченной в основании острова. Потому что, когда явятся Пожирающие, народ – люди с семьями и друзьями – будет обниматься во тьме и благодарить богов за то, что они не на ее месте.

Неф опустел, и Алесса в одиночестве поднялась по широкой лестнице на находящуюся выше пьяццу[2], пускай и дышать в тесном наряде было непросто. С каждой ступенькой становилось все жарче, и намокший от пота материал лип к коже. Совет, по крайней мере, позволил не носить во время частных мероприятий вуаль, после того как на приеме в честь летнего солнцестояния у нее случился солнечный удар. Да и благодаря ныне модным юбкам-накидкам – сзади цельным и ниспадающим до пола, а спереди состоящим из двух кусков материи, идущих внахлест и достигающих коленей, – она могла наконец-то уберечь свое лицо от столкновения с дорогами столицы Саверио, города Тысячи Звезд.

Алесса вышла на свет, прищурившись от ярких солнечных лучей, и заняла свое место рядом с Томо и Ренатой. Краснолицая стража, чья форма пропиталась потом, выстроилась в линию на широких ступенях Цитадели, отдавая честь, после чего ожидающая толпа притихла, склоняясь в поклонах и приседая в реверансах.

Обычно с привычного для нее наблюдательного пункта – балкона четвертого этажа Цитадели – стильные молодые женщины Саверио напоминали стаю павлинов, расхаживающих по городу в разномастных нарядах. Сейчас же, окутанные в одежды серых и черных оттенков, они походили на скопище перепачканных голубей, заполняющих всю пьяццу.

В упор на Алессу никто не глядел, словно она была слишком ужасна, чтобы смотреть на нее невооруженным глазом, и все же ее не покидало давящее ощущение, что все вокруг пялятся.

«Вперед. Кланяйтесь благословленной спасительнице, которая продолжает убивать ваших родных и друзей».

Рената зыркнула на нее, и Алесса покраснела, как если бы произнесла богохульную мысль вслух. Невзирая на разницу в возрасте в два десятилетия, Рената благодаря янтарному цвету кожи, золотистым волосам и широким каштановым бровям вполне могла сойти за сестру Алессы, вот только в Алессе она видела лишь исполнительницу долга, но никак не родственницу или подругу. И в подобные моменты это становилось предельно и болезненно очевидно.

Выражение лица Томо ее слегка подбодрило.

– Помни, напуганные люди жаждут определенности.

– Ты уверенная, – проговорила Рената под нос. – И должна быть собранной.

Алесса обнажила зубы в уверенной улыбке, от которой один из стражников вздрогнул. И она чуть поубавила экспрессии.

Вот честно. Если бы ей пришлось составлять список качеств, описывающих ее хоть в какой-то степени, «уверенная» и «собранная» в него даже не попали бы.

Когда ее впервые представляли народу на этой же самой пьяцце, все стояли плечом к плечу, в глазах людей теплилась надежда, а в улыбках читалась вера.

Еще совсем недавно она была обыкновенной девчонкой. И вдруг превратилась в спасительницу, избранную Богиней. Обожаемую, важную и настолько популярную, что даже не знала, на кого бросить взгляд первым.

Все изменилось. Больше никто не хотел становиться ее Фонте. Никто не желал делить с ней свой дар. Хотя делить – это громко сказано. Ведь если ты чем-то делишься, то получаешь что-то взамен. И в конце обмена оба участника останутся живыми. А это обещание она исполнить не могла.

Но она пыталась. Пыталась снова и снова.

И даже в такой беспокойной толпе обнаружить Фонте не составляло труда, потому что их окутывали видимые облака тьмы. Она встречала их десятки раз, однако они оставались лишь незнакомцами со знакомыми именами.

Калеб Топоровский с вечным выражением скуки на лице слишком быстро отвел взгляд, пока приглаживал лоснящиеся волосы цвета меди.

Йозеф Бенхейм, одетый с иголочки в наряд цвета полуночи, смотрел на нее, не опуская глаз, и она почти слышала, как он напоминал себе не моргать. Его сходство со старшей сестрой просто поражало, и у Алессы в горле встал ком. В семьях редко рождалось два Фонте; но если так происходило, это считалось признаком силы и благословением богов. Он должен был стать одним из главных кандидатов Алессы, но она уже отняла у его родителей одного ребенка.

Другие Фонте неохотно ловили ее взгляд: Нина Фон, Саида Фарид, Камария и Шомари Ачебе.

Большинство старались смешаться с толпой. Она не могла их за это винить. Она едва знала людей, которых убивала, в то время как они росли вместе.

И теперь Фонте были вынуждены делать вид, будто ждут не дождутся, когда их выберет девчонка, чья сила без их дара бесполезна.

«Богиня, дай мне знак».

Однако на самом деле ей требовался толчок. Она часами напролет наблюдала за городом с высоты, мечтая очутиться среди людей, но как только ей удавалось сбежать из своей золотой клетки, она забывала, как размахивать крыльями.

Алесса сделала всего три шага, прежде чем гомон на площади вынудил ее остановиться.

Женщина проталкивалась через толпу, стремясь оказаться в центре пьяццы.

В белоснежном одеянии она походила на звезду, что сверкала безлунной ночью. Что за человек вызовет переполох во время похорон?

Женщина бросила на Алессу взгляд, и в ее глазах вспыхнул огонь.

На одно странное мгновение Алесса ощутила укол стыда. В ее присутствии уже несколько лет никто не врывался на мероприятия в религиозном пылу, да и обстановка к приступу восторга не располагала.

Лицо женщины исказилось в гримасе, ее глаза потемнели, и она бросилась бежать.

У Алессы подскочил пульс, удары сердца вторили стуку обуви по камням.

Женщина в белом не замедлилась и не дрогнула, невзирая на мчавшихся к ней со всех сторон стражников. Не сбавляя темпа, она занесла руку назад.

И метнула.

Нечто пролетело рядом с головой Алессы с настолько резким свистом, что отдалось болью в ушах.

Стража поймала женщину и повалила ее на землю, своими телами приглушая слова, срывающиеся с ее губ.

Алесса потянулась рукой к шее, обнаружив кончики своих перчаток теплыми и влажными от крови.

– Богиня, – выдохнула она. – Ну не такой же знак.

Два

Chi cerca trova.

Кто ищет, тот всегда найдет.

Стерев теплую струйку, стекающую по шее, Алесса задышала быстро и прерывисто. На ее перчатках не должно было быть заметно крови, как и на ее лице не должен был читаться страх. Не положено.

Она взглядом проследила путь багровых капель, пролившихся на каменную кладку, до отражающего блики солнечных лучей лезвия. Стой она чуть левее, кинжал, который едва задел ее ухо, вонзился бы в череп.

Капитан стражи выкрикивал приказы, и солдаты заключили ее в защитное кольцо. Впервые в жизни она мечтала спрятаться за высокими стенами Цитадели.

– Стойте, – выпалила Рената. – Они должны увидеть, что она невредима.

Алесса сжала руки в кулаки. Прятаться не вариант. По крайней мере, не ее. Ни при каких обстоятельствах. Долг зовет, и капля крови еще ничего не значит.

– Выше голову, Финестра, – протянула Рената. – Покажи им, что ты не боишься.

Алесса подавила внезапное желание рассмеяться и вздернула подбородок как можно выше, чтобы никто не увидел ее сверкающих от накативших слез глаз.

Она ободряюще помахала рукой, и по толпе прокатилась волна облегчения – во всяком случае, она надеялась, что это было облегчение, – после чего Рената жестом приказала всем отступать назад.

– Насколько все плохо? – поинтересовалась та, стоило воротам за их спинами захлопнуться.

– Могло быть и хуже, – сморщилась Алесса, ощупывая раненое ухо. – Зачем кому-то так поступать?

Она не понимала. Чтобы Финестра погибла до Диворандо – это просто невообразимо! Ну, или так считала только она. Некоторые из них получали ранения во время сражений, но каждый прожил достаточно, чтобы взобраться на Пик Финестры. Без Финестры и Фонте Саверио станет беззащитным и легкой добычей для демонов.

– Кто знает, что в голове у этих сумасшедших? – утешал ее Томо, которого за локоть придерживала Рената. Они обменялись напряженными взглядами.

– Если вы что-то знаете, говорите. – Алесса последовала за ними по арочному коридору ко внутреннему дворику. Рядом с Томо, высоким и спортивно сложенным, несмотря на его проблемы со здоровьем, Рената казалась куда более хрупкой.

– Ты не сможешь вечно защищать ее, Томо.

– Рената, – взмолился Томо, и его смуглая от загара кожа чуть побледнела. – Мы даже не знаем, связан ли он с этим.

«Он?» Кинжал в нее запустила женщина.

– Кто? – спросила Алесса. Но ответа не получила. В подобные моменты она словно становилась невидимкой.

– Говорила тебе, что нужно его арестовать. – В голос Ренаты проникли гневные нотки. – Отволочь его на Пик и оставить там подыхать.

Томо вздохнул, будто этот спор затевался не впервые.

– За разговоры на улице?

– За подстрекательство к насилию!

– Кто?! – в этот раз практически выкрикнула Алесса, заставив пару обратить на нее внимание, словно она вернулась к реальности только в эту секунду. – Кто не связан? Кого нужно было оставить умирать? Ответьте. Я Финестра, а не перепуганное дитя. – Скажи она чуть увереннее, то смогла бы убедить в этом даже себя.

Томо отмахнулся от вопроса, как от назойливой мухи.

– Один нелепый уличный священник зовет себя падре Айвини. Он сеет страх, чтобы набить собственные карманы.

– И что за страхи он сеет? – Алесса обхватила себя за плечи, вдруг ощутив во всем теле озноб. Она понимала, чего страшилась сама: спускающегося с небес полчища демонических насекомых и того, что решительных действий и спасения все будут ждать именно от нее. Но таково бремя Финестры – бороться с ужасом, чтобы этим не пришлось заниматься другим.

– Пустая болтовня. Все здравомыслящие люди его игнорируют. – Томо глянул на Ренату в поисках поддержки, но та пожала плечами.

Алесса резко указала на свое ухо.

– Все ли?!

– Все, помимо отчаянных душ, ищущих определенности в неопределенном мире. Тут и обсуждать нечего. – Томо по-доброму улыбнулся, но с ясным намеком. – Есть дела поважнее.

Чем ее жизнь?! Алесса нахмурилась. Может, у нее и получилось бы выманить у них хоть один-единственный ответ, если бы она знала, какие задавать вопросы.

Рената вздохнула.

– Это не повторится. Не бери в голову.

Безусловно. Многое из того, что Алесса должна была помнить, имело тенденцию ускользать, как песок сквозь пальцы, вот только вряд ли она сумеет когда-нибудь забыть пролетевший рядом с ее головой кинжал.

Рената помассировала свои виски.

– Чем быстрее ты выберешь Фонте, тем лучше.

– У меня даже не выдалось возможности хоть с кем-то пообщаться, – возразила Алесса. – Мне нужно сделать обдуманный выбор. На этот раз я хочу все сделать с умом. Пожалуйста.

«Пожалуйста, не вынуждайте меня убивать снова». С тем же успехом она могла бы произнести свои мысли вслух. Они знали, что она имела в виду.

Томо дернулся в ее сторону, будто намеревался взять за руку, но вместо этого неловко провел по своему рукаву.

– Как насчет вечера? Гала, где у всех подходящих Фонте появится шанс продемонстрировать собственные дары, а ты сможешь пообщаться с каждым из них.

У Алессы в груди затрепетало от предвкушения. Она-то собиралась провести следующие несколько дней в изоляции ото всех, неустанно моля Богиню дать ей знак, прежде чем подойдет время заарканивать следующего претендента, но демонстрация могла помочь ей принять правильное решение. Хоть раз.

– Завтра, – кивнула Рената. – И ей нужно выглядеть превосходно. Чем больше украшений, тем лучше. Хочу, чтобы все в ее образе кричало о том, что она избранница самой Богини.

Алесса мысленно закатила глаза. Когда-то и она смела считать, будто достаток и убранства указывают на то, насколько человек достоен, но теперь знала правду: боги даруют и отнимают по неким своим непостижимым причинам и лишь глупцы пытаются придать их деяниям смысл.

Она. Она была глупой. Потому что до сих пор пыталась это понять.

– Отлично, – согласился Томо. – Гости будут уходить, болтая о том, что благословленная спасительница готовится выбрать последнего, истинного партнера. Это заткнет скептиков.

Алесса так и не выведала, о чем именно болтают скептики, но уже превратилась для пары в невидимку, а потому оставила их и дальше обсуждать насущные планы и на свинцовых ногах начала подниматься по лестнице.

Адрик наверняка слышал, что мелет этот Айвини, ведь коллекционировал сплетни, как дети собирают симпатичные камешки, но она понятия не имела, когда снова его увидит.

Снаружи Цитадель казалась массивным каменным сооружением, но за неприметным фасадом скрывалась военная крепость, совмещенная с элегантным поместьем, где в центре располагался восхитительный атриум, а на заднем дворе цвели роскошные сады. Первые два уровня отличались деловитой обстановкой – на них находились столовая, казармы, оружейная и зал для тренировок, – а второй этаж служил военным командным пунктом.

Верхние же уровни были оснащены под личные покои Священного Дуэта, божественной пары. Для пар, во множественном числе, поскольку прежние Финестра и Фонте должны были вернуться в Цитадель, когда расцветет новоиспеченная Финестра, и задержаться на пять лет, которые отвела им Богиня, чтобы подготовить своих преемников.

По всей видимости, Богиня, заключая с Кролло божественный контракт, не обратила внимания на мелкий шрифт, потому что, вместо того чтобы отправлять Пожирающих на пятую годовщину расцвета Финестры, Кролло выбирал любой месяц в течение всего пятого года, и никто не знает, когда он нападет, до объявления Первого Предупреждения.

Шел седьмой месяц ее пятого и последнего года, а Алесса ни на миг не приблизилась к обнаружению своего боевого партнера, как и в день ее назначения Советом.

Официальный банкетный зал на третьем этаже пустовал, погруженный во мрак, Томо и Рената еще не вернулись в свои покои, а Алесса не встретила ни единой живой души по пути на четвертый этаж. Он весь находился в ее полном распоряжении, пока она не найдет того, кто разделит его с ней. Самая большая библиотека на Саверио, личная часовня и две спальни для одной лишь девушки.

Добравшись до последней ступеньки своего этажа, она заметила, как оливковая кожа Лоренцо – юного солдата, назначенного сторожить ее спальню, – заметно побледнела. Ему полагалось открыть перед ней дверь и, прежде чем она войдет в свои покои, провести полную инспекцию помещения, однако, как и прочие стражники до него, отказывался прикасаться к ее вещам.

Она открыла дверь в свою спальню сама.

Алесса никогда бы не призналась в этом вслух, но каждый раз, когда кто-то от нее шарахался, ее как будто обливали ледяной водой. Особенно это касалось солдат. Они добровольно вызывались сражаться с полчищами демонов, но вели себя так, словно она намного хуже них.

Лоренцо соизволил окинуть покои быстрым взглядом и тут же вернулся на свой пост, пробормотав себе под нос нечто подозрительное, походившее на «гиотте».

Ненасытная.

Алесса захлопнула дверь ногой.

«Не жадничай», – упрекали родители, если ей хотелось попросить сладостей чуть больше, чем выдавалось. Они смягчали слова, чтобы те звучали почти ласково, но образ воров Кролло поселился в ее голове навсегда. Ей до сих пор снилось, как у нее отрастают когти и рога.

Каждый ребенок в Саверио вырос на сказках о гиотте. Как Кролло послал демонов, замаскированных под людей, чтобы те отыскали третий дар Богини до первого Диворандо. И когда гиотте обнаружили Целительный Фонтан – фонтан, сотворенный для лечения солдат, – они украли его силу и стали практически несокрушимыми, оставив войска ни с чем. Пойманных и проклятых за совершенный грех, их преследовали или изгоняли в море, а в наследие от них осталось предостережение о последствиях жадности и эгоистичности.

Скептики считали, что эта история – метафора, и мораль сказки заключалась в том, чтобы люди держали себя в узде, но старейшины в церквях продолжали уверять, будто каждое слово в священной Верите продиктовано самой Богиней.

Финестра была первым благословением Богини.

Гиотте украли третье.

А Алесса снова и снова убивала второе.

Она стянула перчатки и бросила их к остальным, сваленным около ее кровати.

С балкона поддувал теплый, пронизанный запахом цитруса ветерок, и, пока она босая направлялась к маленькому столику, сервированному хлебами, сырами и фруктами, тот играл с ее волосами, отчего темные локоны прикрывали глаза. На сырах под заходящими лучами сверкал выделившийся жир, а хлеб зачерствел. Не пир, конечно, достойный Финестры, но вряд ли она могла винить людей за неисполнение возложенных на них обязанностей.

От поверхности плескающегося внизу океана отражался закат и розово-золотистыми оттенками окрашивал город, каскадом спускаясь по склону к нагромождению выгоревших на солнце строений, со временем обретших пастельные тона. Создавалось впечатление, что городские стены все держат под контролем и силятся не столкнуться с Пиком Финестры, нависающим над пляжем Черного песка, где ей и ее партнеру предстоит встать во главе армии Саверио.

По крайне мере, из ее тюрьмы открывался отличный вид.

Ей следовало бы принять ванну, смыть с себя кровь и пот, но Алесса подтянула одеяло до подбородка и предпочла свернуться на кресле калачиком. Было слишком жарко, но материал скользил по ее обнаженным рукам и шее, пробуждая ее нервные окончания после долгого дня забытья. Это не человеческие прикосновения, но хоть какие-то. Всяко лучше, чем неизменное трение ткани, ежедневно обволакивающей ее кожу с ног до головы.

Алесса все свое детство забывала домашние задания, сжигала буханки хлеба и не могла вовремя опустошить мусорную корзину, однако заставила наконец свою мать гордиться, когда стала Финестрой и прекратила звать ее «мама». Но, даже отмеченная богами, она умудрилась всех разочаровать. Разумеется, она никогда не опускала рук и всегда стремилась угодить. Алесса собиралась выполнить все дела по дому, запомнить список покупок или уследить за хлебом, а теперь намеревалась контролировать дарованную богами силу. Просто с некоторых пор последствиями ее неудач стали не поездки на рынок за недостающими продуктами, а смерти Фонте и запекшаяся на ее коже кровь.

Папа всегда говорил, что наутро любое препятствие перестает казаться непреодолимым, однако, чтобы избавиться от ее нынешней проблемы, потребуется невообразимо яркий рассвет.

Алесса, прикрыв глаза, начала теребить внутреннюю поверхность одеяла, выдергивать катышки и оглаживать кончиками пальцев простроченные швы.

«Ты не одинока. Ты живая. Избранная».

«Ты одинока. Ты умрешь. Возможно, Богиня ошиблась».

На нее накатила безысходность. Она не могла позволить себе застрять в бесконечном водовороте тревог, и единственный способ выбраться из него – найти ответы.

Алесса села прямо и позволила одеялу соскользнуть на пол.

Если никто в Цитадели не сообщит ей, что происходит, она найдет того, кто расскажет обо всем.

Три

Dio mi guardi da chi studia un libro solo.

Никогда не доверяй человеку, читающему всего одну книгу.

С тех пор как Алесса покинула отчий дом, у нее не выдалось ни единого шанса взбунтоваться, но она решила наверстать упущенное. Сунула под мышку легкий плащ, в одну руку схватила сапоги, в другую – грубые зарисовки тоннелей, размокшие от пота, и прокралась мимо кухонь, где Лоренцо пытался флиртовать с не сильно впечатленными кухарками.

Замерев у банкетного зала, она прислушалась то к нарастающим, то к затихающим разговорам. Да, узницей в полном смысле этого слова она не была и могла свободно перемещаться по всей Цитадели, однако стоит Ренате увидеть ее виноватое выражение лица, и плану придет конец. Стук серебра по керамической посуде подал знак двигаться, и она, затаив дыхание, преодолела очередное препятствие на цыпочках.

– И с чего… – донесся до Алессы голос Ренаты. – …нам завтра начинать?

Алесса прислонилась к стене, дождавшись, пока коленки не перестанут дрожать, и продолжила свой путь. Прошмыгнула под аркой на заднем дворе и сбежала вниз по винтовой лестнице, соединявшей Цитадель с крепостью, что находилась под ней. Узкая и слабо освещенная древняя каменная лестница, столетиями истаптываемая бесчисленным количеством пар ног, имела небольшие углубления по центру.

Цитадель сама по себе приводила в трепет, но не шла ни в какое сравнение с крепостью. Лабиринт из тоннелей и пещер был высечен под землей еще первыми поселенцами, которые расширили естественные вулканические тоннели, превратив остров в форт.

Финестра по своей природе не обладала духом исследователя. При других обстоятельствах Алесса спустилась бы в крепость, только чтобы вместе с Томо и Ренатой посетить храм. Однако главный ключ, прежде ей не пригождавшийся, легко скользнул в замочную скважину.

Хотя ее потряхивало скорее от нервов, нежели от холода, она все-таки накинула плащ и вышла за первые ворота, пересекая линию, отмечавшую границу Цитадели.

Снаружи в теплом, плотном воздухе витали сладкие ароматы благоухающих роз, что доносились из садов Цитадели, однако Алесса отвернулась от высоких стен и направилась в сторону скромных запахов дома. Солнце пряталось за тихими аллеями и магазинчиками, запирающимися на ночь.

Каждую террасу переполняли настолько отчетливые звуки и насыщенные ароматы, что ей не составило бы труда передвигаться по городу с закрытыми глазами. В этом квартале примостились лавки с перцем и тмином, умелец ловкими пальцами перебирал струны гитары, создавая музыкальную атмосферу, а стук каблуков задавал темп. В следующем – в горячем масле шипели дамплинги с чесноком и зеленым луком, а нежный голос, должно быть, принадлежащий матери, напевал колыбельную, которая звучала как весенний дождь, нежно чеканивший по крыше.

Почти у каждого дома росло лимонное дерево, часто одиноко торчащее на крошечном островке почвы, охваченном камнями, а его сухие, нависавшие над порогами ветви пачкали практически первозданные подоконники липкими каплями высохшего сока. Ходили слухи, что таким образом люди защищались от демонов Кролло, названных скарабео из-за сходства с рогатыми жуками, – вот только если бы это помогало, Саверио не требовалась бы Финестра.

Алесса заставляла себя идти дальше, притвориться, будто это дом незнакомцев, но ноги ее не слушались, вынуждая остановиться у окна с голубыми ставнями.

На маленькой кухоньке мама возилась с кастрюлей на плите. Женщина потянулась за солью и, обхватив солонку, на мгновение застыла, словно забыла, что собиралась сделать. Небольшой столик посередине был накрыт на двоих. Может, Адрик отказывался есть с ними. Может, без нее семейным ужинам чего-то недоставало.

Размечталась. Наверняка брат просто работал допоздна.

Душистый запах блюда намекал на долгое томление, и она почуяла нотки печеного ягненка и красного вина. На нее тут же накатили воспоминания. О шумных застольях и историях, которые пересказывались так часто, что теряли всякий смысл и становились поэзией, о том, как дети засыпали на коленях заботливых взрослых…

Алесса потерла глаза и двинулась дальше.

Вероятно, не быть ей больше обычной девчонкой, к ужину нарезающей розмарин, но они должны выжить.

Чем ниже она спускалась, тем у́же становились переулки, пока здания вовсе не срослись в цельную каменную глыбу, а присутствие острова угадывалось только благодаря полевым цветам, пробивающимся сквозь трещины в булыжниках, и виноградным лозам, расползавшимся по стенам.

Проходя мимо стражников, охраняющих городские ворота, Алесса накинула на голову капюшон, но на нее никто не обратил внимания. Им приказали следить за поступающими угрозами, а не за девчонками, которые сбегали в доки, где местные засиживались допоздна и нарывались на неприятности.

В Саверио преступников клеймили за их преступления, а тех, кто совершал нечто непростительное, изгоняли на континент, где они без защиты Священного Дуэта и его армии погибали во время следующего Диворандо. Остальным же приходилось носить метку позора, однако, когда жители Саверио бросятся баррикадироваться в крепости, меченые будут вынуждены защищать сами себя. И после объявления комендантского часа людям с меткой запрещалось находиться в стенах города без официального разрешения Цитадели.

Грязные дороги доков пустовали, и тишину нарушали лишь звуки ночи: стрекот незаметных крошечных созданий и шуршание маленьких крыльев, бьющихся о траву.

Вскоре Алесса очутилась на более широкой дороге, наводненной горожанами и торговыми палатками, а жужжание насекомых сменилось скрипом судов. Если город по ощущениям мог сравниться с обедом из четырех блюд, то доки напоминали скорее сытное рагу. Гул многообразных языков опьянял, а в толпе врезающихся друг в друга тел некая девушка в плаще казалась практически невидимой.

Саверио – самый крупный остров-убежище из четырех исконных – еще до Диворандо притягивал наибольшее количество людей из близлежащих регионов, но и спустя почти тысячелетие с первой осады Кролло, чуть ли не стершей континенты в пыль, жители Саверио хвастались тем, что их отчизна являла собой мир в миниатюре. Пускай это звучало как преувеличение, но тех, кто мог бы оспорить данное утверждение, больше не осталось.

Алесса, услышав пение, сбавила шаг, и из переулка выплыло не меньше десятка фигур, облаченных в плащи. Их белоснежные одеяния резко контрастировали с опускающейся темнотой и грязной обстановкой. Она прищурилась, чтобы прочитать слова, вышитые на спинах багровыми нитками. «Братство Верита».

Прохожие собирались, завороженные зрелищем. Что казалось неудивительным. Звуки едва различимого ухом гудения группы пустили по коже Алессы мурашки, а капюшоны, скрывавшие лица незнакомцев, создавали неземную атмосферу таинственности.

Когда одна фигура отделилась от остальных и скинула капюшон, продемонстрировав выразительное лицо и преждевременно поседевшие волосы, Алессу сковал необъяснимый страх, отчего волосы на затылке встали дыбом. Мужчина доброжелательно улыбнулся, и несколько людей зааплодировали, хотя он не успел произнести ни слова.

Умышленно встав за границей тусклого света, что отбрасывал уличный фонарь, он поднял большую книгу. Не официальную копию священной Вериты – а уж Алесса была способна отличить подлинник от подделки, – но символы на обложке имели определенное сходство с настоящий версией, дабы ввести в заблуждение большинство людей.

Женщины в первых рядах восхищенных зевак толкались, чтобы занять место получше, и взирали на фигуру в белом с благоговейным восторгом. Только тогда Алесса смогла уловить произнесенное шепотом имя. Айвини.

– Наши боги просят нас верить, – молвил он низким, почти гипнотическим голосом. – Убеждают, что мы благословлены священными спасителями.

«И сегодня вы чуть не убили одну из спасительниц».

– Но мы стали самодовольны. Доверчивы. Наивны. – Черты его лица смягчились, он мастерски изобразил печаль и в то же время проницательным взглядом продолжил изучать реакцию толпы. – Я спрашиваю у вас, уверены ли вы, что наша почитаемая Финестра спасет нас, или, как и я, считаете, что боги испытывают нас?

Девочка в перемазанном платьице распихивала все растущую толпу и протягивала потрепанную шляпу, но многие ее игнорировали, сжимая свои кошельки крепче и стараясь не встречаться с ней взглядом.

Айвини перешел на зловещую монотонную декламацию, и люди затихли.

– В утраченном писании было предупреждение о восхождении лже-Финестры. Той, которую верующий мгновенно изобличит.

Он обвел зрителей взглядом, но его всезнающий взор задержался на Алессе не дольше, чем на остальных присутствующих. Ах, какова теория! И все же он был убедительным лжецом. Качая головой, словно ему больно выговаривать следующие слова, он прижал руку к сердцу.

– И вот она восседает в нашей Цитадели, убивает наших драгоценных Фонте, изнеженная девчонка, несмотря на ее злодеяния. Посланная Богиней? По крайней мере, в этом нас убеждают. Но стала бы Богиня посылать ради нашего спасения убийцу? Сомневаюсь. Нет, она отмечена скорее Кролло.

Проходивший мимо юноша с непослушными темными волосами и загорелой бронзовой кожей глянул на толпу с презрением, и Алесса расслабилась. Хоть кто-то не велся на чушь, которую нес этот святоша.

– Я вас спрашиваю, – повторил Айвини и многозначительно посмотрел на зевак. – Когда демоны спустятся, дабы сожрать все живое на Саверио, наша дорогая Финестра хотя бы притворится, что отправляется на сражение, или рассмеется нам в лицо, пока наших бравых солдат будут истреблять? Станет ли подбадривать тварей, пока те будут прогрызать стены крепости, или отворит им ворота сама? А кто погибнет первым? Кто будет страдать больше прочих, как не вы, заточенные снаружи?

Вымаливающая пожертвования девчушка споткнулась и повалилась на землю, рассыпая монеты. Ее пронзительный крик прервал речь Айвини, и святоша, громко вздохнув, направил к ней одного из своих прислужников.

Алесса не могла протолкнуться к бедняжке, но возрадовалась, что ей все-таки помогут.

Ряженый мужчина наклонился к девочке и схватил ее за тунику, заставляя подняться на ноги.

– Блаженны несчастные, ибо не ведают, что творят. Тебе не понадобились бы монеты, если бы хватило ума прислушаться к лучшим из нас.

Нахмурившись, Алесса невольно сделала шаг.

– Отпусти ее. – Зеваки растеклись по сторонам, словно масло под лезвием раскаленного ножа, и вперед выступил юноша, чья насмешка слегка страшила. Он, вероятно, был старше Алессы всего на несколько лет, но шествовал с решительностью человека, уверенного в том, что остальные расступятся перед ним.

Последователь Айвини выпрямился, а зажатая в его твердой хватке девочка едва ли доставала пальцами до земли.

– Она с тобой? Если так, то тебе следует научить ее манерам. Боги не любят…

– Отпусти ее или встретишься с богами прямо сейчас.

Юноша вел себя вальяжно и слегка передернул широкими плечами, намекая на угрозу нападения, но прислужник Айвини отшатнулся и непреднамеренно увлек девчушку за собой. Однако это ему не помогло. Юноша стиснул и вывернул запястье ряженого так сильно, что пальцы самодовольного негодяя разжались сами собой.

Девчушка, оказавшись на свободе, тут же шмыгнула за спину спасителя, используя того как щит. Широко распахнутыми глазами ребенок глядел на своего мучителя, поставленного на колени и стонавшего от боли.

Юноша отпустил ряженого и вытер руки о штаны с выражением глубочайшего омерзения.

Последователь святоши озирался по сторонам, сжимая поврежденную руку, но никто не торопился вставать на его защиту, даже его бесспорный лидер. По всей видимости, когда дело принимало опасный оборот, ставящий под удар собственные тела, религиозный пыл Братства заканчивался.

– Брат, – холодно произнес Айвини, в его глазах пылала ярость. – Проявим же милосердие. Прийти и возжелать увидеть свет могут и слабейшие. Рано или поздно.

Темноволосый незнакомец опустился на колени, чтобы помочь девочке собрать рассыпавшиеся монеты, и добавил к ним несколько из своего кармана, после чего встал и, минуя пустовавшие витрины магазинов, продолжил путь по улице, ведшей к еще более узкому переулку. Остановившись под потертой табличкой с надписью «Дно бочки», он потянул дверь, и воздух наполнился хриплыми голосами. Словно ощутив ее взгляд, он обернулся и посмотрел Алессе прямо в глаза, приподняв бровь в молчаливом вызове.

Она, покраснев, отвернулась.

Айвини возобновил проповедь, направив весь свой гнев на нее, и толпа реагировала, словно костер, в который подкидывали хвороста, распаляясь все быстрее и сильнее.

У Алессы на лбу выступил холодный пот. Рената и Томо описывали все так, будто появилось всего несколько одиноких диссидентов, в то время как готовилось настоящее восстание.

– Кто обладает смелостью? – восклицал Айвини. – Кто отважится уничтожить ложного пророка?

– Я готова! – выкрикнула женщина, и толпа одобрительно взревела.

Алесса постаралась затеряться в тени.

Смерть подбиралась все ближе, но она не намеревалась встречать ее здесь.

Четыре

Chi ha fatto il male, faccia la penitenza.

Кто грешит, тот и кается.

О появлении Алессы в аптеке оповестил висящий над дверью колокольчик. К счастью, на этом этаже работал только Адрик. Он возился с банкой, которую собирался протянуть пожилой женщине, и резко поднял взгляд, отчего копна кучеряшек на его голове качнулась.

Алесса на языке жестов дала понять, что хочет с ним поговорить.

Он попытался ответить как можно незаметнее:

– Хочешь, чтобы меня выгнали?

– Нож. В голову, – сообщила она и откинула волосы назад, показывая повязку.

Его ноздри раздулись, и он отрезал:

– Снаружи, через десять минут.

Затем повернулся к покупательнице и произнес вслух:

– Настояно на высушенных травах, но если спросите меня…

Алесса, притворившись заинтересованной ассортиментом, откупорила маленькую баночку и закашлялась от затхлого запаха содержимого.

Адрик многозначительно глянул на открытую дверь кладовой, и его сестра отправилась ждать на улицу.

Выскользнув из затемненного здания через четверть часа, он вытянул перед собой руку, предваряя любые возмущения Алессы, кивнул в сторону главной дороги и направился в указанном направлении, даже не проверяя, последовала ли она за ним. Его ноги были куда длиннее, чем у сестры, но он и не думал подстраиваться под ее темп.

– Ты знал?! – начала она, стараясь поспевать за братом. – О том, что этот Айвини заявляет, будто я лже-Финестра?

Молчание Адрика служило громогласным ответом.

– Адрик! Почему ты не рассказал?!

– Знал, что тебя это встревожит.

– Незнакомцы метают в меня ножи! У меня есть повод тревожиться!

– Тогда зачем пришла? – выпалил он. – Не хватило на день впечатлений от одного брошенного в голову ножа?

– Я только недавно перестала носить вуаль, – заметила побледневшая Алесса. – Почти никто не знает, как я выгляжу.

– Синьор Аргуэльес знает.

– Ну, меня он не видел.

Прежде чем Адрик стал подмастерьем их соседа, они будучи совсем детьми часами напролет измельчали для него травы; и хотя у нее в голове не укладывалось, что добродушный старичок мог ее предать, это событие не стало бы самым шокирующим за вечер.

– Расскажи, что слышал. – Алесса резко затормозила и заставила брата повернуться к ней лицом.

– Слушай, – тяжело выдохнул Адрик. – День был долгий. В аптеку толпами хлынули люди, желающие приобрести растворы для сведения татуировок, которых, разумеется, в природе не существует, и лекари, разыскивающие отвары для лечения пациентов, пытавшихся эти татуировки выжечь или срезать. Народ паникует и думает…

– Что я не смогу их защитить. – Ей-то казалось, что она одна не может заснуть ночами из страха всех подвести. А выяснилось, что о ее кошмарах судачат на каждом углу.

– А ты сможешь? – Адрик заправил волосы за ухо.

– Можешь, пожалуйста, поверить в меня?

– Я верю. Просто… – Адрик настороженно зыркнул на компанию, собирающуюся вокруг женщины в мантии. – Люди говорят всякое, взять хотя бы то, что Кролло проклял тебя или что ты новая разновидность гиотте, посланного отнять магию Фонте. Некоторые даже считают, будто ты доказательство того, что Богиня нас покинула и на этот раз Кролло доведет свое дело до конца. Черт, да существует секта, считающая, что все мы заслужили смерти, а Богиня изначально не должна была бросать ему вызов.

На протяжении сотен лет саверийцы выживали, несмотря ни на что, и верили, что, когда спустятся злобные крылатые создания, спаситель их защитит. А сейчас люди лишились надежды. Из-за нее.

Она никогда не интересовалась, передавали ли изредка приходившие торговые суда какие-нибудь новости о ее коллегах – или как их именовать – с других островов. Может, не одна она оказалась на тонущем корабле. Вдруг где-нибудь за морем кто-то еще сетовал на неспособность исполнить свой долг. Это бы, конечно, не отменило того факта, что в случае неудачи Алессы все живое на Саверио настигнет смерть. Но, если на других островах дела обстояли куда лучше, выжившие однажды прибудут на Саверио, обнаружат бесплодные берега и пустынные руины, а может, даже сохранившиеся записи, благодаря которым Алессу впишут в историю в виде назидательного сказания:

«Об Алессе, последней Финестре.

Величайшей ошибке Богини».

Она тяжело сглотнула, в горле встал ком.

– А ты веришь, что я… новая разновидность гиотте?

Адрик усмехнулся.

– Я видал, как ты не вылезала из постели, мучаясь из-за спазмов. Гиотте покрепче будут.

– Адрианус Кресенте Паладино, – сквозь зубы процедила Алесса. – Случись спазмы у тебя, ты бы рыдал, как дитя.

Услышав свое полное имя, Адрик сделал вид, будто его вот-вот стошнит.

– Знаю-знаю. Ты божественная воительница, а я бестолковый братец, которого ты оставила в прошлом. Почему тебя волнует, что я думаю? Это ты способна связываться с Богиней. У нее и спрашивай. – Его лицо исказила гримаса горечи.

– Это так не работает. – Она воззрилась на сумеречное небо.

– Ты! – воскликнула женщина в мантии.

Алесса вздрогнула, но кричащая смотрела за спину.

Адрик подтолкнул ее вперед.

– Опусти голову и поторопись.

– Ты ее знаешь?

– Ну конечно, нет. Они все такие напористые.

Финестра нахмурилась. Звучало так, словно женщина обращается к кому-то знакомому. Алесса бросила взгляд через плечо. На нее никто не смотрел. И озлобленная толпа не шла по ее душу. Пока.

– Адрик, что мне делать?

– Докажи им, что они ошибаются. Найди Фонте и сохрани ему жизнь.

– Я пытаюсь!

– Знаю. – Он покосился на нее. – Ты всегда пытаешься.

Чем ближе они подходили к городу, тем ярче становились мерцающие огни.

Алесса опустила голову и перед полусонной стражей у ворот оголила непомеченые запястья. Адрик сердечно пожелал им спокойной ночи и обменялся подобием мужественного рукопожатия.

Убедившись, что вокруг безлюдно, Алесса отперла вход в первый тоннель, и брат с сестрой скользнули внутрь.

– Все еще не верится, что ты не рассказал мне про Айвини.

– Я уже извинился. – Тени от решетки дробили освещенный лунным светом силуэт Адрика. – Запри.

Алесса повернула ключ в замочной скважине.

– Доволен?

– Никогда. Нужно забрать у тебя ключи.

– За кражу ключей от крепости карают изгнанием.

– Ох нет, только не изгнание. Я бы никогда не сделал того, за что могут изгнать, особенно не стал бы идти против указа церкви и брататься с тобой.

– За это не изгоняют. Только запирают на несколько дней.

– Фух, а я-то переживал. Итак, раз я уже рискнул своей свободой, скажи, кого выберешь, чтобы я мог сделать ставки.

– Еще не решила, да и все равно не рассказала бы. Надеюсь, ты станешь последним человеком на Саверио, который узнает эту исключительно важную информацию.

Адрик фыркнул.

– Ну и ладно. Заслужил. Но все интересуются.

– А с чего они решили, что ты знаешь? Я тебе больше не сестра, забыл? – Алессе не удалось скрыть свое негодование. – Ты отдал меня богам.

– Погоди-ка, – возразил он, обратив взор к потолку. – В Верите говорится, что это родители должны отречься от избранного ребенка в пользу общества. Там ни слова о братьях или сестрах.

– О, так вот почему ты до сих пор со мной общаешься? Братская лазейка?

– Я к тому, что в глазах Богини я не делаю ничего предосудительного.

В отличие от Алессы, которая вообще-то нарушала священные правила. Как типично для Адрика: выкрутиться за счет технических деталей и обрушить всю вину на нее. Он всегда умел выпутываться из неприятностей.

– Лазейка лазейкой, но если мама узнает, что ты плюешь на ее священную жертву и поддерживаешь со мной связь, то отхлещет тебя по самое не балуй.

– О, Лесса, не будь несправедливой. Она любит тебя, но и Богиню тоже, и осознает свой долг. Как только ты спасешь Саверио и тебя выпустят из золотой клетки, она первая бросится тебя обнимать. – Он глядел куда угодно, но только не на свою сестру. – Ну, может, не совсем обнимать.

– Как скажешь. – Голос Алессы прозвучал слишком высоко, нарочито безразлично.

– И не смей рыдать. Богиням не положено раскисать на людях.

– Я не богиня. И я не рыдаю.

– Славно. А теперь беги в свой дворец и прикажи парочке молодых стражников обмахивать тебя опахалами, пока будешь лакомиться леденцами, или что ты там ешь каждый день.

– Ну да, – фыркнула Алесса, – я живу в роскоши и не знаю горя. Если захочешь занять мое место, пожалуйста, не стесняйся.

– Если бы я мог, – сухо рассмеялся Адрик. – Кто знает, вдруг в день избрания у Богини сбился прицел, а?

– Ладно, есть мыслишка. Принеси завтра после гала пакет маминых макарун, и, быть может, я расскажу, кого выберу. Выигрыш пополам.

– Пополам? – Адрик снова дерзко усмехнулся. – Размечталась. Я только на прошлой неделе принес тебе пару дюжин. Какому простому смертному под силу сожрать так много и так быстро? Ах да, – протянул он язвительно. – Ты же у нас не простая смертная.

– Ты невыносим.

– И ты меня обожаешь. Надеюсь, Богиня выбрала правильного близнеца.

Алесса фыркнула.

– Еще сомневаешься? Глянь, как прекрасно идут дела.

– Эй! – раздался мужественный голос. – А ну уходите оттуда!

– До встречи, сестренка. – Повернувшись, Адрик на мгновение замолк. – И постарайся до тех пор никого не убить.

Пять

Chi sta alle scolte, sente le sue colpe.

Тот, кто подслушивает, добра о себе не услышит.

Следующим вечером Алесса разворачивала слои тончайшей бумаги, под которыми притаилось платье, прекраснее которого она ничего не видела.

Крошечные пуговки на спине полагалось застегивать кому-то другому, но она умудрилась сделать это без посторонней помощи: сначала надела платье задом наперед и добралась до середины, а затем повернула его и, заводя руки за спину, расправилась с остальными застежками.

При виде отражения в зеркале у нее перехватило дыхание – и лишь отчасти из-за тесно сдавленных ребер.

Алесса сверкала, словно море бриллиантов. Жесткий лиф, обшитый кремовым шелком и усеянный драгоценными камнями, обнажал плечи, а глубокий вырез заканчивался чуть ниже груди. Многослойные шелковые складки пышных юбок при каждом движении переливались на свету золотом и серебром. Она не выставляла напоказ столько оголенной кожи с тех пор… да никогда!

Впервые очутившись в Цитадели, она рассчитывала на ежедневные празднества и целый шкаф подобных нарядов. Однако вскоре уяснила, что ей придется учиться, отрабатывать навыки обращения с оружием, анализировать боевые стратегии и носить лишь ту одежду, что служит одной-единственной цели – покрывать каждый сантиметр ее смертоносной кожи.

Но это платье отличалось от всего, что она видела. Оно бы подошло принцессе из сказок. И шилось явно не для Финестры. Его, вероятно, конфисковали у какой-нибудь искусной портнихи, и теперь где-то в городе сидела безобразно богатая и не без причины разъяренная женщина.

Грустно вздохнув, Алесса отыскала свои самые длинные шелковые перчатки, доходящие до коротких рукавов платья, и колготки, которые прилично бы смотрелись под наслоенными внахлест юбками. Она никак не могла решить, что будет лучше смотреться с сережками с голубым топазом: длинная нить жемчуга или тяжелое бриллиантовое колье. Мама говорила, что изящно выглядеть легко – достаточно перед выходом избавиться от одного из украшений. Но Рената хотела, чтобы Алесса своим внешним обликом ослепляла, а потому, пожав плечами, надела и жемчуга, и бриллианты.

Алесса, склонив голову, принялась изучать косметику. Она хотела выглядеть пугающе? Безобидно? Симпатично? Непросто придумать макияж, который скажет: «Добро пожаловать, претенденты. Пожалуйста, проявите желание жениться на мне, и я попытаюсь вас не убить».

В конечном итоге она вывела тонкие стрелки, нанесла розовую помаду и бронзовые тени. Ярко, но приемлемо.

Чтобы уложить кудри, ей понадобилось безбожное количество булавок с драгоценностями, однако финальным результатом она гордилась, надеясь, что прическа выглядела намеренно небрежной, а не взлохмаченной. Благодаря еще одной пригоршне булавок она прикрыла локонами свое раненое ухо. Верхняя часть ушной раковины теперь всегда будет казаться слегка причудливой, но без засохшей крови она не так уж и пугала. Если бы людям, оставшимся после публичного нападения невредимыми, выдавали награды, она бы, по крайней мере, попала в список достойных упоминаний.

Из груды обуви у дальней стенки шкафа она достала изящные туфли на шпильке, из-за которых рисковала вывихнуть лодыжку или прищемить пальцы, но раз уж страдать – то стильно. Кроме того, не то чтобы она собиралась танцевать.

Однажды, после Диворандо, когда она наконец-то подчинит себе силу или Богиня передаст ее следующей бедной Финестре, Алесса организует куда более масштабный, великолепный вечер с грандиозным оркестром, бокалами, усыпанными бриллиантами, и фонтаном просекко. Она будет кутить всю ночь, смеяться со своим Фонте и отплясывать в туфлях, стильных и удобных одновременно! Все равно это была лишь фантазия, а значит, мечтать можно по-крупному.

Она радовалась тому, что у нее остался свободный час. Этого времени должно было хватить на запланированные подбадривающие речи Томо и Ренаты, прежде чем Алессе придется обхаживать следующего Фонте. Медленно спускаясь по ступенькам на неустойчивых каблуках, она противилась намерению платья задушить ее и цеплялась за перила, чтобы торжественный выход не завершился превращением в ворох сплошных блесток и шелков, распластавшийся у подножия лестницы.

Парадные ворота были открыты, пока туда-обратно сновал поток доставщиков, солдат и персонала, которые выносили на пьяццу стулья и стопки белья. Двое неряшливых мужчин толкали укатившийся от них бочонок, показывая солдатам, которые ничем не помогли, неприличные жесты. Когда Алесса преодолела почти все ступеньки, люди обернулись, чтобы поглазеть, впервые посмотрев на нее не только с благоговейным страхом, но и с искренним восхищением. Ее щеки вспыхнули. По всей видимости, в кои-то веки Ангел Смерти больше походил на ангела, чем на смерть.

Пара ошеломленных юных офицеров столкнулась и пороняла свои подносы, отчего раздался звон разбитого фарфора, а по воздуху пронесся яростный вопль капитана.

– Во имя Богини, какого…

– Это моя вина, капитан Папатонис, – отозвалась Алесса. – Наверное, их ослепила гора драгоценностей.

Капитан нахмурился, но не мог себе позволить отругать ее. Как и поспорить с тем, что ее убранство сверкало.

Алесса удалилась от хаотичного шума, наполняющего атриум, и последовала в более тихие и темные коридоры, с сожалением осознавая, что ее осудят, если она сейчас же скинет свои туфли.

Двигаясь вперед и бурча себе под нос ругательства при каждом болезненном шаге, сулившем ей очередную мозоль, краем глаза она заметила движение в конце длинного коридора, что вел к казармам.

Мужчина. Без униформы.

– Простите, – крикнула Алесса. – Гостям сюда ходить не позволяется.

Он вышел на тусклый свет, и тени очертили его темные кудри, острый подбородок, тяжелые веки и знакомое строптивое выражение лица.

– Ты, – выпалила она обвинительно. – Ты не гость. – Юноша, вступивший в схватку с сектантами в доках, не относился к тому типу людей, которых приглашали на роскошные гала в Цитадели.

– Нет. – Полный презрения взгляд скользнул по ней сверху вниз, от макушки с бриллиантовыми шпильками в волосах до кончиков пальцев, виднеющихся из открытых носков золотистых туфель. – Меня отправили доставить выпивку.

– Это не объясняет того, почему ты стоишь здесь. – Она ответила ему надменным взором.

Он неторопливо шагнул ей навстречу, словно у него имелось все время мира.

– Заблудился.

Тут из казарм в конце коридора с зажатыми под мышками шлемами вывалились неистово хохочущие солдаты, дружелюбно бьющие друг друга по плечам. При виде Алессы и незнакомца смех мгновенно растворился в воздухе. Однако по непонятной для нее причине она не приказала выпроводить нарушителя.

Обменявшись взглядами, солдаты продолжили свой путь, обтекая незнакомца, подобно водным потокам, разрезаемым булыжником.

Алесса прижалась к стене, чтобы пропустить их.

Нахмурившись, незнакомец с любопытством уставился на нее.

– Что? – требовательно спросила она.

– Ты пытаешься слиться со стеной?

Ее щеки заполыхали. Она уже давно смирилась с тем, что не отличалась смелостью, силой или не была достойной спасительницей, но ему, по крайней мере, тоже не нужно было пялиться на нее так, словно он знал.

– Просто пропускала их.

Он прищурился.

– Почему?

– Обыкновенная вежливость. Полагаю, тебе это понятие незнакомо. Они видели, на что я способна. – Горечь сочилась из каждого ее слова. – Я не могу винить их за желание держаться от меня на расстоянии.

Парень посмотрел ей прямо в глаза.

– Так пускай сами тебя обходят.

Алесса даже не подсказала ему, в какую сторону идти. Раздражающий незнакомец просто ушел, бросив ее в коридоре одну. А она осталась стоять в полутьме, не говоря ни слова.

«Так пускай сами тебя обходят».

Будто все было так просто.

– Ах, Финестра! – Алесса впорхнула в хранилище военных архивов, и Томо тут же поднялся со своего места, после чего поправил полы изумрудного пиджака. – Наш благословенный сосуд.

Губы Алессы растянулись в вымученной улыбке. Снова проклятый сосуд. В прошлом она была человеком. А стала тоннелем. Резервуаром. Линзой. Или любой другой метафорой, к которой прибегал Томо, помогая ей осознать свою роль. Вот только с пониманием проблем не возникало. Она понятия не имела, как ее исполнить.

Томо и Рената годами тренировались перед своей битвой, в то время как она отдала бы правую руку за еще хотя бы несколько дополнительных месяцев. Ну, может быть, не руку. Ей пригодятся обе, потому что придется одной держать Фонте, а в другой сжимать оружие. Отдала бы ногу. Или ухо. Она и так едва не лишилась одного, а с правильной прической его отсутствия никто и не заметит.

Рената оторвала взгляд от лежащей перед ней книги размером с целый стол и посмотрела на Алессу.

– Мы ей говорили об этом тысячи раз, дорогой. Сомневаюсь, что еще одна метафора что-то изменит.

Томо чуть поник.

– Мост к пониманию строится из слов.

– Спасибо за старания, Томо, – вступилась Алесса, опускаясь в кресло. – Ты безупречно управляешься со словами.

Томо постучал ручкой по столу.

– Единственный наглядный пример, который приходит в голову, – это призма, преломляющая свет. Только Финестра делает прямо противоположное, сливая цвета в… – Он расхаживал туда-обратно, бормоча что-то о длине волн.

Возможно, в книге Алессы и содержались величайшие тайны истории, однако она была написана на древнейшем языке, а потому девушка никогда этого не выяснит. И фолиант весил столько, что попытки захлопнуть его превратились в нешуточное состязание, где победителем едва не вышла сторона, давившая на приподнимаемую часть книги.

Рената захлопнула свой древний том, подняв в воздух облако пыли.

– Страницы витиеватой прозы, и никаких реальных советов. Кучка претенциозных поэтов. Клянусь, если бы я встретила предшествующих Финестр, то вбила бы в них немного здравого смысла.

– Ох, предоставь это мне. – Алесса дерзко ухмыльнулась. – Вреда было бы больше.

Рената пересекла комнату, и юбки цвета полуночного неба разлетелись в стороны, явив зеленые колготки. После смерти Илси люди стали безостановочно пялиться на руки Алессы в кружевных перчатках и на ее ноги в сандалиях, словно на их местах извивались ядовитые змеи, ввиду чего ей пришлось покрывать всю кожу. И вскоре Рената начала носить колготки под своими юбками, уверяя, будто ей просто нравится сочетание цветов.

– Расскажите еще раз, – изобразив жизнерадостность, обратилась к паре Алесса. – Что это за ощущение?

Рената устроилась через стул от Алессы, уперлась подбородком в сложенные ладони, и ее темные брови сошлись на переносице.

– Чтобы выдержать ноту, певец вдыхает необходимое количество воздуха, а затем осторожно передает и меняет тональность звука.

– Но как им управлять? Певцов не учат петь молча.

Томо швырнул призму на стол.

– Ох, Рената, позволь попробовать. Ей нужно тренироваться хоть с кем-то, а у меня не было приступов уже много месяцев.

– Ни в коем случае, – тут же отрезала Рената.

Алесса выводила на деревянной поверхности невидимые круги. Порой их любовь сияла столь ярко, что на них больно было смотреть.

– Фонте рождены служить. – Томо принялся массировать плечи Ренаты.

– Служить своей Финестре. Ты исполнил свой долг. – Рената зажмурилась. – Мы не отбрасываем такую вероятность навсегда, но, пожалуйста, Томо, не сейчас.

Она была права. Томо исполнил свой долг задолго до рождения Алессы, а годы тренировок и последовавшее за ними затяжное сражение плохо сказались на его сердце, отчего он периодически не мог выбраться из кровати по несколько дней. Он заслужил выход на пенсию, не обремененный тренировками с новой Финестрой, которая славилась своей способностью отнимать жизнь одним прикосновением.

– Нет, – уверенно произнесла Алесса. – Вы оба нужны мне живыми. Без вас я не справлюсь.

– Ладно-ладно, – сдался Томо. – Финестра, не хочешь ли подышать воздухом, пока не прибыли гости?

Рената так и не открыла глаза.

Алесса выскользнула из комнаты, аккуратно прикрыла за собой дверь и, задержавшись рядом, прислушалась. В словах Ренаты крылся некий странный подтекст.

Выдержав долгую паузу, Рената заговорила:

– А вдруг со следующим тоже не получится?

– Получится.

– Времени почти не осталось. Что если люди правы и она действительно не может…

– Просто верь, Рената. Боги нас бы не оставили. – Для человека, наслаждающегося оживленной беседой, Томо звучал слишком разгневанно. – И не поднимай эту тему впредь.

– Я не допускала такого исхода, – вздохнула Рената. – Но нам нужно обсудить варианты.

– Нельзя сбрасывать со счетов пятьсот лет традиций.

– Ох, значит, рисковать своим здоровьем, дабы не создать прецедент, – это нормально, а…

– Одно дело – нарушать правила, – прервал ее Томо. – Совсем другое – убить Финестру.

Шесть

Dai nemici mi guardo io, dagli amici mi guardi Iddio.

И враги человеку – домашние его.

За день до ее четырнадцатого дня рождения Алесса победила в догонялках и стала Финестрой. Два этих события между собой никак не связаны, но она частенько размышляла, избежала бы она случившегося, если бы продолжила читать книгу.

Один одноклассник, высоковатый для своего возраста и сложенный как детеныш буйвола, убедил девочек на школьном дворе, что пускай лучше они пытаются догнать его, а не наоборот, и школьницы тут же превратились в военных стратегов. Некоторые планировали украсть его поцелуй, но большинство хотели лишь повеселиться и поиграть в салочки.

Алесса не претендовала на звание самой быстрой бегуньи, да и не намеревалась побеждать, просто повернула за правильный угол в удачный момент. Или за неправильный угол в неудачный момент.

У ее цели, застигнутой врасплох, не оставалось никаких шансов, и секунду спустя она сидела у него на груди, охваченная радостью от победы, и не понимала, что делать дальше.

Тогда она коснулась его лба и заявила:

– Ты проиграл.

И он умер.

По крайней мере, так она подумала. Мальчишка корчился под ней в судорогах, его сухожилия натянулись, словно тетива лука, а между стиснутых зубов сочилась пена вперемешку с кровью. Он едва не откусил себе язык и до сих пор шепелявил, когда вступал с кем-нибудь в беседу. Не с ней, разумеется. Ее тотчас сопроводили в Цитадель, и когда они проходили мимо дома одноклассника, тот кричал так громко, что стража остановилась, чтобы отчитать его родителей. В то время стражу еще задевало неуважительное отношение к Финестре.

Адрик прибился к конвою, заверив всех, что он обязан доставить несколько драгоценных семейных реликвий, и всю дорогу до ее нового дома, радостно насвистывая мелодии, беззаботно перебрасывал ее чемодан из руки в руку.

Томо и Рената ожидали ее прибытия на ступеньках снаружи, и Адрик, завидев их, перестал дурачиться, отчего Алесса заставила себя рассмеяться, несмотря на печальное состояние. Возможно, она ощущала, что ее прикосновение не впервые причинило кому-то боль или что дар Богини обратится проклятием.

Алессе, чтобы держать себя в руках, требовалось сохранять свою ярость, распалять ее, но, пока она стояла у ведущего во внутренний двор арочного прохода, вся злость испарилась, оставив после себя лишь ноющую боль.

Томо и Рената уже устроились во главе стола, а на их гордых лицах не читалось и следа страха или сомнения.

Алесса всегда знала, что пара была верна островам, а не ей, но даже если в разговоре всплыла бы не конкретно ее смерть – мыслить ей хладнокровно удавалось с большим трудом, их клятвенный долг состоял в тренировке следующей Финестры, а не в ее убийстве.

Ей-то казалось, что она им небезразлична. Хотя бы немного.

Трубы возвестили о ее прибытии, и Алесса укуталась в остатки своей ярости, как в зимнее пальто. Уместнее был бы большой барабан или расстроенная скрипка.

Скрупулезно отобранные гости, находившиеся в списке одних из самых влиятельных граждан, повставали у столов, которые едва ли не трещали под невообразимым количеством свечей. Никто не загорелся только чудом.

Никто не метал кинжалы. Не кричал о свой преданности Айвини. И не показывал, что утратил в нее веру.

Как послушный выставочный пони, Алесса прошествовала мимо колонн, увитых цветущими виноградными лозами; под волшебно мерцающими гирляндами, что заливали всех и вся теплым романтичным светом. По-настоящему сказочная страна чудес для всеми нелюбимой ледяной принцессы.

Алесса заняла свое место во главе стола рядом со Священным Дуэтом: с Ренатой, сияющей от гордости, и с улыбающимся Томо.

Она не ответила ему взаимностью. Наверное, однажды – когда она выйдет замуж за своего Фонте, а сражение останется позади, – ее наставники напрочь забудут, что рассматривали вариант ее убийства. А вот она не забудет.

Алесса аккуратно поправила платье, потому что при каждом рваном вдохе лиф с глубоким вырезом опускался все ниже. Пикантная промашка с гардеробом, несомненно, может помочь соблазнить некоторых кандидатов, однако, если хоть что-то пойдет не так, она просто-напросто разрыдается.

– Рулетик? – поинтересовался Томо, указывая на корзинку с еще теплым хлебом.

Как мило с его стороны. Предусмотрительно. По всей видимости, «Следить за тем, чтобы Финестра соблюдала сбалансированную диету» стояло в его списке дел сразу после пункта «Отговорить спутницу жизни от ее убийства».

Согласно сказаниям, Рената, схлестнувшись с армией скарабео, даже не вспотела, но грандиозные неудачи Алессы так потрясали, что она допускала мысли о кощунстве и убийстве. В некоторой степени это даже впечатляло.

Возможно, она не имела права на них злиться. Одна Богиня знала, сколько у нее в голове вертелось мыслей, способных подпортить ей репутацию, произнеси она их вслух. К счастью для нее, с ней никто не общался.

Столы убрали. Если бы от этого зависела ее жизнь, что, вероятно, так и было, – Алесса не смогла бы прочитать даже меню. Однако она не ощущала голода, а значит, скорее всего, что-то все-таки отведала.

Теперь ей предстояло что-нибудь сказать. Вот бы она умела разделять разум на две половины: чтобы одна тревожилась из-за затруднительного положения, а вторая поддерживала беседу с окружающими.

Официанты сновали по залу с подносами, заставленными крошечными хрустальными кубками горьких микстур для улучшения пищеварения. Жидкость обожгла горло, но успокаивающего эффекта на желудок не оказала.

Не все пары Финестр и Фонте оставались в романтических отношениях, так что ей не требовалось искать идеального партнера. Многие после Диворандо обзаводились любовниками или спутниками жизни, потому что это не влияло и не умаляло божественной связи. Да, в самых смелых мечтах она грезила о Фонте, который становился ее партнером во всех смыслах этого слова, а в реальности согласилась бы и на обычного друга.

Хотя в данной ситуации ее устроил бы кто угодно.

Алесса поднялась со своего места, заставляя всех гостей обратить свой взор на нее, и осознала, что по-прежнему удерживает салфетку, которую перекручивает во второй узел. Слегка подогнув колени так, чтобы кисти рук оказались ниже уровня стола, она уронила ее на пол. Спасена длинной скатертью.

– Что ж. Здравствуйте, – начала Алесса. Гениальный оратор. – Рада приветствовать вас в нашей славной Цитадели, вершине крепости Саверио и оружейном складе, где хранится величайшее оружие. – Вот черт, величайшим оружием была она. – В смысле величайшее оружие, помимо народа Саверио. Вроде меня. – Речь превращалась в катастрофу. – И наших Фонте! Чудесных Фонте, благословленных Богиней, чтобы служить и защищать. Защищать, исполняя свой долг. – Почему ей вообще позволили открыть рот?! – Итак, без дальнейших церемоний… – И разговоров. – …приступим к главному угощению данного вечера: демонстрации способностей благородных Фонте. – Она кивнула, улыбнулась, снова кивнула и рухнула на стул с глухим стуком.

Томо, храни его боги, начал аплодировать, и спустя всего тысячу лет гости подключились к неохотным рукоплесканиям.

Фонте поднялись из-за своих столов и направились к ней, словно грузные лодки, которые тащат против течения.

«Да начнутся игрища».

Семь

A conti vecchi contese nuove.

Старые счеты, новые споры.

– Первым сегодня выступит Йозеф Бенхейм, – объявил Томо, вызвав тем самым очередную волну аплодисментов.

Долговязый и длинноногий Йозеф с кожей темного коричневого оттенка и глубокомысленным взглядом всегда слыл серьезным парнем. Учителя прозвали его маленьким мужчиной, а редко касавшаяся его губ улыбка стала появляться еще реже после смерти его сестры. Точнее, после того как ее у него отняла Алесса.

Нина Фон вцепилась в руку Йозефа, пытаясь помешать ему сдвинуться с места. Они были ровесниками Алессы, поэтому она знала их лучше остальных Фонте. И, по всей видимости, за последние месяцы их многолетняя дружба переросла в нечто большее.

Высвободившись из хватки Нины, Йозеф двинулся в центр платформы, выделенной под выступления. Он поклонился, и серебряная отделка его королевской синей туники засверкала в свете мерцающих гирлянд. Его наряд – дань уважения Илси, носившей те же самые цвета в день, когда ее выбрала Алесса. Она знала, что Йозеф не славился злопамятностью и не пытался ее задеть, но тело все равно пронзила острая боль.

Как и Томо, Йозеф обладал даром создавать холод или скорее устранять тепло, о чем любил напоминать Томо. «Холод по своей сути – это нехватка тепла, потому одаренный способен устранить тепло, но никак не сотворить холод». Йозеф, даже не улыбнувшись, заморозил содержимое нескольких поджидающих его стаканов. Благодаря дару Йозефа его семья не только круглогодично содержала магазинчик мороженого, но и являлась основным поставщиком льда в Саверио, а их дом был одним из самых роскошных на острове. Не то чтобы семья Йозефа использовала дар своего сына лишь для собственного обогащения – их бы за это непременно застыдили, – однако на великолепный дом они заработали явно не раздачей льда беднякам, отчего данная тема довольно редко поднималась в разговорах. Из всех способностей Фонте его сила выделялась своей узкой направленностью: прицелиться, заморозить, посмотреть, как скарабео падает, и разбить его на мельчайшие осколки. Из-за специфики его дара сражение могло обернуться достаточно затяжным и выматывающим противостоянием.

После Йозефа выступила Нина, засеменив в центр зала в простом белом наряде. Ее бледная кожа, усыпанная веснушками, казалась практически прозрачной, а щеки заметно порозовели при звуках вежливых и скромных аплодисментов. Она подготовила реквизит – коллекцию маленьких предметов вроде ложек и камней – и задействовала их, чтобы продемонстрировать свою способность деформировать материю, превращать твердое в тягучее и менять форму. Представление получилось весьма увлекательным, но чем охотнее хлопали гости, тем краснее становились щечки Нины, и вскоре тон ее лица практически сравнялся с волосами цвета «клубничный блонд».

Следующий исполнитель пропустил свой выход.

Томо проверял свои записи и вглядывался в тени, разыскивая того, кто продемонстрирует свой дар, а Алесса тем временем посматривала на темные проходы над сверкающими гирляндами.

Внезапно краем глаза заметила движение. Солдаты носили синюю форму, а официанты – черную, потому на третьем этаже никого не могло находиться, особенно в белом, особенно в столь поздний час.

– Калеб Топоровский? – выкрикнул Томо чуть громче, и Алесса обратила свое внимание на происходящее в зале.

Калеб с очевидным раздражением прервал свой разговор с симпатичным пареньком, сидящим за ближайшим столом.

Алесса сморщила нос.

Рыжеволосый и голубоглазый Калеб с идеальным загаром был практически до неприличия красив, если вам нравятся самодовольные мерзавцы. В первую их встречу Алессе только-только исполнилось тринадцать, а он к тому времени уже достиг пятнадцати лет. И хотя пропасть между восемнадцатью и двадцатью казалась не такой уж существенной, она не могла избавиться от ощущения, будто Калеб по-прежнему видел в ней назойливого ребенка, с которым его заставляли общаться. С другой стороны, он так думал едва ли не о каждом человеке, так что, вероятно, его неприязнь не носила личного характера.

Калеб не торопясь прошествовал на середину платформы.

– Финестра, Фонте… новая Финестра, – протянул он. – Невероятная честь, полагаю.

Честь для него? Или он имел в виду, что это честь для них принимать его в Цитадели? Алесса старалась не относиться к нему предвзято, но у нее плохо получалось.

Пока над раскрытой ладонью плясали молнии, Калеб сухо излагал суть своих способностей, словно его раздражало то, что из-за дара ему приходилось делать что-то еще, кроме как праздно шататься по улицам города. Вот только, судя по его убранству, он не брезговал привилегиями, которые появлялись у избранных богами.

Следующими вышли Камария и Шомари, близнецы с кожей оттенка меди и с одинаковыми выражениями мрачной решимости на лицах. Встретив взгляд Шомари, Алесса увидела в нем безразличие, а вот в глазах Камарии сверкнуло нечто ей неведомое. Она не встречала других разнополых близнецов, да и о них, если честно, ничего не знала. Пока Алесса не стала Финестрой, они ходили в одну школу, но Шомари и Камария были популярными учениками – на год старше нее и к тому же Фонте, – в то время как сама Алесса ничего из себя не представляла. Она восхищалась ими издалека и никогда не предпринимала попыток заговорить. А теперь им приходилось обращаться к ней, и это можно засчитать за крошечную победу.

Шомари поднял воду из питьевого кубка и закружил капли в воздухе, создавая замысловатые фигуры. Камария взяла в руку свечу и, игриво подмигнув зрителям, с помощью своей способности управлять огнем превратила капли в клубы пара. Алесса скрыла за бокалом улыбку. Некоторые люди вроде Камарии и Адрика рождались с избытком обаяния, которое порой невольно выплескивалось несмотря на обстоятельства.

Дальше выступала Саида. Убедившись, что золотистая повязка на голове удерживает пышные кудри, не позволяя им упасть на лицо, она сотворила ветряную воронку, из-за которой на главном столе закружились салфетки. Девушка была ровесницей Алессы, однако, когда улыбалась, заслышав аплодисменты, на ее щеках появлялись ямочки, отчего создавалось впечатление, что она на несколько лет младше.

Благодаря Хьюго Алесса обладала опытом обращения с силой воздуха, но недостаточным, чтобы тут же сделать Саиду основным кандидатом.

Двух следующих Фонте Алесса не знала. Должно быть, они прибыли из-за границ. Одна девушка контролировала огонь, как Камария, а другая управлялась с материями, как Нина, но с куда меньшим изяществом.

Наступила долгая пауза, после которой перед ними предстал очередной выступающий. Худощавый мальчишка с блестящими черными волосами, стоящий чуть поодаль от остальной группы, вышел вперед, вытянув руки по швам. На его лице застыло выражение отважной решительности.

Алесса ощутила дурноту.

– Джун Чон? – прошептала она Ренате. – Серьезно?

– Его родители были не в восторге, но он достиг приемлемого возраста.

– Да ну?

Джуну едва ли исполнилось тринадцать, и пускай связь Финестры и Фонте не считалась привычной формой супружества, Алессе не хотелось обзаводиться женихом-ребенком.

– Нет. Ни в коем случае. Я была его нянькой.

Рената запротестовала, как Алесса и предполагала, но Томо согласился с ней, впрочем, и это Алесса просчитала заранее. И список потенциальных партнеров сократился ровно на одного. Алесса попыталась приободрить родителей Джуна улыбкой, однако те не догадывались, что девушка борется за исключение их сына из списка, и оттого занервничали еще больше.

Когда закончилось последнее выступление, Рената неистово и горячо похвалила Фонте, хотя подобное поведение ей было несвойственно, – поежилась даже Алесса, – а затем предложила гостям продолжить наслаждаться вечером и выразительно глянула на виновницу торжества.

Алесса сделала последний, придающий сил глоток воды, спустилась с помоста и начала оглядывать Фонте, размышляя, с кем заговорить первым. На дружелюбную улыбку она и не рассчитывала, но надеялась, что установивший с ней зрительный контакт хотя бы не вздрогнет.

Калеб и его привлекательный друг изучали столик с десертами, а Фонте, которому нравилась выпечка, вызывал в ней куда больше симпатии, чем избегающие ее, потому Алесса решила направиться сначала туда. Смахнув прядь волос со лба, Калеб встретился с ней взглядом, и ее сердце пропустило удар. Он превосходно контролировал свой дар – электричество – и мог бы стать могущественным Фонте, согласись он сотрудничать, а не препираться. Если бы ему хватило силы выдержать ее прикосновение, то она бы, так уж и быть, смирилась бы с его дурным характером. Кроме того, он может быть одним из тех людей, кто только кажутся озлобленными, а стоит узнать их получше, и они смягчаются.

Когда она подошла ближе, Калеб приподнял уголок губы и, наклонившись к своему приятелю, прошептал тому что-то на ухо, что заставило обоих парней разразиться хохотом.

С пылающим лицом Алесса нагнулась, чтобы исправить воображаемую проблему, возникшую с ее обувью.

Ладно. Значит, не Калеб.

Она отыскала следующую цель. И пока она направлялась в сторону компании Фонте, Камария, Шомари, Нина и Йозеф сгрудились поплотнее, однако не теряли лица.

Алесса робко поздоровалась, Камария и Шомари тут же посмотрели друг на друга, и в их взглядах читалось множество непроизнесенных слов. Камария скрестила руки на груди. Шомари не пошевелился.

После серии натянутых приветствий воцарилась тишина. Фонте потягивали свои напитки, а Алессе нечем было занять руки, потому она убрала их в глубокие карманы юбки, потянув за торчащую внутри нитку. Если моральный дух Саверио зависел от ее способности вести светскую беседу, прогноз не утешал.

Нина схватилась за свою длинную рыжую косичку.

– А в книгах Цитадели говорится, когда именно случится Диворандо?

– Нет, – ответила Алесса. – Мы не узнаем даты до Первого Предупреждения.

Боги решили, что отличным аналогом обратного отсчета до вторжения будет месяц бедствий, наводнений, штормов и нашествия саранчи, дабы люди не забывали, что грядет нечто куда более опасное.

Нину такое объяснение не удовлетворило.

– Но оно случится уже в этом году. Не волнуешься?

– Конечно, не волнуется, – встрял Йозеф. – Потому Богиня и посылает Первое Предупреждение, чтобы мы понимали, когда пора начинать готовиться. И пока этого не произошло, у нас полно времени.

– Именно, – подтвердила Алесса. – Она не позволит нам пропустить.

– Точно, – успокоилась Нина. – А насколько большие эти демоны?

По всей видимости, Нина не переросла свою привычку выпаливать неудобные вопросы. Камария вздохнула.

– Нина, большинство людей их никогда не увидят. В том числе и ты. Верно, Финестра?

– Уж точно не из-за стен крепости, – заверила их Алесса. – О скарабео позабочусь я. И мой Фонте, разумеется.

Алессе меньше всего хотелось сейчас обсуждать скарабео.

Йозеф прочистил горло.

– Ты уже сделала выбор?

Ладно. Вот об этом она хотела говорить меньше всего.

– Еще нет. – Улыбка Алессы была натянутой, как струна скрипки, которая вот-вот порвется.

В тишине, прежде просто неуютной, а ныне причиняющей едва ли не физические страдания, Алесса поймала взгляд проходящего мимо официанта, что вытянул поднос на всю длину руки, и Алесса сумела дотянуться до угощения.

– Вы должны попробовать, – обратилась она к остальным, улыбаясь слишком радостно. – За них и умереть не жалко!

Все дернулись, и в ее горле встал ком. Ну и где эти демоны, когда ты жаждешь, чтобы тебя порвали на кусочки?!

Однако после этой мысли она мгновенно послала мысленное извинение. «Богиня, я не это хотела сказать. Пожалуйста, дай мне побольше времени».

Алесса взмолилась, уговаривая каменные плиты под ней разверзнуться и поглотить ее, но когда этого не произошло, она улыбнулась и, попросив прощения, оставила группу в покое.

Саида Фарид сидела в одиночестве и строчила в блокноте нечто, похожее на рецепт.

Алесса прочистила горло, не желая напугать девушку внезапным появлением.

– Что пишешь?

Саида покраснела и положила блокнот на колени.

– Это мое хобби. Обожаю анализировать еду и пытаться определить, из каких ингредиентов состоят блюда, чтобы потом приготовить их самой. Я намереваюсь написать об истории кухни Саверио и через еду запечатлеть соответствующие культуры наших предков.

– Амбициозно.

– Все началось со школьного задания; тогда я задумалась о том, что у многих семей есть особые блюда, которые они передают из поколения в поколение, нигде при этом не сохраняя. Мне хочется, что они остались в анналах на случай… – Она осеклась. – Как твое… – Жестом она указала на ухо Алессы.

Финестра, вдруг ощутив себя неуверенно, проверила, прикрывает ли его прическа, и заняла свободный стул.

– Нормально. Правда. Всего лишь царапина.

– Все равно. Наверное, было страшно.

Алесса нечасто сталкивалась с сочувствием, и из-за слов девушки у нее на глаза навернулись слезы. Она улыбнулась еще шире, чтобы не позволить им пролиться.

– Метатели кинжалов не самая серьезная проблема, да?

Смуглое лицо Саиды внезапно побледнело.

– Но ты же работаешь над тем, чтобы… ну, все уладить, верно?

Черт. Она имела в виду скарабео, а не проблему Финестры-убийцы.

– Разумеется! – нарочито бодро воскликнула Алесса. – Я уверена в себе, и у меня все под контролем.

Ой-ей. Последнюю фразу она точно не собиралась произносить вслух. Однако, похоже, успокоила немного Саиду: в кои-то веки привычка Алессы говорить все, что у нее на уме, не привела к плачевным последствиям.

Когда перевалило за полночь, Алесса вернулась в свою комнату, где могла обрести относительный покой. Сон представлялся единственным способом спастись от нервозности и тревожности, что пронизывали ее тело насквозь, однако постель ее скорее отталкивала, чем манила. Она улеглась посередине чудовищно огромной четырехместной кровати, а по сторонам остались акры леденящей пустоты. Никогда еще бессонница не казалась настолько неотвратимой.

И тогда Алесса плюхнулась на диван.

Она так и не решила, кого выбрать. Сильнейшего? Того, чей дар является самым практичным? Вот только если Фонте не доживет до сражения, какая вообще разница? Ей необходимо выбрать Фонте, который выживет.

Избрать Эмира, ее первого Фонте, было так легко. А вот его похороны, наоборот, оказались нестерпимыми.

Поначалу она злилась, когда люди отзывались о нем как о слишком мягком человеке, но эта мысль стала спасительной соломинкой. Конечно же, она не отрицала своей ответственности за сделанный выбор, но, возможно, умер он не совсем по ее вине.

Ее наивное и слегка эгоистичное сердце желало иметь рядом с собой славного парня с милой улыбкой, только боги его не одобрили. Сообщение принято.

В следующий раз она сделает более мудрый выбор.

Илси, старшая сестра Йозефа, источала уверенность и поражала красотой и мощью, как будто вышла из мозаичных панно Цитадели. Все знали, что она-то точно достаточно сильна, чтобы противостоять смертоносному дару Алессы. Так же считала и Алесса, восхищенная девушкой, которая всего за один короткий день осветила Цитадель своей харизмой и удивительным чувством юмора. Алесса даже не успела осознать, хочет ли саму Илси или стать ею, как та скончалась.

Последовала зову сердца. И Эмир умер.

Затем прислушалась к доводам разума. И умерла Илси.

Поэтому она послала все правила к чертям собачьим и выбрала полную их противоположность.

Бедняга Хьюго.

Но попытаться стоило.

С тем же успехом она могла записать имена, бросить бумажки в корзинку и попросить Богиню навести ее руку. Или прочитать дюжину исторических писаний, отыскивая подсказки, которых не существовало. Возможно, стоило перемешать их имена, вдруг получилось бы сложить из букв что-нибудь забавное.

Вот бы у нее получалось заглушать мысли с той же легкостью, с какой люди задувают свечи. Семья даже ласково шутила над ее постоянно работающим мозгом, однако сложно смеяться, когда ее собственные мысли отказываются взять перерыв, чтобы она наконец-то перевела дух.

Алесса слышала о людях, неспособных уснуть из-за непрекращающегося покалывания в ногах, но беспокойство, что мучило ее из ночи в ночь, забиралось куда глубже, минуя мышцы. Оно походило на зудящую потребность: как если бы ее кожа сморщилась во время стирки и ничто не помогало бы ей вернуть прежний вид.

При свете дня ей удавалось занимать себя и игнорировать свое состояние. С наступлением же ночи, безмолвной и неподвижной, надоедливый зуд возвращался.

Движение оказывало целительный эффект, а потому вечерами она расхаживала вперед-назад. И даже когда ее не охватывала тревога – что случалось довольно-таки редко, – она семенила по комнате часами напролет. Вот только она целый вечер провела на ногах, ведя светские беседы, если так можно было назвать неуклюжие попытки поддерживать разговор. Алесса решила закрыть глаза и мысленно отправиться на песчаный пляж. Где горячий песок струится между пальцами, а она тем временем ждет кое-кого особенного. Он должен вернуться на берег с уловом к ужину. За подскакивающей на небольших волнах гребной шлюпкой солнце светит настолько ослепительно, что невозможно разглядеть черты лица рыбака, но воображаемая Алесса знала, кто к ней плывет, и оттого ее сердце наполнилось чувством…

Начала опускаться тьма, но Алесса не успела в нее погрузиться, внезапно вынырнув в реальность.

Она не могла дышать.

Резко распахнула глаза.

Но ничего не видела.

Что-то – кто-то – прижало ее к кровати, поймало в ловушку, надавило на трахею. Размахивая руками, она пыталась освободиться. Ногтями царапала кожаные одежды. На ее шее сомкнулись руки, облаченные в кожу.

Ей не хватало сил.

Алесса из последних сил цеплялась пальцами за нападавшего, ощупывала грубую ткань, твердую грудь, широкие руки, заметив полоску неприкрытой кожи между воротником и подобием маски.

Хватка мужчины дрогнула. Он резко втянул воздух и отстранился на расстояние вытянутых рук, чтобы его уязвимое место оказалось вне зоны досягаемости.

– Не сопротивляйся, слышишь? – прошептал он хрипло, смыкая пальцы вокруг ее шеи сильнее. – Я пытаюсь вести себя учтиво. Сдайся, и скоро все кончится.

У Алессы перед глазами заплясали звездочки, яркие вспышки в кромешной темноте, что напоминали фейерверк, запущенный в честь ее предстоящей кончины.

Восемь

Di buone intenzioni è lastricato l’inferno.

Добрыми намерениями выстлана дорога в ад.

Нет. Она отказывалась умирать таким образом.

Выгнув спину, Алесса напрягала все мышцы тела, чтобы попытаться дотянуться до воротника мужчины и приспустить его вниз.

Ей не требовалось превосходить его по силе. Достаточно было одного лишь прикосновения.

Она пальцем дотронулась до его оголенной плоти, и мужчина завопил. Давящая на нее тяжесть испарилась, и стенания смешались с хриплым, затрудненным дыханием Алессы. Превозмогая боль, она приняла сидячее положение, и тут дверь отворилась настежь.

– Н-нарушитель, – прохрипела она, указывая трясущейся рукой. – Напал на меня.

Алесса, успевшая привыкнуть к темноте, видела, как Лоренцо переводил взгляд с нее на мужчину и обратно и как с каждой секундой его глаза распахивались все шире. Он не брал медалей за отвагу, но хотя бы находился рядом.

Она раскашлялась, поморщившись оттого, что боль становилась только ощутимее.

Лоренцо рассматривал нападавшего, не скрывая целого спектра неясных ей эмоций, однако одно она поняла точно: ее стражник узнал нарушителя.

Он с каменным выражением на лице поднял мужчину на ноги и в кои-то веки стал походить на настоящего бравого солдата, и Алесса простила ему те времена, когда он неважно исполнял свои обязанности.

До той минуты, пока стражник не закинул руку нарушителя себе на плечи и не процедил:

– Прекращай ныть, пока я не вывел тебя отсюда.

– Разве ты не слышал? – Алесса вскочила с дивана. – Он пытался меня убить.

Лоренцо лишь смачно сплюнул на пол.

– Так дала бы ему довести дело до конца.

Оцепенев, она наблюдала за тем, как ее личный страж то ли тащил, то ли нес на себе ее несостоявшегося убийцу. Они покинули комнату, и две идентичные пары обуви скрылись за углом.

Стены сжимались, словно намеревались задавить ее, и Алесса бросилась в коридор, чтобы отыскать себе безопасное место, которого не существовало в природе.

Разум твердил ей кричать, звать на помощь, требовать, чтобы советники и капитан Папатонис собрали у ее дверей батальон стражников. Однако существовала вероятность, что ее и не планировали защищать. Возможно, советники и капитан сами и отдали приказ убрать ее. Удивятся ли они, услышав о произошедшем… или разочаруются, увидев ее живой?

Насколько далеко простирается предательство?

Ей хотелось пуститься бежать, спрятаться, стать настолько маленькой, чтобы никто ее не нашел. Но бежать было нельзя, а спрятаться она могла лишь в крошечной часовне у холла, отведенной для ежедневной молитвы Финестры. Где Алесса и укрылась, заперев двери изнутри и рухнув на пол, прижимаясь разгоряченной щекой к холодному камню. Зажмурившись, она избавилась от необходимости глядеть на фрески с изображением ее предшественниц во всей их победоносной красе.

Никто за ней не пришел.

Алесса открыла глаза, в которые будто песка насыпали, и воззрилась на выложенную в полный рост мозаику идеализированной Финестры. Ангельской. Идеальной. Безмятежной. Ухудшающей настроение в лучшие дни.

При таком тусклом свете прочесть надпись, нимбом окружающую благословенную голову Финестры, было невозможно, но Алесса заучила слова наизусть.

Benedetti siano coloro per cui la finestra sul divino è uno specchio.

«Благословенны те, для кого окно в божественное – зеркало».

Будь у нее зеркало, она бы разбила его и зазубренными осколками вырезала каждый опаловый зуб.

Благословенная. Как же, счастливейшая девушка в мире, что ежедневно отбивается от убийц, дабы дожить до сражения с роем демонов, мечтающих вгрызться в ее кости.

Стены, пол и потолок крошечной часовни были украшены стеклянной плиткой и драгоценными камнями, хотя в полумраке отличить их от сланца получалось с трудом. Давным-давно некий бедный художник потратил годы на создание мозаик, рассказывающих историю Саверио, всего для одного зрителя проделал колоссальную работу, которую в едва освещенном помещении даже не разглядеть, разве что смутные очертания.

Энергосистема Саверио за последние несколько веков пришла в негодность: провода, тянувшиеся от ветряных мельниц до города, перегрызали паразиты, а саверийцы не способны были производить те же материалы, что и их предки, поэтому Алесса даже не потрудилась рассказать кому-нибудь о том, что лампочки по периметру часовни перегорели, потухнув одна за другой. Казалось вполне уместным, что помещение погрузилось во мрак именно во время ее избрания.

Ониксовый скарабео, примостившийся в верхнем углу часовни, вперился в нее своими рубиновыми глазами, а рядом с ним проглядывался силуэт чудовищного гиотте, что притаился в ветвях скелетообразного дерева. Художник, рукотворный труд которого сотворил эту миниатюру, либо обладал странным представлением о мотивирующем на подвиги искусстве, либо жестоким чувством юмора.

Алесса с трудом приняла сидячее положение, и под ее локтями захрустели высохшие листья букета, оставленного на алтаре. Дань уважения не принесла ей никакой пользы.

– Если хотела намекнуть, что тебе нравятся другие цветы, есть способы куда проще. – Оторвав иссохший бутон от скрутившегося стебля, она растерла лепестки меж пальцев. Цветок не заслуживал подобного наказания, но разве заслуги когда-нибудь кого-нибудь оберегали?

Если бы она умерла, ее место заняла бы другая расцветшая Финестра. Ну, или жители Саверио, проснувшись поутру, обнаружили бы, что стали беззащитны. Ее семья лишилась бы дочери и последней надежды на выживание одновременно.

Под ее босыми ногами виднелось три оставшихся священных острова.

Четвертый на изображении не запечатлели. Затерянный остров стерли с карт, бросили – он канул в забытье после поражения во время первого Диворандо.

И выживет ли Саверио при следующем, зависело только от Алессы.

Она поднялась на ноги, поморщившись от боли, и крадучись обогнула статую, чтобы подойти ближе к оконному стеклу, врезанному в стену. Алесса должна была встретиться с врагами лицом к лицу, но по крайней мере один из участников стремительно растущего списка был мертв.

Оболочка скарабео, сморщенная и покрытая многовековым слоем пыли, образовавшимся из-за недостатка в гробнице проветривания, глядела на нее невидящими глазами. У насекомого, которое походило на гигантскую, кошмарно искаженную версию атласного жука, из головы торчало три искривленных рога, а блестящий панцирь, при первом осмотре казавшийся полуночно-черным, на самом деле переливался всеми цветами радуги, как растекающееся по луже маслянистое пятно. Высушенный экземпляр, трофей, принесенный после первого Диворандо и представляющий собой свидетельство выживания Саверио, насмехался над ней.

Девушка и чудовище, друг напротив друга. Девушка и убийца. Мертвое чудовище. Или, пожалуй, девушка и есть тот самый монстр, кого ждет свидание со смертью.

Она прижала пальцы к окну и, поджав их, ногтями провела по стеклянной поверхности.

Тысячи этих… существ… надвигаются. Идут за ней. За Саверио.

В то время как ей приходилось иметь дело с летящими в нее кинжалами и руками, мечтающими сжаться вокруг ее шеи.

«Напуганные люди жаждут определенности».

Она и сама боялась, но куда хуже было то, что, помимо страха, горя и гнева, Алесса ощущала облегчение. Долгие годы она цеплялась за веру родителей. Затем стала благословенной Финестрой, и обрести веру и нести ее поначалу казалось несказанно легко. Теперь же – когда выяснилось, что люди лишились чувства определенности, – оказалось, что она постоянно опиралась на уверенность окружающих, а своей у нее не имелось вовсе.

Если Айвини был прав, то она впустую потратила последние годы своей жизни. Этого она вынести не могла.

А если он ошибался, ее смерть обрекла бы всех на погибель. Так рисковать она не посмеет.

Папа всегда говорил ей не доверять страху, вот только, кроме него, у нее ничего не осталось.

Страх. Упрямство. И бурлящий внутри гнев, который она подавляла с того момента, как кинжал пустил ее кровь.

Алесса сглотнула слюну, и к глазам подступили слезы, но жжение в горле грозило распалить в груди огонь, который способен вспыхнуть, взять над ней контроль, уничтожить изнутри и превратить ее в горстку пепла.

И она даже не стала бы возражать.

Если она снова не справится, это и станет ответом, таким долгожданным знаком. Если ее руки снова принесут смерть, она пожертвует собой ради большего блага.

Но сначала предпримет свою последнюю попытку.

Вернувшись в свои покои, Алесса встала перед зеркалом на дрожащих ногах. Темные круги под глазами сочетались с синяками на шее, но во взгляде тлела решимость.

Она одевалась в четыре раза медленнее, чем обычно. Неторопливо натянула свободное платье и аккуратно повязала шаль, чтобы скрыть следы покушения. Если кто-то, посмотрев на нее, странно отреагирует, Алессе хотелось бы знать, что это не из-за нанесенных травм, а от удивления, что она выжила.

На своей кухне выбрала два самых острых маленьких ножа и аккуратно спрятала их в высоких сапожках.

Спустилась на первый этаж, где мимо нее промаршировал полк. В ботинках. Так много ботинок. В точности как те, что носил он.

Алесса оцепенела, и мышцы сжались от ужаса. Она не видела лица нападавшего. Он мог находиться среди них, безнаказанно передвигаться по Цитадели.

Один из солдат бросил на нее короткий взгляд и нахмурился. Алесса не могла сказать с уверенностью, выражала женщина жалость или отвращение, но этого оказалось достаточно, чтобы вывести ее из оцепенения.

Прежде чем открыть дверь, Алесса еще раз прокрутила в голове свой план. Если Томо и Рената при встрече удивятся или разочаруются, она все поймет.

Она вошла в залу и подождала, пока за ней не захлопнется дверь.

Рената быстро махнула рукой, зевнув в свой эспрессо.

– Доброе утро, Финестра. – Томо отодвинулся на стуле и поклонился. – Ты сегодня рано.

– Нельзя терять время. – Из-за нарочитой отстранености голос Алессы приобрел холодность, ввиду чего прозвучал непривычно спокойно.

Никто не заметил. Рената, само собой, принялась осушать содержимое чашки, а Томо вернулся к чтению газеты.

Алесса противилась желанию выдохнуть. Довериться. Она не забыла. Пусть они не заказали убийство прошлой ночью, но вполне могли заказать следующей. Крепость всегда представлялась ей клеткой, но отныне казалась еще и ловушкой, которая вот-вот захлопнется. Довериться хоть кому-нибудь в Цитадели стало бы величайшей глупостью.

Ей нужен был тот, кто приглядел бы за ней. Кто защищает слабых и не ведется на теории Айвини. И отчаянно нуждается в том, что может предложить только она. Кто не отступит – и не сдвинется с места – ни перед кем, особенно перед солдатами Цитадели.

Фитиль надежды разгорелся достаточно ярко.

Алесса собиралась отправиться в «Дно бочки».

Девять

Chi ha più bisogno, e più s’arrenda.

Кто больше нуждается, тот меньше возмущается.

По всей видимости, название «Дно бочки» было выбрано не случайно.

Эта часть Саверио – войдя в славное заведение, Алесса благоразумно зажала нос – являлась питательной средой для самых сомнительных личностей. Их часто нарекали «мясом». Пушечным мясом для скарабео. И если бы ей удалось проигнорировать зловонные ароматы страха и пота, а эта задачка казалась невыполнимой, убогая таверна не обзавелась даже музыкантом, путь и не попадающим в ноты. Вместо этого толпа окружала клетку, достаточно просторную, чтобы вместить дюжину мужчин.

Но в ней находился всего один.

Посетители прижимались лицами к прутьям, насмехаясь над одиночкой, но он этого будто не замечал. С бронзовой кожей, босоногий и раздетый по пояс, он стоял к ней спиной и лениво цеплялся за клетку. Темные волосы, намокнув от пота, скрутились в небольшие кудряшки на затылке, а его мышцы покрывали полосы крови.

Бои насмерть были противозаконны, однако в доках люди частенько развлекались, делая ставки на бойцов. Как сказывал Адрик, если к концу боя оба участника дышали, значит, убийства не произошло. А вот если один из них умирал от тяжких травм после стычки… что ж, ему просто не свезло.

Публика ревела; Алесса сгорбилась и плотнее укуталась в плащ, используя его в качестве щита от разгулявшейся толпы. Ее никто не узнавал, а потому не ведал, что стоит бояться ее прикосновений. Это приводило в восторг и наряду с этим ужасало.

Она слишком увлеклась изучением присутствующих и заметила крепкого седовласого мужчину только тогда, когда тот пихнул ее, проталкиваясь сквозь толпу зрителей. Он двигался уверенно, таща за собой здоровенного детину. Они оба не сводили глаз с клетки.

Мужчина за прутьями повернул шею, явив свой профиль, и с губ Алессы сорвалось слово, которое Финестре не подобает даже знать. Она нашла того, кого искала, но, судя по кровожадному реву публики, его сейчас изобьют до полусмерти.

Неяркое освещение делало черты его лица более резкими. Заостренные скулы, мужественная линия подбородка, а губы более смелый человек описал бы как пухлые. И он не походил на того, кто способен дуться и выпячивать их. Или принимать комплименты. Создавалось впечатление, будто он не заинтересован в происходящем, хотя глаза его блестели. Мужчина постарше зашел в клетку, ворча и огрызаясь, в то время как его соперник лишь вздернул бровь, словно слегка удивившись.

А вот она, наоборот, не могла дышать.

Рельефные мышцы под бронзовой кожей бойца были усладой для глаз, но руки его противника, усеянные следами от порезов и ожогов, по ширине не уступали стволам деревьев, а своим кулаком он без особых усилий размозжил бы череп Алессы. Впрочем, не конкретно ее, а вообще любой.

Человек с настолько гладкой и чистой кожей, который еще и двигался изящно, ни за что не выстоит против крупного, покрытого боевыми шрамами зверюги.

Вскоре начался бой.

Ведущий устроил настоящее представление, приказав здоровяку отступить, и повернулся к публике.

– У нас есть доброволец! Станет ли четвертый поединок Волка последним, или ему удастся одолеть Медведя? Кто уйдет на своих двоих, а кого придется выносить?

Присутствующие подались вперед, люди размахивали в воздухе деньгами, желая сделать ставки на бойцов. Никто не сумел бы выбраться из такого столпотворения, да Алесса и не пыталась. Ей не хотелось наблюдать за тем, как прекрасного мужчину превратят в груду окровавленных костей, но она не могла отвести взгляд.

Услышав звонок, оповещающий о начале боя, Алесса вздрогнула. Приподнявшись на цыпочки, старалась рассмотреть хоть что-нибудь из-за плеч, мешающих обзору.

Здоровяк бросился вперед, отступил, снова сделал выпад, как будто дразнил молодого человека. Волка, как его здесь называли. Ему подходило это прозвище. Сосредоточенный, но неподвижный, он напоминал таинственных существ, что таились в лесах, находившихся в дальней части острова. Он усмехнулся, обнажив заостренные клыки. Волк, загнанный медведем в угол, отказывался выказывать признаки слабости перед более сильным, смертоносным соперником.

Медведь опустил голову, приготовившись нападать.

Волк глянул вниз, изучая свои ногти.

Алесса прикусила язык, лишь бы не закричать.

В последний момент Волк отступил в сторону, и его противник едва ли успел притормозить и не врезаться в прутья.

Их танец продолжался до тех пор, пока Медведь не нанес первый удар: кулаком по челюсти Волка.

Волк провел тыльной стороной ладони по подбородку и тряхнул кистью, разбрызгивая кровь по полу, после чего ударил здоровяка в живот, но спустя мгновение получил ответный выпад, от которого раздался хруст пары сломанных ребер. Алесса впилась зубами в костяшки пальцев.

Волк врезал по щеке здоровяка, намереваясь повторить прием с другой стороны, однако в эту секунду о прутья решетки кто-то разбил стакан, и в бойца полетели осколки. Волк дернулся и отвернулся, прикрывая глаза рукой. Публика принялась его освистывать, и ведущий объявил перерыв.

Медведь проигнорировал указание. Пока противник стоял к нему спиной, он нанес Волку удар кулаком по пояснице.

Волк рухнул.

Не одна Алесса резко втянула воздух. Все в помещении разом затаили дыхание, когда Медведь подошел к сопернику, чтобы толкнуть того ногой.

Алесса тут же зажмурилась. Не стоило ей оставаться. Не стоило запоминать еще одну смерть.

Публика заликовала, и она приоткрыла глаза: Волк с трудом поднимался на ноги, покачивая головой в стороны, чтобы разогнать туман.

Медведь заревел, задетый тем, что момент его триумфа прервали.

– Ударь меня, щенок!

– Ударь, – прошептала Алесса, и остальные, внезапно сменив одного фаворита на другого, подхватили ее мольбу и стали делать ставки по новой.

Волк склонил голову набок, словно забыл, зачем сюда пришел, а Медведь в очередной раз рванул вперед и нарвался на апперкот, от силы которого его голова откинулась назад. Попятившись и едва удержавшись на своих ногах, Медведь встряхнулся, однако Волк не мешкая нанес следующий удар. И еще один. И еще. Здоровяк развернулся, по-прежнему стоя на ногах, но уже не задрав подбородок, и его спина оказалась в уязвимом положении.

– Бей его! – кричала толпа, с нетерпением выжидая момент, когда Волк отомстит сопернику и победит его с помощью приема, благодаря которому он сам очутился на полу. Вместо этого Волк отступил и опустил руки по швам.

Медведь сделал пару нетвердых шагов и упал на колени.

Волк поднял голову.

Медведь свою склонил.

Алесса наконец вспомнила, как дышать.

Публика вопила, некоторые – от радости, а кто-то – от разочарования. Волк же не бахвалился и не упивался победой. Он лишь принял полотенце и вытер им свое лицо; кровь мгновенно пропитывала потрепанную ткань.

Ворота отворились, и он растворился в толпе.

Она вечность блуждала по заполненному заведению, практически утратив надежду отыскать его, но в конце концов заприметила Волка.

– …пятнадцать, не двенадцать. – Он хлопнул окровавленной ладонью по барной стойке. – Четыре боя плюс бонус за отсутствие поражений.

Владелец бара прекратил натирать исцарапанную стойку тряпкой, с виду загрязненной сильнее, чем деревянная поверхность, и смерил его взглядом.

– Минус три за вчерашнюю ночевку и пропитание.

– За то, что спал у тебя в кладовке? Да ты издеваешься.

– Минус…

Волк ругнулся.

– Налей хотя бы виски, пока не обчистил мои карманы.

– Конечно, если желаешь спать в переулке. – В эту секунду Алесса устроилась на высоком табурете, и владелец глянул на нее. – Что будешь?

– Виски, пожалуйста.

– Хороший, достойный или дешевый? – Алчно улыбнувшись, он продемонстрировал могильно-серые зубы.

– Хороший, пожалуйста.

Пока она отсчитывала необходимую сумму, владелец внимательно рассматривал ее перчатки, и Алесса мысленно поморщилась.

В этом городе, если ты прикрывал запястья одеждами, значило, что у тебя имелся грязный секрет. Но здесь, у пристани, где многие носили метки изгнанников, некоторые люди предпочитали утаивать подробности совершенных ими преступлений. Впервые в жизни перчатки не выделяли ее из толпы, лишь делали еще одной незнакомкой, стыдящейся своего прошлого. Хотя черная кожа, тонкая и гладкая, как шелк, не совсем вписывалась в обстановку.

Тщательно отмерив в стакане янтарной жидкости на один палец, он подтолкнул выпивку к ней, даже не пытаясь скрыть татуировку в виде монет на левом запястье. Вор.

Алесса повертела стакан, наблюдая за тем, как виски ласково изливается по стеклу, и вдохнула его сладкий аромат прежде, чем сделать глоток. Не самый лучший образец в ее жизни, но и не худший. Вскоре на табурете рядом с ней устроился Волк, и она покосилась на него, выглядывая из-под капюшона. Он накинул на плечи рубашку, но не застегнул ее, выглядя не менее угрожающе, чем во время их прошлой встречи. Но сейчас он хмурился, потому что владелец бара обслуживал кого угодно, только не его. От него пахло бодрящим потом, что должно было вызывать отвращение, но не вызывало.

– Я куплю тебе выпить. – Алесса достала из кармана две сверкающие монеты. – Самого лучшего, пожалуйста.

Волк вперился в ее лицо темными глазами. Согласившись угоститься, он осушил стакан одним глотком и с ворчанием, которое она приняла за благодарность, стукнул тарой по барной стойке. Волк тоже не думал прятать свою метку.

Скрещенные ножи, взятые в круг печатью Саверио. Убийца.

Она вздрогнула.

– Не стоило сюда приходить, – произнес он, глядя перед собой.

– Почему это?

– Если я понял, кто ты, это поймет и кто-то другой. И большинство из присутствующих жаждут узнать, что произойдет, если ты умрешь.

– А ты? – Она затаила дыхание. – Чего хочешь ты?

Он поднялся с табурета.

– Меня не волнует любой исход. – Перекинув потрепанную сумку через плечо, он зашагал прочь.

Алесса закрыла глаза.

В городе, полном напуганных людей или тех, кто строил против нее козни, равнодушное отношение могло стать наилучшим вариантом, на который она могла надеяться.

Он умел защитить себя, значит, способен защитить и ее. Возможно, движимый не преданностью или верностью, но у каждого есть цена.

Алесса бросила на стойку еще пару монет и оставила недопитый стакан. Наверняка, как только она уйдет, владелец перельет содержимое обратно в бутылку, но это ее уже не касалось.

Выскочив на улицу, она обнаружила, что он, заткнув пальцы за ремень, практически успел добраться до центральной дороги.

Дверь за ее спиной захлопнулась, и вокруг воцарилась тишина. Не оглядываясь, он вытащил руки из-за пояса. Лунный свет отразился от острых клинков, тотчас оказавшихся в его руках, служивших предупреждением каждому, кто посмеет его преследовать.

– Я хочу тебя нанять, – крикнула она, находясь на безопасном расстоянии.

Он спрятал ножи обратно под одежды.

– Нет.

– Но мне нужна твоя помощь.

– Мне жаль. – Он продолжил свой путь, но его тихий отказ прозвучал достаточно громко, чтобы она услышала.

– Не очень-то похоже. – Она попыталась угнаться за ним.

– Ладно. Мне не жаль. Но и неинтересно.

– Я пытаюсь спасти Саверио.

– Если спросишь меня, то пусть Саверио хоть на дне морском окажется.

У нее скрутило желудок. Увидев, как он насмехается над уличным священником, она отчего-то решила, что он на ее стороне. Допустила, что ему не плевать, жива она или мертва, ведь он вступился за маленькую девочку. Как наивна она была.

Она тряхнула головой, желая избавиться от непрошенных мыслей.

– Мне нужна защита, пока я не выберу следующего, последнего Фонте. – Она старалась выяснить поскорее, какое из ее предложений вынудило бы его остановиться. – Я заплачу. Предоставлю ночлег и пищу.

Он даже не сбавил шаг.

– Не нуждаюсь.

– Серьезно? – Алесса едва не подавилась воздухом. – Не нуждаешься? Предпочитаешь драться за гроши и пить разбавленный водой виски, а не пищу, крышу над головой, деньги и безопасность?

– Мне не нужна безопасность.

Она подбежала к нему, слишком возмущенная, чтобы вести себя осторожно.

– Все хотят быть в безопасности.

– Только не я.

– Если люди ошибаются и меня убьют, все погибнут.

– Так перестань здесь шастать. – Он прозвучал невообразимо хладнокровно.

Алесса замедлилась, и расстояние между ними начало увеличиваться. Чем ближе он подходил к концу переулка, тем дальше уносилась ее надежда.

– Пожалуйста, – выдавила она, и ее голос сорвался.

Он остановился и покачал головой, как будто разозлившись на себя.

Алесса откинула капюшон, стянула шаль и приподняла подбородок. Ее синяки приобрели зеленовато-фиолетовый оттенок.

– Мне нужна твоя помощь.

Он развернулся, и его взгляд упал на ее шею, задерживаясь на отпечатках.

– У тебя есть армия. Ты можешь… – Он осмотрел улицу и стремительно подошел к ней, понизив тон голоса до рычания. – Ты способна убить прикосновением. Я тебе не нужен.

– Еще как нужен. – Она позволила страху и растерянности охватить тело, отчего ее голос зазвучал хрипло из-за непролитых слез. – Прошлой ночью меня пытался убить мужчина, а стражник помог ему бежать.

«Раз начала, доводи дело до конца».

Она сцепила руки под подбородком, и по ее щекам покатились горячие слезы. В Цитадели их посчитали бы потаканием своим низменным желаниям, но, если у Волка была слабость к девушкам в беде, она согласна исполнить эту роль.

Если это вообще была роль.

– Я уже не понимаю, кому верить и кто на кого работает. Мне нужен тот, кто будет работать на меня. Присматривать за мной. Временно. Пока я не выберу Фонте. Я знаю, у меня получится, – лгала она, – но мертвой вряд ли смогу.

Он почесал затылок, и благодаря лунному свету на его волосах заплясали голубоватые блики.

– Временно?

– Мы можем умереть через несколько недель. Ничто не вечно.

Он изогнул бровь.

– Прости. У меня осталось только черное чувство юмора. Если поможешь мне, я выделю тебе место в крепости.

Он ущипнул себя за кончик носа.

– Пожалуйста?

Волк бросил раздраженный взгляд на небо, и Алесса поняла, что поймала его.

Десять

Bella in vista, dentro è trista.

Снаружи краса, а в душе печаль.

Восторг от победы продержался недолго.

Он был меченым. Алесса не могла провести его через городские врата, не раскрыв при этом стражникам свою личность и то, что она уходила без разрешения. Ей требовалось придумать план, а за стенами находился всего один тоннель, который вел внутрь.

Перед ними возникла женщина с запеленатым ребенком.

– Прошу, мисс. Любая помощь может спасти моего ребенка во время Диворандо.

Алесса понятия не имела, как ей помогут деньги, но порылась в сумке и кинула в руку женщины несколько монет.

Ее новый телохранитель нахмурился, когда она к нему повернулась.

– Ты поможешь всем или только ей?

Алесса взглянула на женщину, которая торопилась убраться подальше, будто боялась, что Алесса передумает и заберет монеты.

– Ты о чем? Все дети могут укрыться в крепости.

– И кто же их сопроводит и позаботится о них, если их родители умрут? – Его голос звучал холодно, а в глазах застыл лед.

– Я… не знаю.

– Поэтому она попрошайничает. Чтобы заплатить тому, кто заберет ребенка перед сражением, осознавая, что рискует остаться с этим ребенком навсегда. – Своим язвительным тоном он вполне мог бы наносить раны. – Добро пожаловать в реальный мир, Финестра.

– Я в этом не виновата. Не хочу, чтобы кто-то оставался за пределами крепости. Не я придумываю правила, мне просто приходится следовать им.

– Ага, конечно, поздновато проявлять заботу.

Он возомнил себя благородным защитником бедняков?

– Тебе же плевать, даже если Саверио окажется на дне морском.

Его губы расплылись в горькой усмешке.

– Я к тому, что пускай либо полыхает весь остров, либо дайте шанс выжить всем.

Алесса провела Волка мимо ветхих строений, пристроившихся у причала, и через некоторое время они очутились на узкой тропе, которая тянулась к огромной, темной и сырой пещере, во время штормов служившей укрытием для флота.

Раздался характерный звук, и спичка, зажатая между пальцев Волка, озарила его лицо.

– Быстрее.

Она ускорилась, пытаясь во мраке отыскать блеск металлических ворот.

В огромной пещере стоял только один огромный корабль, но скоро прибудут остальные, наводненные пассажирами и грузом из континентальных поселений. Нижние пещеры заставят бочками с вином, семенами, тканями, продовольствием и скотиной: всем тем, что потребуется для восстановления уничтоженного города. Вознамерившихся перебраться на континент в перерыве между вторжениями встретят с распростертыми объятиями, предложив теплые кровати в гостевых комнатах для саверийцев. И одинокие души будут там жить, пока не придет время баррикадироваться в крепости.

Алесса никогда не ступала на континент, но на картинах он изображался суровым и странным: вдаль простирались бесплодные равнины, а к небу тянулись выщербленные горы. Должно быть, наблюдать за расцветом новой жизни между нападениями – невероятное зрелище. Однажды она читала книгу о том, как некоторые животные укрывались во время наступления роя, но мама отняла ее потому, что Алесса не находила сил прекратить оплакивать созданий, выжить которым не удалось.

– Ты говорила своим надзирателям, что уходишь нанимать кутилу? – протянул Волк.

– Нет, – ответила она, хотя его это никак не касалось. – Мне не нужно разрешение охранника, чтобы кого-то нанять.

– Правда, что ли?

– Правда. Технически. В смысле… – Она взяла себя в руки. – Если кого-то не устроит данное обстоятельство, я разберусь.

Волк скептически хмыкнул.

Алесса скинула капюшон. Если в тоннеле они наткнутся на стражу, только ее лицо спасет их от скоропостижного и смертельного наказания.

– Тебе нужна медицинская помощь?

– Нет, – раздраженно глянул он на нее.

Это вряд ли. Но если мужчины и волки преуменьшают страдания от своих травм, то спорить с ними себе дороже.

Он двигался столь быстро, что с тем уже успехом мог бы охотиться на нее. Ей тут же захотелось убежать, словно перепуганному маленькому кролику.

Папа любил повторять, что страх возникает из-за неизвестности. Может, если она узнает преследующего ее мужчину получше, мурашки на ее коже наконец угомонятся.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Меня зовут Волк.

– А меня Финестра, но это не мое имя.

– Я думал, у Финестр нет имен.

– Так и есть, по крайней мере, пока не закончится Диворандо, но ты хотя бы знаешь, как меня называть. Мне обращаться к тебе Великий Волк? Мистер Волк? Или просто Волк?

Она бросила взгляд через плечо, уловив в его глазах намек на веселость, но тот мгновенно испарился.

– Данте.

– А фамилия у тебя имеется? – Ей пришлось повернуться, чтобы смотреть вперед и не врезаться в стену.

– Больше нет.

– Что ж, приятно познакомиться, Данте.

– Да ну?

Либо ее навыки общения заржавели из-за отсутствия постоянного опыта, либо с ним было неимоверно трудно вести беседу. Не исключено, что и то и другое. И пусть каких-то черт в характере ей явно недоставало, настойчивость она могла отнести к сильным сторонам.

– Ты откуда?

– Не знаю.

– Если не хочешь отвечать, так и скажи.

– Я не лгу. Я не знаю.

– Дрался так часто, что тебе отшибло память? – Она ступала на опасную территорию, однако, по всей видимости, таким складывался весь сегодняшний вечер.

– А ты помнишь свое рождение? – спросил он.

– Разумеется, нет, но родители о нем рассказывали.

– Что ж, а мои мертвы, – произнес он ровным голосом.

Черт подери. Жгучий стыд охватил ее.

– А откуда ты? – задал он вопрос, вероятно, только ради того, чтобы она прекратила свой допрос, но Алесса решила отвечать так, словно он на самом деле интересовался ее жизнью.

– Отсюда, из города. Из одной из нижних террас, даже не вблизи с Цитаделью.

Казалось, что каждые следующие ворота щелкали все звучнее и скрипели все дольше, а оглушительный вой последних врат перед входом в Цитадель мог бы подъять из храма мертвеца. Алесса съежилась. Сопровождая меченого мужчину в крепость – а за подобное преступление карали смертным приговором всех, кроме Финестры, хотя многие и так пытались придумать повод для ее убийства, – она будто вручала своим недоброжелателям последний камень для броска, но чудесным образом в коридорах не встретилось ни призраков, ни стражников.

Когда они наконец добрались до подножия лестницы в Цитадель, догорела последняя спичка Данте.

Временами, когда на мир опускалась практически нерушимая тишина, она могла уловить отголоски украденных сил: искры молнии Илси на кончиках пальцев или ветры Хьюго, как на его похоронах. Возможно, отголосок – не лучший термин. Скорее, отпечаток. Вроде углубления в диване, что осталось после нападения на нее мужчиной несколько часов назад. Она раскрыла ладонь и выдохнула на нее крошечное синее пламя. Помещение освещалось в течение всего пары секунд, но этого хватило, чтобы Алесса нашла замочную скважину.

Данте на мгновение застыл.

– Что это было?

– Отголосок. – Она покраснела. – Беспокоиться не о чем.

– Что-что?

– Ну… остаток. У меня не было возможности использовать силы, которые я переняла у Фонте, поэтому кое-что сохранилось.

– Можешь повторить?

Она погрузилась в закоулки своего сознания, но ничего не отыскала.

– Нет. Это была последняя крупица.

Все, что осталось от Эмира. Ее сердце пронзила острая боль. Она выжгла весь его свет и потратила драгоценные остатки его дара на сущий пустяк.

– Зачем тебе вообще нужен Фонте? Дотронься до них сейчас и сбереги силы до сражения.

Алесса покачала головой.

– Финестра способна усилить дар Фонте только при постоянном контакте. В одиночку я в лучшем случае отсрочу нападение на несколько секунд. Хотя и это крайне сомнительно. Как правило, после прикосновения Финестре удается сохранять силу Фонте около минуты.

– Прошло больше минуты.

Она вздохнула и закрыла глаза.

– Потому что я его убила. Представь, что остатки дара – это последний вздох. Я украла его магический выдох.

– Но…

– Поверь мне, мы пытались. Ничего не получилось.

Пока Алесса вела Данте по винтовой лестнице наверх, сжимающие ее грудь тиски ослабли, а вместо удушающего чувства отчаяния внутри разгорелся победный огонек. Ей удалось. Она сумела сбежать из Цитадели, отважно зайти в таверну, полную преступников и изгоев, и убедить дикого волка последовать за ней домой.

Каждая лестница располагалась вокруг залитых лунным светом каменных строений внутреннего дворика, и, чтобы подняться на следующий уровень, требовалось пройти в другой угол, заставляя каждого, кто хотел добраться до верхних этажей, бродить туда-сюда. Потому их прогулка на четвертый этаж сопровождалась неестественной тишиной.

Едва в ее голове проскочила эта мысль, в темном дверном проеме возникла фигура в форме.

Одиннадцать

L’uomo solitario è bestia o angelo.

Одинокий человек либо зверь, либо ангел.

– Осторожно, Финестра! – Капитан Папатонис пригвоздил Данте к стене. – Он вооружен.

Рубашка Данте задралась, обнажив полоску кожи и ножны по обе стороны его талии. Даже прижатый щекой к стене он умудрялся выглядеть раздраженным и скучающим. Создавалось впечатление, будто ситуацию контролировал Папатонис, но только потому, что Данте позволял ему, хотя, очевидно, не собирался терпеть грубое отношение дольше необходимого.

– Пустите его, капитан, – приказала Алесса, выпрямившись. – Он со мной. – Технически именно она возглавляла военное подразделение, и ему не следовало забывать свое место. – У меня есть право выбирать личного телохранителя, и я выбрала его.

Она никогда не видела настолько глубоко затронутого человека, каким сейчас выглядел капитан Папатонис. Возможно, не доверять всем стражникам всего из-за одного предателя было несправедливым, но она уже зашла слишком далеко.

На лице пожилого мужчины читалась внутренняя борьба, но в конечном итоге он отпустил Данте и отступил в сторону.

Посмотрев на нее, Данте поправил одежду, несколько раз грубо ее одернув.

– При всем уважении, Финестра, – седовласый старик укоротил ее титул, – синьора Рената и синьор Миямото в курсе?

– Конечно.

Капитан Папатонис выпятил грудь вперед.

– Он не может расхаживать здесь в этом.

– Тогда принесите ему что-нибудь подобающее, капитан.

Смуглая кожа под бородой пожилого мужчины покраснела, и тот, отрывисто отдав честь, унесся прочь.

Алесса нерешительно улыбнулась, и Данте лишь сильнее нахмурился.

Когда они добрались до ее покоев, Алесса вдруг выронила ключ и, немного с ним повозившись после, не смогла вынуть из замочной скважины.

– Нужна помощь? – слетел вопрос с губ Данте.

– Нет. – Она дернула ключ что есть мочи, и тот выскользнул так резко, что она попятилась назад и врезалась в стену мышц. Тут же отскочив вперед, она схватила ручку и яростно ее повернула.

– Похоже, все-таки нужна.

И что она должна была на это ответить? Что он заставлял ее нервничать? Что ее до сих пор трясло после столкновения с капитаном? Что за одну ночь она нарушала правила и лгала чаще, чем за предыдущие пять лет, и не понимала, пугает ее это или восторгает?

Как только дверь за ними затворилась, Данте повернул ключ в замке и осмотрел металлические кронштейны с обеих сторон.

– В них вставляется засов. Где он?

– Не знаю.

Он вытащил кружевной зонтик из специальной подставки и сердито сунул его между креплениями.

– Потом найду что-нибудь получше.

Алесса наблюдала за тем, как он прохаживается по ее комнате, словно заточенное в клетке животное.

– Что ты делаешь? – наконец спросила она.

– Оцениваю уровень защиты.

Она немного знала об обязанностях телохранителей, разве что в них входило стоять за дверями и напускать на себя хмурый вид, с чем Данте отлично бы справился, но Алесса для своего же блага прикусила язык, чтобы не ляпнуть лишнего, пока он изучал все, что ей принадлежало.

Она не испытывала особенного дискомфорта, наблюдая, как он проходится по основному жилому пространству: уютной зоне отдыха и мини-кухне с круглым столиком и застекленными шкафчиками; но не могла не ерзать, когда он миновал двери ее гардеробной и ванной комнаты или останавливался у напольной ширмы, отделяющей спальную зону.

Распахнув двери на балкон, он вышел наружу и перегнулся через перила. Она на мгновение залюбовалась его спиной и слишком поздно осознала, что он собирается жестоко расправиться с красивым декором. Совершенно не заботясь об оранжевых и белых розах, изящно обвивающих прутья, Данте ухватился за верхнюю часть металлической решетки и дергал ее до тех пор, пока болты не расшатались и не посыпались вниз вместе с каменной крошкой.

– Эй! – возмутилась Алесса, помчавшись на балкон. – Эти розы посадила первая Финестра!

– Значит, они достаточно крепкие, – он прикусил губу, – чтобы пережить, – последний рывок, – падение. – Решетка отъединилась от стены с металлическим скрежетом и с грохотом рухнула на вымощенный камнем пол.

С разных сторон здания сбежались двое стражников, посмотрели на сломанную решетку, валяющуюся на земле, и подняли взгляд на нее.

– Все в порядке, Финестра?

Она невозмутимо махнула им рукой.

– Внезапный порыв ветра!

Пока Данте расхаживал по покоям, Алесса устроилась на краю кровати и принялась расшнуровывать сапоги, ругаясь себе под нос, если веревки скользили между облаченных в перчатки пальцев. Она не услышала, как к ней приблизился Данте, потому, когда он прочистил горло, едва не свалилась с постели.

– Проблемы?

Алесса попыталась выровнять дыхание.

– В перчатках все кажется сложнее.

– Так сними их.

Опираясь рукой на ее кровать, Данте заглянул под нее, а его длинные пальцы утонули в мягком пуховом одеяле.

Алесса соскочила с нее как ужаленная.

Довольный тем, что под кроватью никого не нашлось, Данте открыл маленькую дверь в углу и уставился во тьму.

– Что здесь?

– Лестница в соляные ванны.

Он наградил ее недоверчивым взглядом.

– Не общественные ванны. В Цитадели находятся собственные, и другой вход в них только через покои Фонте. Которые пустуют. Само собой.

Он угрюмо воззрился на дверь ванной, словно та нанесла ему личное оскорбление, а потом в последний раз изучил комнату. Когда проходил мимо стола, Данте остановился и поднял большой конверт с гравировкой.

– Это тебе. – Он протягивал его всего секунду, а затем, осознав, что Алесса не возьмет послание из рук, бросил обратно на стол.

Она ждала это письмо, но при виде него у нее все равно перехватило дыхание.

Алессе не хотелось, чтобы Данте пристально наблюдал, как она читает послание, но и проигнорировать его она не могла, как и непрекращающееся жужжание в ушах. Девушка подняла конверт, несколько раз повернула его, а затем, расколов печать пополам, пробежалась глазами по строчкам, выведенным витиеватым почерком. Закончив, она скомкала бумагу пальцами, сжимая ее до тех пор, пока уголки не начали впиваться в ладонь сквозь тонкую материю перчаток.

Данте посмотрел на смятую бумагу в ее руке.

– Любовное письмо?

– Созыв. – Алесса швырнула бумажный комок в мусорку. – Совет устраивает завтра сбор.

– Быстро, – он вздернул брови.

– Очень. – Она тяжело сглотнула. – Я думала, у меня в запасе есть пара дней, но, похоже, они связали по рукам и ногам очередную несчастную душу и доставят ее завтра вечером.

Данте переключил свое внимание на книжные полки и кончиками пальцев провел по кожаным корешкам так, словно фолианты были драгоценными или потенциально опасными.

– Обычно моя охрана проводит ночь за дверью, – сообщила она, направляясь к напольной ширме. – Но, если тебе будет удобнее, можешь занять кресло.

Изучая потускневший корешок одной из книг, он махнул на диван.

– Я буду спать на нем.

– Нет, ни в коем разе. – Алесса подавила зевоту.

– Я прибыл в замок не ради того, чтобы спать в кресле.

– Тогда тащи подушки в коридор. Ты не можешь спать здесь.

– Почему это?

– Потому что это мои покои. – Ее пристанище, где она избавляется от слоев одежды и не тревожится о том, что каждое ее движение грозит смертью живому существу. Но этого она произнести не могла. Не собиралась делиться своей болью с неотесанным незнакомцем.

Он скрестил руки на груди, напрягшимися бицепсами проверяя ткань рубашки на прочность.

– Как несостоявшийся убийца проник сюда?

– Через дверь? – ошеломленно выпалила она.

– Или через балкон.

– Считаешь, что он взобрался по стене на четвертый этаж?

– Там была решетка.

– Благодаря твоей утонченной работе ее больше нет. Мужчина не может находиться в моих покоях. Существуют же правила.

– Ты Финестра. Если не ты перепишешь правила, тогда кто?

– Ты не понимаешь сути моего титула.

– А ты не понимаешь сути работы телохранителя. Видишь ли, я, – он тыкнул на себя пальцем, – охраняю твое, – указал на девушку и жестом обвел ее формы, – тело.

Она вступила за ширму и высунулась из-за нее.

– Ты работаешь на меня. Я отдаю приказы.

– А я не делаю свою работу наполовину. Ты хочешь, чтобы я охранял тебя, этим я и занимаюсь.

Если бы ей пришлось закрыть балконные двери, только чтобы выставить Данте в коридор, она бы провела всю ночь, ворочаясь в горячей, душной постели, преследуемая видениями о том, как руки в кожаных перчатках давят на ее трахею.

– Ладно! Но я уже убила троих, так что, если попытаешься подкрасться ко мне, станешь четвертым.

Данте сбросил ботинки.

– Аналогично.

Она сузила глаза. Он имел в виду, что тоже убил троих людей? Или убьет ее, если она приблизится к нему? Или и то и другое, вместе взятое?

Данте пристально на нее посмотрел, словно догадывался о мыслях, блуждающих в ее голове, и начал расстегивать рубашку. Запаниковав, она спряталась за ширмой, чтобы не выставить себя еще большей дурочкой.

И как ей прикажете расслабиться, когда ее и полураздетого незнакомца отделяет только полупрозрачная ширма?

– Богиня… – выдохнула она. Разумеется, он не стал бы снимать все.

По-прежнему пытаясь расшифровать его предупреждение, Алесса намеренно отвлекала себя от воспоминания о полоске кожи, что навсегда запечатлелось в ее мозгу, и натянула самую просторную ночнушку из всех имеющихся.

Он совершил преступление. Возможно, уже пакует ее ценные вещи или дожидается, пока она уснет, чтобы размозжить ей голову. Алессе стоило заткнуться еще тогда, в переулке, когда до нее дошло, что он не тот герой, за которого она его принимала.

Какая-то нелепица.

Пока Алесса обходила ширму, у нее на языке вертелись слова «убирайся прочь», но он исчез.

Главная дверь была закрыта. Ванная по-прежнему была погружена во тьму. А о его присутствии говорила лишь аккуратно сложенная рубашка, лежащая на краю стола.

Она осмотрела каждый уголок, даже взглянула на потолок, как будто Данте умел летать. Теплое дуновение защекотало затылок, и она резко обернулась, но за спиной никого не оказалось.

Ветер изменил направление и теперь заносил запахи Саверио внутрь.

Балкон.

Данте стоял за дверями в низкосидящих на узких бедрах штанах и с кинжалами, все так же торчащими из ножен по обе стороны талии. Он провел по рукоятям большими пальцами и отнял их, а затем снова повторил движение, словно проверяя, не растворилось ли оружие. Широкие плечи и мускулистая спина, на ринге казавшиеся золотистыми и полными дикой энергии, в лунном свете напоминали мрамор, что отливал серебром.

Он мог бы стать произведением искусства какого-нибудь скульптора: «Мужчина на балконе».

Данте напрягся, услышав вдалеке какой-то звук: «Мужчина на балконе, готовый к бою».

Постепенно его плечи опускались, руки разжимались, а грудь продолжала медленно вздыматься, как если бы он велел себе расслабиться, не торопясь, по чуть-чуть. Данте шагнул вперед, но остановился, слегка качнув головой, словно не доверял простирающемуся перед ним небосводу или боялся, что свобода – это ловушка. Потерев затылок, он почти развернулся, но продолжал через плечо смотреть на город.

Алесса в мгновение ока сбежала, пока он не превратился в «мужчину на балконе, который заметил, что ты на него пялишься».

Он спал на полу кладовки в таверне. Уж одну ночь достойного отдыха она ему обеспечить сможет. Очевидно, что ему сполна хватало борьбы с собственными демонами, и она точно не входила в их число.

Кроме того, это всего на одну ночь.

Двенадцать

Anche in paradiso non è bello essere soli.

Нет худшей пытки, чем одиночество в раю.

Алесса лежала в гробу.

Не мертвая. Пока нет.

Воздух, проникающий в ее легкие, был спертым, а адреналин – резкий и кислый – заструился по венам.

Она дернулась и резко проснулась, яростно мечась по кровати. Сжав руки в кулаки, отчего ногти впились в мягкую кожу ладоней, она ударилась о что-то теплое и твердое.

Раздался звук резкого вдоха. В слабом предрассветном свете Данте схватился за свою руку.

– Что ты делаешь?! – Алесса натянула одеяло до самого подбородка. – Я же предупреждала тебя! Не приближаться!

Он скорчил гримасу, размахивая рукой, словно ошпарил ее.

– Тебе снился кошмар. Я думал, ты навредишь себе.

– Так позволил бы навредить! – Ее слова, так похожие на те, что говорил Лоренцо, поразили ее в самое сердце. – Больше никогда так не делай!

Он глянул на нее потемневшими глазами.

– Поверь мне, не стану.

Услышав короткий стук в дверь, он жестом велел ей оставаться на месте и обогнул ширму. Несмотря на изначальное сопротивление, он отнесся к своей новой работе серьезно. Слишком серьезно.

Алесса натянула халат и последовала за ним.

Данте пялился на дверь, а в его руках лежала стопка одежды.

– Она сбежала. Горничная, или как ее там.

– Разве можно ее винить? – невинно задала риторический вопрос Алесса. – Ты устрашающий. Улыбайся почаще.

Он наградил ее многозначительным взглядом.

– Если тебе станет легче, от меня они тоже сбегают. – Она махнула в сторону ванной комнаты. – Можешь помыться там.

Данте поморщился, но направился в указанном направлении.

Она вовсе не имела в виду, что он грязный в прямом смысле этого слова, но любая попытка прояснить ситуацию добавила бы неловкости между ними, а потому Алесса прикусила язык. Если он намеревался обижаться на каждую мелочь, то это его проблемы. Она накрыла лицо подушкой и, только задействовав всю свою силу воли, не закричала в нее.

Рассвет на цыпочках крался по полу, и она отыскивала в себе энергию для наступающего дня. Совет уже наверняка собирался внизу, желая выслушать ее решение о назначении нового Фонте, вот только она не имела ни малейшего понятия о том, кого выбрать. Алесса с радостью бы вручила им список исключенных и предложила принять решение самим. Да, тем самым она выставила бы себя трусихой, но, по крайней мере, звалась бы трусихой, не несущей ответственности за очередной неверный выбор.

Данте вышел из ванной через несколько минут в накрахмаленной белой рубашке и брюках военного образца. Ему в них было тесновато, но капитан отлично подгадал размер, и Алесса не смела жаловаться на то, как новые одежды облегали его тело. Однако, окажется ли капитан Папатонис доволен внешним видом Данте, сказать было довольно сложно. Он закатал рукава до локтя, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, а кожаные перчатки засунул в карманы – в целом его внешний вид был пугающе привлекателен, но едва ли соответствовал стандартам Цитадели.

Алесса одарила его ласковой улыбкой.

– Намного лучше.

Данте нахмурился, как будто его оскорбили.

Она вошла во влажную и душную ванную комнату, тут же заметив висящие на веревках и крюках клочки ткани. Вручную постиранное белье, которое она оставила сушиться. Не шелковое и изящное, а простое и практичное ежедневное исподнее.

«Молодчина, Алесса!»

Теперь-то его точно не впечатлят замашки якобы утонченной Финестры, учитывая, что он мылся, окруженный самым скучным на свете нижним бельем. Она посрывала все белье и упрятала его в ящик комода.

Постоянное напряжение сказывалось на внешнем облике Алессы: ее лицо побледнело сильнее обычного, глаза казались слишком большими, а волосы ниспадали на плечи спутанными завитками, а не привычными аккуратными волнами, которые имели свойство превращаться в мелкие кудряшки в дождливые дни. Она не походила на доблестную спасительницу, коей себя, впрочем, и не считала, но появляться в подобном виде перед людьми Алесса себе позволить не могла.

Для начала ей стоило освежиться под водой, вот только по другую сторону незапирающейся двери находился Данте, и, если ему по какой-то причине вдруг вздумается ее открыть, Алесса не успеет даже прикрыться. Он не мог к ней прикоснуться – с ее согласием или без него, – но это не сильно утешало. Он бы увидел ее.

Она уставилась на свое отражение и скривилась. Не сказать, что Данте проявлял интерес.

Ополоснувшись, она занялась макияжем. Сегодня требовалось идти на крайние меры, поэтому Алесса накрасила губы прозрачным блеском и достала из косметички черные тени, после чего нанесла их на веки, растушевывая до тех пор, пока не стала напоминать мстительного ангела. Под таким слоем теней и тушевки никто не заметит ее слабостей. Своим обликом она не собиралась впечатлять окружающих – он предназначался только для нее. Она пыталась приободрить себя.

Закончив приводить в порядок лицо, Алесса приступила к замазыванию синяков на шее, но каждое прикосновение пальцев, когда она наносила слои крема и тонирующей пудры, отзывалось пульсирующей болью.

По крайней мере, струящееся традиционное белое платье, предназначенное для встреч с Советом, благодаря свободному крою скрывало надетую под ним форму, и ей не придется возвращаться наверх, чтобы переодеться перед ежедневной тренировкой.

Рената с помощью боевых тренировок сбрасывала напряжение. В то время как Алесса считала их одобренными государством пытками. У нее кружилась голова от одной только подготовки к встрече; и если она поднимет меч, то рискует свалиться с ног.

Когда она попыталась дотянуться до последней атласной пуговицы на задней стороне шеи, петельку для которой как будто намеренно сделали неподходяще маленькой, ткань сползла с плеч из-за глубокого выреза, и Алесса дернулась, всхлипнув от боли.

– Ты в порядке? – проявил участие Данте.

Рыдать перед незнакомцем в переулке – это одно дело, но в Цитадели, где она была Финестрой, все обстояло иначе. Или, во всяком случае, пыталась ею быть.

– В порядке, – ее голос надломился. Предатель.

– Что-то не похоже.

– Ты телохранитель, а не нянька.

Повисла долгая пауза, а затем раздались шаги и послышался скрип ножек стула по полу.

Алесса подхватила ленту, тут же поморщившись, потому что даже такое незначительное движение вызвало боль в ключицах. Да что с ней случилось? Она что, забыла, как реагировать на доброе отношение?

Она-то думала, что испытала все оттенки одиночества, но неприятно удивилась. Ей казалось, что в новых обстоятельствах выедающее изнутри ощущение отступит, однако все произошло с точностью до наоборот: оно разрасталось, окутывало девушку плотнее. Когда в обыкновенно пустующем помещении появился незнакомец, ее изоляция стала бросаться в глаза чаще – как костер, горящий во мраке, пылать ярче.

Стиснув зубы, она упорно заплетала за спиной косу, но не успела стянуть ее лентой, как прическа рассыпалась. К черту традиции, Совету придется принимать ее с распущенными волосами.

Алесса вышла из ванной комнаты, небрежно застыв на месте, чтобы не создавалось впечатление, будто она специально принимает позу.

Данте с отсутствующим выражением на лице сидел за столом и с такой скоростью подкидывал кинжал в воздух снова и снова, что лезвие превращалось в серебристое мерцание.

Обратив внимание на ее преображение, он изогнул брови.

– Прости, – заговорила она. – Я не хотела срываться на тебя. Просто некоторые привычные вещи делать по-прежнему больно.

Данте поймал кинжал и установил острие лезвия на ладони. Когда он поднял руку, оружие осталось в вертикальном положении, умело сбалансированное.

– Я мог бы помочь.

– Нет. Не мог. – Только боги знали, способен ли ей помочь хоть кто-нибудь, однако она сомневалась, что это был он.

Алесса натянула перчатки, замедляя шаг, чтобы поправить перекрутившийся палец.

– Постоянно носи на руке повязку, особенно если ты не рядом со мной.

– С какой стати мне быть не с тобой?

– Я не буду в тебе нуждаться в присутствии наставников.

Данте, прикусив один конец ткани, чтобы перевязать ее на бицепсе, спросил сквозь стиснутые зубы:

– Ты им доверяешь?

Доверяла ли? Уж точно не тогда, когда сбегала из города и умоляла незнакомца защитить ее.

– Разумеется, – выдавила она, осознав, что тянула с ответом на вопрос слишком долго.

Данте выхватил яблоко из корзинки для фруктов, потер о рубашку и скорчил недовольную гримасу.

– А другая еда имеется?

Алесса поджала губы. Она не очень любила завтракать, а по утрам просто забегала на кухню, чтобы взять чашечку эспрессо и бискотто[3], которых хватало до обеда.

– Есть хлеб и сыр. Если хочешь, могу попросить принести чего-то посущественнее.

– Нет. Обойдусь. – Он бросил на нее сердитый взгляд, будто она предложила не накормить его, а ударить. Жуткий ворчун.

Данте носился по ее небольшой кухоньке, отрывая и закрывая шкафчики, словно жил здесь годами. Невзирая на то, что он был здесь незнакомцем, чужаком, помеченым человеком, он не тушевался и не боялся заявить о себе, сделать лишний шаг. Алесса, хорошенько порассуждав в своей голове, подметила, что подобное поведение отличало его от большинства мужчин. Некоторые люди отходили в сторону, а другие стояли на своем, доказывая, что у них не меньше прав на существование, чем у остальных.

Возможно, и она могла претендовать на собственный небольшой участок, и не из-за титула или потому, что заслужила его. А просто так.

Такие мысли не должны были казаться откровением.

Данте решил отрезать себе кусок сыра, и послышался звон бьющегося о тарелку ножа, а затем захрустел хлеб: обычно успокаивающие звуки сейчас выбивали ее из колеи после стольких молчаливых приемов пищи.

– Итак, – наконец подал голос Данте, скривившись так, будто ему выдирали зуб. – Давно ты к кому-нибудь прикасалась, при этом никого не убивая?

– Это не убийство. И не знаю.

Он скептически на нее посмотрел.

Алесса взяла стакан воды и с протяжным вздохом плюхнулась на стул напротив него.

– Четыре года и десять месяцев назад. И несколько недель.

– Но кто считает, да? – Он подвинул тарелку на середину стола. – Что планируешь делать в этот раз?

Финестра подцепила кусочек пармезана толщиной с лист бумаги, и тот растаял у нее на языке, наполнив рот вкусом соли и жира.

– Молиться?

– Это не план.

К тому же ложь. Она не молилась уже много лет. С тех пор как боги отвернулись от нее и позволили Эмиру умереть. Конечно, она произносила речи, опускалась в храме на колени и устремляла взгляд в небеса. Даже временами с ними общалась. Но не молилась. Молиться – значит обнажить свою душу; предложить руку, чтобы ее взял некто невидимый. Однако принять ее непокрытую руку была готова только смерть.

Поэтому она не молилась.

– Спасать Саверио не то же самое, что искать новые способы решения математических задач, – высказала она.

– А есть разные способы?

– Можешь не верить, но да. Преподавателей не впечатляло, что я находила верные ответы, хотя и не могла объяснить, как это сделала, а ответы я находила всегда. Только вот это не деление столбиком, поэтому я планирую делать то же, что и каждая Финестра до меня. – Она подняла стакан.

Его губ коснулась улыбка.

– Ну и каков результат?

Вместо ответа с ее губ сорвался неуместный смешок, и небольшое количество воды выплеснулось через край.

– Как видишь, не превосходный, иначе напротив сидел бы Фонте, а не ты. – Она принялась водить пальцами по каплям, рисуя пустынные реки, которые высыхали быстрее, чем она успевала добавить в них воды.

– Может, стоит попробовать нечто другое.

– Чудесный совет! Премного благодарна.

– Думаешь, на этот раз получится?

– Должно.

– Это не значит, что получится. – Данте говорил так спокойно и деловито, словно не он предлагал вариант уничтожения Саверио прямо перед тем, как ей предстояло принять жизненно важное решение.

– Спасибо за вотум доверия. – Алесса поджала губы, втянув воздух через нос. – У меня есть вера.

– Во что?

– В… богов? – Избранным воинам не полагалось сомневаться.

– Ты обречена, если ждешь, что тебя спасут боги.

– Это богохульство, – отозвалась она, не в силах отреагировать эмоциональнее.

– Так убей меня. Скучать никто не станет.

Она многозначительно воззрилась на него.

– Пожалуй, воздержусь. Мне нравится мой ковер, а оттереть от него твою кровь будет непросто.

Он едва не улыбнулся, и его черты лица смягчились.

– Странная ты девчонка.

– Я не девчонка. Я – Финестра.

Алесса спустилась по последней лестнице и, завернув за угол, внезапно услышала голоса Ренаты и Томо, эхом доносящиеся из вестибюля у храма, и ее сердце ушло в пятки.

Она никогда прежде с ними не конфликтовала. По большому счету она не перечила никому. Люди давали указания, и она их исправно выполняла. Без исключений. Она даже не представляла, как с ними спорить, не то чтобы побеждать.

Томо и Рената к этому моменту должны были стать лишь поддержкой, время от времени дающими советы Алессе и ее Фонте. Но, поскольку Алесса до сих пор была одна – а военные скорее боялись ее, нежели уважали, – наставникам пришлось взять на себя куда больше обязанностей, и чувство вины не позволяло ей становиться большей помехой, чем она уже была.

Но все изменилось.

– Финестра? – позвал ее Томо.

– Сейчас подойду. – Она отпирала ворота в разы медленнее.

Алесса могла бы всучить Данте несколько монет и сопроводить к ближайшему выходу. Томо и Рената ни за что бы не узнали о случившемся, продолжили бы жить, как и прежде.

Когда женщина метнула ей в голову кинжал.

Когда Томо и Рената обсуждали ее убийство как само собой разумеющееся.

Когда мужчина пытался выдавить из ее тела последний выдох. Мужчина, который, вероятно, до сих пор расхаживал по Цитадели.

Она могла бы отослать Данте и смириться с судьбой… или могла стоять на своем до конца.

– Запри за мной и уходи, – прошептала она и бросила ему ключи.

– Куда уходить? – Он поймал связку одной рукой.

– Куда угодно. Главное, не снимай повязку. – Она махнула рукой, как будто прогоняла его, но он лишь склонил голову, словно сбитая с толку собака. Алесса считала, что прозвищем Волк его наградили в качестве комплимента, однако теперь в этом сомневалась. – Встретимся наверху, когда я закончу.

– И что мне делать до тех пор?

– Не знаю. Что пожелаешь.

Она понятия не имела, чем занималась стража. Если они шарахались от нее, Алесса затаивала обиду, но редко задумывалась о них в ином ключе. Десятки людей, ежедневно марширующих на нижних уровнях, едва ли занимали ее мысли. И ей, человеку, который ненавидел чувствовать себя невидимкой, от этого осознания стало неуютно.

– Подружись с другими стражниками, что ли, – предложила она.

Он скривил губы в отвращении.

– Пойду разнюхаю обстановку и выясню, кого следует опасаться.

– Отличная идея. – От воспоминаний о тяжелых ботинках и беспощадных руках у нее скрутило желудок.

– Совет ожидает, Финестра, – крикнула Рената. – Надеюсь, ты приняла решение.

«Если не ты перепишешь правила, тогда кто?»

– Приняла, – прошептала она, а потом повторила громче: – Я приняла решение. – Она взмолилась, чтобы никто не услышал в ее голосе колебаний.

Данте посмотрел на нее так пристально, что она испугалась, а не видит ли он ее насквозь?

Тринадцать

L’occasione fa l’uomo ladro.

Плохо не клади, вора в грех не вводи.

– Мы собрались сегодня здесь, чтобы заключить священный союз и завершить божественный круг… – Падре Калабрийский говорил бы целый день, только дай ему волю.

Храм выглядел не так торжественно, как в день похорон Хьюго, да и людей пришло значительно меньше, однако Алесса вновь стояла на коленях у алтаря. И склонилась скорее как просительница, а не спасительница, отчего остальные члены Совета смотрели на нее свысока.

Прежде ее не злило их снисходительное отношение, явственно читающееся на их лицах, но она устала вести себя почтительно, устала чувствовать себя незначительной, неправильной или испорченной. Неважно, что случится в ближайшие недели, – испытывая постоянный страх, это не преодолеть.

– Я хотела бы высказаться, – начала Алесса с бешено колотящимся сердцем.

Рената и Томо обменялись взглядами за спиной падре.

Она глубоко вздохнула.

– Я хочу тренироваться со всеми подходящими Фонте.

Падре Калабрийский покачал головой.

– Согласно традициям, прежде чем Финестра коснется кого-то рукой, они должны пожениться.

– При всем уважении, традиции убили Эмира Годерика. – Выговорив его имя, она ощутила такую боль, что у нее едва ли не остановилось сердце. – Но мы приспособились и сможем сделать это снова. Более того, союзу предписывалось продлиться целую жизнь, но у богов, очевидно, иное мнение. Мы можем получить Первое Предупреждение в любую секунду. У нас нет времени на соблюдение ритуалов и правил.

Томо заерзал на своем месте, и по его лицу было не понять, означало ли его молчание поддержку или неодобрение.

– Возможно, – заговорила Рената, – если она начнет тренироваться сразу со всеми, мы выясним, кто выдержит ее дар, до того, как она сделает выбор, и избежим очередной трагедии.

– Нет-нет-нет. – Падре замахал руками, отвергая идею. – Люди и так обеспокоены, они не потерпят непредвиденного вмешательства в нашу самую священную традицию.

– Традиции не спасут нас от скарабео, – встряла Алесса.

– Люди и правда обеспокоены, падре, – согласилась Рената. – А смерть еще одного Фонте послужит сигналом для разжигания факелов.

– Мы не может отказаться…

– Мы ни от чего не отказываемся, – перебила Алесса, сложив руки в молитвенном жесте. – Просто меняем порядок событий.

– Людям необязательно знать, – предложила Рената. – Сообщим, что она сделала выбор, но из уважения к прежним Фонте решили провести закрытую церемонию и познакомим народ с избранным в скором времени.

– И как вы предлагаете скрывать тот факт, что ни один Фонте не покинул дом?

– Приведем их всех сюда, – сказала Алесса, стараясь не демонстрировать радость слишком явно. – Скажем, что их перевели в более безопасные помещения или что они поддерживают избранного Фонте.

Религиозные лидеры Саверио и должностные лица зашептались, вытянув свои лица. Церковные старейшины выражали неуверенность, но несколько политиков кивали с задумчивым видом.

Алесса поднялась на ноги.

– Я ценю вашу поддержку. – Не одобрение. – Как вы знаете, в непростые времена очень важно объединяться.

– Согласна, – произнесла Рената, хотя на свою непокорную подопечную смотрела с предупреждением.

Томо кивнул.

– Мы не можем раз за разом следовать по одному пути и после горевать, возвращаясь в ту же самую точку.

– Падре Калабрийский, уважаемые советники, – продолжила Рената. – Мы, как и всегда, благодарны за ваши наставления и поддержку.

Томо поцеловал руку Ренаты и встал.

– Я немедленно приступлю к подготовке и прикажу сопровождающим дожидаться у дверей каждого Фонте, пока те собираются. Мы доставим сюда всех уже к обеду.

– Превосходно, дорогой. – Рената улыбнулась ему. – Финестра, нам пора.

Падре Калабрийский, по всей видимости, упустил тот момент, когда ситуация обернулась не в его пользу.

– Погодите. Когда она примет финальное решение?

Рената пожала плечами.

– На карнавале. Наши королевские спасители откроют фестиваль своим появлением на балконе Финестры.

Карнавал был отличным выбором. Подготовка к Диворандо включала сбор семян, молодых растений и животных. И если кто-то – хоть кто-нибудь – выживет, чтобы после открыть врата, у Саверио появится возможность отстроиться и расцвести по новой. Как только предметы первой необходимости окажутся в безопасности за запертыми тяжелыми дверями на нижних уровнях крепости, люди на одну ночь выберутся на улицы. Принарядятся в лучшие одежды, которым не нашлось места в поклажах, до отвала наедятся деликатесов, слишком непригодных для длительного хранения в крепости, и напьются вина и других алкогольных напитков. Карнавал считался коллективной насмешкой над скарабео: пусть они лишают мир жизни и опустошают земли, но шоколада и виноградных лакомств им не достанется.

– Гениально, дорогая, – поддержал ее Томо. – В конце концов, карнавал – это праздник мимолетных радостей жизни, а что может быть лучше, чем уверение спасителей, что грядут еще более счастливые времена? Тихая церемония следующим утром, в День Покоя и Покаяния, когда не будет других служб, а первый выход нового Дуэта на люди может послужить Благословением для войск. Безупречно.

Падре дрогнул, но возражать не стал.

Алесса присела в глубоком реверансе, и распущенные волосы, упав на лицо, скрыли ее торжествующую улыбку. Она победила.

Едва двери хранилища за их спинами закрылись, на нее набросилась Рената.

– Если снова вздумаешь бунтовать, Финестра, пожалуйста, извести нас заранее.

Алесса заслужила награду за самую скоротечную победу в истории.

Она заметила под дверью, что вела в коридор, проскользнувшую мимо тень и сдержала рвущееся извинение.

– Я думала, вы хотите, чтобы я стала лидером. Разве лидер не должен принимать решения?

– Это не значит, что нужно хранить секреты от нас.

– Вот как, – выпалила Алесса, понизив голос. Если Совет еще не обсуждал вероятность ее убийства, то она не собиралась подавать им идеи.

– В чем дело? – Томо нахмурился.

– Ты веришь в меня, Рената? – Алесса пыталась выдержать ее взгляд, но продолжала невольно озираться на дверь.

– Конечно, – произнесла Рената. – Ты же Финестра.

– Разве? Или стоит прикончить меня, чтобы посмотреть, не расцветет ли новая?

Почти ни одна мышца на невозмутимом лице женщины не дрогнула, но кожа вокруг ее глаз натянулась, когда она задумалась.

– Я же просила не обращать внимания на слова того фанатика.

– Вот только ты обратила.

– Рената. – Томо вздохнул. – Она нас слышала. – То был не вопрос.

– Да, слышала, – Алесса говорила только с Ренатой. – И теории тоже слышала, но не виню вас за то, что вы их обсуждали. Ваш долг – готовиться к грядущему, а это значит не сбрасывать со счетов любые варианты, насколько бы неприятно те ни звучали. Однако в следующий раз я хочу принимать в этом обсуждении непосредственное участие.

– Я предлагала это не всерьез, – отрезала Рената, и каждое слово могло нанести кровавую рану. – Но мы с Томо несем за Саверио ответственность.

– Я тоже в ответе за этот остров. Если вы думаете, что моя смерть – необходимая цена, если действительно считаете, что нет другого выхода, то я приму это решение и сделаю все сама. Но не стану стоять в стороне, пока на меня нападают без предупреждения.

Алесса еще никогда так не радовалась карманам, способным скрыть ее трясущиеся руки. Никогда прежде она не спорила с наставниками, но время пришло. Хватит дожидаться того дня, когда убьет она или убьют ее.

Рената потянулась за рукой Томо, и они развернулись, намереваясь уйти, когда в дверном проеме возникла фигура.

– Ты кто такой? – настойчиво спросила Рената у Данте.

– Тот, кто не умеет подчиняться приказам, – пробормотала Алесса себе под нос. Она вдохнула поглубже, чтобы найти в себе силы продолжить разговор. – Это мой новый охранник.

Рената изучала Данте с видом кошки, которая игралась с мертвой птицей, проверяя, достаточно ли та свежая, чтобы ее слопать.

– И почему этот не в униформе?

– Этот, – протянул Данте, – не любит униформы.

– Кто ты вообще такой? – снова поинтересовалась Рената.

Данте одарил ее холодной ухмылкой.

– Вы ее слышали. Я ее новый охранник.

– А что стало с прежним стражником, Финестра? – задала вопрос Рената, предупреждающе склонив голову.

Алессе хотелось ответить, но, по всей видимости, слова оказались заперты в хранилище.

– Он… сложил свои полномочия.

– Что он сделал?! – Вспышка ярости в глазах Ренаты успокоила Алессу сильнее, чем все сказанное до этого.

Если поведать им о том, что произошло, все станет слишком реальным. Ужас после нападения только начал отступать, и она не хотела к нему возвращаться. Вероятно, крутившиеся в голове мысли отобразились на ее лице, потому что Рената резко вздохнула.

– Я немедленно лишу Лоренцо звания.

– Спасибо.

– Но серьезно, ты выкинула в окно письмо с описанием должности и наняла первого, кто его подобрал?

– Неважно, где я его нашла.

– В Цитадели появляется незнакомец, занимает место рядом с Финестрой, и ты ожидаешь, что мы не станем задавать вопросы? – отругал ее ласково Томо.

– В инструкции сказано, что Финестра имеет право выбирать личного телохранителя, если их не связывают родственные связи. – Не будь этого запрета, она в первый же день побежала бы молить Адрика стать им. Именно по этой причине правила и существовали. Нельзя разорвать отношения с прошлой жизнью и притащить в крепость брата-близнеца.

Томо потер виски пальцами.

– Когда наступит Диворандо, защитить тебя смогут только войска. Если сомневаешься в их верности, нужно предпринимать меры.

Она сомневалась в верности каждого. Единственный человек, чью мотивацию она понимала, стоял перед ней. Без Алессы у Данте почти не оставалось никаких шансов выжить во время Диворандо, поэтому ее жизнь имела хоть какое-то значение для него.

– Я полностью поверю в наши войска в день сражения, – наконец сказала Алесса, переводя взгляд с Томо на Ренату. – Но у меня получится лучше сосредоточиться на своем долге, если за мной будет присматривать тот, кому я могу доверять.

На протяжении многих лет Алесса номинально возглавляла войска, которые в лучшем случае относились к ней как к маленькому ребенку, а в худшем – как к врагу, однако теперь у нее появился настоящий подчиненный. Крепкий молодой человек, ни перед кем не склоняющей головы, даже перед бывшими Финестрой и Фонте. И пусть его не пугал и ее авторитет, но он исполнял приказы. Некоторые. Так или иначе, Данте работал только на нее.

Рената сквозь стиснутые зубы втянула воздух, и Алесса еще раз продемонстрировала стойкость своего духа.

– Он опытный боец, и дальнейшему обсуждению данный вопрос не подлежит.

Она впервые увидела Ренату безмолвной.

Бунт может вызывать привыкание.

Четырнадцать

Senza tentazioni, senza onore.

Где нет искушения, нет и славы.

Рената и Томо удалились, и Алесса наградила Данте хмурым взглядом.

Прислонившись к стене арочного прохода, он поднес ко рту ярко-зеленое яблоко, совершенно не впечатленный устроенными ею гляделками.

– Я велела ждать наверху.

– Я планировал, – пожал он плечами. – Но оказалось, что добрая половина обитателей желает тебе смерти, поэтому я решил держаться неподалеку.

Тишину нарушал лишь хруст яблока, которое Данте невозмутимо поедал, игнорируя ее попытки прожечь в его лице дыру с помощью силы воли.

– И что это было? – спросил он.

Повертев головой и убедившись, что наставники ушли из зоны слышимости, Алесса отбросила темные локоны за плечи.

– Рената размышляет, не убить ли меня.

Данте застыл, и его зубы застряли в белой мякоти фрукта. Он все же откусил и проглотил кусок, даже не прожевав.

– Ну и?

– Ну и? Это все, что ты можешь сказать?

– Если я хоть пальцем к ней притронусь, меня повесят.

– Что ж, ты в безопасности, потому что я заверила их: если мне придется умереть, я устрою это сама.

– Ха. – Он всмотрелся вдаль. – Тогда кто заплатит мне?

– Поверить не могу, что вообще тебе плачу.

Он снова откусил яблоко и заговорил с набитым ртом.

– Если хотела охранника из «да, мэм, нет, мэм» разряда, у тебя тут таких полно.

– Ох, этого я точно не жду. – Она закатила глаза. – Но немного сочувствия тебя не убило бы.

– Меня не так-то просто убить, – заявил он и сурово усмехнулся. – И что-то я не припоминаю среди обязанностей пункта про сочувствие.

– О возражениях тоже речи не шло.

– Я умею выходить за рамки. – Данте пожал плечами. – Выбрала следующую жертву?

– Нет. – Она сердито посмотрела на него, хотя мысленно и сама порой их так называла. – Как ты и предложил, я пробую кое-что новое. Задержишься чуть подольше?

– Насколько дольше? – спросил Данте, прищурившись.

– Я обещала принять решение до карнавала.

Он откинул голову и громко вздохнул.

– Лучше бы пропуск в крепость был выписан золотом.

– Я выпишу его тебе кровью. А теперь идем. Если Рената в плохом настроении, поблажек ждать не следует. Как и опаздывать, впрочем.

За стенами тренировочного зала Алесса скинула сапоги и начала стягивать свой белоснежный наряд, а Данте тем временем выглядывал через приоткрытую дверь. Почти все поверхности зала были обтянуты мягкой тканью, а на крюках и в ножнах у дальней стены висел арсенал настоящего и практичного оружия. Данте, заметив коллекцию церемониальных кинжалов, протяжно застонал.

Храмовое платье довольно легко соскользнуло до талии, но пришлось повозиться, чтобы стащить его с бедер. Когда ткань лужицей растеклась у ее ног, Данте повернулся, и в его глазах полыхнуло желание – обладать кинжалами, а не ею, – отчего колени Алессы подкосились.

Вздернув голову, Данте уставился на стену над ее головой.

– Что у вас за тренировки?

Ей не следовало этого делать, но Алесса покраснела. Ее тонкий, облегающий тело тренировочный костюм создавался таким образом, чтобы в нем можно было свободно передвигаться, пусть скромностью он и не отличался, но прикрывал все, что требовалось.

– Надеюсь, фехтование. Еще тренируем сражение с бо[4] и на мечах, но они куда тяжелее.

Слова заставили его взглянуть на девушку с любопытствующей улыбкой.

– Ты умеешь управляться с мечом?

В идеальном мире она выхватила бы из ножен палаш и, приставив его к шее Данте, язвительно спросила: «Разумеется, а ты нет?» – но даже будь таковой поблизости, руки ее, скорее всего, подвели бы. Вместо этого она уперла кулаки в бока.

– Я не лучший мечник, но кое-что умею.

Рената прочистила горло. Данте последовал за Алессой в зал и устроился в углу, отчего брови Ренаты взлетели вверх. Алесса полагала, что он станет ждать ее в коридоре, но никаких приказов не отдавала, а раз уж он вздумал пригласить себя на тренировку сам, то она не собиралась выказывать Ренате свое собственное удивление.

Рената решила провести тренировку с бо, и сердце Алессы ушло в пятки. Посох, под пробковым покрытием которого находилась твердая сердцевина, был выше нее и настолько широким, что ей едва ли удавалось обхватить его пальцами. Тренировочное оружие, возможно, и не наносило ощутимого ущерба, но ей все равно предстоит сражаться с его помощью.

Рената не специально обращалась с ней жестоко. Она не знала о травмах Алессы, но удары от этого менее болезненными не становились. Что ж, ладно. Вряд ли скарабео вознамерятся сжалиться над ней, поэтому и просить о снисхождении смысла не имело.

Алесса подняла свой посох, не забывая о своем зрителе. Появился шанс доказать Данте, что она не просто плаксивая девчонка. Безусловно, у нее хватало навыков, но ей хотелось вырасти в его глазах. Хотя к этому она вовсе не стремилась.

Занятие началось с разогрева: тренер и ученица раскачивались и разрезали воздух. Каждое движение вызывало приступ боли, но постепенно мышцы Алессы разминались, и напряжение спадало, поэтому все было не так плохо, как она думала.

Рената резко развернулась и нанесла удар по задней части ноги Алессы.

Ее колено подогнулось, и она со вскриком рухнула на мат.

Она слишком поторопилась. И все же она могла пройти через это. Должна была. Иначе никак.

Стиснув зубы, Алесса несколько раз дотянулась до Ренаты и сбила ее с ног сильным ударом в живот. К счастью, этот прием всего-навсего выбил из нее дух.

Замахи, парирования и блоки повторялись снова и снова, становились все быстрее и быстрее, пока периодические вспышки боли не превратились в постоянное, непрекращающееся страдание. Алесса хотела выскользнуть из своего тела. Но она не кричала.

– Перерыв. – Тяжело дыша, Рената прошагала мимо Данте, даже не удостоив его взглядом.

Использовав оружие в качестве опоры, Алесса рухнула на одно колено, и черты ее лица исказила мука агонии. Она отвернулась от Данте, и упавшие мокрые от пота волосы скрыли лицо, исполняя роль занавеса. Ей оставалось надеяться, что Данте ничего не заметит.

Перед ее взором оказалась пара ботинок.

– Она знает, что ты травмирована?

– Нет. И не узнает.

– Тебе больно, твоя тактика не помогает, – Данте нахмурился.

– Как и разговоры.

Она заставила себя подняться на ноги до возвращения Ренаты. Когда женщина несколько минут спустя саданула посохом по плечу, Алесса отвернулась, приоткрыв рот в немом крике.

Данте мгновенно выскочил из зала.

Вот уж впечатлила, ничего не скажешь.

Через некоторое время Рената отложила тренировочное оружие, бормоча что-то о слугах, которые неспособны даже отполировать клинки, и Алесса похромала прочь.

Данте, прислонившийся к стене, нашелся в коридоре. Он спал. Стоя. Глаза были зажмурены, губы – приоткрыты, а длинные ресницы подрагивали на щеках; словно каменная кладка, на которую он опирался, была пуховой периной.

Ей стоило огромных усилий, чтобы доказать наставникам, что он бдительный и ответственный охранник, а он дремал на работе!

Она рыкнула и пнула его в носок ботинка.

Глаза Данте тут же распахнулись, и он кинулся на нее, обнажая свои кинжалы.

Пятнадцать

L’uomo propone, Dio dispone.

Человек предполагает, Бог располагает.

Алесса тут же попятилась, вскрикнув, когда ручка двери впилась ей в бок.

Данте немедленно отскочил от нее и прекратил рычать. Не сводя с нее глаз, он аккуратно убрал кинжалы в ножны.

– Прости. – Впервые он говорил без намека на шутку.

– Ты должен защищать, а не нападать на меня! – возмутилась Алесса.

– Я предупреждал тебя не подкрадываться ко мне.

– Ты заснул! В коридоре! Нельзя кидаться с кинжалом на любого, кто пройдет мимо! – Она потерла грудь, пытаясь убедить сердце не прорываться сквозь ребра. – Ты всегда носишь их с собой?

– Да.

– Зачем?

Его губы искривились в язвительной ухмылке.

– На случай, если кто-нибудь решит подкрасться.

Она закатила глаза, и немыслимым образом даже это действие вызвало приступ боли.

Алесса и так умудрилась потерять контроль над разбитыми крупицами самой себя, затем ее чуть не прикончил собственный телохранитель, отчего теперь ее синяки пульсировали и ныли, а каждый вдох превращался в обжигающую пытку. Они кое-как добрались до четвертого этажа, однако Алессе пришлось остановиться и опереться о стену, безмолвно моля темноту, подбирающуюся с края периферийного зрения, отступить.

– Ты в порядке? – спросил Данте.

Она кивнула и, сжав губы, медленно вдохнула через нос, чтобы не стошнить на его ботинки.

– Нужно посетить соляные ванны.

– А ты там не утонешь?

– Придется рискнуть.

Он издал странный звук.

Данте последовал за ней, направляясь из ее покоев вниз по узким ступенькам. Чем ниже они спускались, тем теплее и соленее становился воздух, пока фонари из розового хрусталя подсвечивали им путь, бледно-алым светом заливая белоснежные стены. На уже влажных от пота волосах Алессы оседали капли конденсата, отчего локоны скручивались в тугие кольца.

– Видишь? Тут абсолютно безопасно. – Она указала на покрытую рябью поверхность бассейна. Течение приносило свежую воду из горячего источника сюда и уносило застоявшуюся прочь.

Данте уселся на ступеньки.

– Я не буду смотреть.

Ее шею охватил жар, но сил спорить не осталось. Она вынуждена была поверить ему на слово.

Теплый бассейн зазывал, предлагая расслабление. Ей требовалось оказаться в его объятиях до того, как прибудут Фонте. Высокое содержание соли в воде сделало ее тело таким воздушным, что у нее не осталось сомнений – она не смогла бы утонуть. Но если бы перед ней встал выбор: позвать Данте, чтобы он вытащил ее нагое тело, или захлебнуться, – она бы помалкивала.

Кроме того, мертвые не испытывали стыда, и ей не пришлось бы через несколько часов приветствовать компанию перепуганных Фонте, а это еще один очевидный плюс.

Украдкой бросая взгляды через плечо, Алесса скинула одежды и ступила в воду. Каменщики, что вырезали бассейн столетия тому назад, сообразили, что человеческие тела состоят не из острых углов, и вытесали в стенках и на дне удобные углубления. Она устроилась в одной из таких выемок и обязательно застонала бы от удовольствия, если бы не заметила вытянутые ноги Данте, торчащие из-за угла. Возможно, он разместился не с комфортом, однако жаловаться не посмел.

Схватив стоящую рядом с бассейном закупоренную керамическую банку, Алесса вылила на ладонь ароматическое масло, запах которого смешался с ароматами лимона и крупной морской соли, что нежно массировала область между шеей и плечами.

– Это что еще такое?

Алесса подскочила, скрестив руки на груди, но телохранитель находился вне поля зрения.

– Пахнет как в чертовом фруктовом саду.

– Чем тебе не угодили лимоны? – возмутилась Алесса.

В ответ из-за стенки раздалось угрюмое ворчание.

Алесса взяла банку со скрабом для тела и, открутив крышку, агрессивно замахала ею в его направлении.

– Знаешь, некоторые считают, что в этих водах осталась целительная сила. – Она решила продолжать занимать его разговорами. Таким образом она поймет, если он вздумает приблизиться.

Данте наверняка предпочел бы пожать плечами, однако из-за того, что они друг друга не видели, ему пришлось протянуть:

– Хм-м-м.

– Бабуля говорит, воды излечили у нее ревматизм коленного сустава.

– Чудеса. – Безразличие в тоне Данте вызвало у нее улыбку.

– Так или иначе, ощущения потрясающие. – Она поводила руками под водой, сотворив небольшие волны. – La fonte di guarigione[5].

– La fonte della guarigione, – поправил он, подчеркивая каждый слог, в котором ошиблась она, и добавив те, что пропустила. – И твой акцент ужасен.

– Ну извини, – ответила она немного сердито. – Я начала учить древний язык только в Цитадели, и произношение было не в приоритете. Ты говоришь на нем свободно?

– Да.

– Кто тебя научил?

Молчание.

Вот что она получила за попытку вести себя мило.

Она покрутила рукой в воде, создавая небольшую воронку.

– Ты веришь с древние сказания?

– В некоторые.

– Что насчет гиотте? Люди до сих считают, что они находятся среди нас.

Пауза.

– Ты встречала хоть одного?

– Конечно, нет.

– Но все равно веришь, что они прячутся в лесах и собираются напасть на добрых жителей Саверио.

– Нет, – отозвалась она, растягивая гласную. – Их изгнали с континента, так что они либо погибли в Диворандо, либо просто умерли с течением времени. Никто не может выжить без общества.

– А может, они создали свое. Может, оно существует до сих пор.

– Ты слишком раздражен для того, у кого нет своего мнения на сей счет. Думала, ты в них не веришь.

На этот раз ей таки пришлось представить, как он пожимает плечами.

– Наверное, ты прав, – в конечном итоге произнесла Алесса. – Будь сказание правдой, Богиня отняла бы у них силу и вернула людям. Зачем кому-то беречь похищенный дар?

– Кто знает, что у богов на уме?

– Мы о многом знаем. Они создали Финестру и Фонте, чтобы те защищали остров. Само собой.

– От нападений, насылаемых ими же. Почему Богиня не велит Кролло прекратить?

– Она хочет сделать нас лучше. Напомнить о важности единства, доброты и общения. Две души, становящиеся партнерами и создающие божественное окно, служат напоминанием тому, что смертные могут и должны быть стежками огромного мирового гобелена.

– Тебя заставили заучить эту речь?

– Нет.

«Да».

Алесса озлобленно шлепнула ладонью по воде, пуская очередную рябь.

– Если бы наши солдаты могли пить из фонтана, Диворандо пережили бы тысячи людей. Ужасно даже допустить мысль о подобном эгоизме.

– Люди и есть эгоисты, – заявил Данте. – Все только притворяются, что пекутся о ближнем, надеясь, что их никто не раскусит.

– Очаровательная циничность. Поэтому сказка о гиотте и существует: чтобы предостерегать.

– От чего? – Данте фыркнул. – От исцеления?

– Эгоистичности. Мне всегда казалось, что Финестра по своей натуре бескорыстна. Но я не такая. – Ей не удалось избежать дрожи в голосе. – Думаю, за это я отдуваюсь. Меня наказывают.

Данте, по всей видимости, исчерпал силы, пригодные для поддержания беседы.

Алесса уставилась на воду, мечтая забрать свое признание обратно или стереть его из памяти телохранителя. Почему, когда разговариваешь с тем, кого не видишь, так и тянет открыть свою душу?

Только она подумала, что разговор завершился и остался в прошлом, как он произнес:

– Если ты продолжаешь пытаться, то ты уже лучше многих.

Ее губы растянулись в благодарной улыбке.

– Данте, почему ты так добр ко мне?

– Я не специально. – Долгое молчание. – Ты собралась там сидеть весь день?

– А ты куда-то спешишь?

Ее так и подмывало понежиться в бассейне подольше, просто чтобы позлить его, но, задержись она еще хоть на минуту, Данте мог вытащить ее отсюда силой. Кроме того, скоро прибудут Фонте. Вечером они впервые окажутся наедине. Точнее, они впервые останутся наедине с ней. Насколько ей было известно, они еженедельно встречались с одной-единственной целью – обсудить их презрительное к ней отношение.

Алесса поднялась на ноги, наблюдая за тем, как по ногам стекают капли воды, и только потом накинула мягкий халат. Укутавшись в него, она руками проверила, все ли места прикрыты, и направилась к Данте, который развалился на ступеньках, закинув руки за голову.

Он глянул на нее из-под опущенных темных ресниц.

– Ты не утонула.

– Может, в другой раз.

Шестнадцать

Tristo è quel barbiere che ha un sol pettine.

Не складывай все яйца в одну корзину.

Час спустя Алесса расхаживала перед своей любимой скамейкой в дальнем углу сада. Скрытая подсушенными ветвями лимонного дерева, Финестра не видела Цитадель, только листья и цветы маячили перед ее взглядом. Порой, спрятавшись в зеленом мире пышной листвы, походившем на рай, где жужжание пчел и пение птиц звучали как серенады, она практически забывала о своем заточении. Но не сегодня.

Руки, опущенные по швам, подрагивали; и она, вероятно, напоминала цыпленка, пытающегося взлететь, но ей было все равно. Она убила трех Фонте, – трех! – а теперь благодаря ее блестящему плану избежать очередного убийства в Цитадели окажутся все остальные?! Выражение «Не складывай все яйца в одну корзину» еще никогда не звучало так зловеще.

– Что-то ищешь, Финестра? – спросил стоящий неподалеку и подпирающий дерево Данте.

«Смелось. Уверенность».

Ей стоило организовать индивидуальные встречи, принимать горький яд по капле, а не выпивать весь флакон залпом.

Данте отошел от дерева и уставился на него, медленно доставая из ножен кинжал.

И пускай телохранитель, метая оружие, целился не в нее, сердце Алессы пропустило удар. Кинжал вонзился в гладкую кору и задрожал.

– Нелепо называть тебя Финестрой. По сути, это окно.

– А ты не знал? Я окно в божественное. – Она пессимистично засмеялась. – Я доставшийся человечеству проблеск совершенства и проливаю священный свет на всех и вся. Ты должен пользоваться своим положением и купаться в его лучах, пока стоишь рядом.

Он сощурился, едва сдерживая улыбку.

– Поэтому тут так светло?

– Именно. Но я начинаю думать, что в окне появилось несколько трещин.

Данте фыркнул.

– Тем лучше впустить этот священный свет, luce mia[6].

Алесса с тоской посмотрела поверх стены на бледно-голубое небо.

– Если планируешь побег, то этот маршрут не самый легкий, – сообщил Данте.

– Если я взберусь по ней, – Алесса похлопала по каменной кладке, – ты притворишься, что не видел меня?

– Уверен, все не так плохо.

– А я уверена, что все пройдет ужасно, – возразила она. – Они меня ненавидят.

– Они хотя бы знают тебя?

– Им и не нужно. Я убила их друзей. – Она махнула в его направлении. – Поторопись. Неси лестницу.

Данте повернулся, услышав скрежет отворяющихся ворот.

– Поздно.

Рената и Томо ожидали во внутреннем дворике. По другую сторону тоннеля сгрудились прибывшие с поникшими от отчаяния плечами, чем напоминали пойманную в сети рыбу.

Калеб приобнял пожилого мужчину и, по-своему выразив чувства, сильно ударил его в плечо, а неподалеку от них плакала женщина средних лет. Йозеф и Нина держались за руки. Саида стояла рядом с решительно настроенными родителями.

Фонте прощались, словно герои, отправляющиеся в пасть чудовища. Они явились сюда, но не по своей воле. Они согласны исполнить свой долг, но в нее не верили.

Камария отделилась от остальных, внимательно всех оглядывая.

– Другой близнец вчера сбежал, – оповестила Рената, разочарованно цыкнув.

Совету это не понравится. Возможно, несправедливо было винить сестру в предательстве брата, но Алесса не сомневалась, что это никого не остановит. Трудно сказать, наложат ли они впоследствии на Камарию вето, если она попадет в список лучших кандидатов, но она попереживает на этот счет позже.

Алессу так и подмывало сбежать, но она предпочла выбрать наименее заметный способ борьбы с нервами: нащупала торчащую нить в одном из искусно спрятанных карманов пышной лиловой юбки и начала ее теребить.

– Стоит подождать отстающих?

– Это все.

Сердце Алессы ухнуло в пятки. Когда она пришла к власти, на острове проживало две дюжины Фонте. Даже не учитывая тех, кто не годился по состоянию здоровья, из-за возраста, беременности или прочих причин, казалось, претендентов было достаточно. Затем она убила троих. Некоторые предпочли навсегда покинуть свой дом. Она лишь надеялась, что беглецы отправились на Алтари, ближайший из двух островов-убежищ, все еще населенных людьми.

За последние года эмигрировало много обычных граждан, но им разрешалось вернуться после осады… если будет куда возвращаться. А вот избранным богом недостаток веры не прощался, они считались предателями, а предательство наказывалось изгнанием.

Перед Алессой предстала оставшаяся пятерка. Что ж. Пять кандидатов. Пусть и немного, но всяко лучше, чем вообще ни одного.

Рената выступила вперед.

– Приветствую, и добро пожаловать. Спасибо, что почтили нас своим присутствием. Прошу, пройдемте в атриум, где Финестра устроит для вас чудесный прием.

Алесса скрыла удивление. Устроит прием?

Рената жестом пригласила всех войти и, дождавшись, пока из кухни не появится очередь официантов с подносами, демонстративно последовала за слугами, несущими сумки, чтобы проследить за доставкой вещей Фонте.

После нее подозрительно быстро удалился Томо, заявив, будто собирается проверить, как идет подготовка к вечернему банкету, и Алесса осталась с Фонте наедине. В звенящей тишине, способной заполнить каждый уголок четырехэтажного атриума.

Гости прибыли в удобной одежде, но она подметила, что никто из них не чувствовал себя комфортно.

Стоило Ренате и Томо скрыться из виду, как Камария сменила защитную позу на более расслабленную. Засунув большие пальцы в карманы бриджей из оленьей кожи и выдавив широкую улыбку, она изо всех сил притворялась, что ей плевать на происходящее. Благодаря свободной блузке, поношенным кожаным ботинкам и легкому румянцу на бронзовых щеках создавалось впечатление, словно она только что спрыгнула с лошади после бодрящей прогулки. Однако, несмотря на умело сотворенный образ, она вздрагивала от каждого резкого движения.

Нина, одетая в простое хлопковое платье, одной рукой снимала юбку, а другой держалась за Йозефа.

Калеб, напугав официанта, набросился на тарелку с закусками и принялся есть в неуютной тишине.

Алесса прочистила горло.

– Прошу прощения за секретность, но мы не хотели никого беспокоить. – Кроме них. Их, без сомнений, побеспокоили. – Совет позволил мне опробовать новую стратегию. Я хочу понять ваши дары и силу прежде, чем мы начнем тренироваться…

Она отступила, чтобы пропустить официантов, вышедших с подносами, заставленными прохладным лимонадом и лимончелло.

Йозеф схватил бокал, случайно заморозив его содержимое, из-за чего не смог выпить ни капли.

– Извини, – подала голос Саида. – Как ты узнаешь что-нибудь о наших дарах, не прикоснувшись к нам?

– Что ж. Вероятно, придется нарушить несколько правил.

Саида и Камария обменялись взглядами.

Бокал Нины раздувался под ее пальцами.

– Ох, простите. Иногда, когда я нервничаю, силы выходят из-под контроля. – Она ослабила хватку, и твердый хрустальный кубок приобрел прежнюю форму.

– Погоди, – выдавил из себя Калеб. – То есть ты используешь наши дары до того, как выберешь Фонте?

– Да. Именно.

– Оставим подобные заботы на завтра. – Пришла на спасение Рената, спустившаяся по лестнице. – Сначала дадим вам время познакомиться, а затем Фонте Томохиро Миямото… – Ренату внезапно перебили, и она нахмурилась. По тоннелю эхом разнесся частый стук тяжелых ботинок.

Внутренний двор стремительно заполнялся солдатами, которые следовали за капитаном Папатонисом, чье лицо приобрело оттенок белоснежной кости.

– Финестра, вас желает видеть Дозор.

По шее Алессы пробежал холодок.

Солдаты внесли на носилках нечто, покрытое куском выпачканной материи. Они поставили перед ней свою поклажу, и из-под ткани выпало что-то большое.

Коготь, изогнутый и недоразвитый.

Он дернулся.

Стоящая рядом воительница подняла штык и проткнула покрывало насквозь. Подергивание прекратилось, и по полу потекла струйка темно-синего цвета.

Капитан Папатонис прочистил горло:

– Уважаемый Пятый полк явился, чтобы представить Первое предупреждение.

Бокал выскользнул из руки Йозефа и разлетелся сотней золотистых осколков.

Хорошо это было или плохо, но Алесса наконец узнала, сколько ей осталось.

Один месяц.

Один месяц, чтобы выбрать Фонте.

Один месяц до встречи с роем этих… тварей.

Один месяц, после которого все будет кончено.

Семнадцать

La morte e la sorte stanno dietro la porta.

Смерть и судьба стоят за дверью.

Дней до Диворандо: 28

Услышав тихий кашель Ренаты, Алесса смогла отвести взгляд от существа и силой воли заставила свои губы шевелиться.

– Спасибо за вашу службу и бдительность.

Рената была права, практика действительно путь к совершенству. Церемониальный ответ прозвучал настолько невозмутимо, что ей за подобное достижение впору получать букет цветов, а не искалеченный труп огромного демонического насекомого.

Солдаты отдали честь, лязгнули доспехами, потревожив оглушающую тишину внутреннего двора, и стукнули о землю посохами, отчего все присутствующие вздрогнули.

Явно собравшись с духом, капитан Папатонис схватил угол брезента и сдернул его. Перед ними предстал гладкий черный экзоскелет, как у жуков, и выпученные блестящие красные глаза. Неповрежденный и поражающий своим ужасающим видом скарабео с тем же успехом мог просто спать.

– Я отправлю его в хранилище, как только вы закончите с осмотром, – заявил он, после чего стукнул каблуками по полу и удалился, бормоча себе под нос что-то о приготовлениях.

Солдаты, из-под шлемов глядящие перед собой с каменными лицами, поклонились и ушли, оставив мертвого скарабео посреди атриума, где еще несколько мгновений назад намечался коктейльный час.

Алесса сделала глоток лимончелло.

Ждали ли от нее, что она сдвинет создание? Повесит его над кроватью, словно игрушку над детской колыбелькой? Чтобы, замерев от страха, пялиться на него долгими бессонными ночами?

– Кто-нибудь его потом уберет, – раздался низкий голос Ренаты. – Пора брать себя в руки.

– Уродливые, не правда ли? – нарушил тишину Томо.

На лицах Фонте застыло одинаковое выражение ужаса и отвращения, в то время как Томо и Рената обыденно изучали посланное адом существо, что лежало перед ними в растекающейся луже собственного гноя.

– Какой маленький. – Рената обошла насекомое, рассматривая его со всех сторон.

– Первые всегда такие.

– Неважно. Это может быть признаком слабого года.

Наставники продолжали повторять все то, что Алесса уже давно знала, болтали, пока она набиралась смелости приблизиться к чудовищу, размером превосходившему взрослого человека. Мандибулы[7] создания походили на изогнутые рога, а не торчали из челюсти, как копья, но были достаточно широкими и острыми, чтобы разорвать человека пополам.

– Он и правда выглядит слегка… немощным, – сказала Алесса, сделав вид, будто совсем не впечатлена.

Саида то ли кашлянула, то ли всхлипнула.

Камария и Калеб закрыли глаза, и Алесса впервые не понимала, Йозеф ли поддерживает Нину, или наоборот, поскольку казалось, что они оба готовы рухнуть на пол прямо здесь и сейчас.

Алесса сдержала рвущийся наружу смешок. Возможно, годы подготовки наконец окупились, долгие часы, проведенные в холодильных камерах за изучением мумифицированных скарабео с прошлых Диворандо, закалили ее… а возможно, у нее все-таки случился нервный срыв.

Закуски и мертвый демон. Достойный прием в Цитадели Рока.

«Богиня, твое чувство юмора и времени безупречно».

– Клещи, ам-а, более изогнутые, чем у предыдущей партии, не думаете? Больше похожи на тех, что были в Диворандо четыреста тридцать первого, да?

Рената кивнула, как будто Алесса привела весомый аргумент, что невероятно ее впечатлило, поскольку в четыреста тридцать первом Диворандо не было. Оно прошло в четыреста тридцать… пятом? Тридцать седьмом? Год определенно был нечетный.

Но значения это не имело. Фонте, похоже, ничего не слышали.

Она отпустила еще несколько язвительных комментариев, после чего Рената хлопнула в ладоши и нарочито весело объявила, что покажет Фонте их новые апартаменты.

Вереницей несчастных утят они последовали за Ренатой вверх по лестнице, и на их лицах отчетливо читалось, как они подавлены перспективой переезда и жизни рядом с чудовищем.

– Что ж, ты была права, – подытожил Данте, подойдя ближе. – Все и правда прошло не очень хорошо.

– Да что ты говоришь? – Алесса толкнула коготь скарабео носком ботинка. – Мне-то казалось, труп демона разрядит обстановку.

– Все еще мертв? – Данте пнул его ногой и кивнул, услышав хлюпающий треск. – Все еще мертв.

– Вероятно, стоит сказать Ренате запереть у них окна, чтобы они не попытались бежать.

Алесса уставилась на коготь, валяющийся на небольшом расстоянии от носка ее блестящих черных ботинок. Одинаковые изгибы, такие же блестящие и гладкие, темные и смертоносные.

Идеальное совпадение.

Алесса не проверила окна, но с деланной улыбкой хозяйки заглянула в покои Фонте, дабы убедиться, что ее новые кандидаты не плетут веревки из простыней.

Те закончили распаковывать вещи, заметив ее в дверях, но никто, по всей видимости, не собирался вести светские беседы, поэтому Алесса пробормотала что-то о том, как важно держаться рядом, и поспешила в библиотеку. Данте следовал за ней угрюмой тенью.

Попав в сводчатое помещение, она остановилась и глубоко вдохнула запахи кожи, старой бумаги, сандалового дерева и намека на нечто удивительно соблазнительное, чего прежде никогда не замечала.

Библиотека не только являлась ее любимым местом во всей Цитадели, но и благодаря книгам и картам дарила ей ощущение, поразительно похожее на избегание. Если Финестра не ошибалась, то здесь хранились копии всех исторически важных книг, напечатанных в Саверио, многие из которых были написаны до того, как Богиня создала острова-убежища. На полках в том числе мостились томики менее помпезного содержания, и она уже успела прочесть сотни историй, которые ее мать однозначно не одобрила бы.

Данте застыл на месте. Он выглядел совершенно ошеломленным, словно боялся моргнуть, а его челюсть отвисла.

Алесса, впервые увидев это помещение, отреагировала в точности как он. Поражающее многообразие книг и бесценных произведений искусства способно лишить дара речи любого, а в это время суток, когда солнечный свет, проникающий через витражные окна, заливал все вокруг миллионами копий радуг, атмосфера создавалась и вовсе волшебная.

Алесса дала ему минуту, чтобы он пришел в себя, сделав вид, будто изучает огромную карту Саверио, что висела на ближайшей к ней стене. На ней был помечен каждый город острова и даже сложная система подземных туннелей. Карта изумляла своим размером – картограф умудрился включить все крупные улицы города. Алесса подняла руку и пальцем обвела множество пляжей у дальней береговой линии, остановившись на крошечной бухте без названия. Когда-то и она носила некое гордое имя, но слова настолько выцвели, что затерялись в истории. Однажды она посетит их все.

Данте тряхнул головой и тут же приступил к своим обязанностям: принялся рыскать по проходам, выискивая, возможно, прятавшихся за полками недоброжелателей. Убедившись, что в тенях не скрываются страшилища, а в библиотеке, кроме них, никого нет, он начал всматриваться в названия на корешках и доставать книги с полок. Через несколько минут он насобирал целую стопку.

– Что? – Данте обернулся, словно ощутив ее любопытный взгляд на своей спине. – Не думала, что я умею читать?

Похоже, она выглядела чересчур изумленной.

– Нет, – ответила она. – Не думала, что ты любишь. Какие книги тебе нравятся? – Достаточно легкая тема даже для человека с аллергией на разговоры.

Он пожал плечами и вернулся к полкам.

– Если у тебя нет предпочтений, как ты выбираешь?

– Слишком много вопросов.

– Слишком расплывчатые ответы. – Она скрестила руки на груди. – Ладно. Мне не нужно ничего о тебе знать.

– Верно. Не нужно.

Поместив книжный улов на дальнем столике, Данте развалился в кожаном кресле. С виду расслабленный, как загорающий на солнышке кот, он, однако, лихорадочно пролистывал книгу за книгой, откладывая в сторону одну за другой, как будто искал что-то конкретное.

– Ты пробудешь здесь недостаточно долго, чтобы прочитать их все, – произнесла Алесса, взбешенная своей раздраженностью.

– Вот и посмотрим.

И она смотрела. Слишком пристально.

В промежутках между шелестом переворачиваемых страниц возникала давящая тишина, бьющая по ее барабанным перепонкам. Она не осознавала, что у тишины есть вес, свой собственный пульс, который парадоксальным образом мешал слышать что-либо еще.

Время от времени из-за стен доносились голоса Фонте, заставляя ее вздрагивать.

Она подошла к двери, навострив уши.

– Come la cosa indugia…[8] – забормотал Данте.

– …piglia vizio, – закончила она за него. – Знаю. Но я не подслушивала, просто проверяла, не сбежали ли они.

– А-ага. Конечно.

Алесса плюхнулась на подлокотник ближайшего кресла и принялась постукивать каблуками по кожаной обивке. Ее мягкие туфли почти не производили шума. Тогда она замахала ногами сильнее, но каждый удар о мебель издавал лишь глухой стук.

Данте даже не поднял глаз.

Как он смеет избегать ссоры в тот единственный раз, когда она хочет ее устроить? Алесса потянулась за небольшим глобусом, стоящим на дальнем столе, и начала вращать его, клацая по нему ногтями. Континенты были нарисованы серыми оттенками – так обозначалось их разрушение, – а вот острова выделялись яркими цветами.

Население Алтари, которое вело затворнический образ жизни на заснеженном острове, не возражало, что его оставили в покое: они мало приобретали и продавали еще меньше. Она могла только представить, как они отреагировали на недавний поток беженцев-Фонте. Появись у нее возможность взойти на корабль и сбежать, Алесса бы рискнула отправиться в долгое и опасное путешествие до острова Танп – тропического рая на другом конце света. Возвращающиеся экипажи рассказывали о кристально чистой воде и фруктах, на вкус которые напоминали само наслаждение, и хотя многие капитаны неоднократно привозили с собой саженцы, те на Саверио так и не прижились.

– Ты когда-нибудь думал уплыть? – спросила она.

– Из Саверио? – уточнил он, не отрывая глаз от книг. – Каждый чертов день.

– Время еще есть. Уверена, найдутся капитаны, которые предпочли бы пережить Диворандо под защитой другой Финестры. Слышала, на Танпе прекрасно. Климат лучше, чем в Саверио, впрочем, как и спаситель.

Он насупил брови.

– Я бы предпочел отправиться на континент и постоять за себя.

– Ужасная идея. Скарабео обгладывают его каждое Диворандо.

– Неправда. Прежде чем сожрать остальных, они сначала направляются в нашу сторону. Незачем тратить время на зелень, когда есть целый остров вкусных людей.

– Думаешь, ты выжил бы без защиты Саверио?

– Он для меня почти ничего не сделал.

– Тогда что тебя останавливает?

– Нет монет. Кроме того, я обещал защищать тебя, чтобы ты спасла Саверио.

– Точно. – Она вздохнула. – Спасла Саверио.

Ее нервы расшатались настолько, что наверняка смогли бы раздробить ее кости. Алесса фантазировала, как вырывает книгу из рук Данте и швыряет ее только ради того, чтобы услышать, как та бьется о стену. Она бы пошла практически на что угодно, лишь бы нарушить тишину.

Не обращая внимания на ее пронзительный взгляд, Данте удобнее устроился в кресле.

– Я могу уйти, если хочешь уединения, – сказала она.

– Я же читаю, а не принимаю ванну.

Она сменила позу, закинув ноги на подлокотник, и вытащила из-за спины подушку, после чего прижала ее к груди.

– Развлекаешься? – спросила она.

– Кресле удобное. Компания не такая уж и ужасная.

Она уткнулась подбородком в подушку.

– Вероятно, за последние годы никто мне не говорил ничего приятнее.

Внезапно у нее громко заурчало в животе, и она тут же хлопнула по нему рукой.

Данте опустил книгу.

– Не можешь позвонить в колокольчик, чтобы подали еду? Разве не так поступают зажиточные люди?

Она демонстративно закатила глаза.

– Да, мы, зажиточные люди, обожаем колокольчики. Но вечером я устраиваю банкет в честь прибытия Фонте, и мне не стоит портить аппетит. Можешь поужинать в столовой с солдатами, если не хочешь наблюдать социальную бойню.

– И выдавить себе глаза ржавой ложкой? – Данте фыркнул.

– На твое усмотрение. – Может, Алессе и не следовало поощрять подобное отношение к ее армии, но, если ему хотелось осудить кого-то другого для разнообразия, она не возражала. – Что же такого они сделали, что подобное издевательство над глазами соблазняет больше, чем ужин с ними?

– Они жалуются. Постоянно.

Ах. Значит, вина все равно лежит на ней.

– Ну, они рассчитывали занять высокие должности и служить прославленным Финестре и Фонте, а вместо этого им попалась величайшая неудачница в истории Саверио. Не совсем то, на что они подписывались.

– Именно на это они и подписались. Это их работа.

Она вздохнула.

– Последний раз, когда я осмелилась выйти в город, дети издевались над ними и с воплями убегали, увидев меня.

– Они сами к тебе с уважением не относятся, и с какой-то стати ждут этого от других.

Жар полоснул ее по затылку.

– Не то чтобы я заслужила уважение.

– Не соглашусь. Твоя наставница… леди…

– Синьора Рената. Вдовствующая Финестра. Ты знаешь ее имя.

– Неважно. В общем, она выглядела впечатленной, когда ты огрызалась на нее, как щенок, тявкающий на бульдога.

– А ты умеешь поднимать самооценку.

– Финестра? – Камария, застыв в дверях, наблюдала за ними с удивленным выражением лица.

Алесса отбросила подушку в сторону и вскочила на ноги, проклиная себя за то, что ее застали в такой недостойной позе.

– Да? Тебе что-нибудь нужно?

– Мы идем вниз.

– Отлично. Сейчас спущусь.

Когда Камария скрылась из виду, Алесса расправила плечи, сожалея, что не может надеть доспехи.

– È meglio cader dalla finestra che dal tetto, – мягко произнес Данте.

«Лучше выпасть из окна, чем свалиться с крыши». Одна из любимых маминых пословиц.

– Очень умно. Они перевалятся через меня или вытолкнут одного из них?

Он поднялся на ноги, сунув маленькую книжку в кожаном переплете в задний карман.

– Есть только один способ узнать.

Восемнадцать

Chi vive tra lupi, impara ad ululare.

С волками жить – по-волчьи выть.

Дней до Диворандо: 28

Алесса, занимающая почетное место во главе стола, не пропустила ни одного несчастного взгляда или непроизвольного подергивания глаз, пока Фонте рассаживались по своим местам.

Устроившаяся справа от Алессы Нина склонила голову и тихо шептала молитву.

Алесса подняла вилку, чем напугала Нину, которая уронила себе на колени стакан с водой.

Сидящая с другой стороны стола Саида скорчила гримасу. Калеб застонал.

Когда вскоре зашел слуга со стопкой салфеток, у Нины задрожала губа.

Алесса хваталась за старые воспоминания, за любую тему для разговора.

– Камария, ты все еще играешь на гитаре?

Камария лениво поигрывала вилкой.

– Да. А что?

– Просто интересно. Нина, нравится ли тебе нынешний храмовый хор? Ты отлично исполнила соло на службе на прошлой неделе.

– Ты так добра, – смогла выдавить Нина.

Голос Йозефа прозвучал мягко и нежно:

– Я постоянно твержу ей, что у нее голос ангела, но она мне не верит.

Алесса предприняла еще одну попытку:

– Саида, как продвигается твой проект?

– Наверное, достаточно хорошо. Я сосредоточилась на десертах.

Алесса старалась поддержать разговор, заявив о желании научиться готовить прошутто с дыней, но Фонте отвечали вымученно и явно с неохотой, отчего Данте по сравнению с ними стал казаться настоящим болтуном.

Команда поваров приготовила пир, достойный божественных спасителей, вероятно посчитав, что Фонте заслуживают последнюю роскошную трапезу, однако, кроме Алессы, к еде никто не притронулся, – да и она лишь ковырялась в блюдах вилкой. Зато Данте, сидящий на стуле у дверей на кухню, уминал уже третью порцию и не собирался сбавлять обороты.

Пока они дожидались десерта, Данте вытянул ноги и сцепил пальцы за головой. Его неспешные движения потревожили повисшее в воздухе напряжение, подобно приступу хохота, раздавшемуся во время божественной службы.

Не одна Алесса на него покосилась.

Калеб щелкнул пальцами, обращаясь Данте:

– Будь любезен, принести нам еще бутылку, хорошо?

Алесса поморщилась.

– Пожалуйста?

Данте, вытащив бутылку из буфета, с громким стуком поставил ее на стол, отчего стоящая на поверхности посуда загремела, и направился обратно к своему углу.

– Хорошая прислуга давно перевелась, – пробормотал Калеб, тыкая в тарелку, полную свежеприготовленных клецек, политых чесночным маслом.

– Он охранник, а не слуга, – сообщила Алесса.

– Итак, какой план? – задал вопрос Калеб. – Ты собираешься пытать нас до тех пор, пока не останется только один и победителем станет выживший?

Нина, казалось, вот-вот разрыдается; она словно не замечала, что из-за ее выплескивающегося дара вилка согнулась пополам.

– Не говори так.

– Почему? – настаивал Калеб. – Я должен притвориться, что мы рады быть здесь? Вне себя от радости от перспективы стать следующими жертвенными ягнятами?

– Хватит, Калеб, – щеки Йозефа покраснели. – Ты богохульствуешь.

– И ведешь себя мерзко даже по твоим идиотским меркам. – Камария ножом для масла изобразила колющее движение.

– Ладно. – Саида выдохнула громче обычного. – Я прочла замечательную книгу о силе позитивного мышления и очень ее всем рекомендую.

Калеб ее перебил:

– Позитивное мышление не спасло Эмира, Илси и Хьюго и не помешает убить и тебя.

– Не собираюсь я никого убивать, – вклинилась Алесса. – Мои предыдущие Фонте умерли не от одного короткого прикосновения. Мы… долго пытались, потому что они приняли свою роль и были преданы поставленной задаче. Об этом я вас не прошу. Я думаю, то есть уверена, что со временем и с достаточной практикой я смогу усовершенствовать свою силу.

– Видишь? – Саида улыбнулась с яростным оптимизмом. – Она не сидела сложа руки. Позитивное мышление и практика. И все получится.

– А если до этого по наши головы придут сектанты? – спросил Калеб.

На губах Алессы не осталось и подобия прежней улыбки.

– Они придут не за вами, а за мной. И если бы я думала, что это спасет Саверио, то позволила бы им. – Она выдержала паузу, чтобы сидящие за столом переварили ее слова. – Но их теории ничем не подкреплены.

Нина вертела головой, оглядывая всех собеседников.

– О чем это вы?

Камария надавила пальцами на виски.

– Тебя держат в башне, Нина? Некоторые помешанные болтают, что она ненастоящая Финестра, а единственный способ найти настоящую… ну, ты сама знаешь. – Она посмотрела на Алессу, скорчив виноватую гримасу.

– Вы о падре Айвини? – Нина нахмурилась. – Он на прошлой неделе посетил мое молодежное объединение и вовсе не показался мне сумасшедшим. Каждый общается с Богиней по-своему и имеет право на свое мнение, даже если мы с ним не согласны.

– Не имеет, если его мнение сводится к убийству спасительницы, избранной Богиней, – возразила Камария.

– Уверена, что он никому не говорил этого делать.

Йозеф громко кашлянул, желая спасти Нину, пока она не наговорила лишнего.

Алесса сдержала стон. Она представляла разные сценарии развития сегодняшнего вечера, но даже в наихудших из них не ожидала, что ее первый ужин с Фонте начнется с непринужденной беседы о ее смерти.

– Ну что ж, – вмешалась она. – Доказательств того, что смерть Финестры приведет к расцвету новой, не существует, так что вы застряли со мной.

Калеб зловеще прищурился.

– Как и нет доказательств, что это не так.

Камария направила свой бокал в сторону Калеба.

– Если ты своим невыносимым поведением пытаешься добиться исключения из круга кандидатов, то твое усердие заслуживает похвалы.

– Рад, что позабавил тебя, – протянул Калеб, залюбовавшись крошечной искрой, что вспыхнула между большим и указательным пальцами. – Как там поживает твой брат, Камария? Ох, погодите-ка. Он же сбежал, не так ли? А то я думаю, почему у меня аппетит пропал. Должно быть, из-за витающего запаха измены.

Камария наградила его убийственным взглядом.

– Ну, а вот я верю в богов. – Саида вымучила улыбку. – И в нашу Финестру.

По крайней мере, хоть кто-то пытался притвориться.

– Богиня не ошибается, – тихо произнесла Нина, чье предложение прозвучало скорее как вопрос, чем утверждение.

Ужин превратился в катастрофу.

– Я бы с радостью отпустила всех вас, – сказала Алесса. – Но я нужна Саверио, а мне нужен Фонте. Я намерена доказать вам, что достойна, чтобы в момент принятия окончательного решения один из вас вызвался добровольцем.

– А если никто не вызовется? – поинтересовалась Нина.

– Совету придется выбирать. Я этого делать не стану. Знаю, каково это, когда тебя наделяют ролью, о которой ты не просил, и больше ни с кем так поступать не собираюсь.

– Тост, – воскликнул Калеб и, наполнив бокал до краев, высоко его поднял. – Выпьем за того, кто умрет первым!

Девятнадцать

Non è prudente aprire vecchie ferite.

Немудро бередить старые раны.

Дней до Диворандо: 28

Алесса сложила перчатки рядом со своей тарелкой и уставилась на стол, заставленный тарелками с едва тронутыми блюдами и пустыми стаканами. Когда в зал вошел официант с крошечными охлажденными стаканами лимончелло, Фонте удалились, сославшись на невероятную усталость. Их стулья почти оставили борозды в полу.

Данте развернул ближайший стул, сел на него задом наперед и, облокотившись на спинку, подпер подбородок рукой.

– Они по-настоящему тебя боятся, да?

– А как иначе. – Алесса сжала пальцы в кулак. – Я чудовище, преследующее их в кошмарах.

Его взгляд смягчился. Днем раньше она и не заметила бы перемены, но все изменилось.

Данте взял бутылку вина и, прищурившись, посмотрел сквозь кобальтовое стекло.

– Я видела, как его откупоривали, – сказала она. – Не отравлено. К несчастью.

Данте перевернул бутылку и, застав лишь несколько капель, потянулся за другой. Проткнув пробку ножом, он ловко повернул ее и с хлопком выдернул. Махнул вином в ее сторону, и Алесса покачала головой.

Она не осознавала, что смотрит на ножи, выведенные на его запястье, пока он не вздернул брови.

– Сожалеешь о том, что сделал? – Алесса указала на его татуировку.

– Всегда.

У нее не было никаких оснований судить его или копаться прошлом. Она сама – убийца, которая наняла убийцу. И раз его пометили, а не изгнали, значит, что бы он ни сделал, это не посчитали хладнокровным убийством: по всей видимости, уличная драка просто пошла не по плану. Но Алесса внезапно осознала, что Данте из всех ее собеседников, возможно, единственный, кто знает, каково это – отнять жизнь.

– Должно быть, это ужасно, когда напоминание о твоей худшей ошибке навсегда запечатлено на коже.

Он рассеянно потер метку большим пальцем.

– Если я забуду, они будто бы умрут снова. Они того не заслуживают.

Она не могла избавиться от бремени вины и печали, в то время как он рассуждал о сожалении как о даре, словно дорожил ими настолько, что хотел сохранить память о них навсегда.

– Что ж, – сказала она, пытаясь улыбнуться, но с треском провалила задание. – Я рада, что меня не помечают. У меня не хватило бы места. – И тень ее улыбки погасла.

– Хочешь обсудить?

В затянувшейся тишине возродились ее призраки. Она слишком долго хранила историю Эмира в своей одинокой душе, и никто не хотел ее слушать.

– В первый раз я так… радовалась, – вырвались непрошенные слова, словно кровь, хлынувшая из раны. – После долгого ожидания я изголодалась по любого рода связи, даже по простому прикосновению.

– Изголодалась?

Ее щеки покрылись румянцем.

– Слова получше мне в голову не пришло.

– Ты хотела его.

– Нет, – она покачала головой. – Не знаю. Может быть. Но я имела в виду не это. Я хотела снова стать частью общества, обычной девушкой, которую не отрезали от остальных. Он был милым и добрым, и я знала, что он будет терпеливо ждать, пока я учусь контролировать его – нашу – силу. Я чувствовала, что он может стать другом, моим другом, и, возможно, чем-то большим.

– Все прошло быстро?

– Нет. – Она сглотнула. – И от этого только хуже. Меня предупредили, что я могу испытать шок, поэтому, когда он поцеловал мою руку, я ждала. Не заметила, что он не отстраняется. Пока он не рухнул. Мне следовало оставить его и бежать за помощью, но я не понимала, что это моих рук дело. Хотя это, конечно же, было очевидно. То же самое случилось с мальчишкой, с которым я играла в догонялки в день, когда стала Финестрой, но тот мальчик не был Фонте. Обычный мальчишка, которому не повезло прикоснуться ко мне, когда пробудился дар. В общем, я пыталась утешить Эмира. Кричала, звала на помощь. – Она горько усмехнулась. – Хотела, чтобы он знал, что я рядом, что он не один.

Костяшки ее пальцев, сжимающих стакан, побелели.

– Потому что такого хотела бы я. Никто не должен страдать или умирать в одиночестве. Но к моменту, как прибыла помощь, а я начала понимать, что происходит, он уже был мертв.

– Что ты сделала? – тихо спросил Данте.

Тарелки перед ней начали расплываться, превратившись в акварельный натюрморт.

– Я держала его за руку.

Когда Алесса вошла утром в гостиную, выжатая и опустошенная, Данте все еще спал.

Богиня наверняка догадывалась, что он всю жизнь будет стараться выглядеть угрюмым, поэтому сотворила ему лицо, которое так или иначе привлечет людей. Или, может, хотела благословить его идеальными чертами лица и очарованием одновременно, но он взбунтовался, отдав предпочтение сарказму и отталкивающему поведению.

От открыл глаза, и ее сердце пропустило удар.

– Доброе утро, солнышко, – произнесла она с бледной улыбкой на устах. – Миссия ждет.

Рената посчитала, что приобщение оружия поспособствует формированию связи, поэтому первым делом утром Фонте должны избивать друг друга тупыми мечами. Алесса сомневалась, что это поможет созданию духа товарищества. Они – не команда. А несчастные почти что незнакомцы, старающиеся не смотреть друг на друга.

Ученики, глядя перед собой, выстроились в один ряд. Рената расхаживала вдоль шеренги, поправляя форму и инструктируя их, как воображать невидимого противника, однако Алесса представляла каждый шаг и взмах клинка, словно движение в танце. На самом деле она ни с кем не танцевала, но рапира стала ее партнером, и она податливо отзывалась на ее прикосновения, оставляя в воздухе серебристый след. В мышцах появилась приятная усталость, а все остальное померкло.

Громкий хлопок Ренаты подействовал на нее как резкий толчок в ледяное озеро, и рапира Алессы с грохотом свалилась на пол.

Все наблюдали за тем, как та катится по полу.

– Что ж, обнадеживает, – пробурчал Калеб себе под нос.

Вымученно улыбнувшись, Рената назначила Алессу главной. Когда она ушла, в тренировочном зале установилась странная и неприятная атмосфера, и Алесса начала полировать свою рапиру с излишним рвением.

Калеб швырнул свой меч, отчего тот звонко упал на пол.

– Может, мне кто-нибудь объяснит, зачем мы тренируем боевые навыки, если у нас есть магия?

Камария бросила на него убийственный взгляд.

– Не все живут на вилле, окруженной высокими стенами, и любой менее привилегированный, чем ты, – другими словами, все – знает, что нужно уметь защищать себя.

Калеб закатил глаза.

– Сколько раз вы отбивались от нападавших?

– Спроси у него, – она указала на Данте. – Держу пари, он расскажет.

Данте выпрямился, когда внезапно все внимание переключилось на его персону.

– Рассказать ему что?

– Что навыки самообороны важны.

– Ах, ну конечно. Если вы это так называете. – Данте изогнул губы в полуулыбке.

– Что смешного? – возмутился Калеб. – Если у тебя проблемы, выскажи их мне в лицо.

Данте встал.

– По-твоему, скарабео скажет en garde[9], прежде чем сожрать тебя?

Калеб грозно сверкнул глазами.

– Неважно. У нас есть настоящие силы.

– Ты не протянешь достаточно долго, чтобы успеть ими воспользоваться.

Калеб указал на стену.

– Следовательно, оружие…

Данте окинул Калеба взглядом и пренебрежительно фыркнул.

– Оружие помогает только в руках умелого бойца.

– Данте, – предупреждающе выдохнула Алесса. Телохранители должны были растворяться в тени, а не мериться с учениками мечами.

Калеб сжал руки в кулаки.

– Кого бы ни назначили Фонте, ему требуются годы на подготовку, а мы пытаемся нагнать программу из-за нее.

– Следи за языком, – холодно сказал Данте, но Калеб плевать хотел на его ожесточенный взгляд.

– Еще и без формы. Ты даже не солдат. Что ты вообще можешь знать? – Надувшийся, как обиженный гусь, Калеб уверенно направился к Данте и остановился, поравнявшись с ним.

Алесса успела только вздохнуть, как подбородок Калеба дернулся вверх, а кинжал Данте оказался у его горла.

– Я знаю, как найти слабое место противника.

Глаза Калеба расширились от страха, а Данте приподнял голову выше.

– Достаточно, – процедила Алесса. Она не возражала против попытки приструнить Калеба, но ей не следовало позволять Данте заходить так далеко.

Телохранитель даже не пошевелился.

– Отойди. – Данте медленно опустил кинжал, и Алесса повесила рапиру на стену. – Спасибо, Данте. Услужливый, как и всегда.

Нина пожевала кончик своей косы.

– У… скарабео вообще есть слабые места?

Данте размял пальцы.

– Они есть у всех.

Алесса подошла к одному из скарабео, изображенных на стене, и попыталась припомнить что-нибудь примечательное о трупах, которые вскрывала.

– Никогда не обращала особого внимания на их индивидуальные уязвимости, но давайте выясним.

Алесса заметила искомую тонкую потрепанную книгу на верхней полке самого высокого стеллажа библиотеки, в разделе, посвященном скарабео. И едва ли дотягивалась до нее кончиками пальцев, даже когда подпрыгивала. Она повернулась в поисках одного из расставленных по помещению табуретов и прямо позади себя обнаружила Данте, заточившего ее между своим телом и полками. Финестра резко вдохнула и, отпрянув к шкафу, ударилась о дерево спиной, отчего несколько книг рухнуло на пол с дальних полок.

Данте бросил книгу ей в руки, обошел стеллаж и, хмуро глядя на нее сквозь щели, начал возвращать свалившиеся тома на их законные места. Он позволил незнакомцам избить его до крови, но смертельно оскорблялся при мысли, что кто-то мог повредить несколько древних заплесневелых книг.

Собрав разрозненные мысли в кучу, Алесса листала страницы по пути к ожидающим ее Фонте. Чертежи смазались благодаря изображению резких движений, и нарисованный скарабео, запечатленный бегущим по странице, выглядел так реалистично, что она вздрогнула.

– Вот. Видите, где сходятся броневые пластины? – Она положила открытую на нужной странице книгу, используя расположенный между ней и Фонте стол в качестве барьера. Они с любопытством вытянули шеи, но никто не посмел сделать и шага вперед, поэтому Алесса подтолкнула книгу к ним ближе и убрала руки. – Данте, не поделишься, какие приемы ты бы использовал, чтобы ударить по этим уязвимым местам?

Данте вышел из-за стеллажей.

– Моя работа – сохранять тебе жизнь, а не играться в учителя.

– Знание, как бороться со скарабео, вообще-то, помогло бы мне выжить.

Он пожал плечами.

– К тому времени моя работа будет выполнена.

Не будь ей нужна эта книга, она бы швырнула ее ему в голову. Алесса, вероятно, промахнулась бы, но насладилась бы выражением лица Данте, пока он следил бы за бедной летящей книгой.

Йозеф прочистил горло.

– Сэр, прошу прощения за ужасное поведение Калеба, но остальные из нас оценят любой ваш совет.

– Я уличный боец, а не солдат.

– Скарабео тоже не солдаты, – напомнила Камария. – Сомневаюсь, что они будут следовать правилам ведения боевых действий. Мы можем научиться чему-то полезному. И я бы с радостью посмотрела, как ты проделываешь тот фокус с кинжалом, снова.

Как и Алесса, впрочем, но она подозревала, что их мотивы отличались. Будь обстоятельства иными, Данте показался бы ей довольно привлекательным, а, готовый к бою, он был просто неотразим, но, насколько она знала, Камария предпочитала девушек.

– Какое оружие предоставляется на выбор? – спросил Данте.

– Штыки и длинные мечи, наверное, – неуверенно предположила Камария.

– Именно. Так зачем фехтовать?

– Традиция? – рискнула встрять Нина.

Когда Данте повернулся к ней, его выражение лица немного смягчилось.

– В день Диворандо…

– В день Диворандо, чтобы отразить вторжение, мы должны использовать наши силы. – Калеб насупился, но стал вести себя менее агрессивно. – Боги наградили нас дарами для защиты, ими мы и воспользуемся. Любое оружие, которое мы возьмем с собой, будет церемониальным.

– Неудивительно, что столько Финестрес и Фонтов получают ранения. – Брови Данте сошлись на переносице. – На их месте я предпочел бы не ждать, пока меня забодают.

– Финестрес и Фонтов? – Калеб усмехнулся.

– Si, stronzo[10], – парировал Данте. – Слово «фонте» пришло из древнего языка, и во множественном числе будет «фонтов», а не «фонте». Финестрес, Фонтов, скарабеев. Хотя я не ждал, что такой un somaro[11], как ты, это знает.

– Поздравляю, Данте, – произнесла с широкой улыбкой Алесса. – Тебя только что повысили. Теперь ты не только телохранитель, но и главный тренер Цитадели.

Если бы его взгляды были такими же смертоносными, как и его кинжалы, она бы истекала кровью до самой смерти.

– Ты мог хотя бы попытаться никому не угрожать? – возмущалась Алесса, когда они дожидались в тренировочном зале, пока остальные не явятся на дневную тренировку. – Все и так сложно. Не хватало, чтобы они боялись и тебя.

– Калеб – придурок.

Она изо всех сил старалась сохранить строгое выражение на своем лице.

– Каждый из нас находится под давлением. Уверена, со временем он станет лучше.

– Сомневаюсь, – возразил Данте. – Люди не меняются.

– Неправда.

– Абсолютная правда. Калеб родился придурком и умрет придурком.

– А еще он Фонте, так что рискни ранить его, и тебя отправят на Континент. И он продолжит жить как придурок, пока скарабео будут обгладывать твои кости, поэтому прекращай.

Данте на мгновение задумался.

– Бесплатная переправа. Возможно, оно того стоит.

Алесса указала на стул в углу.

Камария пришла первой и, просканировав взглядом почти пустой зал, заметила Данте, который вытащил тряпку, чтобы отполировать свои кинжалы, и как будто абстрагировался от происходящего вокруг.

– Финестра, – произнесла Камария ее имя вместо приветствия.

– Камария. Рада тебя видеть.

– Да, конечно. Слушай, по поводу слов Калеба о моем брате. – В чертах ее лица читался вызов. – Он не… то есть я не думаю… – Она вздохнула. – Он никогда не отказывался от пари, а его друзья… Уверена, он пожалел о содеянном, как только проснулся.

– Я не стану судить тебя за решения твоего брата, если ты об этом переживаешь.

– Не об этом.

Рената вихрем ворвалась в тренировочный зал, заставив Камарию отвернуться, а в воздухе повиснуть недосказанности, пока в помещение тем временем входили Томо и остальные Фонте.

– Ах, Камария, присоединяйся, – обратился к ней Томо, собирая ребят с одной стороны зала, Рената же уставилась на Алессу с решимостью генерала накануне битвы.

Алесса изо всех сил пыталась сосредоточиться, но ее вниманием завладевал угол, где сидел Томо, окруженный кольцом из Фонте.

Рената забралась на каменный выступ у стены. Над ее головой по почти завершенной паутине сновал большой паук, чьи лоснящиеся волокна дома-ловушки сплетались в замысловатом узоре. Рената указала на нижний край паутины.

– Что произойдет, если я потяну за эту нить?

– Она порвется, – прилежно ответила Алесса.

– Совершенно верно. Поднимайся.

Алесса покосилась на Фонте. Нина быстро отвела взгляд.

На выступе Алесса последовала указанию Ренаты и защипнула нить.

– Тяни. Осторожно.

Алесса послушалась и потянула; паутина изменила форму, но осталась цельной.

Краем глаза Алесса заметила, как за ней наблюдает Данте, а возмущенный паук тем временем перестал плести свой дом и юркнул в угол.

– Теперь верни ее на место и освободи пальцы, ничего не повредив.

Это оказалось куда сложнее: Алессе пришлось осторожно вертеть пальцами, чтобы раскрутить нить и при этом не изорвать ее, но вскоре паутина вернулась в исходное состояние.

– Видишь? – Рената улыбнулась. – Сила Фонте переплетена с их душой, и, если пытаться вырвать ее на свободу, можно повредить соединительные волокна. Ты должна вытянуть ровно столько дара, чтобы он смог дотянуться до той части тебя, которая контролирует твою собственную силу, а затем отпустить. Это не сражение, а компромисс.

Алесса нахмурилась.

– Кажется, я поняла. – «Наверное».

– Знаю, что ты нервничаешь. Я была на твоем месте.

«Не совсем».

– Финестра? – позвал ее Томо. – Я сообщил Фонте, что сначала покажу на себе.

Рената с глухим стуком спрыгнула вниз.

Алесса предполагала, что они вытянут соломинку, чтобы решить, кто из Фонте пойдет первым. Но не учла Томо. Он не предупреждал, что вызовется добровольцем, пока не очутился в комнате, полной свидетелей, и теперь Алесса и Рената не смели возразить, не выдав своего страха. У них не осталось другого выбора, кроме как следовать его примеру.

Рената отрывисто кивнула и повернулась к Алессе.

– Стратегия?

Рената, вероятно, никогда по-настоящему не понимала Алессу, но теперь, когда в опасности оказался любимый, все изменилось. Ее страх стал осязаемым.

Алесса продекламировала по памяти.

– Твердая рука, медленное дыхание, легкое прикосновение, внутреннее спокойствие.

– Как?

– Кончиками пальцев.

– А когда почувствуешь силу, ты?..

– Буду ее контролировать и сдерживать.

Алесса подошла к Томо, и он вытянул руки ладонями вверх.

Она сняла перчатки, и все внимание в зале обратилось на нее. Ее ладони покрылись скользким потом.

Алесса подняла голову, но не нашла в себе силы взглянуть в глаза Томо. Она не могла. Мысль о том, что ей придется наблюдать, как в них гаснет свет…

Нет. Она даже думать о таком не станет.

Он ждал.

Все ждали.

Глубоко вздохнув, Алесса потянулась кончиками пальцев к его руке.

Двадцать

Chi semina spine, non vada scalzo.

Разбросавший шипы босиком ходить не должен.

Дней до Диворандо: 27

С наступлением ночи снаружи засвистел ветер, но в комнате Томо воздух был таким же затхлым, как в склепе.

Он лежал в постели на груде подушек, и его глаза казались черными теневыми лужицами на фоне пепельной кожи.

Алесса вошла на цыпочках, и сидящая на краю его кровати Рената повернулась к ней.

– Он отдыхает, – предупредила Рената.

– Я не задержусь. Мне нужно увидеть…

– Входи, дитя. – Губы Томо растянулись в слабой улыбке, и он выпустил руку Ренаты из своей. – Заваришь чая, любовь моя?

Рената бросила на Алессу пронзительный взгляд и вышла из комнаты.

– Садись-садись. Оставь вину снаружи, – сказал Томо. – Я немощный старик, а приступ случился даже с запозданием. Переволновался, вот и все. – Он похлопал по кровати рядом с собой, но Алесса устроилась в парчовом кресле. Возможно, этим он хотел показать, что не боится ее, но она боялась себя сама.

– Ты не старый, Томо.

– Возраст – понятие относительное, – улыбнулся он. – В твоем возрасте сорокалетние мужчины казались мне столетними стариканами на закате лет.

– Я рада, что ты в порядке. Я думала… – Она зажмурилась, вспомнив, как краска схлынула от его лица. – Ты поступил очень храбро, вызвавшись добровольцем.

– Сделал только хуже, – фыркнул он. – Рената сказала, тебе пришлось отменить занятие.

– Все волновались за тебя. Утром начнем заново.

– Мне жаль.

– Не нужно. Отдохни немного. Я справлюсь без тебя.

Он прикрыл глаза.

– Знаю, что справишься. Ты создана для того, чтобы объединять людей, Алесса.

Алесса выскользнула из спальни, вытирая глаза, а в ушах эхом отдавалось ее имя, сорвавшееся с уст Томо.

– С ним все будет хорошо? – поинтересовался Данте.

– Не знаю, но если Фонте не боялись до этого, то теперь они точно в ужасе.

– Ты хоть прикоснулась к нему? Все произошло так быстро, что я ничего не понял.

– Едва ли. Неважно. Сегодняшнее представление должно было их успокоить. Вместо этого они увидели, как я соприкоснулась с последним Фонте и у него сдавило сердце. Повезет, если они вообще завтра явятся на тренировку.

Когда они поднимались наверх, до них из библиотеки донеслись рыдания, тихие, те, которые ни с чем не спутаешь. Алесса подняла руку, чтобы остановить Данте.

– Я вызовусь добровольцем, – послышался голос Йозефа. – Возвращайся домой к семье.

Алесса попыталась отступить, медленно шагнув назад, но наткнулась на стену в лице Данте.

– А что насчет твоей семьи? – запротестовала Нина. – Они недостаточно натерпелись?

– Уверен, кого бы она ни выбрала, все будет… хорошо, – произнес Йозеф, пытаясь ее утешить.

– Хорошо? Закончить, как Томо или того хуже? – Нина громко шмыгнула. – Рената была хорошей Финестрой и все равно сломала его. Ты можешь представить, что с тобой сделает эта?!

Эта. Алесса обхватила себя руками.

– Я старше и сильнее тебя. Я выдержу.

– Вызваться должен Калеб. По нему никто скучать не будет. – Судя по ее тону, Нина прекрасно понимала, что Калеб на подобное не согласится. Он растворится до того, как Алесса поблагодарит добровольца. – Я вызовусь. – Голос Нины дрожал, и Алесса с легкостью представила, как девушка вздернула маленький заостренный подбородок вверх, а на ее ресницах цвета меди сверкали непролитые слезу. Портрет мученицы.

Данте сочувствующе вздохнул.

Алесса не смогла побороть укол зависти, за которым тут же последовало чувство вины. Бедная, хрупкая Нина, чья храбрая жертва побудит людей возжелать защитить ее.

Но не Алессу. Ей люди помогали только за отдельную плату монетами или потому, что того требовали боги. Сочувствие, доброта, любовь и дружба – драгоценные человеческие переживания, необходимые для полноценного существования в мире, – предназначалось другим людей, но никак не ей.

Услышав приближение их шагов, Алесса попыталась скрыться, но не успела бы и до своих покоев добраться, потому что парочка уже вышла из залы.

Завидев Алессу и Данте, они застыли на месте.

– О, привет, – сказала Алесса. – Не знала, что в библиотеке кто-то есть.

Йозеф взял Нину за руку.

– Финестра. Как дела у синьора Миямото?

– Хорошо, – она кивнула. – У него все хорошо. Очнулся, чувствует себя лучше. Боюсь, у него часто бывают такие приступы, а от волнения… – Она прикусила губу. – В общем, пожалуйста, передайте остальным, что он передает наилучшие пожелания, но не сможет присутствовать на утренней тренировке. Я попросила кухонный персонал принести что-нибудь наверх, чтобы не пришлось переодеваться к ужину.

Нина не смотрела ей в глаза, но Йозеф поблагодарил Алессу, а затем прочистил горло:

– Мы знаем, что это не твоя вина, – начал он. – Все это. Хочу, чтобы ты знала: мы тебя не виним. Я… я не виню тебя.

Алесса с трудом сглотнула.

– Спасибо.

Йозеф поклонился и повел Нину в покои Фонте.

Если бы Алесса могла спуститься по лестнице и выйти через парадные ворота, то продолжала бы двигаться вперед, пока не добралась бы до самого дальнего края Саверио, но пока сойдет и библиотека.

Йозеф не винил ее. За случившееся с Томо? Или с Илси? Не имело значения, потому что она достаточно винила себя за случившееся с обоими.

Алесса вошла в полутемную библиотеку, погруженная в собственные мысли, и чуть не столкнулась с Калебом.

Тот отскочил назад, белизна его глаз выделялась на его лице.

– Черт, тебе тоже пришлось это слушать?

Алесса помассировала грудь, где у нее бешено отстукивало сердце.

– Ты шпионил за ними?

– Нет. Я искал выпивку. – Калеб приподнял хрустальный графин, который, по всей видимости, стащил из буфета. – Но появились несчастные влюбленные, и я застрял здесь, выслушивая их нытье. А ты шпионила за ними?

– Разумеется, нет. – Алесса стиснула зубы. – Я запрещаю тебе издеваться над ними по этому поводу.

– О, только не хватайся за свои перчатки. – Усмешка Калеба не коснулась его глаз. – Я прикончу эту бутылку и выжгу их сопли из своего мозга.

На выходе он столкнулся с Данте.

Алесса сжала кулаки.

– Думаешь, он будет их дразнить?

– Скорее всего. Он был занозой в заднице с тех пор, как попал сюда. Сомневаюсь, что теперь изменится.

– Ах да, я забыла, – Алесса закатила глаза. – Люди не могут измениться.

– Я сказал, что люди не меняются.

– То же самое.

– Не совсем. – Данте постучал по credenza[12]. – Ты не говорила, что здесь есть заначка со славным товаром.

– Большая часть выпивки скорее древняя, чем выдержанная.

– Chi ha bisogno s’arrenda[13], – сказал он, подмигнув.

Алесса покачала головой, слабо улыбнувшись, и сделала мысленную пометку посмотреть перевод. Слишком взволнованная, чтобы усидеть на месте, она схватилась за перекладины вращающейся лестницы, прикрепленной к стенке с книжными полками, и начала подниматься.

Услышав звуки движения, она посмотрела вниз на Данте.

– Пытаешься заглянуть под юбку?

– Не льсти себе. Слежу за тем, чтобы лестница не открепилась и ты не свалилась на задницу. Не хочется тебя ловить.

– О, Данте, – промурлыкала она. – А ты знаешь, как заставить сердце девушки трепетать.

Он усмехнулся.

– Если бы я захотел заставить тебя трепетать, ты бы поняла.

Алесса выронила книгу, целясь в его раздражающе великолепное лицо, но осознавая, что он все равно ее поймает.

– «Осада Авалина», – прочитал он, придерживая лестницу ногой, и открыл книгу.

Она сморщила нос.

– Ну, если не это отражает настроение вечера… – Из всех книг, имеющихся в Цитадели, она вытащила именно ту, что содержала хронику Диворандо, который Саверио едва пережил.

– О Финестре, который запаниковал, верно?

– Ага. Убежал в город и попытался спрятаться. Стену крепости пробили, по улицам текли реки крови и были уничтожены сотни людей, прежде чем Фонте уговорил его вернуться на Пик. Ох, послушай моего совета и пропусти седьмую главу.

Данте тут же открыл седьмую главу, потому что, разумеется, иначе не мог.

– Сироты, оставшиеся позади. Ничто по сравнению с водопадами крови, или о чем ты там говорила. Само слово «сироты» означает, что им, по крайней мере, посчастливилось выжить.

– А всегда ли выживать лучше?

– Замечание принято.

– Это не худшая глава, просто самая печальная. Малышей поместили в приюты, но через несколько месяцев большинство из них перестали плакать и отказались есть. – Она сморгнула слезы. – Только один приют процветал.

Алесса спустилась, развернувшись, чтобы прислониться к лестнице, но Данте стоял слишком близко и был слишком высоким, поэтому ей пришлось нащупать нижнюю ступеньку и приподняться на цыпочки, как будто он не заметит, что она внезапно подросла на шесть дюймов[14].

Данте сверкнул глазами, вдруг подметив ее внезапный рост, и отступил назад.

– И?

Алесса спрыгнула на землю.

– И?.. Ох, малыши. Точно. Девушка, присматривающая за ними, во время осады потеряла свою семью, поэтому постоянно носила их на руках. Пела им, укачивала их, разговаривала с ними. В основном просто держала на руках. Оказалось, этого было достаточно. Все думали, что малышам нужны еда и кров, но они нуждались в прикосновениях. Другие дети без них просто сдались.

Данте прикусил губу.

– И ты знаешь, что они чувствовали.

– Не совсем, – она покраснела. – Но могу понять. Вот и все.

Он постучал книгой по ладони.

– Такое происходит, когда ты прикасаешься к кому угодно?

– Насколько мне известно. – Она рассмеялась, резко и горько. – Иронично, не правда ли? Я убила бы за то, чтобы подержать кого-нибудь за руку, но если рискну, на самом деле убью.

– А эта изоляция должна научить тебя ценить святость связи или что-то в этом роде?

– Да. Земные отношения Финестры разрываются, чтобы мы могли избегать отвлекающих факторов, оставаться чистыми сердцем и посвятить себя поискам спутника. Я должна научиться ценить связь, полностью ее лишившись.

– Как-то неоднозначно.

– Это работает. Я прямо жажду отыскать Фонте.

Брови Данте сошлись на переносице.

– Тебе досталась крайне дерьмовая сделка, Финестра.

– Алесса, – тихо произнесла она. Слетевшее с ее губ имя казалось странным, неуклюжим, незнакомым. – Меня зовут Алессандра Дилетта Паладино.

– Я думал, у тебя не должно быть имени.

– А еще я не должна убивать своих Фонте или водить мужчину в свои покои.

Он махнул на стену.

– Собираешься рассказать им?

– Может, и следует. По крайней мере, узнают, какое имя проклинать. Но нет.

– А почему рассказала мне?

– Не знаю. – Она опустилась в кресло и прижала подушку к груди. – Наверное, я устала быть титулом, а не личностью. Только не произноси его там, где тебя могут услышать.

Он с задумчивым видом изучал ее.

– Алессандра. Избранная богами защитница.

– Откуда ты это знаешь?

– Слишком много религии в детстве.

Она понимала, каково это.

– Твои родители были набожными?

– Нет. – Выражение его лица помрачнело.

– Ну, мое полное имя переводится примерно как «возлюбленная богами, храбрая защитница человечества». Богиня, вероятно, почувствовала, что после такой подставы со стороны родителей у нее не осталось иного выбора, кроме как избрать меня.

– Семья навещает тебя? – поинтересовался он.

– Финестра, помнишь? У меня нет семьи.

– Да, Алесса, помню. – Ее имя, произнесенное его устами, вызвало в ее теле странный трепет. – Итак. Твоя семья. Полагаю, она у тебя была.

– Да. – Она вздохнула. – Была. Полагаю, все еще есть. В зависимости от того, насколько ты набожный.

– А они набожные?

– Набожные. Они не разговаривали со мной с того дня, как я уехала. Истинные верующие.

– И дерьмовые родители.

– Ты несправедлив.

Ее возражение его не убедило.

– Братья или сестры?

– Есть… был… ой, да пропади оно все пропадом. У меня есть брат-близнец по имени Адрик. Иногда он приносит мне вещи или садится по другую сторону стены в саду, чтобы пообщаться со мной, хотя это противоречит правилам.

– Итак, твоя жизнь была… хорошей? В смысле, ты кажешься… – Он с трудом подыскивал слова, вращая рукой в воздухе, словно мысленно листал стопку толковых словарей. – Одинокой. Как будто скучаешь по ней.

– Скучаю. Я так сильно скучаю по своей семье, словно кто-то вырезал часть меня, – она опустила взгляд. – Отец называл меня своим котенком, потому что я не могла устоять перед свободными коленками. – Алесса грустно рассмеялась. – Временами слишком прилипчивая. Даже смущала Адрика, когда пыталась взять его за руку перед его друзьями.

– Должно быть, это шокировало тебя.

– Стать Финестрой – все равно что утонуть. Вот живешь ты себе спокойно и не обращаешь внимания на воздух в твоих легких, как вдруг погружаешься в глубокие воды. Воздух становится самым ценным даром, о котором ты не подозревал, даже подумать не мог, что его у тебя отнимут.

– Не уверен, что заметил бы.

– Это печально.

Он пожал плечами.

– Тогда я хотела бы, чтобы ты стал Финестрой. Безграничное личное пространство, о котором только можно мечтать, эпическая битва и абсолютнейшая изоляция. Очевидно, боги упустили идеального кандидата.

Данте выдавил невеселый смешок.

– Я не нужен богам.

Алесса не знала, как на это ответить.

– Итак. Ты знаешь мое полное имя, а я по-прежнему не знаю твоей фамилии.

– Фамилии? – спросил Данте с огоньком в глазах. – Luce mia, ты даже не знаешь моего имени.

– Подожди, – Алесса поднялась. – Данте не твое настоящее имя?

– О, это все еще мое имя, просто не данное первым. – Алесса подошла ближе, и его губы растянулись в дразнящей усмешке.

– Тогда как тебя зовут?

Его улыбка стала шире.

– Я не скажу.

– Почему? – Алесса повысила голос от возмущения. – Просто чтобы позлить меня?

– Конечно, нет. Хотя раздражать тебя – приятный бонус.

– Держу пари, оно звучит ужасно, какой-нибудь Эстис. Может, звать тебя так, пока ты не скажешь свое настоящее имя?

Данте фыркнул.

– Зови как хочешь. Но не жди, что я отвечу.

– Как на древнем языке сказать «осел»?

– Stronzo.

– А ублюдок?

– Bastardo. – Данте неторопливо направился к двери. – Записать для тебя?

– Уверена, я быстро их запомню.

Данте придержал дверь, пропуская ее вперед. Bastardo, но все же джентльмен.

Двадцать один

Chi pecora si fa, il lupo se la mangia.

Стань только овцой, a волки найдутся.

Дней до Диворандо: 26

Во время завтрака остров начал дрожать, будто и его потряхивало от ужаса. После второго землетрясения Алесса, залитая апельсиновым соком, отправилась наверх, ворча что-то о божествах, которые могли бы посылать сообщения, состоящие из облаков или радуг, но нет! В качестве часов обратного отсчета им обязательно потребовалось использовать стихийные бедствия.

К тому времени, как она оказалась в зале в чистой одежде, земля перестала сотрясаться, но Кролло, по всей видимости, намеревался вылить с неба целый океан. Алесса принялась за работу: разложила принесенные с собой подушки, чтобы тренировки казались менее угрожающими и никто не заполучил серьезные травмы из-за потенциальных падений, – но ничего не могла поделать со зловещим громыханием шторма.

Камария, одетая в облегающие бриджи светло-коричневого цвета, прислонилась к стене и демонстративно выражала безразличие и скуку, хотя и продолжала теребить шнурки на незаправленной блузке. Нина стояла позади Йозефа и, подобно приливу, реагирующему на положение луны, повторяла все его телодвижения. Вместо привычного белого одеяния она выбрала бледно-розовое платье, однако разница казалась едва уловимой.

Обыкновенно презирающий всех и вся Калеб насупился и на случай, если у кого-то остались сомнения по поводу того, как он относится к своему присутствию в Цитадели, решил облачаться с ног до головы в черное. Широко расставив ноги и скрестив руки на груди, он сердито смотрел на любого, кому хватало глупости посмотреть в его сторону.

Саида первой ответила на вопрошающий взгляд Алессы и шагнула вперед. Она облачилась в разноцветные юбки, каждый следующий слой которых был ярче предыдущего, как будто яркие краски могли избавить от гнетущей вокруг атмосферы пессимизма, а на веки нанесла синие тени. Они идеально сочетались с шарфом, которым она перевязала свои волосы, чтобы те, вероятно, не разлетались во время использования своих сил.

– Можем присесть, если хочешь, – сказала Алесса, указывая на разбросанные подушки.

Саида расправила плечи и заглянула Алессе в глаза.

– Спасибо, но я хочу, чтобы осталось место для маневра.

Для побега.

Разминая пальцы, Алесса пыталась разогнать кровь, хотя холодные конечности сейчас волновали меньше всего.

Рената, примостившаяся в одном из углов, напряженно наблюдала, и ее губы шевелились в беззвучном наставлении «медленно, легко, осторожно», полностью соответствующем мысленной мантре Алессы.

Ее ладони так вспотели, что она засомневалась, сможет ли держать себя под контролем, но Саида отрывисто кивнула, и Алесса обхватила большим и указательным пальцем запястье потенциальной Фонте, образовав подобие браслета.

Ее сила очнулась, выплескиваясь наружу, жадный поток пронесся сквозь нее, словно вожделеющий того, в чем ему давно отказывали. Слишком много силы, слишком быстро.

Саида захныкала, и Алесса отпустила ее. Ей потребовалась секунда.

– Спасибо, Саида. Я вернусь позже. Йозеф?

Он принес стакан с водой, чтобы Алесса попыталась ее заморозить, предусмотрительно поставив его на землю на случай, если осколки разлетятся по всему помещению.

Алесса взяла мягкие, прохладные руки Йозефа в свои и уставилась на стакан с водой. Ничего не происходило. Холод сковал ее грудную клетку, растекаясь по конечностям. Может, таким образом действовал дар Йозефа, а возможно, внутри нее просто нарастала паника.

Парень продержался дольше, чем Саида, продолжая настаивать, что все хорошо, пускай и стиснув зубы. Словно опасался, что, открой он рот, его вырвет.

Шел только первый день. У них еще было время.

Немного.

Недостаточно.

Камария подошла медленно и поднесла свечу в металлической подставке.

– Я принесла реквизит. – Ее голос прозвучал непринужденно, но пламя подрагивало в руках. Она поставила свечу на пол и схватила Алессу за руки.

Алесса не могла высвободиться. Она рисковала навредить Камарии или, что хуже…

Сосредоточиться. Финестра мысленно дала себе пощечину. Глубоко дыша, удерживала себя, пока пугающая жажда не утихла. И тогда – только тогда – она попыталась дотянуться до проблеска силы Камарии. Та коснулась ее разума, заплясала, подобно огоньку на ветру, но у Алессы не получалось за нее уцепиться.

Рената велела Алессе подумать о певице. Честно говоря, она уже сбилась со счета, какая это метафора по счету. Но ее попытки дотянуться до силы – все равно что стараться вспомнить забытую мелодию или слово, которое вертится на кончике языка. Сила таилась где-то там, внутри нее, и отчасти она понимала, как все должно пройти, но чем больше напрягалась, тем сложнее было ухватиться.

Камария ослабила хватку, позволяя Алессе вырваться, и они одновременно вздохнули с облегчением. Все еще слегка дрожа, Камария поклонилась с размахом и дерзкой ухмылкой.

Свеча не изменилась.

Три Фонте, и никаких результатов.

Ледяные пальцы паники вцепились в позвоночник Алессы. Она так боялась убить Фонте, что даже не рассматривала другой ужасный вариант: все останутся в живых, но у нее не получится выловить и направить их силу.

Следующим на негнущихся ногах притащился Калеб. Он выглядел невероятно напряженным, как будто он переломится пополам от любого резкого движения. Его руки были холодными и большими – нелепое наблюдение, но это первое, на что она обратила внимание прежде, чем полностью открыла свой разум. По ее пальцам промчался разряд, и она со вздохом отдернула их.

Калеб наклонился, сжав свою руку.

– Черт возьми, это больно!

– Прости, – выдавила Алесса. Между ее пальцами заплясала молния. – Я не хотела…

– Твоя очередь, Веснушка. – Калеб усмехнулся Нине, которая пряталась за Йозефом и нашептывала молитву. – Угомонись уже. Злобные чудовищные жуки все ближе.

– Какой же ты задира, Калеб.

Нина опустила руки, в ее глазах блестели слезы. Она плакала на протяжении всей очереди, рыдания сотрясали их обеих, пока Алесса изо всех сил старалась поддерживать невесомое прикосновение. Финестра даже не пыталась использовать дар Нины, чтобы видоизменить материю. Нужно двигаться потихоньку. Нине требовалось обрести уверенность, и только тогда у нее появится хоть шанс стать полезной Фонте.

После еще одного круга, который она описать не могла другими словами, кроме как «никто не умер», Калеб заявил, что сеанс окончен, и вышел, свирепо бросая взгляд на каждого, кто осмеливался посмотреть в его сторону.

Алесса не стала его задерживать. Реши она его приободрить, он вполне мог бы сорваться и поджечь Цитадель.

Остальные последовали его примеру, но Камария отделилась от группы.

– Можно кое о чем спросить?

– Конечно.

– Есть ли у Финестры и Фонте власть помиловать кого-то за тяжкое преступление?

Алесса воззрилась на нее.

– Не бойся, я не серийный убийца или кто-то в этом роде. Речь о моем брате. Я знаю, о чем все вокруг думают, но Шомари не дезертир, клянусь тебе. Как я уже говорила, он обожает пари, а друзья бросили ему вызов пробраться на корабль. Мелкие придурки сбежали, когда проснулась команда, и я готова поставить на что угодно, что Шо пытался спрятаться, лишь бы не попасть в неприятности, но стоило кораблю отчалить, он запаниковал и превратился в дезертира. Он даже ничего не взял с собой.

Алесса выдохнула.

– Мне всегда твердили, что дезертирство – непростительное преступление. Но, может, при правильных обстоятельствах шанс есть.

– Например, если его сестра станет Фонте?

Алессу так и подмывало ответить «да», чтобы поймать на крючок одного из самых сильных кандидатов, но она не могла использовать брата Камарии подобным образом, к тому же она действительно не знала ответа.

– Может быть. Не могу ничего обещать.

– Я понимаю. Извини, что мы не облегчаем тебе задачу.

Когда Камария покинула тренировочный зал, Алесса попыталась незаметно вытереть глаза.

– Ничего не говори, – обратилась она к Данте, который пристально за ней наблюдал.

– И не собирался.

Она фыркнула.

– Они все живы.

– Живы.

– Саида умеет себя преподнести. Йозеф вел себя достойно. Камария проявила силу и кажется целеустремленной. Ну, а Калеб… Калеб был собой.

– Мне понравилось наблюдать, как он дергается.

Она укоризненно посмотрела на него.

– Будь милым.

– Я не милый.

– Думаю, у тебя есть потенциал.

Данте напустил на себя смертельно оскорбленный вид, и это так ее позабавило, что она расхохоталась и не могла остановиться, пока слезы, с которыми она отчаянно боролась, не вырвались наружу, – Алесса уже сама не понимала, смеется или рыдает.

Данте с каждым мгновением пугался все сильнее, но ничто на свете не оборвало бы ее срыв.

– Эй, ты в порядке? – спросил он.

– Лучше не бывает, – прохрипела она. – Иниго?

– Нет.

– Альберто?

– Все еще нет. – Он придержал для нее дверь.

– Раньери?

– Даже не близко.

– Джулиан? Амадео?

– Так, piccola[15], на сегодня хватит.

Пока они находились на тренировке, дождь превратился в настоящее наводнение. Вода потоками стекала по карнизам внутреннего двора, яростные порывы ветра разметывали крупные капли в стороны, а потому навес над дорожками ничем не помогал.

Алесса и Данте пересекали двор, устремившись к лестнице, как вдруг она услышала голоса прислуги, которая спорила о том, каким путем быстрее выбраться из кухни. Если так затопило даже мостившуюся на вершине города Цитадель, ей страшно было подумать о других местах.

– Может, стоит пробежаться? – поинтересовалась Алесса у Данте.

Он поднял взгляд на небо, а с кончиков его волос стекала вода. Они промокнут насквозь, и ничто их не спасет.

– Давай же. – Алесса схватила свои юбки и метнулась под ливень. Капли стекали по ее лицу, и она почти ничего не видела за дождевой пеленой, однако, не сбавляя шага, все равно показала язык статуе Кролло.

Внезапно раздался жуткий треск, и в нее что-то врезалось.

– Что…

Данте толкнул ее вперед, и позади них что-то громыхнулось на землю. Статуя. Осколки мрамора разлетелись по залитому лужами двору.

Она споткнулась, но не упала. Данте, крепко сжимая ее за руку, потащил к лестнице.

– Снова-то она не упадет! – Алесса сопротивлялась, но с тем же успехом могла вырываться из железных кандалов. – Ты не можешь прикасаться к Финестре, болван. Землетрясение закончилось.

– Это было не землетрясение, впрочем, как и не несчастный случай.

Она попыталась обернуться.

– Ты кого-то видел?

– Я едва ли видел что-то перед собой.

Он отпустил ее, только когда они добежали до лестницы, и откинул мокрые волосы, прилипшие ко лбу.

Данте стряхнул с пальцев влагу и указал на ее лицо.

– У тебя кровь.

– Что? – Она коснулась щеки.

Данте снова схватил ее за локоть и потащил за собой, но она запуталась в промокших юбках, которые превратились в сети, сковывавшие ее ноги.

– Ох, да ради Богини, остановись. – Она вырвала руку из его хватки, нащупала застежку и, развязав юбки, зажала промокшие ткани под мышкой. Колготки оттенка зеленого леса, которые она носила под ними, по плотности не отличались от брюк, а кожаные сапоги, теперь уже, по всей видимости, безвозвратно испорченные, заканчивались выше колена.

Данте скользнул взглядом вниз, а затем поднял глаза и отвел их в сторону.

– Ох, прекрати, – поддела она. – Как будто женских ног никогда не видел.

– Просто продолжай идти, – хрипло выдавил он.

Когда они добрались до ее комнат, Алесса поспешила в ванную, чтобы осмотреть рану. Порез на ее виске, любезно оставленный случайным осколком мрамора, был прямым, длиной с ее палец и относительно неглубоким. Слава богам, хотя бы не требовались швы, потому что, если бы ей пришлось накладывать их самой, она, вероятно, рухнула бы в обморок. Сначала ухо, теперь лицо. Если так продолжится и дальше, Алесса станет походить на побывавшую в бою Финестру еще до начала Диворандо.

К ней заглянул Данте.

– Я нашел мазь. Стой спокойно.

Он поднял палец, но Алесса отшатнулась, споткнувшись о комод и свалившись в ванну.

– Ты совсем рехнулся?! – возмутилась она. – Ты не можешь прикасаться к моей коже, иначе умрешь!

Данте застыл.

– Ах, точно. Ну держи. – Он бросил мазь ей на колени.

У нее болела задница, пульсировал висок, а ноги, перекинутые через бортик ванны, задрались и торчали ступнями вверх, отчего она выглядела невероятно нелепо. Данте же, напротив, совсем не напоминал утонувшую крысу – он выглядел великолепно: волосы завились, белая рубашка стала полупрозрачной и прилипла к груди, а его брюки… нет, она ни за что не посмотрит на его брюки.

Алесса, откручивая крышку, уставилась на него.

– Смеешься надо мной? – спросила она. – Меня, по-твоему, снова пытались убить, а ты смеешься?

Данте поднес кулак ко рту.

– Тебя пытаются убить все то время, что я тебя знаю.

Она швырнула мазь ему в голову. Он ее поймал.

– Давай договоримся. Когда я говорю тебе бежать, ты слушаешься и не задаешь лишних вопросов, ладно?

– Ладно. И договоримся, что, пока я тебя слушаюсь, ты не тащишь меня за собой. С Финестрой нельзя обращаться грубо.

– Договорились. – Он потряс перед ней мазью. – Покончили с этим?

Алесса, приподнявшись на локтях и сузив глаза, присмотрелась к внутренней стороне его запястья. Обратила взгляд на два скрещенных лезвия, взятых в тонкий круг из крошечных букв, – на метку, означающую преступника, убийцу. На потускневшую метку.

Данте опустил руку, но она успела увидеть доказательство.

– Это подделка, – произнесла она. – Ты пометил себя сам.

Двадцать два

Si dice sempre il lupo più grande che non è.

В истории из-за маленькой лжи волк кажется больше.

Дней до Диворандо: 26

На лице Данте не осталось и следа улыбки.

– Зачем? – Алесса выбралась из ванны. – Зачем притворяться преступником? Изгоем?

– Почему тебя это волнует? – Он швырнул мазь на столешницу и вышел.

Оставляя за собой мокрый след, Алесса побежала за ним.

– Я пытаюсь тебя понять.

– Это твоя первая ошибка.

– Если ты не помеченый, тебе не нужен пропуск в крепость, так с какой стати ты согласился работать на меня?

Он не хотел – или не мог – посмотреть на нее.

– Потому что мужчины творят глупости, когда видят женщину в слезах?

– Этого недостаточно. Ты солгал мне.

Данте повернулся к ней, сверкнув глазами.

– Это ты меня нашла, помнишь? С меткой или без, я – изгой. Ни дома, ни семьи, ни друзей.

– Я рассказала тебе… – Она замолкла, вдруг почувствовав головокружение. – Я думала, ты понимаешь, каково это, но ты никого не убивал.

– Ты говоришь так, будто это плохо. Может, меня просто не поймали.

– Что произошло?

– Я не спас их. Одно и то же. – Он уставился в пол, обхватив пальцами рукояти своих кинжалов, словно только они привязывали его к земле.

Алесса не могла злиться, когда он выглядел настолько потерянным.

– Родителей?

– Для начала.

– Как бы то ни было, слушатель из меня лучше, чем Финестра.

– Тебе не нужна моя жуткая история.

– Что такое еще одна трагедия? – Она мягко пожала плечами. Данте почти улыбнулся, и Алесса осознала, что ее рискованная игра окупилась. – Я поделилась с тобой своей, – продолжила она с дразнящей ноткой в голосе.

Данте повернулся к залитой дождем балконной двери, сжал руки в кулаки и напряг челюсть. Она уже собиралась оставить его в покое, как он наконец-то заговорил:

– Их убила толпа. Люди, которых мы знали всю жизнь, обернулись против них, вытащили на улицу и забили до смерти.

Она вздрогнула.

– За что? Что они такого?..

– Ничего, – отрезал он. – Они ничего не сделали, чтобы заслужить подобное.

– Нет, конечно, нет, – поспешно отозвалась она. – Я не имела в виду…

– Они не были идеальными, но никто такого не заслуживает.

– Разумеется, нет. Просто я не могу понять, почему люди творят нечто настолько ужасное без каких бы то ни было причин.

– О, уверен, причины у них были. У людей всегда есть причины. Если они сильно чего-то хотят, оправдание найдется.

– Соболезную. Сколько тебе было лет?

– Достаточно. – Гнев в голосе был направлен на него самого, а не на нее, но она все равно вздрогнула.

– Сколько?

– Двенадцать. Но я был крупным для своего возраста. Сильным. Мог бы бороться, дать им шанс сбежать. Но ничего не сделал. – Голос звучал настолько глухо, что, казалось, вытягивал из комнаты весь воздух. – Я спрятался. Все слышал и ничего не сделал.

– Ты не виноват.

– Еще как виноват, – Данте провел рукой по волосам.

– Ты был ребенком.

– А они были моей семьей. Я должен был умереть вместе с ними.

У нее не нашлось слов. И даже если бы Алесса смогла подыскать правильные, все равно не достучалась бы до него через те стены, что он выстроил вокруг себя. И она не сомневалась, что, если скажет что-то не то, она разорвет тонкий спасательный канатик, который он ей бросил.

Как жестоко: даже когда человек делится своим горем, ему не становится легче. В физике существовали правила и законы, равные и противоположные реакции, баланс. Только эмоции не подчинялись законам. И хотя сочувствие для нее служило пуховым одеялом, ему оно не помогло. Независимо от того, сколько она готова была вынести, его бремя ей не облегчить. Даже ее руки, способные красть власть, силу и саму жизнь, не обладали достаточной мощью, чтобы забрать у него страдания.

Поэтому она промолчала, но и не ушла. Стоя рядом, она одним своим присутствием предлагала ему то утешение, которое могла.

Данте смотрел на залитый дождем город, хотя она прекрасно понимала, что он ничего не видит.

Последующие дни Фонте чаще морщились, чем рыдали, и пусть с начала тренировок прошла уже неделя, они по-прежнему вздрагивали, когда Алесса приближалась.

Томо практически восстановился, но наблюдал за тем, как Алесса по очереди обращалась к дару каждого Фонте – и даже Нины, с безопасного расстояния. Вот только после видоизменения материи у Алессы свело живот, словно сами законы физики противились неестественной силе.

В конце одного особенно долгого дня Фонте и Алесса сидели за официальным обеденным столом, увядшие, как цветы в засушливую погоду. Томо и Рената присоединились к молчаливому ужину из белой рыбы в лимонно-винном соусе – с тех пор как прибыли Фонте, качество блюд в Цитадели определенно улучшилось – и даже не пытались завязать разговор, лишь отвечали на задаваемые с дрожью в голосе вопросы Саиды об их семейных рецептах. Она рассказала им о своем проекте, и Томо немного оживился, посчитав его очаровательным. А еще он превосходно разбирался в выпечке. И пока Томо перечислял некоторые блюда, Рената слабо улыбнулась и пообещала что-нибудь припомнить позже. Остальные, казалось, испытали облегчение от того, что какое-то время не придется искать в себе силы для ведения светской беседы.

Томо и Саида переключились на обсуждение преимуществ рисовой муки перед желатином в приготовлении десерта, о котором Алесса и не слышала, а Камария тем временем безучастно таращилась на ближайший канделябр. Благодаря ее силе пламя в ленивом темпе то вспыхивало, то угасало, словно огонек дышал и пускал клубы дыма в сторону Калеба. Она либо не замечала, либо предпочла игнорировать его многозначительные вздохи.

В конце концов разговор сменился молчанием.

– Мне кажется, пришло время сделать перерыв, – произнес Томо, постукивая новой тростью по своему стулу.

Алесса чуть не заплакала. Перерыв? Она-то думала, что они на сегодня закончили.

– Ты хочешь, чтобы они поработали над чем-то конкретным? – спросила Рената. – Они кажутся весьма уставшими.

– Я заказала сладости, – неуверенно подала голос Саида. – Может, сахар поможет продержаться дольше.

– Очень заботливо с твоей стороны, дорогая, – поблагодарила Рената. – Но, Томо, я думаю, на сегодня с них хватит.

– Прошу прощения, – сказал Томо. – Я неясно выразился. Хотел сказать, взять перерыв на завтра и отдохнуть.

Рената напряглась.

– Мне кажется, это разумно.

– Отдых для тренировок необходим так же, как сон для обучения. Отдых, молитвы и общение помогут нам восстановить силы, и в голову не приходит лучшего способа указать воинам на их цель, чем напомнить, за что мы боремся. Кроме того, утром прибудет маэстро Паскуале, поэтому Финестра будет занята, позируя для официального портрета.

Алесса не единственная, кто покосился на ряд портретов, висящих на стене: с них торжественно глядели запечатленные масляными красками Священные Дуэты, образовывающиеся в течение долгих веков. На первый взгляд казалось, что у людей на портретах мало общего: у них всех были разные формы, телосложение, цвет кож и гендер. Но кое-что их объединяло – рядом с каждой Финестрой стоял ее Фонте.

Что ж, по крайней мере, маэстро Паскуале, обучавшая Алессу искусству в первые ее годы пребывания в роли Финестры, отличалась выраженным талантом и могла дорисовать Фонте позже – и никто не заметит, что они позировали по отдельности. У гидов, по крайней мере, появится презабавная история, которой они смогут делиться с будущими посетителями Цитадели. Если Алессе, конечно, удастся найти Фонте, они одержат триумфальную победу на Диворандо и через месяц Цитадель будет стоять на своем месте.

Рената потерла лоб.

– С таким же успехом можно было бы закончить половину хоть сейчас. Полагаю, вы можете отдохнуть денек. – Согласие снова доставляло ей почти физическую боль. – Но я жду всех на следующий день на час раньше, где вы должны будете выложиться на все сто. И надеюсь, вы сумеете распорядиться своим выходным правильно.

Бросив яростный взгляд на портреты, Рената резко встала, отчего ее бордовые юбки зашелестели, и помогла Томо подняться на ноги, который отмахивался от благодарностей.

– Итак, – выдохнула Саида, когда они ушли. – Мы должны отпраздновать. Я рада, что потратилась на роскошное ассорти шоколадных канноли.

Коробка с выпечкой появилась из-под стула Саиды как по мановению волшебной палочки, и Фонте яростно набросились на сладости.

Йозеф, Нина и Камария взяли по одному угощению с собой. Калеб проглотил свое за один присест и схватил второе прежде, чем коробка добралась до другого конца стола.

– Они из «Иль Дилетто», – пояснила Саида. – Это пастичерия[16] твоей семьи, да?

Алесса застыла, заметив под большим пальцем знакомую эмблему.

– У Финестры нет семьи, – тихо произнесла она.

– Точно, – заикаясь, пробормотала Саида. – Конечно. Я знаю. Просто подумала…

– Погоди, – встрял Калеб набитым выпечкой ртом. – Твоего брата зовут Адрик Паладино?

У Алессы в горле встал ком.

– Я уже сказала, у Финестры нет…

– Да-да, – раздраженно отмахнулся Калеб. – Финестра возрождается нетронутой из священных чресл Богини. Понял. – Он слизнул каплю сахарной пудры с наманикюренного ногтя и прищурился. – Ты совсем на него не похожа. Разве что глазами.

Не имело смысла цепляться за историю ее божественного происхождения, если они не собирались ей подыгрывать.

– Не думала, что ты знаешь Адрика, не говоря уже о цвете его глаз.

Калеб слегка покраснел.

– Он повсюду. На него невозможно не натолкнуться.

Саида выглядела так, словно с удовольствием присвистнула бы, если бы умела. Она протянула коробку Данте.

– Вы можете разделить остальное. Идем, Калеб. Перед игрой в карты обязательно придется бороться за душ, и на этот раз я намерена победить.

– Пф-ф, – усмехнулся Калеб. – Если завтра нет тренировок, я ухожу.

Саида погналась за ним до двери.

– Мы не доиграли в «Чиамату»!

Голос Калеба эхом разнесся по коридору:

– Тогда переключитесь на «Скопу». Йозеф и Нина практически одно целое, они могут играть как пара.

Данте поднял коробку со сладостями и протянул ее Алессе, но она отказалась и принялась теребить свою изящную цепочку с маленьким серебряным кулоном.

– Ты тоже можешь идти, если хочешь. Я понимаю, когда ты брался за эту работу, не рассчитывал задерживаться надолго.

Данте загадочно на нее посмотрел.

– Да ничего.

Подобно тому, как другой человек прощупывает свой больной зуб, проверяя, не перестал ли тот болеть, она не удержалась и решила надавить:

– Уверен? Бьюсь об заклад, что чем ближе Диворандо, тем более дикими становятся вечеринки.

– Я похож на любителя вечеринок?

– Я понятия не имею, на кого ты похож. Знаю, что Данте не твое настоящее имя, ты читаешь много книг, избиваешь незнакомцев за деньги, запоминаешь пословицы на древнем языке и утверждаешь, будто ты ужасный человек, хотя не предоставляешь никаких тому доказательств. Ты, НеДанте БезФамилии, для меня абсолютная загадка.

Он наклонился вперед.

– А ты ненавидишь загадки, да?

– Вовсе нет.

– Ну, вот тебе правда. Мне не нравится большинство людей, поэтому я не получаю удовольствия от большинства вечеринок.

– Какой кошмар. Я вот любила вечеринки. И людей. Когда они меня не боялись.

Если подумать, доза сахара – именно то, что ей требовалось.

Не обращая внимания на ее вытянутые руки, Данте продолжил методично изучать разнообразную выпечку.

– Я тебя не боюсь.

Она победоносно вскинула кулак вверх.

– Минус один! Победа за мной.

Посмеиваясь, он отправил в рот слоеное пирожное.

Двадцать три

Lupo non mangia lupo.

Волки не едят волков.

Дней до Диворандо: 20

Алесса в своих покоях вслух рассуждала, что надеть на встречу с портретистом, а Данте, развалившийся в кресле с очередной книгой, полностью игнорировал эту тему.

Она рылась в своем шкафу, вытаскивая охапки рубинового шелка, серебристой тафты, фиолетового кружева, отчего на ширме, отделяющей кровать от гостиной, висело уже с полдюжины платьев, которые она надевала лишь раз или не носила вовсе.

Спустя несколько очень громких покашливаний и хрипов (и одного резкого, но искреннего стука ногой) Данте наконец поднял глаза ровно на то количество времени, чтобы ворчливо отдать свой голос за малиновое платье. Она не стала утруждать его расспросами об украшениях и обуви, но положила отобранные экземпляры рядом с нарядом, чтобы не пришлось лихорадочно выбирать их утром.

Вернувшись в гостиную, Алесса заметила маленькую книжку в кожаном переплете, оставленную приоткрытой на столике, подняла ее и пальцем провела по словам, выведенным на форзаце.

Per luce mia[17].

– Это для меня?

Данте оглянулся и резко выпрямился.

– Нет.

– Прости. – Она вернула книгу обратно. – Не хотела совать нос не в свои дела.

– Нет. Все в порядке. – На его скулах расцвел румянец. – Можешь посмотреть. Хотя она на древнем языке.

Алесса снова схватила книгу и открыла страницу наугад.

– O mangiar questa minestra o saltar della finestra, – прочитала она, запинаясь. – Что-то о священниках… выпрыгивающих из окон?

– Minestra – это суп. Съешь суп или выпрыгни в окно. Что значит «соглашайся или уходи».

– Вот как, – протянула она, закрывая книгу. – Я как раз задавалась вопросом, а не заучил ли ты книгу древних пословиц, и вуаля, вот она.

– На самом деле даже не одну. Святой человек, приютивший меня после смерти родителей, заставлял меня читать Вериту каждый день. А она была достаточно толстой, чтобы спрятать за ней другие книги.

– О. – Алесса прикусила губу. – И долго ты жил с ним?

– Слишком долго. Потребовалось три года, чтобы сбежать.

– Это ужасно. – Она хотела расспросить его, понять, через что ему пришлось пройти во время пребывания в плену и в последующие годы, но интуиция подсказывала, что настоящий друг перевел бы тему.

Кончиками пальцев она нащупала углубления на обратной стороне книги и, перевернув ее, увидела вытисненные на коже буквы.

Э. Люченте.

– Так и знала! – воскликнула Алесса. – Тебя зовут Эстис!

Данте покачал головой и слабо улыбнулся.

– Буква «Э» от имени Эмма. Она принадлежала моей матери.

– Черт, – надулась Алесса. – Ну, теперь я знаю твою фамилию. Люченте. Свет. А Данте значит…

– Непреходящий.

– Непреходящий свет, – размышляла она. – Мне нравится. Ты однажды назвал меня Luce mia.

Данте, негромко прочистив горло, скрестил руки на груди и расправил плечи.

– Она меня называла так.

Ее сердце болело за маленького мальчика, которым он когда-то был.

– Что сейчас читаешь? Что-нибудь хорошее?

Он устремил взгляд в ее сторону.

– Ты мне скажи. Нашел ее у твоей кровати.

– Отдай. – Кровь отхлынула от ее лица.

Но Данте притянул книгу ближе.

– Отдам. Просто одолжил на время. Вполне честная сделка.

– Так нельзя. Она моя. То есть не совсем моя. Я ее нашла. Она явно попала в библиотеку по ошибке, поэтому я ее изъяла. Чтобы выбросить.

– Зачем выбрасывать?

– Она… неприличная. – Покрасневшие кончики ее ушей облизал жар.

– Ну, кому-то она нравилась. Половина страниц исписана. – Его губы дернулись в язвительной усмешке.

Она заняла себя перекладыванием подушек.

– Мне-то откуда об этом знать.

– Если спросишь меня, выделены лучшие места.

Лучшие. Самые скандальные, хотел сказать он, но, поскольку Алесса не читала эту книгу и, следовательно, не загибала страницы, отмечая сцены для повторного чтения, она не могла ни спорить, ни соглашаться с его оценкой, и ублюдок это прекрасно понимал.

– Автор любит, а-ах, подробные описания, – продолжал он с невинным видом. – Вот хорошая реплика. «Когда принц-регент повернулся, чтобы обнажить свой королевский меч, леди ахнула. Такое впечатляющее оружие могло бы…»

Его перебила прилетевшая в лицо подушка. Хохотнув, он отбросил ее в сторону.

– Признайся. Сколько раз ты ее читала?

– Я же сказала, что не…

– Десять раз? Сотню?

– Ты ужасный человек, ты в курсе?

– О да. – Он прозвучал слишком серьезно, и Алесса заколебалась, задумавшись, не стоило ли ей извиниться, но тут выражение его лица изменилось, и Данте искренне улыбнулся, широко распахнув глаза. – Но я обязан выяснить, кого выберет наша бесстрашная героиня: принца или разбойника, так что не смей рассказывать концовку.

Алесса резко выпрямилась, демонстрируя надменную натуру Финестры во всей красе.

– Я бы не посмела. Только страшные люди рассказывают концовки.

– Верно. Ты ведь не можешь. Само собой. Ты ее не читала.

– Я ее не читала.

– Знаешь, здесь нечего стыдиться. – Он глянул на нее украдкой. – Это совершенно нормально.

– Читать?

– Получать удовольствие от таких книг. Может, ты и священный сосуд, но по-прежнему человек.

– Вроде как.

Он подался вперед.

– Абсолютно точно. С титулом или без, с властью или без нее, ты все равно человек. Не позволяй этой святой чепухе забивать свою голову.

– Святой чепухе?

Он отмахнулся от ее возмущенного протеста.

– Возноси своих богов и богинь на пьедесталы, если хочешь, но ритуалы, правила, изоляция? Ты же знаешь, что им это не нужно, правда? Вериту писали смертные. Мужчины в основном. А у нас есть вредная привычка запирать тех, кого мы боимся. Ничто так не пугает могущественных мужчин, как более могущественная женщина.

Алесса не представляла, зачем кому-то могла понадобиться ее сила, как и не понимала миллиона других вещей, которые творят люди, поэтому не стала возражать. Даже в голосе Адрика она услышала зависть, когда разговаривала с ним последний раз.

Данте бросил на нее многозначительный взгляд.

– Если какие-то пункты сделки тебя не устраивают, игнорируй их. Блюди те традиции, которые необходимы, и отбрось остальные. Будь смелее.

– Смелее, значит? – Она схватила книгу со стола. – В таком случае я ее забираю!

Хохот Данте следовал за ней по пятам.

– Они вроде обсуждали карточные игры, – напомнил он, подходя к ней сзади. – Тебе следует пойти.

– Я терзала их целый день. – Алесса разгладила юбки. – Не уверена, что они будут мне рады.

– Не узнаешь, пока не попробуешь, – возразил он. – Хочешь завести друзей? Иди к ним.

– Я не стану заставлять их дружить со мной.

– Ха! Но меня ты втягиваешь в дружеские отношения силой. – Положив руки на спинку ее стула, он наклонился к ее уху: – Ты же не боишься?

Алесса с праведным негодованием вскинула голову, хлестанув Данте волосами по лицу.

Засмеявшись, он смахнул несколько прядей со своей щеки.

– Ты пахнешь как фруктовый сад.

– Я пахну божественно, премного благодарна. Бабушка изготавливает для меня мыло и скрабы из домашних лимонов и морской соли. Полезно для цвета лица.

– Буду иметь в виду. Тебе позволили навещать бабушку с дедушкой?

– Нет. Мне не позволяют даже писать им, но в правилах не оговорено, у кого я могу делать покупки. Поэтому раз в несколько месяцев заказываю у нее корзинку, а бабуля пишет секретные записки на внутренней стороне упаковки.

– Я начинаю понимать, откуда у тебя бунтарская жилка.

– Меня назвали в ее честь, и я унаследовала склонность подбирать бездомных животных. Встреть она тебя, и заставила бы слопать не одну тарелку пасты и отругала бы за то, что ты слишком привлекательный.

– Считаешь меня привлекательным?

– Нет, – щеки Алессы порозовели. – Но она бы посчитала. И не вынуждала бы тебя общаться. Если она не напевает себе под нос, то разговаривает сама с собой, из-за чего невозможно вставить даже слово. Мой дедуля глухой, и она постоянно забывает, что другие – нет.

– Зна-а-ачит, – протянул он, – она пожилая версия тебя?

– Полагаю, ты не собирался делать мне комплимент, но я его приму.

– Что угодно, лишь бы укрепить твою самооценку, luce mia. Давай, пошли.

Она не шевельнулась.

– Вперед и с песней, солдат.

Она вцепилась руками в подлокотники и лодыжками обхватила ножки стула, но Данте наклонил его, отчего у нее не осталось выбора, кроме как подняться, – либо рухнуть на пол.

– Я тебя презираю.

– Переживу.

Они двигались по коридору, следуя на хохот над шутками, которых она раньше не слышала, и голоса становились все громче. Все, о чем Алесса мечтала годами, находилось прямо за дверью, и ей нужно было лишь постучать.

Ужас. Надежда. Две стороны одной медали, вращающейся слишком быстро, чтобы отличить их друг от друга.

Алесса подняла руку, задержав ее на весу, пока та не заболела, и опустила.

– Я не могу.

– Как ты собираешься встретиться лицом к лицу с роем скарабео, если боишься даже в дверь постучать?

– Ворваться на светское мероприятие без приглашения – хуже, чем сражаться не на жизнь, а на смерть.

– Просто поздоровайся.

Алесса съежилась от очередного взрыва хохота по другую сторону.

– Хорошо, постучусь я.

Алесса двинулась, чтобы преградить ему путь.

– Не смей. – Он навис над ней, и она совершенно не угрожающе пригрозила ему пальцем.

– Трусиха, – поддел он ее, усмехнувшись.

Дверь распахнулась, и Алесса, развернувшись, обнаружила в проеме не менее перепуганную Саиду, схватившуюся за грудь.

– Финестра. Что-то не так?

Сидящий за ее спиной Йозеф уронил на пол колоду карт, а Нина исполнила неловкий танец, стараясь не пролить на стол напиток, который толкнула в спешке, когда подорвалась на ноги. Если за пределами Цитадели она была хоть наполовину такой же неуклюжей, Йозефу, вероятно, постоянно приходилось использовать силы, чтобы не промокнуть.

– Нет. Все в порядке. – Алесса разгладила юбки. – Хотела узнать, не нужно ли вам чего-нибудь.

Фонте представляли собой живописную картину: они смотрели на нее как семейство мышей, столкнувшееся с кошкой, которая отыскала их логово.

Саида ошеломленно моргнула.

– Не думаю, что нам что-то нужно. Что скажете?

Они отрицательно покачали головами.

Алесса закивала. А когда поняла, что это продолжается чрезвычайно долго, резко остановилась.

– Превосходно. – Еще один полукивок. – Что ж. Ладно. Приятного вечера.

– И тебе.

– Спасибо.

Саида затворила дверь, но не задвинула засов. Блеснул луч надежды.

Данте поджал губы.

– Ладно. Может, стоило принести с собой что-то расслабляющее.

– Нине всего пятнадцать.

– Печенье для нее и алкоголь для остальных.

– Мог бы предложить это до того, как я приперлась сюда, как идиотка.

Они направились обратно в ее комнаты, и Данте покосился на нее.

– Эй, очко за старания.

Она бросила на него наигранно хмурый взгляд.

Сдерживаемой нервной энергии деваться было некуда, поэтому, когда Данте, поиграв бровями, отыскал еще один любовный роман, она отказалась подыгрывать.

– Она хорошая, – сказала она. – Но я запрещаю тебе погружаться в нее прямо сейчас.

– Запрещаешь? Думаешь, можешь отдавать мне приказы?

– Я постоянно отдаю тебе приказы. Это ты им не подчиняешься. – Она бросила взгляд в его сторону. – Данте, ты мой единственный друг.

– А ты, кажется, мой. – Данте ущипнул себя за переносицу. – Богиня, это жалко, не так ли?

– Главное – качество, а не количество. Теперь я попрошу очень вежливо, и ты должен согласиться.

– На что?

Она хлопнула в ладоши.

– Поиграй со мной.

Данте сощурился, и она улыбнулась еще шире. Если он собирался дразнить ее из-за чтения пикантных романов, она намеревалась отвечать ему, добавляя непристойные намеки в каждую фразу.

– Хорошо, – наконец сдался он, все еще изучая ее. – Мне сделать набег на библиотеку или у тебя припрятано что-то здесь?

– Я Финестра. Богами избранная воительница.

– Это значит нет?

– Просто даю понять, что было бы неуместно… – Алесса взобралась на кухонную стойку и, потянувшись для открытия самого дальнего шкафчика, отодвинула буханку черствого хлеба в сторону. – Крайне неуместно хранить спиртное в моих покоях.

Проще всего было дотянуться до пыльной бутылки лимончелло, которую она забыла охладить, и Алесса вытащила ее, что он рассмотрел. Данте приподнял бровь. Она вернула бутылку назад.

Прикусив язык, она подтолкнула кончиками пальцев тяжелый графин и приготовилась поймать его другой рукой, как только тот опрокинется через край.

Длинные загорелые пальцы схватили его прямо у ее лица, и Алесса отдернула руку. Прижавшись спиной к шкафчикам, она повернулась, чтобы отругать Данте.

И лишилась дара речи.

Он стоял так близко к кухонной стойке, что практически примостился между коленями Алессы, его темные глаза оказались прямо перед ее лицом, и ей не составило труда сосчитать в них вкрапления золота.

Его взгляд упал на ее губы.

– Назад, – пискнула она. – Мне не нужна на совести еще одна смерть.

Удерживая графин с большей осторожностью, чем он проявлял за свою жизнь, Данте развернулся и прислонился к стойке, все еще стоя слишком близко.

– Я был бы сам виноват, не так ли? – Он вытащил пробку и сделал глоток. – О, вкусно.

– Мне все равно пришлось бы жить с чувством вины и искать нового телохранителя. – Алесса выбрала два стеклянных бокала и спрыгнула на пол. Она бросила на него выразительный взгляд. – Они именуются бокалами для напитков.

– Очаровательно. – Он протянул ей графин, вздохнул, когда она отвергла предложенную тару, и поставил его на стол.

Алесса налила себе немного, а затем закупорила бутылку и прижала ее к груди. Заложник.

– Давай сыграем в игру.

– А?

– В игру. – Отвлечение от ее социального провала.

– В какую?

– Игру на выпивку. – Она сделала глоток, как подобает леди, и позволила вызову повиснуть в воздухе.

Он рухнул на стул, который с громким стуком облокотился о столик.

– Слушаю.

– Правда или вызов. Когда до тебя доходит очередь, ты выбираешь.

Данте откинулся на спинку, приподнимая стул на задних ножках и всем своим видом показывая скептическое отношение к происходящему. В один прекрасный день он сядет в лужу, и она надеялась, что в этот момент очутится рядом.

– Если не выполняешь задание или не отвечаешь на вопрос, то пьешь.

Его губы медленно растянулись в улыбке.

– Согласен.

– Ты собираешься на все отвечать «нет», правда?

– Ага. – Передние ножки стула с глухим стуком опустились на пол.

– Нет уж. – Она крепче сжала графин. – Я не налью, пока ты не согласишься принять активное участие.

Он щелкнул пальцами, чтобы она продолжила наливать.

– Отлично. Но я не собираюсь называть свое имя.

– Не может же оно звучать так плохо.

– А я не говорил, что оно плохое.

– Так или иначе, но я вытяну его из тебя. Теперь это моя жизненная миссия. Ничто меня не остановит. Ни тиски для больших пальцев, ни пытки. Вот увидишь.

– С удовольствием понаблюдаю за попытками.

– Боишься щекотки?

– Ни капли.

– Я бы поспорила. Держу пари, ты хихикаешь, как школьница. – Алесса бросила на него лукавый взгляд. – Я удвою зарплату, если скажешь.

В его глазах заиграли смешливые искорки.

– Никакие деньги не сравнятся с радостью победы над тобой. Я унесу свое имя в могилу.

– Ой, да ладно тебе.

Он задумался.

– Ладно. Думаю, я смогу назвать его на смертном одре.

– Значит, я теперь с нетерпением жду два события.

– Так мы играем или нет?

Поддразнивать его оказалось приятно, но она не могла рисковать тем, что он передумает.

– Начнем с простого. Самое красивое место, которое ты когда-либо видел?

Он слегка поджал губы.

– Небольшой пляж на дальней стороне острова.

Ее сердце сжалось.

– На что он похож?

Он приподнял свой стакан, после позволив тому со звоном упасть на столик, и повторил это снова.

– На пляж.

– Какой пляж?

– Тот, где суша встречается с морем, – протянул он, упиваясь ее раздражением.

Она встряхнула бутылку, и содержимое заплескалось о стеклянные стенки.

– Развлеки меня. Я не посещала пляжи много лет.

Он возвел глаза к потолку.

– Высокие скалы с обеих сторон. К нему ведет узкая тропа, поэтому большинство решит, что оно того не стоит. Но вода… – Он замолчал, и на его губах застыла задумчивая улыбка. – Подобного цвета я нигде не видел.

– Звучит идеально, – выдавила она, тяжело вздохнув. Алесса наградила его скупой порцией напитка и сунула бутылку между бедер, в самое безопасное место на земле. – Мой вопрос?

– Если бы ты могла что-то сделать до Диворандо, что бы это было?

– Легко. Научиться контролировать силу и перестать убивать людей.

– Нет-нет. Игры должны быть веселыми. Выбери что-нибудь поинтереснее. – Данте поднес бокал к губам.

– Потерять девственность.

Данте поперхнулся. Раскрасневшийся и с выступившими на глазах слезами, он стучал себя по груди.

– Лучше?

– Намного, – прохрипел он. – Вызов.

– Хм-м. Скажи что-нибудь приятное о Калебе.

– Не-а. – Данте опрокинул содержимое своего стакана.

– Притормози, – запротестовала она, хохотнув. – Будешь пить так быстро, и игра закончится через пять минут.

– Нет. Железное здоровье. – Он похлопал себя по упругому животу. – Итак, Калеб. Ему подходит сила управления электричеством.

– Почему?

– Когда-нибудь оказывалась рядом с разрядом молнии? Не весело.

– Тебе жутко не везет.

– Ударило не прямо в меня. Еще я сломал семь костей, в том числе нос, получал ножевые ранения, ожоги и чуть не лишился пальца.

Она поморщилась.

– Боги, должно быть, действительно тебя ненавидят.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Тогда нас двое.

Он усмехнулся.

– Ты спасительница. После Диворандо тебе и работать не придется. О тебе будут слагать сонеты.

– Или убью всех оставшихся Фонте на острове и оставлю жителей Саверио умирать. Это будет только моя вина. – Алесса прижала прохладный, запотевший стакан к щеке. – Ненавижу причинять людям боль.

– Да ты что? А так и не скажешь.

– У меня одна работа. Одна. Почему я не могу ее выполнить?

Он окинул ее оценивающим взглядом, закусив нижнюю губу.

– Ты сказала, что изголодалась.

– М-м?

Алесса прекратила пялиться на его рот, но его глаза – теплые и темные, как растопленный шоколадный торт с ирисками, – мешали сосредоточиться.

– Ты говорила, что, прикоснувшись к первому Фонте, почувствовала голод. Ты когда-нибудь ощущала настоящий голод?

Она сморщила нос.

– Все его ощущали.

– Не тот, когда ты пропустила ужин, а истинный голод. Настолько зверский, что ты готова давиться грязью, лишь бы заполнить дыру в животе.

– Полагаю, что нет.

– В общем, когда ты настолько голодна и в твоих руках вдруг оказывается еда, ты понимаешь, что тебя, скорее всего, стошнит, если набросишься на нее, но поделать ничего не можешь.

Алесса уставилась в свой стакан, словно в нем таились ответы, однако все, что обнаружила, – это собственное искаженное отражение.

– Ладно…

– Потому тебя и заточили здесь, да? Чтобы напомнить о связи и общности, отняв их, верно? – Данте дождался, когда она поднимет глаза, и выдержал ее взгляд. – Тебя морили голодом, и ты наелась при первой же возможности.

Тревога тяжелым грузом залегла у нее в животе.

– Хочешь сказать, я убиваю людей, потому что мне так душераздирающе одиноко, что я готова их поглотить? Потому что от этого не легче.

– Я хочу сказать, что ты не виновата.

У нее сжалось горло.

– В книгах смерть от одиночества описывается крайне романтично, но убивать других силой своего одиночества? Вот это я понимаю – талант.

Данте наклонился вперед, опираясь локтями о стол.

– Может, если бы ты сняла напряжение, то обрела бы некий контроль.

Ее губы дрогнули.

– Как легкий перекус перед основным блюдом?

– Вроде этого. – Данте побарабанил пальцами по столу. – Тебе можно заводить животных?

– Животных?

– Маленьких? Пушистых? Домашних животных. – Он изобразил, как царапает воздух. – Вроде кошки.

Алесса сделала глоток виски, закашлявшись, когда оно обожгло горло.

– Значит, ты предлагаешь завести мне кошку. Чтобы заполнить зияющую пустоту в душе. Кошку.

– Почему нет? Может, ты стала бы лучше видеть в темноте.

– Или убила бы кошку.

– Думаешь? – удивился он. – Их кожа покрыта мехом.

– Не знаю, да и выяснять не хочу. Если я убью милого маленького котенка, то никогда себе этого не прощу.

– Из-за кошки? Ты и так…

– Убила троих? Ты это хотел сказать?

У Данте хватило порядочности выглядеть смущенно.

– По крайней мере, они согласились. Животное согласия дать не может.

Данте по-прежнему выглядел задумчивым. Алесса предупреждающе вздернула палец.

– Если я завтра проснусь и обнаружу в покоях кошку, вас обоих выставят на улицу.

Он засмеялся, потянувшись за ее стаканом, потому что его опустел, но она шлепнула его по руке.

Была ли в его словах истина?

Алесса всегда верила, что должна принять свою изоляцию, винила себя за то, что позволяла одиночеству заполнять пространство, предназначенное для божественности, но слова Данте заставили ее усомниться.

Возможно, все это время она боролась с течением, плыла не в том направлении.

Алесса уже столько раз порезалась о лезвие надежды. Будет ли она дурой, если потянется снова?

Двадцать четыре

I frutti proibiti sono i più dolci.

Запретный плод сладок.

Дней до Диворандо: 20

Около полуночи Алесса ткнула пальцем в свою блузку. Она что-то пролила. В какой-то момент. Но не помнила, что именно. Она поднесла расплывающийся перед глазами палец к носу – упс, к щеке. Нет, все-таки к подбородку.

– Это не виски, – слова прозвучали сдавленно.

Развалившийся в кресле Данте перекинул одну ногу через подлокотник и, открыв рот, закрыв один глаз и прищурившись, осматривал резную деревянную статуэтку, которую держал перед собой.

– Нет, это вода, которую я велел тебе выпить час назад. Ты пролила половину на свое платье, и та, подобно реке, растеклась между грудями.

Алесса усмехнулась.

– Неправда. Не проливала я, а даже если бы и пролила, тебе не следует обсуждать бюсты леди.

– Бюсты? – Он уронил статуэтку, бесценную семейную реликвию возрастом не менее двух столетий, на подушку рядом с собой. – Сомневаюсь, что можно говорить «бюсты».

Алесса стояла, высоко задрав подбородок, в ожидании, когда комната прекратит вращаться.

– Только так и нужно. Бюсты почти всегда идут парой.

– Груди идут парой, но сомневаюсь, что бюсты, – кто вообще так говорит? Можно использовать во множественном числе. Две груди, один бюст. Например, у меня две ноги, но одна промежность, что-то в этом роде.

– Не знала.

– Грамматику?

– О твоей промежности. И ты не должен обращать внимание, когда девушка проливает воду в зону декольте.

– Я и не обращал, – заявил Данте. – Но ты визжала, как тебе холодно. А затем выхлебала еще один стакан виски, так что сомневаюсь, что вода поможет. – Он долго таращился на свой стакан. – Чья сейчас очередь?

– Кажется, моя.

– Спой что-нибудь.

– Пас. Я ужасно пою. – Следующую порцию она опрокинула в себя слишком легко. – Лучше спой ты.

Алесса не думала, что он согласится, но его голос – текучий, как медовый виски, – разнесся по комнате:

– На корабль красавицу я пригласил.

О боги. Обжигающий алкоголь и теплота его голоса растопили нечто внутри нее.

– Чтобы море ее приласкало.

Так. Это было нечестно.

– А вернувшись на берег, красавице, – Данте вдохнул, в его глазах мелькнул лукавый блеск, – приласкать меня было мало.

Алесса откинула голову и залилась смехом.

– О, брависсимо. Ангельский голос для дьявольской песни.

– Grazie[18], – он склонил голову. – Твоя очередь.

– Я не пою.

– Тогда любимый цвет.

– Зеленый, – ответила она. – Ты ужасно играешь. Моя очередь. Скольких людей ты целовал?

Данте, задумавшись, поморщился.

– Семь. Нет, восемь. Подожди, а близнецы считаются за одного или двух?

– Близнецы – абсолютно разные люди, так что, разумеется, за двоих. И это отвратительно. Тебе не следует целовать родственников.

– Они же не мои родственники. И я никогда не отказываю в поцелуе хорошенькой девушке.

Тогда удивительно, отчего цифра не оказалась больше. Алесса бы первой встала в очередь, не будь она такой смертоносной – даже невзирая на его не самый приятный характер. Хотя выпивший Данте практически очаровывал. Или ее моральный компас дал сбой. Виски искажал все вокруг, поэтому алкоголь, вероятно, сгладил и его недостатки. Даже ее стакан накренился. А может, накренился пол. Или она. Трудно сказать.

На чем они остановились?

Алесса собрала свои разрозненные мысли в кучу.

– Наверное, и я не отказалась бы, знай заранее, что это не обернется трагедией. Моя единственная попытка прошла не очень хорошо.

Данте лениво ухмыльнулся.

– Требуется практика.

– Тогда добавь поцелуи в список действий, которыми я не овладею.

– Да брось, – он махнул рукой. – Уверен, рано или поздно ты разберешься со смертельными прикосновениями.

Алесса хихикнула, заглушая еле слышимый голосок, предупреждающий ее о том, что завтра поутру она об этом пожалеет.

– Гипо-гипер-гипотетически, если бы не эта высокая вероятность мучительной смерти, ты бы захотел поцеловать меня?

– Гипотетически? – Ему удалось произнести слово четче, пусть и ненамного.

– Разумеется.

– По правде говоря, трудно забыть о вероятности мучительной смерти. – Он чокнулся своим бокалом о ее.

– Гипотетически же. – Алесса, попытавшись пнуть его, едва ли задела ногу. – Тебе даже не придется пробовать. Неужели так сложно притвориться, что ты считаешь меня привлекательной?

– Ты спрашивала не об этом.

– Хочу изменить свой вопрос. – Она заправила волосы за уши. – Ты считаешь меня привлекательной?

– Да. Любимая еда?

Алесса с чрезмерно раздутой гордостью взмахнула волосами. Несомненно, она заработала дополнительное очко за то, что вытянула комплимент из его упрямых уст.

– Все еще не настоящий вопрос.

– Я пытаюсь направить нас в безопасные воды. Самый большой страх?

– О, безопаснее некуда, – нахмурилась девушка. – Что мы все умрем.

– Скучно.

– И что виновата буду я? Кажется, это пугает меня гораздо больше, чем смерть. Наверное, я ужасный человек.

– Не мне судить. – Он побарабанил пальцами по стакану. – Любимое хобби?

– Помимо случайного убийства людей? Никакого. Возможно, следует научиться вязать.

– Ты унылый пьяница, ты в курсе?

– Дальше твоя очередь. Не слишком поздно задумываться о кошке?

– Ах, так ты принимаешь мою теорию?

– Что я настолько одинока, что высасываю жизнь из своих партнеров? Конечно, почему бы и нет. – Ее дыхание участилось. – Мне может понадобиться не одна кошка.

Данте поставил стакан и поднялся на ноги.

– У меня есть идея.

– Что ты делаешь? – Алесса попятилась назад.

– Собираюсь обнять тебя ради спасения мира.

Она так резко сорвалась с места, что опрокинула стул.

– Нет. Это плохая идея.

– Ты покрыта с ног до подбородка, а я на целую голову выше. Тебе придется подпрыгнуть и врезаться в мое лицо, чтобы причинить вред.

Встав за разделявший их диван, она напустила на себя самый строгий вид.

– Это слишком опасно.

– Ты хочешь чертовых объятий или нет?

«Отчаянно».

Она сглотнула.

– Перчатки.

Он вытащил их из заднего кармана, довольно качая головой. Но стоило ему сделать шаг вперед, как Алесса отскочила назад.

– Лицо.

Данте закатил глаза, но осмотрелся по сторонам и обнаружил кучу многокрасочных шарфов, висящих на крючках у двери. Схватив ярко-фиолетовый, он заправил один конец за воротник и обмотал материей всю голову. Пальцами, обтянутыми перчатками, он поправил складки, чтобы иметь возможность хоть что-нибудь видеть.

– Черт возьми, куда ты делась?

Алесса прикусила язык.

Виднелся всего один темный глаз, и Данте приглашающе раскинул руки и принялся ждать.

Смелость, отчаяние или глупость от нетрезвости толкнули ее в его объятия.

В тот момент, когда они соприкоснулись, каждая мышца в ее теле напряглась так сильно, что она не смогла бы пошевелиться, даже если бы захотела.

Он был теплым.

Это все, о чем Алесса могла думать. Забыла, какие люди теплые.

Она попыталась положить руки ему на спину, но тут же решительно отдернула их. Данте прижал ее к себе, крепко и бесстрашно, и она предприняла еще одну попытку поместить ладони на его распрямленную спину.

Потихоньку, мышца за мышцей, девушка расслаблялась, пока наконец не прижалась щекой к его груди.

Прежде бившееся спокойно сердце начало колотиться.

Алесса искала в себе силы пошевелиться, при этом не вызывая опасений за его безопасность, но он не отстранился, – а ей еще никогда не было так хорошо. Никогда. Она официально признала, что эти объятия – лучшее, что с ней случалось.

«Ты жалкая».

Плевать. У нее возникло ощущение, будто она вечность пребывала под водой и только сейчас сделала жизненно необходимый глоток воздуха. Прижавшись щекой к его твердому телу, убаюканная теплом и уютом, она позволила миру исчезнуть, защитным стенам разрушиться в его крепких руках…

Она вскинула голову. Когда Данте заговорил, его грудь задрожала:

– Ты там уснула, что ли?

Алесса медленно моргнула.

– Может быть.

– Серьезно?

– Всего на секунду.

– Ха. Обычно, обнимая женщину, мужчина желает немного другого, но, полагаю, это хороший знак?

Девушка кивнула и щекой потерлась о ткань его рубашки.

– Лучше? – спросил он. – Удовлетворена?

«Удовлетворена?» Даже не близко.

«Лучше?» Однозначно.

Алесса пробормотала что-то, по-видимому, бессмысленное.

– Что? – Приобнимая ее одной рукой, другой Данте силился поправить нелепый шарф.

– Ничего. – Она прижалась к нему теснее. – Не волнуйся, отпущу через минуту.

Данте сделал паузу.

– Не торопись.

Отступив назад, Алесса слегка пошатнулась.

– Пожалуйста, назови свое имя.

Он потер губу.

– Давай договоримся. Ты спасаешь мир, а я раскрываю свое имя. Как тебе такая мотивация?

– Кажется, достаточно высокая плата за желание узнать общую информацию о своем работнике.

– Соглашайся или уходи. – Данте зевнул. – Я собираюсь принять душ. Пей больше воды. Потом поблагодаришь.

Алесса проковыляла к раковине, чтобы наполнить большой стакан водой. Еле волоча ноги, добралась до кровати, подавив желание рухнуть прямо на матрас.

Ее ночнушка лежала в шкафу в ванной комнате, но она не собиралась врываться, пока там мылся Данте, поэтому разделась до белья и, отшвырнув платье в сторону, забралась в постель. Алессе пришлось извернуться, и она потянулась за стаканом, одновременно удерживая простыню на груди.

Половину содержимого она влила в себя почти силой. Чтобы допить остальное, требовалось больше мотивации. Она нахмурилась, уставившись на теплую жидкость. Лед хранился на другом конце комнаты, и ей пришлось бы успеть пересечь ее до возвращения Данте, – очень плохая идея в трезвом состоянии, но заманчивая в нынешнем.

Впрочем, сойдет и теплая вода из-под крана.

Она как раз собралась с духом, чтобы сделать очередной глоток, как из ванной комнаты вышел Данте в одном лишь полотенце.

Алесса отодвинула стакан от все еще приоткрытых губ.

– Прости. Забыл сменную одежду. – Он склонил голову набок. – Ты в порядке?

Ох. Она пялилась. И даже не думала прекращать. Алесса подняла руку.

– Не двигайся.

Данте оглядел комнату, выискивая проблемы, а затем скрестил руки на груди.

– И зачем мне стоять?

– Ты посоветовал мне быть смелее.

– И?

– В моих покоях полуголый мужчина, и я смело на него смотрю.

Он озадаченно провел пальцами по волосам.

– Я… имел в виду кое-что другое.

– Нельзя диктовать людям, как пользоваться советами. Над другими смелыми поступками поработаю позже. А пока просто поглазею. Если только ты не стесняешься.

– Стесняюсь? – Данте провел языком по зубам, не скрывая своей улыбки. – Это вряд ли. – Подняв руки, медленно покружился. – Вот. Насмотрелась?

Опасный вопрос.

– Полагаю, теперь я позволю тебе одеться.

Парень фыркнул.

– Как будто ты смогла бы меня остановить.

– Я могу убить тебя одним мизинцем.

– Весь дрожу.

Алесса швырнула в него подушку, но Данте поймал ее и, сунув под мышку, направился к стопке чистой одежды, разложенной на диване.

– Продолжай швыряться и скоро будешь спать на одном матрасе.

Она опустилась на груду подушек с широкой улыбкой на губах. По крайней мере, хоть один человек относился к ней как к обычной девушке. Финестра получила больше, чем смела мечтать за очень долгое время.

Двадцать пять

Le bestemmie sono come la processione: escono dal portone e ritornano dallo stesso.

Проклятия подобны парадам: они возвращаются туда, где взяли начало.

Дней до Диворандо: 19

Алесса умирала. Другого объяснения у нее не нашлось. Череп, казалось, намеревался расколоться надвое, и она почти не сомневалась, что голова для такого не предназначалась. Она взмахнула рукой, желая ухватиться за что-нибудь, что поможет ей подняться, но лишь разрезала воздух.

Данте поймал ее за локоть.

– Спокойно.

– Сколько раз тебе… – Она отдернула руку, но не смогла вырваться и сдалась, осознав, что взмахами заставляет мир кружиться еще больше.

– Расслабься. Я в перчатках, а на тебе длинные рукава и перчатки.

– В мировой истории нет менее эффективного способа воздействия на человека, чем попросить его расслабиться. – Алесса выдернула руку. – Голова раскалывается.

– Надо было пить больше воды.

Она нащупала стену и прижалась лбом к камню.

– Я умираю.

– Не умираешь. У тебя похмелье.

– Почему у тебя его нет?

– А ты хочешь, чтобы было?

– Да. Очень. Очень сильно.

– А я-то думал, мы друзья.

Так ли это? У нее не было друзей с тринадцати лет, но, возможно, взрослые заводили дружбу именно так: напивались и совершали идиотские поступки. Из-за болезненной пульсации в голове не получалось даже думать – потому что у пульса вдруг возник отчетливый звук, – и она решила рассуждать неторопливо. Долг ждал, нравилось ей это или нет.

– Иногда лучшее лекарство – употребление небольшого количества яда. В бутылке немного осталось.

Она поперхнулась.

– Похоже на совет, выдуманный алчным владельцем паба.

– Вставай, тебе нужно поесть.

Когда Алесса заняла свое место, ее желудок совершил акробатический трюк. На лбу выступил горячий и одновременно липкий пот. Убедившись, что никто на нее не смотрит, она прижала стакан с водой к щеке и вздохнула, ощутив приятную прохладу.

Данте положил на тарелку обычную булку, взглядом велев девушке есть, и вернулся на свой пост у двери.

Алесса отодвинула ее и несколько раз сглотнула.

Калеб уже сбежал на целый день, а остальные Фонте поглощали свою выпечку и запивали ту соком, явно стремясь поскорее начать выходной.

– Вечер прошел слишком весело? – усмехнулась Камария, пока Нина болтала с Йозефом о том, какую службу в храме следует посетить или стоит сходить на все, чтобы обеспечить полную безопасность.

Алесса несчастно таращилась на свою вилку.

– Какие планы на вторую половину дня, Финестра? – поинтересовалась Саида. – Идешь куда-нибудь после портретной сессии?

Алесса окончательно отказалась от идеи съесть хоть кусочек.

– Мне некуда идти.

– Ох. – Саида прикусила губу. – Прости.

В собственном расписании ее утешало только одно: чтобы пережить сегодняшний день, требовалось просто сидеть.

Ей и так приходилось несладко.

Ввиду того, что маэстро Паскуале не могла прикасаться к своей модели, то на выбор удовлетворяющей ее позы ушел целый час, да и Алесса воспринимала указания хуже обычного.

Седовласая, слегка андрогинная обладательница очерченных скул смело могла бы стать одной из собственных скульптур. Маэстро к тому же отличалась сдержанным чувством юмора, и Алесса никогда не понимала, шутит художница или нет, но для себя решила просто никак не реагировать.

Маэстро Паскуале наконец подошла к мольберту и, пока наносила первоначальный набросок, расспрашивала бывшую ученицу о сфумато[19] и светотенях, одновременно приказывая наклонять голову, выгибать спину, поднимать, а затем опускать подбородок.

Задолго до того, как художница объявила об окончании дневной сессии, Алесса уверилась в том, что сидеть – самая трудная задача из всех возможных. Отдушиной служил только изумленный взгляд Данте, который не сводил с нее глаз, с тех пор как она явилась сюда в красном вечернем наряде.

– Прекрасное contrapposto[20], – обратилась маэстро Паскуале к Данте, который наблюдал за пыткой с безопасного расстояния. – Финестра, видишь плавную линию ноги, как полуоборот его туловища подчеркивает плечи и бедра?

Данте немного встревожился, а Алесса задумчиво кивнула.

Маэстро Паскуале щелкнула пальцами.

– Ты должен прийти в студию и позировать для моей следующей скульптуры.

– Сходи, – процедила Алесса сквозь стиснутые зубы, чтобы в третий раз не испортить изгиб своей шеи. – Маэстро Паскуале славится вниманием к анатомическим деталям.

– Это правда, – подтвердила маэстро и начала собирать свои вещи. – Еще я хорошо плачу, но не смей приходить, если ты скромный лютик.

Алесса потерла шею.

– О, Данте уверил меня, что он не из застенчивых.

– Превосходно. Вот моя визитка. Финестра, это была большая честь для меня. Я вернусь, когда Фонте будет назначен. – Она вручила Данте позолоченный листок бумаги и вышла из сада.

Данте бросил карточку Алессе.

– Ты только что предложила меня добровольцем на роль обнаженной модели?

Алесса подняла карточку с травы.

– Ты и так большую часть времени стоишь и хмуришься. С тем же успехом мог бы получать за это деньги.

– Ты платишь мне за это, и снимать одежды нет необходимости.

Когда они добрались до четвертого этажа, Данте остановился.

– Ты не против, если я кое-куда отлучусь? Если запрешься внутри, то будешь в безопасности. Я ненадолго.

Стоило подумать о том, что остаток дня она проведет в одиночестве, запершись в своих покоях, пока остальные проводят время с семьей и друзьями, как сердце и желудок Алессы устроили соревнование, кто быстрее создаст ей проблемы своей дисфункцией. Даже у Данте в выходной нашлись дела поважнее, чем оставаться с ней.

– Собрался в гости к кому-то особенному?

– Нет. Нужно кое-что проверить.

– Забыл потушить фонарь?

– Что-то в этом роде.

Грядущий день обещал пройти тихо и одиноко, но она натянула дежурную улыбку и пропустила его вперед.

– Сначала покажу тебе ограждение, которое нашел… – Данте напрягся, как только они очутились в ее покоях. – Стой. Здесь кто-то был.

Алесса принялась озираться во всех направлениях, но ничего необычного не увидела, разве что блюдо с лимонно-вербеновым печеньем на столе. Она учуяла пряный аромат, а поверх выпечки заметила завитки засахаренной лимонной цедры.

– Все в порядке, – сказала она, выдыхая. – Кто-то принес угощения.

– Разве слуги не оставляют еду в коридоре? – спросил он. – У скольких людей есть ключи от твоих покоев?

– Не знаю, – нахмурилась она. – Кто-то приходит менять постельное белье, и убирать, и… – Она поежилась под его осуждающим взглядом.

– Мы меняем замки. – Данте первым добрался до блюда и схватил печенье, чтобы понюхать.

Алесса скрестила руки на груди.

– Ты их и облизать собираешься или я могу взять одно?

Данте откусил небольшой кусочек и быстро выплюнул его в руку.

– Волчеягодник.

– Чего?

– Волчеягодник книдийский. Ужасный на вкус яд, много бы ты не съела и не умерла, но даже от нескольких укусов пожалела бы. Спасибо убийцам-дилетантам.

Она села с рваным выдохом.

– Откуда ты знаешь, каков яд на вкус?

– Я был глупым ребенком. – Он высыпал остальную выпечку в мусорное ведро и, осмотрев поднос, на всякий случай выбросил и его. – С этого момента еду тебе приношу только я. Одна из кухонных служанок настаивала показать мне окрестности. Я поговорю с ней.

По всей видимости, отравление от рук бродяг было обыденным делом в жизни Волка.

Или нет.

Данте постучал ножом по бедру.

– Черт возьми. Не нравится мне оставлять тебя без защиты.

– Тогда возьми с собой.

– В городе опасно.

– Как и в Цитадели, видимо. Мои родители – пекари. Они могут знать, кто испек печенье. Сомневаюсь, что они укрывают убийц в кладовке, так что, пока ты будешь занят, я побуду у них.

– Даже не знаю… – Данте нахмурился.

– Никто меня не узнает. Я не оденусь как Финестра, да и половина стражников сейчас спасает припасы на затопленных складских уровнях.

– Ты всегда нарушаешь правила?

– Хочешь верь, хочешь нет, но это новая версия меня. – Девушка сцепила руки под подбородком. – Пожалуйста, Данте. Даже если они ничего не знают о печенье, я хочу их увидеть. Если твоя версия, почему я причиняю людям боль, верна, то мне нужно расставить точки над i. Вдруг это поможет.

– Или сделает хуже.

– Пожалуйста.

Он согласно проворчал, и Алесса скрыла свое ликование. Если Данте однажды поймет, как часто она добивается своего, строя ему щенячьи глазки, то больше никогда и ни на что не согласится.

Алесса повесила рубиновый наряд и, порывшись в шкафу, остановила свой выбор на простом синем платье с длинными рукавами, которое практически полностью скрывало ее перчатки, – и золотистых колготках, настолько бледных, что, если не присматриваться, можно решить, будто ее ноги обнажены. Она хотела вернуться домой Алессой, а не Финестрой, поэтому вымыла лицо, сделала на волосах прямой пробор и заплела простую косу.

Алесса уставилась на свое отражение. У нее возникло странное ощущение, словно перед ней не зеркало, а окно в другую жизнь, из которого на нее смотрит девушка, которой она могла бы стать. Она попыталась изобразить беззаботную улыбку, но та ей не подошла. Не было другой Алессы, как не было и другой жизни. Ей приходилось довольствоваться тем, что есть.

Необычная витрина кондитерской выглядела причудливее, чем она помнила: надписи приобрели золотистый оттенок, а на месте окон находились скошенные панели.

– Симпатичное местечко, – произнес Данте, вероятно, удивляясь, почему Алесса таращилась на заведение, вместо того чтобы войти.

– Они хорошо распорядились жалованием.

Наверное, Алессе следовало порадоваться, что ежемесячные выплаты, которые они получали за свою жертву – за то, что пожертвовали ею, помогали семейному бизнесу, вот только ей не хватило великодушия, чтобы скрыть горечь.

– Зайти с тобой? – спросил Данте.

– Нет, – ответила она. Ей и без свидетелей было достаточно сложно. – Возвращайся, когда закончишь.

Время близилось к закрытию; пекарня пустовала, а на витрине отсутствовали привычные сладкие изделия. Окутанная стойкими запахами дрожжей, сахара и своего детства Алесса заперла за собой дверь и перевернула табличку.

– Мы собираемся закрываться, но есть несколько буханок… – Ее отец вынырнул из подсобки, вытирая о фартук покрытые мукой руки, и при виде девушки резко остановился.

Его волосы отросли, в них проявлялось больше соли, чем перца, а лицо осунулось, но эмоции на нем отображались те же, что и при их последней встрече: смятение и благоговение, смягченные меланхолией.

– Финестра. – Он поднял, а затем опустил руки. – Что привело тебя сюда?

Алесса страстно желала объятий, которых ей не получить.

– Привет, папа. Пожалуйста, зови меня по имени.

Он окинул взглядом опустевшую кухню.

– Алесса. Моя маленькая любовь, ты стала совсем взрослой.

– Я скучала по тебе. – Слезы потекли по ее щекам.

Он вышел из-за прилавка, но остался вне ее досягаемости.

– Мы скучали по тебе. Мне никогда не понять, почему боги делают тот или иной выбор, но у меня есть вера. Я понимаю, что все очень непросто.

Преуменьшение, равного которому она не слышала. Если бы она отпустила себя, то разрыдалась бы в три ручья, поэтому Алесса собрала всю свою волю, разок шмыгнула носом и вытащила из кармана испорченное печенье.

– Знаешь, кто его испек?

Папа нахмурил брови.

– Я давно их не готовил, но вчера на кухне дежурил Адрик. Он мог их испечь. А что?

Ее сердцебиение участилось, а при звуке шагов, доносившихся с лестницы позади, пульс резко подскочил до предела.

– Марсель, ты перевернул табличку? – Ее мама замерла на полушаге, словно ее туфли приросли к полу.

– Мама.

– Финестра. – Женщина присела в глубоком реверансе. – При всем уважении, вас не должно быть здесь.

Ее глупое сердце рухнуло вниз.

– Я знаю, что написано в Верите, мама. Я не задержусь.

– Если знаешь, тогда должна понимать, чего от нас требуют боги. Тебя здесь быть не должно.

– Знаю, но мне нужно было… – Слова застряли в горле. Зачем она пришла? Разгадать тайну, раскрывать которую не хотела? Искать любовь, которой ни за что бы тут не получила? Или просто расставить точки над i? Попрощаться.

Ее мать уже отвернулась, потому Алесса не увидела ее лица, когда та коротко бросила:

– До свидания.

Папа шевельнул кулаком, тем самым показывая, что ему жаль.

Алесса промолчала. Было несправедливо ожидать, что он займет чью-то сторону, но это все равно причиняло боль.

Тринадцать лет. Тринадцать лет мать была солнцем для своей дочери, а теперь даже не отважилась взглянуть ей в глаза последний раз.

В этот момент внутри нее что-то завяло и умерло.

– Адрик здесь?

Папа поморщился от ее холодного тона.

– Нет, он в аптеке. Почему ты…

Алесса вышла за дверь прежде, чем он закончил свое предложение.

Ей следовало бы дождаться Данте, но отчуждение матери и тоска в глазах отца гнали ее прочь. Она хотела найти Адрика, хотела избавиться от страха, – убедиться, что не потеряла всех.

Девушка завернула за очередной угол и чуть не столкнулась с группой членов Братства, облаченных в белые мантии и столпившихся перед аптекой.

Прикрывая лицо рукой, словно защищаясь от яркого света, Алесса бросилась в узкий переулок между аптекой и лавкой портного по соседству.

В кои-то веки Богиня оказалась на ее стороне. Адрик стоял на заднем дворе, держа в руках пустой ящик. Они заполняли весь крошечный, огороженный задний двор, перевернутые и расставленные неровным полукругом.

Адрик разинул рот.

– Что ты здесь делаешь?

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Нет. Ты должна уйти. Сейчас же.

Алесса нащупала печенье и вытащила его вместе с россыпью крошек.

– Кто заказал их вчера в пекарне?

– Не помню, – Адрик побледнел.

– Это ты начинил ядом папино лимонно-вербовое печенье или его добавили уже после тебя?

Адрик потянул себя за волосы.

– Я могу объяснить, но не сейчас. Ты должна уйти. Все не то… – Он дернул головой при звуке голосов, доносившихся из магазина, и его тело напряглось.

– Что с тобой не так?

– Я приду в Цитадель вечером, обещаю. Пожалуйста. Просто уходи.

Тревога Адрика перевесила ее гнев, и Алесса убежала, засовывая смятый носовой платок обратно в карман.

Перед аптекой членов Братства не обнаружилось, но Алесса каждого прохожего считала врагом независимо от того, смотрели те в ее сторону или нет. Люди видели только то, что хотели, а потому не обращали внимания на ненакрашенную девушку в простой одежде, хотя из-за тревожного состояния у нее складывалось впечатление, что на нее падает яркий свет, притягивающий злобные взгляды.

На улице было слишком многолюдно, и, пока Алесса размышляла, стоит ли вернуться в пекарню или попытаться отыскать Данте неподалеку от его прежнего места обитания – у «Бочки», краем глаза уловила фигуру в квартале от нее. Он шагал в противоположном направлении, и ее смутило то, с какой легкостью она выцепила взглядом знакомый затылок в толпе.

Алесса позвала его по имени, но Данте не обернулся. Зато отозвались другие.

И ей пришлось его догонять.

Пока она уворачивалась от прохожих, пытаясь удерживать его в поле зрения, Данте столкнулся плечом с мужчиной, направляющимся в другую сторону, и они набросились друг на друга, как уличные кошки, ищущие драки.

У одной из придорожных лавок на нее украдкой глянули две женщины, и они не торопились отвлекаться на других, потому Алесса, желая раствориться в толпе, опустила капюшон и потеряла Данте из виду.

Она почти что проскочила мимо узкого переулка, но ее вовремя остановил голос Данте, который спорил с человеком в белой мантии.

Перепуганная, Алесса скользнула за кучу бочек и принялась наблюдать за ними сквозь узкую щель.

Собеседник Данте был высоким, с широкой талией и коротко стриженными волосами. Не Айвини. Ее охватило облегчение, но длилось оно недолго.

– А мне-то что с этого? – Мужчина усмехнулся, и Данте саркастично прокомментировал его язвительный вопрос, но большую часть ответа заглушили крики из-за перевернувшейся тележки позади нее. Она уловила лишь одно слово.

«Убью».

Перед ее глазами засверкали звезды.

Это была угроза… или обещание?

Мужчина сжал кулаки.

Данте достал кинжалы, обхватив их за рукояти.

Алесса затаила дыхание.

Оба мужчины, казалось, готовились нанести удар, воздух между ними буквально потрескивал от напряжения, но долгое время никто не двигался и ничего не говорил.

Наконец, Данте с усмешкой убрал клинки в ножны.

– Vai a farti fottere[21].

Пожилой мужчина сплюнул на землю и попятился назад, так пристально смотря на Данте, что не заметил Алессу, когда проходил мимо.

В ней нарастал гнев, накатывающий подобно волнам.

Ее равнодушная мать не захотела прощаться с ней, брат готовился к некой встрече, пока поблизости слонялось Братство, а теперь еще и Данте в темном переулке заключал сделку с одним из людей Айвини? Секреты нагромождались один на другой.

Ей некуда было идти. И она не покинет этот переулок, пока не добьется хоть какого-нибудь вразумительного объяснения.

Данте стоял к ней спиной, когда Алесса вышла на открытое пространство. Она смотрела на него, желая, чтобы он заметил ее, съежился от стыда или объяснил, что, во имя Богини, здесь происходит.

Не подозревая о ее присутствии, он отвел руку назад и ударил кулаком по стене с силой, способной раздробить каждую кость.

Дрожь сотрясла все его тело, и он ударил снова. И еще раз. И еще. Каждый удар наносился быстрее, сильнее, и с каждым ударом на землю сыпалась штукатурка.

Она вскинула руку ко рту.

Его рука. Он собирался уничтожить ее, если уже этого не сделал.

Алесса шагнула вперед. Чтобы остановить его. Или накричать на него. Она не знала.

Ее нога случайно ступила на разбитую бутылку.

Данте повернулся так стремительно, что у нее не хватило времени даже пискнуть.

Его глаза вспыхнули, пугающие своей яростью, и две блестящие молнии пронзили ее живот.

Ее губы приоткрылись в судорожном вздохе. Она посмотрела на его кулаки, сжимающие рукояти клинков, что теперь торчали из нее.

Кровь вытекала сквозь его пальцы.

С прерывистым вздохом Данте вытащил лезвия. Оружие со звоном упало на землю.

Ее защитник. Ее убийца.

Алесса выдохнула его имя, и ее ноги подкосились.

Двадцать шесть

Piove sul bagnato.

Пришла беда – отворяй ворота.

Дней до Диворандо: 19

Данте поймал ее, оседая на колени, чтобы замедлить ее падение.

«За что?»

Мир сузился до колыбели в его руках, пока по всему телу растекалась боль от предательства.

Алесса искала ответы в его лице, но находила только ужас.

Губы Данте шевелились в беззвучном: «Нет-нет-нет».

«Не подкрадывайся ко мне».

Он предупреждал ее. И не один раз.

Она не слушала.

В конце концов, никакой прославленной героической смерти.

Данте положил ее на землю, обхватывая за шею так, что ее голова едва ли касалась камня.

Следовало предупредить его, чтобы он прикасался к ней осторожнее, но тьма сгущалась.

Он склонился над ней, своей тенью заслоняя солнце, и она вскрикнула от нового импульса жгучей боли.

Неужели Данте снова пырнул ее ножом?

Нет. Он давил на ее раны, качая головой, словно спорил с собой о том, насколько серьезны ее повреждения, но в его глазах отражалась правда. Волк наносил удары, чтобы убить, и никогда не промахивался.

А некоторые травмы были неизлечимы.

Данте бросил свои попытки остановить кровотечение и взял ее руки в свои, так густо покрытые ее кровью, что создавалось впечатление, будто он тоже надел перчатки.

Она не вырвалась бы из его хватки, даже если бы попыталась.

«Я держала его за руку».

Он вспомнил.

Данте попытался стянуть с нее перчатки, но вымокшая кожа сопротивлялась. Хорошо. Ему не стоило этого делать. Она стиснула свои пальцы, но ей не хватило сил, чтобы остановить его. Грубые ладони прижались к ее нежным рукам, и Данте переплел их пальцы, с шипением преодолевая боль.

Может ли сердце воспарить и разбиться одновременно?

Алесса не хотела его смерти, но золотистая река тепла, сочившаяся сквозь ее кожу, – его искра жизни, – согревала изнутри, растекалась в груди. Возникшее ощущение эйфории ошеломляло настолько, что заставило забыть то, что она его убивала. Даже в предсмертных муках она отнимала.

Руки Данте свело судорогой, и он с силой сдавливал ее пальцы, пока его прежде рваное дыхание не стало тяжелым от пронизывающей боли.

Ее сердце забилось немного быстрее.

Он рухнул поверх нее, и их руки сомкнулись.

Они оба собирались умереть.

Но не в одиночестве.

Никто не должен умирать в одиночестве.

Двадцать семь

Chi è all’inferno non sa ciò che sia cielo.

Пребывающий в аду не знает, что такое рай.

Дней до Диворандо: 19

Загробная жизнь пахла мочой и прокисшей рожью, но Алесса вошла в загробную жизнь с мужчиной в объятиях, и, если боги таким способом хотели ее вознаградить, даже невзирая на неудачи, она не собиралась жаловаться из-за деталей.

Она провела пальцами по его позвоночнику, по выступам мышц с обеих сторон, и Данте прижался к ней с тихим стоном, а грубая щетина коснулась ее шеи.

Если бы она знала о преимуществах, возможно, не стала бы так сильно бояться смерти.

Но земля казалась твердой и неумолимой, все тело болело, а в ближайшей таверне кто-то на мгновение прекратил исполнять похабную песню, чтобы отрыгнуть.

Все… было не так.

Заставив себя открыть глаза, Алесса начала вглядываться в сумеречную тьму, пока формы и цвета вдали не превратились в кирпичную стену, а вблизи, на ее груди, не проявилась голова, но лица не было видно из-за неудобного угла обзора. Под ее руками напряглись мышцы, и таинственный мужчина застонал.

Не загробная жизнь. Не безликий человек.

Данте.

И ему не нравилось лежать сверху.

Алесса отдернула руки и вытянула шею, чтобы не дотрагиваться до него головой, но его лоб упирался в ее ключицу, и она не могла сдвинуть его, не прикоснувшись…

Девушка, попытавшись выползти из-под него, только исцарапала спину о выщербленную брусчатку. Все равно что выбираться из-под оползня. С последним рывком она высвободилась, и кинжал со звоном ударился о землю.

Нахлынули воспоминания.

Темные глаза, смертельный гнев, кинжалы, вонзенные в плоть. Нечто – страх, шок или потеря крови – притупляло ее боль, но ей не нужны были доказательства, чтобы понять.

Ей пришел конец.

А вот ему нет. Пока нет.

Алесса повернулась и ладонью увязла в луже крови. Представила, какое ужасное чувство вины испытает Данте, и ее охватил страх. Вина была способна заставить человека обратить свои клинки против себя.

Она прикрыла рот, почувствовав вкус крови, несвежей и ржавой.

«Пожалуйста, пусть она будет моей».

Алесса рядом с головой Данте нащупала промокшую перчатку и натянула ее, чтобы повернуть его лицом к себе.

Оно посерело, а его глаза были закрыты.

Она наклонилась ближе, пытаясь уловить его дыхание. Данте, резко вдохнув, подался вверх и носом врезался в ее скулу.

Алесса с визгом отшатнулась, выслушивая поток проклятий.

– О, твое бедное лицо, – воскликнула она.

– Я в порядке. – Сев, он поднес руку к своему явно сломанному носу и наклонил голову.

– И вовсе ты не в порядке.

Но когда молодой человек поднял глаза, его хоть и залитое кровью лицо показалось нормальным.

«Во имя Богини, в чем дело?»

– У тебя идет кровь? – спросил он.

Растерянно моргая, Алесса осмотрела свое тело, которое не походило на ее собственное.

– Я… так не думаю. – Передняя часть ее платья стала жесткой и холодила тело, но не влажной от льющейся свежей крови.

– Убери уже свою проклятую руку, ладно?

– Не могу. Мне нужно продолжать давить на живот, чтобы не открылось кровотечение.

Данте схватил ее запястье, защищенное рукавом, и сдвинул руку в сторону. Она резко втянула воздух, когда он разорвал прореху на ее платье, обнажая полоску бледной кожи: та была испачкана кровью, но невредимая.

Невозможно.

– Я не думал, что сработает. – Данте откинул голову и прикрыл рот дрожащей рукой.

Алесса наклонилась, чтобы осмотреть свой живот.

– Я не понимаю.

– Разве? – Данте напряженно наблюдал за ней.

Было только одно возможное объяснение.

Кровь стучала у нее в ушах.

– Ты гиотте.

Двадцать восемь

Chi nasce lupo non muore agnello.

Рожденный волком – ягненком не умрет.

Дней до Диворандо: 19

Не каждый день девушка получала смертельное ранение, оказывалась на пороге смерти и выясняла, что единственный во всем мире друг – существо из ее кошмаров. Слишком много… всего.

Гиотте были злом. Это общеизвестный факт, а не мнение. Но Данте не был. Не должен был.

Сначала она думала, он не ответит, надеялась, что он посмеется и они оба поразятся абсурдности сказанного.

Вместо этого он отрывисто кивнул.

– Ты гиотте, – повторила она. Мысли путались, их не получалось собрать и разложить по полочкам. Алесса ухватилась за самую важную нить и потянула. – И ты использовал свой дар, чтобы исцелить меня.

– Нет, – ответил он. – Его использовала ты.

– Но ты решил держать меня за руку, считая, что у меня получится. – Ее переполняла эйфория. – Данте, ты спас мне жизнь.

В ответ на ее удивление он помрачнел.

– Я твой телохранитель. Это моя работа. – Он поднялся и отряхнул штаны. Бесполезно. Они пропитались насквозь кровью, облепились грязью и не стоили спасения.

Ее разум захватили эмоции: ужас, благодарность, страх и благоговение.

– Данте, ты держал меня за руку и не умер.

Он выглядел смущенным.

– Целую минуту я думал иначе.

– Но…

– Не волнуйся. У меня нет полезных способностей. – Данте осмотрел переулок, практически трясясь от нервов. – Тебе нужно вернуться в Цитадель, а мне – убраться отсюда.

Алесса тыкала пальцем в свой чудесным образом исцеленный живот. Нетерпеливо фыркнув, Данте рывком поднял ее на ноги.

Она покачнулась и протянула окровавленные руки – одну облаченную в перчатку, а другую без, – словно хотела показать ему какое-то очаровательное сокровище.

Данте одарил ее многострадальным взглядом трезвого, полуночного посетителя бара, взял под руку и подтолкнул вперед.

Он был жив.

Она была жива.

«Как, во имя Богини, мы оба выжили?»

Она хихикнула, обезумев от облегчения – и, если честно, потери крови, и обхватила пальцами его талию. С каждым шагом от ощущения трения о его туловище по ее телу разливался жар.

Они, вероятно, напоминали прижимающуюся друг к другу парочку влюбленных, желающих найти укромный переулок. Алесса снова хихикнула. Не учитывая крови. Ей недоставало опыта в подобных делах, но в книгах, по крайней мере, тайные романтические встречи обычно не включали так много крови.

Данте, вечно ворчливый сопровождающий, не то чтобы вел ее через знакомый переулок скорее тащил на себе по лишь ему известным извилистым безымянным улицам, пока впереди не замаячила пещера гавани.

Войдя внутрь, Данте повел Алессу по тропе. Быстрая прогулка не проветрила голову – привела к обратному эффекту, и, когда он прислонил ее к стене, в ее глазах вспыхнули звезды. Смутно осознавая, что соскальзывает вниз, Алесса не могла сопротивляться притяжению. Данте поймал ее, придерживая коленом между ног.

– О, дорогой. Ты даже не угостил меня ужином, – вяло возмутилась она, фыркнув.

Молодой человек вздохнул, и его мышцы напряглись; он двигался невероятно резко, ощупывая ее под плащом и пытаясь отыскать в карманах юбок ключ.

Уткнувшись лицом в рубашку Данте, Алесса вдохнула его запах. Поступок казался совершенно нормальным, хотя он, если задуматься, таковым не являлся. Однако ее сложно винить. Какая бы магия ни исцелила ее раны, она не восполнила утраченную кровь, и дефицит сказывался на ее и без того слабом контроле над импульсами.

– Упс, – пробормотала она, поднимая голову. – Немного кружится голова.

Данте не ответил, быстро и прерывисто дышал, постоянно озираясь назад, пока открывал и запирал ворота. Это был не тот парнишка, что дразнил ее пикантными романами или предлагал обнять ради спасения мира. На его месте очутилось загнанное животное, которое она видела на своем балконе в ту ночь, когда привела его к себе домой.

Он боялся ее. Конечно. Все боялись. Она причиняла мучительную боль всякому, кто подходил слишком близко, и, испытав ее, он не сможет избавиться от страха.

– Прости. – Она засунула руки в карманы. – Я больше не прикоснусь к тебе.

– М-м? – Он моргнул, глянув на нее. – Нет. Это не… не… Мне нужно нести тебя?

– Расслабься, – ответила она и, по ее мнению, уверенно махнула рукой. – Я могу идти. – Она, конечно, сомневалась в этом, но продолжала двигаться вперед.

Ее беспокоило кое-то еще. То, почему она злилась или чему хотела найти объяснение. Мысли противились попыткам собрать их в кучу, но, как только Данте запер за ними ворота, ей удалось ухватиться за одну из них.

– Кто был этот человек? И почему ты с ним спорил?

Данте напрягся.

– Это не имеет значения.

– Еще как имеет. Ты встретился с одним из подельников Айвини, который хочет моей смерти, а после чуть не убил меня. Я хочу знать, что происходит.

Он к тому же исцелил ее, что ставило под сомнение все доводы, но Данте, казалось, хотел избежать этой темы.

– Он приютил меня после смерти моих родителей. Сказал толпе, что ребенка можно исправить, и позаботится об этом сам. Знаешь, чтобы спасти мою бессмертную душу. – Данте подтолкнул Алессу вперед, положив руку на поясницу. – В ночь нашей с тобой встречи я заметил его в толпе. Минуло много лет, так что я не был уверен, узнал ли он меня, но решил заставить его держать рот на замке, чтобы никто не узнал. Вот и весь мой план. – Данте открыл последние ворота и вложил ключ ей в руку. – Запри за собой ворота.

Почему это прозвучало как прощание?

– Ты не пойдешь?

– Я… – Он провел пальцами по волосам. – Я должен… Не могу…

Человек, который, не моргнув и глазом, сражался с противниками вдвое крупнее него, смотрел на разъяренных Фонте сверху вниз и не избегал девушки, чьи руки несли боль и смерть, колебался, потому что она знала его секрет.

– Данте, я никому не расскажу.

Он рвано выдохнул.

– Ты знаешь, что произойдет, если это всплывет?

Гиотте в Цитадели. Крыса на кухне. Разъяренная толпа, горящие факелы и вилы наготове. Ей повезет, если ее не отправят на костер вместе с ним.

Его глаза сверкнули.

– Выбирай своего чертового Фонте, оставайся в Цитадели и забудь, что когда-либо встречала меня.

– По крайней мере, вернись за своими вещами, – произнесла она мягко.

– Куплю новые.

– Пожалуйста. Давай поговорим.

– Нам не о чем говорить.

Слишком много всего произошло, слишком быстро. Он ускользал, а она даже не успела выяснить, что случилось и кто он такой. «Мне, черт возьми, требовалась минутка».

– Иначе моя кровь снова будет на твоих руках, – выдавила она. – С семидесятипроцентной вероятностью я рухну на лестнице на полпути, покачусь вниз, переломаю кости и расколю череп, а тебя не будет рядом, чтобы исцелить меня, и я умру в луже собственной крови второй раз. Какой трагический конец сегодняшней истории выживания.

Данте продолжал свирепо таращиться на нее, но за гневом и страхом пряталось что-то еще.

Возможно, теплилась надежда.

– Пожалуйста? – Алесса, прислонившись к воротам, подняла дрожащую руку к лицу. Несправедливо было бить его в слабое место, но отчаянные времена требовали отчаянных мер.

Данте сполоснул кинжалы в раковине, вытер их чистой тряпкой, а затем снова вымыл и высушил и только потом вернул их в ножны.

Он метался по покоям Алессы, пока та принимала ванну. Носился из угла в угол, когда она выглянула из-за ширмы, прежде чем переодеться.

Данте – гиотте.

Тот, кого едва ли считали человеком.

Одержимый демоном, эгоистичным и жестоким до глубины души.

Она должна его бояться. Ненавидеть. Все должно было измениться.

Но этого не произошло.

В том переулке гиотте взял ее за руки, чтобы спасти, не зная, выживет ли сам после отчаянной авантюры. А когда она нуждалась в этом больше всего, гиотте, рискуя своей гордостью и безопасностью, обмотал голову нелепым шарфом и обнял ее.

Со дня их встречи Данте всеми силами пытался убедить ее, что он жестокий, злой и холодный, но его действия говорили об обратном. Он был гиотте, но все равно оставался Данте. И он не выбирал свою судьбу, равно как и она.

Алесса обнаружила, что он пытается оттереть ее кровь. Услышав ее шаги за спиной, Данте бросил рубашку в раковину и оперся руками о столешницу.

– Я обещаю, что никому не расскажу, – начала она с невозмутимым спокойствием человека, приручающего рычащую собаку. – Но я должна кое-что знать.

Он не обернулся.

– В сказках говорится, что гиотте – демоны, маскирующиеся под людей. – Она сглотнула. – Это правда? Ты… выглядишь иначе? Под кожей?

– Ты спрашиваешь, есть ли у меня рога?

Именно об этом она и спрашивала, но что-то подсказало ей не соглашаться с этим.

– Нет, – вздохнул он. – Никаких рогов. Никакого хвоста. Никаких когтей. Это просто я.

Алесса со свистом выпустила воздух. Не чудовище, по крайней мере, не больше, чем она. Девушка в мгновение ока приняла решение.

– Никто больше не должен знать.

Данте выглядел скорее раздраженным, чем благодарным.

– Кто-то уже знает. Как думаешь, почему я ему угрожал? Он знает, что я в городе, и это паршиво. А если узнает, что я в Цитадели, все деньги мира не заставят его замолчать. Одно дело – дать сбежавшему гиотте разгуливать на свободе, и совсем другое – позволить ему спать на диване Финестры.

– Тогда позаботимся о том, чтобы он не выяснил. Данте, пожалуйста. Ты не можешь уйти. Не сейчас, не когда я узнала, как много у нас общего…

– Общего?! – выплюнул Данте. – Что у нас общего?!

– Много чего. Во-первых, мы оба понимаем, каково это, когда тебя ненавидят и боятся. У нас обоих есть дары, о которых мы не просили.

– Дар, – усмехнулся он. – Вот это я понимаю – дар.

– Ты можешь исцелять. Мой дар лишь убивает.

Его пальцы сжались на фарфоре.

– Мой убил многих.

Алесса крепко зажмурила глаза.

– Вот почему убили твоих родителей.

– Да. А твоим доплачивают за рождение благословленной Финестры. Как я уже сказал, у нас нет ничего общего. Ты – спасительница. Я – мерзость. У тебя есть замок, а меня в сарае запирал человек, который пытался выбить из меня зло.

У нее скрутило желудок.

Нет, их жизни не были похожи. Не в очевидном смысле, скорее в сокрытом, сломленном, они оба жили с пустотой в душе… Почему он не видел то, что их объединяло?

– Я сожалею о том, что с тобой случилось. Ты этого не заслуживал, и твои родители тоже. Но… – Алесса сжала кулаки, ошеломленная подвернувшейся возможностью. – Возможно, твоя сила может помочь другим.

Данте усмехнулся.

– Как? В качестве твоего Фонте? Ну, удачи. Единственный дар, который ты от меня получишь, – более медленную смерть, чтобы разглядеть конец света как следует.

– Нет, разумеется, нет. Но я могла бы практиковаться на тебе.

– То есть пытать меня.

Она вздрогнула.

– Зато я не убью тебя.

– Я не несокрушимый. Я умру, если стараться достаточно усердно.

– Но ты уже продержался дольше остальных. И продолжаешь твердить, что тебе плевать на свою безопасность. Неужели это отличается от драк за деньги? Ты мог бы помочь мне спасти Саверио.

– А что Саверио сделал для меня?

– Тут живут дети, которые умрут ужасной смертью.

– Дети вырастают и становятся жестокими, как и остальные.

– Я тоже не просила об этом долге, но я хотя бы пытаюсь.

– Ты здесь спасительница, а не я. Я эгоист, помнишь? Это твоя проблема.

Ей хотелось ногтями вцепиться в его лицо, содрать с него холодное презрение силой.

– Неплохая попытка, Данте, но слишком поздно. Я тебя знаю. Ты не позволишь тысячам детей умереть, когда не смог проигнорировать даже одного ребенка, попавшего в беду.

– О чем ты?

– Я видела, как послушник Айвини цеплялся к бедной попрошайке. Ты его остановил.

Данте откинул голову.

– Не надо делать из меня героя, я просто ненавижу хулиганов. Я именно тот, за кого меня принимают.

– Мне все равно, что сказано в историях. Ты хороший человек…

– Хватит! – Он вскинул руки. – Ты не знаешь, что я за человек. Понятия не имеешь, что я творил, сколько боли причинил.

– Расскажи. Убеди меня. Докажи, что ты – зло. Я бросаю тебе вызов.

Данте дернул себя за волосы.

– Ладно! Был человек, который пытался помочь мне, после того как я сбежал. Один. За все это время. И я убил ее.

Двадцать девять

Quando l’amico chiede, non v’è domani.

Друга иметь – себя не жалеть.

Дней до Диворандо: 19

У Алессы застыла в жилах кровь.

– Я тебе не верю, – этими словами она не убедила даже себя.

– Уж поверь, – его голос был ровным. – Когда я сбежал, меня нашла одна девочка. Не больше десяти лет. На пляже она наткнулась на окровавленного незнакомца, едва ли не терявшего сознание, и вместо того, чтобы бежать, решила меня выходить. – Данте горько рассмеялся. – Она видела, как я исцеляюсь. Я не мог этого скрыть.

Алесса скрыла дрожь. Данте, которого она знала – или думала, что знала, никогда бы не убил невинного ребенка, чтобы заставить его замолчать. Но, быть может, она вообще его не знала.

– Итак, я солгал ей. Сказал, что нашел высоко в скале Целительный Фонтан. Она хотела знать, где именно, все расспрашивала, а я продолжал лгать, поднимая его выше и выше, делая труднодоступным. Но она не сдавалась.

Любопытный ребенок. Страшная тайна. И Данте, находящийся в бегах и отчаянно пытающийся скрыть правду.

Алесса еле сдержала рвотный позыв.

Его глаза горели, словно обгоревшие угли.

– Следующим утром я нашел ее тело, разбитое о камни внизу.

Она глотала слезы, а ее коленки стали ватными от облегчения.

– Несчастный случай. Ты не хотел, чтобы она пострадала.

– Это не важно.

– Важно. Я, как никто другой, знаю, каково это.

– Прекрати! – выкрикнул Данте. – Мы не похожи. Ты прикасаешься к людям, и те умирают, но это не твой выбор и не твоя вина. Каждый, кто заботится обо мне, умирает, и это всегда моя вина. Ты отдаешь. Я отнимаю.

– Так изменись.

– Люди не меняются.

– Я изменилась. – Ее голос дрожал от гнева. – Менялась так часто, что сбилась со счета. Когда я стала Финестрой, я была наивной девочкой, которая верила всему, что говорили, беспрекословно следовала правилам, даже если это казалось неправильным. Даже если думала, что скорчусь и сдуюсь. Я превратилась в тень человека, комок из горечи и боли. А потом появился ты. Ты не уважал меня, не жалел. Заметил, что я принижаю себя, отчего мне стало противно. Я хотела доказать, что ты ошибаешься, поэтому изменилась. – Алесса выпрямила спину и посмотрела ему прямо в глаза. – Плевать, что говорят. Да, твой дар – часть тебя, но он тебя не определяет. Ты можешь выбрать стать лучше.

Его взгляд ожесточился.

– Ну, а я предпочитаю этого не делать. А у нас, – он указал сначала на себя, потом на нее, – ничего общего. Мы не похожи. Мы не друзья. Мы друг другу никто. Я выполню чертову работу, потому что у нас договор, и на этом все.

– Ты такой придурок.

– Наконец-то ты начала понимать.

Ярость охватила ее тело. Ей хотелось вцепиться пальцами в его упрямое лицо и вытащить душу из его тела раз и навсегда. Гиотте он или нет, у него не было бы ни единого шанса.

Вместо этого она выскочила из комнаты. Любой потенциальный убийца, который выбрал бы этот момент, чтобы напасть, проиграл бы.

В течение пяти лет одиночества она убеждала себя, что всех на расстоянии держат ее дар и положение. И если кто-нибудь осмелился бы провести с ней немного времени, то, несомненно, привязался бы. Не к Финестре или спасительнице, а к ней. Алессе.

Но вот она раскрыла Данте душу, а он в нее наплевал. Находился рядом только потому, что она платит ему за это. Алесса была такой жалкой, раз не сумела отличить друга от наемного работника.

Ей требовался воздух. Хотелось сбежать.

Услышав впереди голоса, она нырнула в темноту кухни.

Из непроницаемых теней донеслось ее имя. Не титул. Кто-то прошипел ее имя.

К ней направилась темная фигура.

Она попятилась, нащупывая позади себя дверь.

Вместо этого ее руки наткнулись на твердые мышцы бедра Данте.

– Ради Кролло, вот ты… – начал он, но быстро обогнул ее, вжимая в стену темную фигуру. В тусклом свете коридора блеснуло лезвие, и незваный гость взвизгнул.

Алесса узнала этот крик.

– Остановись! – закричала она. – Это мой брат!

На секунду она подумала, что Данте все равно перережет тому горло, но он отступил назад, наставив нож на грудь Адрика.

– Адрик, что ты здесь делаешь? – требовательно спросила Алесса.

– Что здесь делает он? – возмутился Адрик. – Он не Фонте.

– Он мой телохранитель.

Адрик окинул Данте скептическим взглядом.

– Полураздетый?

Данте схватил рубашку, прежде чем последовать за ней, но успел застегнуть лишь пару пуговиц.

Данте насупился.

– Сейчас середина ночи.

– Именно. – Адрик сощурился.

– Данте, не мог бы ты оставить нас на минутку?

Данте пристально на нее посмотрел.

– Кричи, если понадоблюсь.

Адрик шагнул вперед, и слабый свет, падающий сквозь стеклянные двери, что вели в сад, осветил его лицо, когда он украдкой осмотрел темную кухню.

– Адрик, как ты зашел?

Он вытер руки о штаны.

– Есть знакомые. Кто этот парень? Разве он не дерется в доках?

Алесса громко вздохнула.

– Я же сказала, Данте – мой телохранитель. И да, он дрался в «Бочке». Хватит тянуть время. Что произошло? Кто пытался отравить меня? И почему?

– Я не знаю.

– Чушь собачья.

– Послушай, сейчас это не имеет значения.

– Не имеет значения? Потому что мне кажется, что ты испек папино печенье, передал его тем, кто добавил в него яд, а потом доставил сюда, чтобы я заболела или умерла. И ты даже ни капли не удивился. Почему?

Адрик словно собирался с духом.

– Объясню, когда ты ответишь, есть ли у тебя Фонте. Все идет по плану?

Она отпрянула.

– Да. Вроде. Все сложно.

– Это простой вопрос.

Алесса скрестила руки на груди.

– Зато ответ сложный.

– Значит, нет. И всем известно, вот тебе пришлось нанять головореза из доков, чтобы тот стал твоим наемным вышибалой. – Лицо брата исказилось, как будто он боролся с приступом смеха, и Алесса ждала продолжения шутки, но тут он подавился всхлипом. – Ты пыталась, но времени не осталось.

– Ты больше в меня не веришь? Серьезно? Адрик, я так сильно стараюсь…

– Я знаю. Знаю, что стараешься. – Хриплый шепот Адрика прозвучал безжизненно. – Ты всегда стараешься. Пытаешься приготовить ужин и все сжигаешь, и нам приходится есть разбавленный суп. Пытаешься написать идеальное эссе для домашнего задания, а потом забываешь его дома, и мне приходится бежать за ним, нарываясь на неприятности. Пытаешься быть Финестрой, а вместо этого убиваешь своих Фонте, отчего я вынужден работать за двоих, и подвергаешь наши жизни опасности.

Каждое слово наносило рану, которая никогда не заживет. Ее ткнули лицом в вину и стыд, не отступающие на протяжении всей ее жизни, а, поскольку эти слова, вероятно, давались ему с трудом, ее сердце разбивалось на еще более мелкие осколки.

Она была обузой. Ошибкой. И Адрик знал это лучше остальных, потому что находился рядом и прибирал за ней беспорядок.

– Прости. – Лицо Адрика никогда не выглядело таким осунувшимся и угрюмым. – Но сейчас очков за старание недостаточно. Я хочу этого не больше тебя, но… думаю, может, поэтому я и пришел. Может, именно поэтому родился. – Он вытащил из кармана маленький флакон, и в его глазах заблестели слезы.

Алесса отшатнулась, и ее кожа похолодела.

– Что это, Адрик?

Если ей придется пережить предательство брата, то ему придется жить с чувством вины за свои слова.

– У тебя было призвание, сестра. А я понял свое. Ты же знаешь, что я никогда не сделал бы тебе больно.

– Так не делай.

Адрик вздрогнул.

– Почему, по-твоему, я велел тебе сегодня уйти? Как думаешь, они бы осторожничали? Никто другой не принял бы всех мер предосторожности, лишь бы ты не страдала. Разве ты не видишь? Это твой выход. Ты станешь героиней, а мы будем спасены. – Слезы текли по его лицу. – Я все устроил. Ради тебя.

Ей хотелось кричать, молотить кулаками по его груди. Хотелось прильнуть к нему и молить взять свои слова обратно. Вместо этого она оставалась совершенно неподвижной, едва дышала.

Адрик вложил маленький синий флакон ей в ладонь и зажал вокруг него ее облаченные в перчатки пальцы.

Алесса, оцепенев, уставилась на свой кулак, обхваченный его руками. За последние годы это был их самый тесный контакт.

– Собираешься влить его мне в глотку? – прошептала она.

Он прикрыл глаза.

– Нет. Я знаю, что ты поступишь правильно.

Данте заслонил дверной проем.

– Время вышло.

– Прощай, сестренка. – Адрик вытер глаза. – Я позабочусь о том, чтобы никто и никогда не забыл твою жертву.

Адрик ушел, и Данте приблизился, нахмурив брови.

– О чем это он?

О, теперь он волновался? После того как вышвырнул их дружбу, словно мусор, он ожидал, что она откроет для него свои раны?

– Как будто тебе не все равно.

– Я не имел в виду то, что сказал.

– Не нужно. Я не хочу с тобой разговаривать.

Она подбежала к стеклянным дверям в конце кухни и распахнула их.

Холодный ветер колыхал ее юбки вокруг ног, а ледяной дождь хлестал по лицу. Несмотря на перчатки, стоило ей выйти на улицу, как кончики пальцев защипало от холода.

– Плохая ночь для прогулки, – произнес идущий позади Данте.

– Мне нужно подумать.

– Не самое приятное для этого место.

– Неприятная компания тоже не помогает. Если собираешься довести работу до конца, вперед. Но скрывайся в тени. – Если он не хотел быть ее другом, пусть становится врагом. Других вариантов, похоже, никто предложить не мог.

– Могу я кое-что сказать?

– Нет. – Как восхитительно застать его врасплох.

Лед окутывал ветви, превращая деревья в стеклянные скульптуры. Ее сотрясала дрожь, но она продолжала идти вперед.

Данте следовал за ней по пятам.

– Я пытаюсь извиниться.

– Не утруждайся.

– Послушай. – Он тяжело вздохнул. – Люди обычно пытаются убить меня, когда узнают правду. Я запаниковал. – Телохранитель перегородил ей путь, и в его пристальном взгляде под пышными ресницами сквозил мороз. – Не могла бы ты, пожалуйста, вернуться внутрь?

– Нет.

Он зарычал от отчаяния.

– Я согласен, хорошо? Практикуйся на мне.

– С какой стати? Тебе плевать на Саверио.

– Я предлагаю помощь не Саверио. Тебе.

Алесса прикрыла глаза.

– Забудь. Идея с самого начала была нелепой. У тебя даже нет дара, которым я могла бы воспользоваться.

– Чего ты хочешь? – требовательно спросил Данте.

Холодный дождь стекал по ее щекам, напоминая ручьи слез.

– Чтобы меня оставили в покое.

– Не сейчас. В общем. Ты говоришь, что хочешь быть героиней, но часто изображаешь из себя жертву. Говоришь, что тебе нужны друзья, но не прощаешь меня. Просишь о помощи, но не принимаешь ее. Итак, в чем дело?

Она указала на высокие стены вокруг сада – на все, от чего они ее защищали.

– Спасти Саверио. Таково предназначение Финестры.

– Я не спрашивал, чего хотят от тебя. Я спросил, чего хочешь ты.

– Неважно.

– Думаю, ты боишься.

Она закатила глаза.

– Приближается рой демонов, а я должна защитить нас. Кто бы не боялся?

– Нет, дело не в этом. Ты боишься потерять себя.

– Я должна потерять себя. Свое имя, семью, жизнь.

– Вот именно. А ты этого не хочешь. Я тебя не виню, но придется решить, что ты хочешь для себя, если собираешься тянуть эту ношу. Итак, чего хочешь ты?

– Я хочу, чтобы это исчезло! – Она резко отвернулась от него. – Хочу перестать быть храброй и одинокой. Хочу, чтобы, когда мне грустно, меня обнимали, как нормальную девушку, у которой есть дом и семья. Хочу держаться за руки и целоваться в темных переулках, плавать голышом в океане и творить другие глупости, о которых никогда не задумывалась и которые мне не суждено сделать.

– Есть места для поцелуев получше, чем переулки.

Алесса рассмеялась, ощущая приближающуюся истерику.

– Спасибо за подсказку. Сомневаюсь, что она мне понадобится.

– Если хочешь контролировать свою силу, чтобы жить нормальной жизнью и после Диворандо целоваться в каждом переулке города, держись за эту мысль. – Он поежился. – А теперь, пожалуйста, мы можем зайти внутрь?

Девушка попыталась придумать колкость или остроумный ответ, но зубы стучали слишком сильно, чтобы она могла сказать хоть слово.

– Черт возьми, я претендую на прерогативу телохранителя. Идем. – Схватив Алессу за запястье, Данте потащил ее за собой.

Тепла на кухне было недостаточно. При каждом вздрагивании с ее мокрых юбок на пол сыпались мелкие льдинки.

Данте атаковал их, ожесточенно смахивая слои слежавшегося льда.

– Не хочу тебя огорчать, но смерть от переохлаждения не поможет Саверио.

Она проглотила внезапный комок в горле.

– А вдруг.

Он окинул ее взглядом.

– Ты же не веришь в это.

– Другие верят.

Данте заметил флакон в ее руках.

– Что это?

Алесса заколебалась.

– Духи моей матери.

Данте, выхватив его из ее онемевших пальцев, откупорил и потер ободок пальцем, прежде чем поднес к губам.

– Нет! – Она попыталась выхватить флакон.

Он спрятал его за спину.

– Что в нем?

Она стиснула зубы, но ее нижняя губа дрожала.

Данте вылил содержимое в горшок с миниатюрным лимонным деревцем и отшвырнул пустую тару на землю. Он готовился отругать ее, хотя Алесса не понимала, каким образом вина за желание брата отравить ее пала на нее. Но, судя по выражению его лица, он хотел причинить боль кому угодно, а она оказалась рядом.

Потому Алесса лишь слабо выдавила:

– Мне нравится это дерево, – и разрыдалась.

Бормоча ругательства, которые почему-то звучали сочувственно, Данте прижал ее к своей груди, и она вцепилась в него, отчаянно нуждаясь в тепле его тела, просачивающемся сквозь слои холодной, промокшей одежды. Правда хлынула из нее нескончаемым потоком: о том, как тысячи ошибок в ее жизни нагромождались друг на друга, как Адрик перечислил их, доказывая тем самым, что она не справилась ни с одной задачей. Как каждое смущающее событие и каждая ошибка детства превратились в свидетельства, которые против нее использовал тот, кто – как ей, по крайней мере, казалось – будет поддерживать ее несмотря ни на что. Как Айвини украл последнего члена ее семьи, но именно ее недостатки позволили ему сделать это.

Девушка чувствовала, как напрягались мышцы на спине Данте, он старался сохранить над собой контроль, дабы не броситься догонять Адрика, но Алесса вцепилась в его рубашку мертвой хваткой и держалась из последних сил. Если он сейчас ее оставит, она развалится на куски.

– Вдруг он прав? – спросила она. – Может, мне не суждено спасать. Богиня верила в меня, но я этого не заслужила. Все это поняли, кроме меня. Ты сам это сказал. Боги отказались от нас… или, по крайней мере, от меня.

– Теперь ты меня слушаешь? – удивился Данте. – Люди вроде Айвини зарабатывают на жизнь обманом, они убеждают напуганных агнцев, что знают все ответы, вот только чем громче вещает человек, тем он глупее.

– Это не значит, что он не прав.

– И не значит, что прав. Ну же, дай мне попробовать.

А у нее оставался выбор? Он когда-нибудь у нее был?

– Ты слишком много думаешь. – Данте пальцем в перчатке приподнял ее подбородок. – Только болтаешь, да? Предлагать у тебя смелости хватает, а как доходит до дела, прячешься в кусты?

У нее перехватило дыхание.

– Не искушай меня.

– Искусить я тебя и пытаюсь. Ты сказала, что я могу стать лучше, так позволь мне попытаться.

– И все так же продолжаешь уверять меня, что ты не герой. – В сердце Алессы что-то затрепетало: надежда, страх или нечто совсем новое.

– Не герой. – Уголок его рта приподнялся в улыбке. – А вот ты героиня. Я просто прошу девушку подержать меня за руку.

Тридцать

Come la cosa indugia, piglia vizio.

Кто не рискует, тот не выигрывает.

Дней до Диворандо: 18

На следующий день Алесса с головой погрузилась в тренировки, которые проходили столь же хорошо, как и занятия перед их выходным – если можно было так называть околосмертный опыт и предложение брата покончить с собой. И она не единственная, кто вышел из ступора, лишь увидев парад тележек со льдом во дворе.

Йозеф запланировал сюрприз, о котором слишком долго распинался, пока они пожирали глазами манящие угощения.

Остальные почти не обращали на его слова внимания, рассматривая десерты из семейной джелатерии Йозефа, но Алесса сдерживалась. Из вежливости. И из-за страха перед предстоящим вечером, когда Данте подвергнется пыткам, – ужас стремительно пересилил надежду на то, что он сможет ей помочь.

Однажды он избежал смерти от ее руки. Но это не означало, что у него получится снова.

Йозеф раскраснелся от гордости, наблюдая за тем, как его коллеги Фонте выбирают сладости.

– Всегда считал, что о человеке многое можно сказать по его любимому вкусу.

– А? – удивилась Алесса.

– Я обычно выбираю ваниль. – Он выжидающе посмотрел на нее.

– Потому что ваниль… – Что-то подсказывало ей, что «скучная» – неправильный ответ.

Он улыбнулся, как будто предлагал ей решение головоломки.

– Тонкая, но сложная.

– Разумеется. – Алесса выбрала темный шоколад и малину и терпеливо ждала, пока Йозеф возьмет миску с лакомством у обеспокоенного мороженщика и передаст ей. – Расскажи больше. – До этого у нее не было возможности поговорить с ним тет-а-тет, и если обсуждение замороженных десертов поможет ему открыться, она готова внимать.

– Большинству людей кажется, что у ванили невыраженный вкус, но на самом деле он очень тонок. Нотки варьируются в зависимости от того, где добываются стручки и как они приготовляются перед измельчением. – Йозеф улыбнулся своей наполовину полной миске, благодаря его дару у лакомства не наблюдалось признаков таяния. – Я немногословен, знаю, но мне нравится думать, что я куда сложнее, чем люди думают.

Алесса задумчиво кивнула.

– Что мой выбор говорит обо мне?

Йозеф покраснел.

– Я не могу предполагать, Финестра.

Алесса вздохнула.

– Тогда Нина. Страччателла?[22] Дай угадаю: милая, но непоследовательная?

Йозеф озадаченно моргнул.

– Я слишком хорошо ее знаю. Это было бы несправедливо.

– Нельзя сообщать об умении охарактеризовать личность по мороженому, а потом молчать, Йозеф. – Алесса через комнату глянула на Данте, и пусть Йозеф представлялся ей самым скучным парнем из всех, даже он заметит ее жалкое любопытство, если она не проявит осторожность. Пришлось остановиться на более безопасном варианте. – Что выбрала Камария?

– Мятный шарик и шарик латте, но она всегда заказывает разное.

Алесса задумалась.

– Хм. Дай попробую. Я бы сказала, что она жаждет впечатлений и приключений и ненавидит скуку.

Глаза Йозефа блеснули.

– Согласен.

– А это весело. Что насчет Калеба.

– Клубника со сливками. Я его пока не раскусил.

– Нас таких двое. Нежный. И милый. – Алесса пожала плечами. – Да, у меня ничего.

Они ненадолго оставили эту тему, и каждый из них погрузился в собственные мысли.

– Лимонный, – выдал вдруг Йозеф.

– Прошу прощения?

– Выбор синьора Данте. Если тебе интересно. Или нет.

– И вовсе не интересно. – «Кажется, я слишком яро протестую». – Что лимон говорит о человеке? Кислый нрав?

Йозеф прикинулся обиженным.

– Лимон не кислый, он терпкий. Совсем не то же самое. Кулинарный раздел газеты назвал наш лимонный вкус почти идеальным сочетанием терпкости и сладости: притягательный, многослойный, сложный. Сердце Саверио в каждом шарике. Классика. Наша семья на его усовершенствование потратила годы. Самый любимый вкус.

Алесса облизнула мороженое на своей ложке.

– Ну конечно. Идеальный вкус. Моя ошибка.

Данте смотрел на них так, будто знал, что являлся темой разговора.

С вызывающе веселой улыбкой Алесса сунула еще одну ложку мороженого в рот, сразу ощутив вкус темного шоколада, который полностью испортил эффект. Она закрыла глаза, чтобы в полной мере оценить сочетание растопленного шоколада и фруктовой кислинки, тающих на языке.

Когда она вернулась в мир живых, Йозеф уже перешел к анализу Саиды, а Данте ткнул ложкой в свой лимонный шарик, словно тот его оскорбил.

– Хватит тянуть время, – сказал Данте. Упершись локтями в колени, он наблюдал за Алессой, которая расхаживала взад-вперед по комнате.

Она откладывала это так долго, как могла, пережевывая каждый кусочек обеда с особой неторопливостью.

– Мы вчера чуть не умерли, – напомнила она, театрально зевая. – Разве не нужно сегодня лечь пораньше?

Данте пристально посмотрел на нее из-под ресниц.

– Ты использовала это оправдание вчера. Мы делаем это или нет?

Однажды она уже лишила его сознания. Второе прикосновение может оказаться опаснее.

– Я передумала, – заявила она. – Это была ужасная идея.

– Пока будем искать идею получше, мы можем умереть. Послушай того, кто старше…

– Пф-ф. Ненамного, если вообще старше. Ты хоть знаешь, сколько мне лет?

Он затянул с вопросом, словно тот высасывал из него годы жизни.

– Сколько тебе лет?

Алесса улыбнулась, понимая, что разозлит его.

– Восемнадцать.

– Как я и сказал. Как самый старший…

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать. Или двадцать. Перестань перебивать.

– Как ты можешь не знать, сколько тебе лет?

– У меня нет карманного календаря, и несколько недель назад я потерялся в днях. Ты всегда задаешь столько вопросов?

– Не знаю, а я задаю?

– Ха-ха. А теперь позволь договорить. Как самый старший… – Он сделал паузу, ожидая, что его прервут, но вместо этого Алесса невинно сложила руки на коленях. – Могу сказать, что с чем-то неприятным лучше кончать побыстрее. Затягивание только усугубляет ситуацию.

К восемнадцати годам она усвоила эту истину, как никто другой, но сказать было легче, чем сделать.

– Сначала расскажи, как это работает. Гиотте может исцелиться после чего угодно?

Данте потянул за нитку, торчащую из обивки стула.

– Нет, не от всего, иначе мои родители были бы живы. Если отрежешь мне голову или обрушишь на меня стену, мне конец. От обычных травм я исцелюсь. Если травма повторяется, становится легче. Когда я впервые сломал руку, было чрезвычайно больно. К третьему разу почти ничего не заметил. И заживает все быстрее. Может, это часть… дара, не знаю.

– Так у вас всех?

– Если когда-нибудь встречу другого гиотте, обязательно спрошу.

– Ты не знаешь, как дар проявлялся у родителей?

– Я был ребенком. И не вел записей. Знал только, что о своем происхождении нужно помалкивать. Ну, и что время заживления зависит от серьезности повреждения, усталости и голода.

Алесса сжала губы, выдавив сквозь них воздух.

– Сейчас ты голоден? Устал? Хочешь пить?

– Все хорошо. Давай начнем с основ. Я знаю о твоем первом Фонте, но чем все закончилось с остальными?

Потирая руки, Алесса задумалась.

– Сердце Илси остановилось во время четвертой попытки. Хьюго пытался несколько секунд, а затем рухнул и расколол череп о стол. Даже не знаю, убила его я или падение.

Данте поджал губы, словно девушка описывала подробности похода за покупками, а не серию ужасных смертей.

– Тогда будем сидеть. Иди сюда.

Алесса едва успела коснуться стула ягодицами, как тут же вскочила.

– У меня холодные руки.

– Ну, в таком случае. – Данте хлопнул себя по бедрам, будто собирался уходить. – Садись.

– Это опасно. С Фонте есть повод рисковать, потому что мне нужны их силы. Но ты…

– Бесполезный? – В голосе слышалась непринужденность, но он сжал руки в кулаки. – Мне нечего предложить, нет ничего, что помогло бы защитить Саверио, поэтому не стоит добавлять еще одно лицо в твой список вины?

Алесса пальцами надавила на виски.

– Нет. Дело не…

– Что ж, ты права. Никто не будет по мне скучать.

– Я буду. – Ее нижняя губа задрожала, но она позволила себе пролить слезу. Они как раз и заварили эту кашу.

– Я не собираюсь умирать.

– Ты этого не знаешь.

Он пожал плечами.

– Меня еще ничто не убило.

– Нелепый аргумент. Любой может сказать так же и будет прав.

Данте подмигнул.

– Больше веры, Финестра.

Алесса уже находилась рядом с ним без перчаток, но никогда не снимала их ради него; и пока он наблюдал, как ткань скользит по ее предплечьям, она смотрела на свою собственную кожу, словно она была чужой. Тонкие голубые вены на внутренней стороне запястий, бледные ладони и тонкие пальцы. Сердце бешено колотилось о ребра.

– Я отпущу тебя сразу, если ты дернешься.

Данте потянулся к ней, но она отпрянула.

– Руки на стол, ладонями вверх. Никаких захватов.

Он вздохнул, но сделал, как ему велели.

– Но ты будешь чувствовать боль, верно? – спросила она.

Он поднял брови.

– Да.

– Тогда почему ты так чертовски спокоен?

– Переживание о боли от нее не защищает, – высказал он. – Если ты в ближайшее время не начнешь дышать, я ткну тебя в живот, как упрямого мула.

– Придурок.

– Ага. А теперь приступим.

Она занесла свои ладони над его и начала медленно их опускать, пока кончики их пальцев не соприкоснулись, один за другим, в унисон с ударами ее сердца. Рвано вздохнув, она прижалась своей кожей к его. Руки, как и он сам, поражали силой и ловкостью, грубостью, но в то же время изяществом.

Данте тихо хмыкнул, но она растворилась во внезапном приливе силы. «Да, нужно больше, бери, вот так». Ее дар взывал, словно океан, затягивающий тонущий корабль на дно. Сдерживая себя, она сосредоточилась на его лице, борясь с невыносимой жаждой, пока прилив не отступил.

Его челюсть напряглась, но он не отстранился. Когда Алесса убрала руки, они оба выдохнули.

– Хорошо, – сказала она. – Насколько было плохо?

– Терпимо. – Он хрустнул костяшками пальцев. – Еще раз.

– Рано. – Встряхнув руками, она направилась за водой и крекерами. Если он рисковал пострадать от голода или жажды, она собиралась засунуть еду и питье ему в рот при первых же признаках.

По привычке поставила оба бокала в центр стола и села, застигнутая врасплох осознанием того, что могла бы просто передать ему стакан без перчаток.

Данте проигнорировал крекеры, но осушил половину своего стакана.

– На этот раз ладони перевернешь ты. Я сам решу, когда остановиться.

Алесса ненавидела терять контроль, но не в ее силах было оценить степень его боли, а вот он мог это сделать. При следующем прикосновении ненасытная жажда вырывалась не столь ярко, и Алесса начала обращать внимание на все остальное. Она считала про себя, изучала текстуру его кожи, следила за ровным биением его пульса под кончиками пальцев, ловила себя на мысли о том, насколько живой себя чувствует.

Он отстранился, когда она досчитала до пятидесяти двух.

– Ну? – поинтересовалась она, затаив дыхание.

– Лучше. В первый раз было больно. Сейчас скорее… некомфортно, но не неприятно.

– Эти слова значат одно и то же.

– Не-а, неправда.

– Не неси чепуху. Если тебе неудобно, значит, неприятно.

– Не всегда.

– Приведи хоть один пример чего-то некомфортного, но приятного.

– Массаж. Великолепен после драки, но оуч.

– Что это?

– Растирание тела от боли в мышцах. Тебе не делали массаж? А, точно. Конечно, нет.

– Ты платишь кому-то, чтобы тебе растирали тело? – Кого она обманывала, она сама заплатила бы, чтобы потереть его тело.

– Ради хорошего массажа я умолял, одалживал и крал. Есть одна девушка, живет над «Бочкой»… – Он покачал головой с легкой улыбкой. – Ароматические масла, чистые простыни и ее волшебные руки.

– Не нужно подробностей, спасибо. – Но образ, который он нарисовал, уже запечатлелся в сознании, и ее лицо вспыхнуло.

Данте прищурил глаза.

– Что происходит у тебя в голове?

Она вздернула подбородок.

– Вспомнила, как ты дрался на ринге. Меня тогда расстроило, что нечто настолько прекрасное вот-вот уничтожат.

Чего бы он ни ожидал, зря надеялся.

– Эм. Спасибо? – Телохранитель указал двумя пальцами сначала на ее глаза, затем на свои. – Сосредоточься. Я пытаюсь объяснить, как нечто некомфортное может быть приятным.

– А я пытаюсь объяснить, почему слова «приятно» и «больно» не сочетаются.

– Они могут. Просто нужен правильный пример. – Данте хватался за воздух, стараясь поймать неуловимый пример, и тогда его взгляд упал на стопку романов. – Возбуждение!

Ее щеки запылали так сильно, что волосы рисковали вспыхнуть следом.

– Я просила, без подробностей.

Он прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

– Я о другом. Не отставай. Понимаю, ты уже давненько заточена здесь, но, полагаю, думала… о всяком. – Он бросил многозначительный взгляд на книги. – Итак. Как я уже сказал, некомфортно, но не неприятно.

Непроницаемое выражение застыло на ее лице. В тот момент в голове Алессы крутился миллион мыслей, но она не подавала виду.

Он щелкнул пальцами.

– Тренировки. Стоило начать с них.

– Вот уж действительно.

Он смеялся гораздо дольше, чем заслуживал.

– Ты знаешь, о чем я: эта приятная боль в мышцах после тяжелой тренировки. Неудобно, но приятно.

– Ладно, – процедила она сквозь стиснутые зубы. – Твои ощущения что-нибудь из этого напоминают?

– Ну нет, – нахмурился он. Конечно, не напоминали. Он испытывал боль, и она не хотела знать деталей, но должна была понять их, если ей хотелось обрести надежду укротить свою силу. – Больше похоже на… жужжание. Или вибрацию. Больно только тогда, когда слишком… быстро? Интенсивно? Сначала из меня как будто дух выбило, но с каждым разом ощущения становились все незаметнее… больше похоже на мурлыканье.

– Чего ты зациклился на кошках?

Он усмехнулся.

– Думаю, ты напоминаешь мне одну из них.

– Потому что я милая и привлекательная?

– Нет, дело не в этом.

– Загадочная и грациозная?

– Однозначно нет. Вероятно, потому, что вы никогда не сидите спокойно и тебя явно раздражает, когда в твоем присутствии читают.

Девушка хмыкнула, вытащила из-под себя ноги, чтобы свесить ступни, и едва касалась пальцами пола.

– Большинство стульев слишком высоки для меня. Неудобно.

– Оправдания, оправдания. В общем, когда прикасаешься ко мне, думай как кошка.

Ничто не оправдывало возникший у нее в голове яркий образ: как она, густо подведя глаза подводкой, по-кошачьи кралась к нему, покачивая бедрами, – но она не смогла от него избавиться.

Данте рассеянно похлопал себя по колену.

– Это как растяжка. Если дернешь чью-то руку назад, можешь обеспечить вывих. Нужно расслабиться, остановиться в точке наивысшей боли. Скорость и сила имеют значение. Например, соприкоснуться лбами – нормально, но, если сделать это слишком резко, тебя могут вывести из строя. Понимаешь, о чем я?

Она приподняла брови.

– Ты бодал людей?

– В некотором смысле. Не думай о силе, сосредоточься на прикосновениях. Сейчас ты не ранена, и тебе от меня ничего не нужно.

Существовало ли более лживое предложение?

Алесса глубоко вздохнула.

– Обещай мне, что прекратишь, если будет чересчур.

– Клянусь своей жизнью. – Данте провел руками по столу.

– Не разрешаю.

Двое из ее Фонте выдержали два касания, но никто не вынес больше четырех.

Алесса закрыла глаза и собралась с духом. Не брать, не использовать, не красть. Просто прикоснуться.

Алесса перегнулась через спинку дивана так, чтобы щека оказалась на расстоянии ладони от приоткрытых губ Данте, и затаила дыхание, пока кожу не согрел успокаивающий поток воздуха.

Она была выжата, как мокрая тряпка, – физически и морально. Они тренировались часами, и ей требовался отдых, но каждый раз, устроившись в постели, она паниковала и бежала обратно, чтобы убедиться, что он спит.

Все время девушка боялась, что последующее прикосновение окажется почти смертельным. Но, пока ее беспокойство возрастало, Данте становился только спокойнее, а прикосновения длились все дольше.

К моменту, когда он согласился прекратить, Алесса осознала, что переполнена нервной энергией, каждое касание запечатлено в ее памяти; кожу покалывало, и та реагировала даже на дуновение ветерка, как будто она слегла с лихорадкой.

Во время последних попыток Данте утверждал, что не испытывает дискомфорта, но явно храбрился, потому что заснул там же, где сидел, полностью одетый.

Она снова проверила его дыхание. По-прежнему жив.

На этот раз ей удалось забраться в постель и остаться там, где она ошеломленно таращилась в потолок, не веря в происходящее.

Данте – темноглазый, с взъерошенными волосами, саркастичный, упрямый, красивый Данте, который несколько дней спал в ее комнате и мог держать ее за руки, не чувствуя боли. И, если у нее получилось прикоснуться к его рукам, она могла бы прижаться и к губам…

«Сосредоточься, Алесса».

Время сейчас неподходящее, но после Диворандо? Трепет, охвативший ее при мысли о такой возможности, не помогал расслабиться и заснуть.

В глаза от усталости словно насыпали песка, но прилив возбуждения пробудил ее, и у нее появлялось слишком много времени на то, чтобы вспомнить, как его ладони скользили по ней, ласковую силу его пальцев, сжимающихся вокруг запястья, пульс, бьющийся на кончиках ее пальцев.

Самая чудесная ночь в ее жизни. И одна из самых душераздирающих.

Наконец она смогла прикоснуться к кому-то, не причинив вреда, но именно его дар не мог спасти Саверио.

Тридцать один

Un diavolo scaccia l’altro.

На каждого дьявола найдется свой дьявол.

Дней до Диворандо: 17

Данте отнесся к своей новой обязанности так же серьезно, как и ко всем остальным, и еще до начала завтрака они коснулись друг друга с полдюжины раз. Он застегнул на ее шее цепочку, передал маффин, взъерошил волосы. Алесса все лучше улавливала разницу между мурлыкающими прикосновениями и теми, что заставляли его вздрагивать. Она не могла ее описать, но разница была колоссальная, а болезненные моменты случались все реже.

До начала тренировки оставался час, и, поскольку Данте боялся, что она своими метаниями по комнате проделает дыру в полу, если не найдет способа выплеснуть нервную энергию, они отправились в библиотеку.

– У тебя зависимость от чтения? Мне стоит беспокоиться? – спросила девушка, пока он раскладывал на столе вторую охапку книг. – Почему ты читаешь так, будто книги вот-вот исчезнут?

– Кое-что исследую.

Она посмотрела на названия, половина которых была на древнем языке. Несколько исторических томов, пара религиозных, и в их серьезные ряды затесались сказки.

– Что?

Данте бросил осторожный взгляд через плечо.

– Таких людей, как я. Я почти ничего не знаю, кроме мифов, и не все они правдивы – рога и все такое, – но должно быть что-то еще. Многих изгнали, а не убили, так что они могут где-то находиться. Наверняка.

Алесса опустилась на стул. Рядом. Потому что могла наконец это сделать, и ее пульс больше не зашкаливал в его присутствии. Ладно. Почти не зашкаливал.

Ее терзала мысль, что гиотте бродят на свободе. Возможно, это несправедливо – если один гиотте не был злым, разумно предположить, что и остальные от него не отличались, – но трудно избавиться от многих лет убеждений.

Но тем не менее она взяла книгу из ближайшей к ней стопки и начала перелистывать страницы. Перчатки затрудняли задачу, поэтому, сделав короткую паузу, чтобы насладиться новизной ощущений, сняла их и продолжила.

Глухой удар по стене между библиотекой и комнатой Фонте заставил ее подпрыгнуть.

Через двадцать минут ей снова придется их пытать.

Данте был уникальным или, по крайней мере, исключительным, благодаря ему у нее получалось обуздать разрушительную силу ее дара, но это не означало, что выйдет с другими.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Данте, когда она набрала полные легкие воздуха и задержала его на счет три.

– Глубокое дыхание. Я лучше контролирую силу, когда спокойна, поэтому практикую успокаивающие стратегии. – Она выдохнула, выталкивая воздух, пока ее грудь не опала.

– Ты не бываешь спокойной.

Еще один глубокий вдох.

– Отсюда и проблемы.

Удерживая книгу одной рукой, Данте протянул другую, не оглядываясь.

– Дай сюда.

Ее тело, казалось, не осознавало, что они просто практикуются, особенно когда он, устав держать их сцепленные руки на весу, положил себе на колени.

Только сосредоточенность Данте на своей задаче спасала Алессу от необходимости объяснять, почему по ее шее пополз румянец.

Возобновив поиски слова «гиотте», она нашла один пример, положила закладку и перешла к следующему.

Данте лениво сжимал и расслаблял пальцы в ее ладони, посылая молнии по ее руке вверх.

Это была шутка? Испытание? И как ей в таких условиях фокусироваться на чтении?

Данте наклонился ближе к странице и, сосредоточенно насупившись, приступил большим палец неторопливо выводить круги на ее запястье.

Книга Алессы, возможно, вспыхнула бы пламенем от того, с каким удовольствием она сейчас ее читала.

– Осторожно, – предупредил Данте, лишь отчасти обращая на нее внимание. – Ты вызываешь всплески напряжения.

Она отдернула руку и подскочила на ноги, пытаясь поймать стул прежде, чем тот опрокинется назад.

– Пора идти. Нам нельзя являться последними.

В тренировочном зале Данте наблюдал за происходящим со своего обычного места у стены. Проверял свои кинжалы и отводил взгляд всякий раз, когда Фонте корчились от боли. В этом был весь он. Наблюдение за муками других доставляло ему больше неудобств, чем собственные страдания.

Приблизился Калеб, и Алесса коснулась его ладоней, выискивая на его лице хоть какой-нибудь признак того, что на этот раз все было иначе. На его лице отражался то ли страх, то ли замешательство, то ли недоверие, но руки он не отдернул.

Данте опустил подбородок в едва заметном одобрительном кивке.

– В чем дело? – спросил Калеб. – Почему на этот раз лучше?

Только Калеб мог злиться на то, что не почувствовал боли.

Алесса пожала плечами.

– Тренируешься?

Наступила самая сложная часть.

– На этот раз я попытаюсь воспользоваться твоей силой.

Глубокий вдох, наполняющий жизнью ее дар, и волосы Алессы взметнулись вверх, подобно наэлектризованному облаку, потрескивая от силы Калеба.

Он вырвался на свободу.

– Извини, – произнесла Алесса, но не смогла скрыть своего восторга. Калеб хмурился, а не кричал. Прогресс.

Девушка воздержалась от ликования, но к завершающему кругу окончательно убедилась, что справлялась куда лучше. Она научилась укрощать жажду быстрее и полнее и ощутила себя наконец капитаном корабля, а не пленницей, привязанной к мачте.

– Сегодня все прошло хорошо, не так ли? – уточнила Алесса, когда занятия кончились. Она, стоя на одной ноге, обувалась за пределами тренировочного зала.

Данте утвердительно хмыкнул.

Взглянув на него, она потеряла равновесие. Зацепившись пальцем за задник туфли, она не смогла вернуть ногу на пол, поэтому выбросила свободную руку вперед, чтобы удержаться, но, неправильно оценив расстояние, ударила ею по стене. Поморщившись, Алесса осмотрела свой пульсирующий сустав.

Данте опустился на корточки и с раздраженным вздохом сжал ее пальцы в своей руке. Его черты исказила еле заметная мука, но выражение на лице прояснилось, как только исчезли последние остатки ее боли.

– Вот. Постарайся быть осторожнее, – сказал он. – И не злись за то, что исцелил тебя.

– Ты сказал, тебе больше не больно!

– Не больно. Если ты не ранена. Когда ты используешь мою силу, я это чувствую. – Он, похоже, только сейчас понял, что по-прежнему держит ее за руку, и тут же отпустил.

– А. Верно. В этом есть смысл. В таком случае помоги встать. – Девушка подняла руки, и Данте поставил ее на ноги. – Прикосновения – это только начало, но мне нужно использовать их дары. Ты видел, что случилось с Калебом.

Данте ухмыльнулся.

Она погрозила ему пальцем.

– Нехорошо.

– Не устану повторять, что я не хороший человек.

– А я не устану повторять, что не верю. Разве не ты взялся за эту работу, потому что я плакала?

– Это говорит о моей слабохарактерности, а не о святости. – Данте потер заросший щетиной подбородок. – Была и другая причина. Если где и можно найти нужную мне информацию, то только здесь.

– Так вот почему ты шастал здесь в вечер приема?

Данте застенчиво дернул себя за ухо.

– Попался.

Он больше никому не доверял приносить ей еду, поэтому по пути наверх они заглянули на кухню. Данте захватил несколько прикрытых тарелок, и Алесса поспешила следом за ним и за запахом чеснока и панчетты, от которого ее рот наполнился слюной.

– И все-таки, как мне практиковаться дальше? – настаивала Алесса, отпирая дверь комнаты. – Это все равно что пытаться нарисовать то, чего никогда не видел.

Данте поставил поднос на стол, нахмурившись.

– Как звучит та старая пословица? – продолжила Алесса. – О слепцах и слонах? Она про меня, когда я пытаюсь разобраться с дюжиной ощущений за те полсекунды, что чувствую силу, и при этом никого не убив.

– Но, когда ты ее используешь, ощущения другие, так?

– Вроде того. Похоже, я по умолчанию высасываю дар – у них, по крайней мере, – из-за чего приходится себя останавливать. С тобой все не так… интенсивно? Погоди, это неправда. В переулке было довольно жестко.

– Потому что ты умирала. Тебе нужна была моя сила. – Данте расставил тарелки и разложил столовое серебро, а Алесса принесла охлажденную бутылку лимончелло. – Я не знаю, как с ней работать, пока ты цела и невредима.

Вкус пасты на мгновение отвлек Алессу – у нее возникла занимательная мысль, что даже самая соблазнительная еда не могла завладеть ее вниманием надолго.

– Если бы я сломала палец…

– Не травмируй себя. Ешь.

– Я могу практиковаться с целительным даром, только если мне больно.

– Нет. Я не одобряю.

Она пнула ножку стола, но только поцарапала носок домашней туфли.

– Сломанный палец на ноге? – монотонно произнес Данте.

– К сожалению, нет. – Алесса прищурилась, прежде чем потянуться к его поясу.

– Что ты… – Данте отпрянул, чтобы очутиться вне зоны ее досягаемости. – Не надо вонзать в себя кинжал!

– Я просто уколю палец.

Он пригвоздил ее взглядом.

– Я позволю тебе истечь кровью до смерти.

– А вот и нет. Дай их мне.

Молодой человек оттолкнул ее руку и вышел из-за стола. Она, сделав ложный выпад влево, прыгнула вправо, но ее юбка зацепилась за угол столика. Данте не позволил ему опрокинуться, однако маленькая статуэтка соскользнула с края и приземлилась ей на ногу, острым углом пронзив кожу.

То ли хохоча, то ли плача, Алесса надавила другой ногой на раненую.

– Вот, – процедила она. – Я все равно ранена. Я выиграла.

Он уставился на нее.

– Поздравляю.

– Нравится тебе это или нет, но мы делаем это.

На этот раз он смирился с поражением.

– Помни, полегче…

Оторвавшись от капающей на ковер крови, она взяла его за руки.

Боль исчезла, рана затянулась, и Алесса замерла с приоткрытым ртом и затаила дыхание, пока Данте потирал виски.

– Ты в порядке? – спросила она. – Сядь, чтобы не упасть.

Данте махнул рукой, как бы протестуя, но, сделав неуверенный шаг вперед, снова вытянул руки, чтобы удержаться на ногах. Осторожно, чтобы не коснуться его обнаженной кожи, Алесса подвела его к дивану. Он сел и несколько раз моргнул, пытаясь сфокусироваться хоть на чем-то.

– В порядке. Просто голова кружится.

– Прости.

– Перестань извиняться. И расслабься в следующий раз.

– Ты уверен, что с тобой все хорошо?

Видимо, так оно и было, потому что он заметил, как она потянулась к его кинжалу, и поймал ее за запястье.

– Я не позволю тебе себя ранить.

– Тогда как мне практиковаться?

– Я что-нибудь придумаю.

– Порез от бумаги?

Данте уронил голову на руки.

После нескольких раундов того, что Алесса называла тренировкой прикосновений, Данте развалился в своем кресле с историей охоты на гиотте, в то время как Алесса изо всех сил старалась не беспокоить его своими метаниями по покоям.

Данте покосился на нее, прикрывая тяжелые веки от раздражения.

– Иди спать.

– Я не устала. – Ее тело, ее дело.

Меньше всего ей хотелось сейчас спать. Она желала отпраздновать это событие. Хоть как-то. За последние несколько часов не появилось ни порезов от бумаги, ни других травм, потому что Данте поклялся уйти, если она даже подумает о том, чтобы снова пораниться, поэтому вместо этого Алесса сосредоточилась на тонкой настройке потока энергии. Не так эффективно, как использование его дара, но у нее появилось время на изучение его реакций, и она научилась определять, когда он испытывает комфорт, – по напряжению в его руках и размеру его зрачков. Она познавала свою силу, изучая его. И хотела большего.

Больше Данте.

Хотела его дружбы. Секретов. Чувств. Прикосновений.

– Почитай книгу или что-нибудь еще, ладно? – Данте расправил плечи.

– Не могу. Я слишком взвинчена. – Впервые за много лет Алесса могла прикоснуться к кому-то и не причинить боли и каждый раз, делая это, думала о возможностях. Прикосновениях. Всех видов. Как она держится за руку, обнимается, кладет голову на плечо. И о других прикосновениях, воспоминаний о которых не было, но которых она желала.

Подобно животному, вышедшему из спячки, голодному и сосредоточенному на главной потребности, Алесса не могла перестать жаждать того, в чем ей так долго отказывали.

– Я сдаюсь. – Данте пометил свою страницу закладкой с кинжалом. – Не могу сосредоточиться, пока ты порхаешь по комнате.

– Я не порхаю.

Девушка прижала руки к бокам, чтобы, черт возьми, не порхать ими. Она могла бы не испытывать такого голода. И даже довольствовалась бы платонической дружбой – вполне возможно, – если бы могла свернуться калачиком в его объятиях и вспомнить, что под образом Финестры она все еще человек. Он уедет через несколько дней, а она трусила.

Даже обычная девушка не посмела бы невзначай попросить парня… что? Пообжиматься? Подержаться за руки по причинам менее благородным, чем спасение мира?

– Я никогда в жизни не слышал, чтобы кто-то так громко вздыхал, – простонал Данте.

Она покраснела.

– Прости. Это превратилось в дурную привычку.

– Вздыхать?

– Расхаживать взад-вперед. Я никогда не умела устраиваться удобно.

– Да разве это сложно? Перестань двигаться и засыпай.

– Возможно, легко тебе говорить. Отцу приходилось пеленать меня, чтобы я перестала дергаться и заснула.

– Давай проверим. – Данте потер виски. – Иди уже сюда и избавь меня от страданий.

– Очень смешно. Я не могу убить тебя, помнишь?

– Я не прошу убивать меня. Я мало на что гожусь, но у меня теплое тело. И мне хочется дочитать книгу. – Ее сердце екнуло, но ноги не двигались.

Данте опустил подбородок с выражением вечной муки на лице.

– Срок действия предложения истекает через десять секунд.

Алесса поспешила к нему.

Он был таким большим, что в огромном кресле места оставалось немного. Данте указал на треугольник свободного пространства между его бедрами, сделав вращательное движение пальцем, как будто она была самым сложным щенком в мире, который не поддавался дрессировке.

Алесса присела на краешек стула, сложив руки на коленях.

– Перестань думать так громко, – сказала она, радуясь, что не видит его лицо. – Я слышу, как ты мысленно смеешься надо мной.

– Такое ощущение, что ты сидишь на кровати из гвоздей.

Алесса скрестила руки на груди.

– Я давно этим не занималась.

– Чем это?

– Обжималась. Тискалась. Какое бы слово ты ни использовал.

– Я не использую ни одно из этих слов.

– Волки не обжимаются?

– Не с чопорными и капризными волчицами. Они кусаются.

Данте обхватил ее рукой за талию и притянул ближе, чтобы прижать к своей груди, перемещая до тех пор, пока она не оказалась в удобном для него положении. Другой рукой приобнял ее. Чтобы держать свою книгу.

– Ты можешь расслабиться? Когда ты такая напряженная, я ничего не вижу поверх твоей головы.

Алесса чуть расслабила мышцы, позволяя Данте уткнуться подбородком в ее макушку, но движение его груди слишком отвлекало, поэтому на страницах вместо букв она видела лишь закорючки.

– Почитаешь немного? – спросила она.

– Я и так читаю.

– Вслух. У тебя приятный голос, а мне давно не читали сказку на ночь.

Он крепче обнял ее и вернулся на первую страницу.

– На далеком острове в затерянном море луна и солнце отказались делить…

Данте напрягся, когда девушка слегка выгнула спину и приняла более удобное положение. Вероятно, захотел, чтобы она ушла. Но тут же вдохнул глубже, спокойнее, и Алесса не стала предлагать вставать.

Мускулистая грудь, конечно, не сравнилась с ее мягкими подушками, но она могла привыкнуть. Убаюканная теплом его голоса, пропитанного виски, Алесса закрыла глаза, и история начала разворачиваться под веками. Несчастная пара влюбленных, трагическая война на небесах.

Тепло его тела просачивалось сквозь ее ночнушку, согревая до глубины души и погружая в сладкую дрему.

– Ты там что, растаяла? – спросил Данте шутливым тоном.

– Не льсти себе.

– Не в этом смысле. – Он закашлялся от смеха. – Не знал, что человек может настолько обмякнуть.

– Ага, ну, у меня давно такого не было.

– Прости, что застряла со мной. Я новичок во всех этих… обнимашках.

Алесса, улыбнувшись, похлопала его по руке.

– У тебя отлично получается.

– Ты в отчаянии, а я рядом, да?

– Вот именно. – Она замолкла. – Спасибо.

– Всегда к вашим услугам, Финестра. – Он зевнул ей на ухо. – А теперь, пожалуйста, иди спать.

Тридцать два

Per piccola cagione pigliasi il lupo il montone.

Дай волку волю, и овцы не видать.

Дней до Диворандо: 16

Алесса никогда по-настоящему не ценила Ренату как воина, но, когда бывшая Финестра пригласила Данте стать ее спарринг-партнером для демонстрации, Алесса и Фонте с благоговением за ними наблюдали.

Они кружили, обмениваясь выпадами и парируя удары, оба проворные и легко перемещающиеся, непоколебимые, несмотря на лязг стали о сталь. От них захватывало дух.

– Перемирие! – со смехом выкрикнула Рената. Волосы растрепались, выбившись из ее пучка, и она радостно улыбнулась, наконец-то встретив достойного противника. Алесса почувствовала прилив нежности и товарищества по отношению к женщине, которая когда-то была девушкой, столкнувшейся с собственным Диворандо. – Данте, оставляю тебя за главного. Им нужно поработать над… ну, над всем.

Данте забыл сохранить свои ворчливость и отстраненость, когда Йозеф замахнулся ножом, а Нина заблокировала удар своим бо. Он даже выдавил улыбку, когда Саида запрыгала по комнате, празднуя попадание в яблочко.

– Эй, прекрати, Нина! – крикнул Калеб, и его меч поник, как увядший цветок, под милым и невинным взглядом Нины.

Алесса не могла участвовать в рукопашном бою, но делала мысленные пометки, пока Данте тренировал Камарию и Саиду. И, когда Данте позвал Калеба на спарринг, все тут же прекратили свои тренировки.

– Никакого оружия, – сообщил Данте. – Никаких ботинок. Ни паха, ни глаз. Я не хочу убивать тебя, но сделаю это, если применишь грязный приемчик.

Равные по росту и весу, если не по мастерству, Данте и Калеб кружили, выглядя более расслабленно, чем когда-либо за последние дни. Несмотря на всю свою лень и избалованность, в этот раз Калеб следил за происходящим и даже заблокировал несколько маневров Данте, прежде чем тот вошел в раж.

Он подцепил ногу Калеба, и потенциальный кандидат сильно ударился о землю.

Алесса отскочила в сторону, когда они покатились по полу, переплетя потные конечности.

– Давай, давай, давай, – бормотала Саида.

Йозеф подтолкнул Нину локтем, слегка задетый тем, как пристально она наблюдала за сражением.

– Что? – Нина невинно пожала плечами, приковав взгляд ясных глаз к двум мужчинам, сцепившимся друг с другом. – Это познавательно.

Со смешком Калеб похлопал по полу, и бойцы растянулись на спинах, пока их грудь тяжело вздымалась.

– Хороший бой, мужик, – Калеб стукнул Данте по плечу.

Когда остальные, потные и смеющиеся, ушли, Алесса и Данте задержались, собирая разбросанное тренировочное оружие.

Закрепив саблю в ножнах, Алесса вытерла лоб.

– Как ты выучился бою на мечах, рукопашному бою, владению кинжалом и метанию копьем, если читаешь целыми днями?

– Ты можешь многое подцепить из книг. – Данте подобрал с пола брошенный бо. – После побега я работал на каждого, кто хотел меня учить. А учусь я быстро. Наверное, это дар.

На лице Алессы расцвела улыбка.

– У меня есть идея.

Данте замер.

– Мне это не нравится.

– Я ее еще не озвучила.

– Основываясь на твоей последней идее, я уверен, что мне не понравится. – Финестра подошла ближе, и Данте спрятал оружие за спину. – Отойди от сабли.

– Я не собираюсь причинять себе боль, – сказала Алесса. – Сражайся со мной. В рукопашном бою.

– Ты вдвое меньше меня.

Она ткнула его в живот.

– Я воительница.

– Волшебная воительница. Ты не умеешь бороться, тем более с более крупным и сильным противником.

Алесса улыбнулась.

– Но ты умеешь. Ты сказал, что у тебя дар.

– Хочешь использовать мои таланты против меня?

– Нет. Я хочу их превзойти и уничтожить тебя.

Данте присел на корточки и поманил ее пальцем.

– Ну, иди и рискни.

Алесса взволнованно подпрыгнула, а затем сняла перчатки и подняла кулаки.

– Боже мой, – вздохнул он. – Совершенно неправильно.

Он разжал ее пальцы, после чего правильно расположил большой.

Мгновение затягивалось, пока они стояли лицом к лицу, а ее кулаки лежали в его руках, но тут все ее тело как будто завибрировало на некой невероятной, незнакомой частоте. Мог ли он ее почувствовать?

– Что-нибудь чувствуешь? – спросила Алесса. Кто-то должен был заговорить. Она столько всего ощущала, хотя большая часть одолевающих ее эмоций имела мало отношений к борьбе.

– Наверное. – Он казался таким спокойным и хладнокровным, что она была готова закричать. – Но я не знаю, чего ты от меня хочешь.

Время использовать ее накопившуюся энергию с пользой.

– Давай выясним. – Упершись ногами, она подняла кулаки вверх.

Данте развернулся, понизив свою скорость вдвое.

Она не задумываясь отразила удар – не принадлежавшие ей рефлексы взяли верх над ее телом.

– О, весело! – Алесса оскалила зубы.

Данте отпрянул с преувеличенным выражением страха на лице. Они кружили круг за кругом. Она беззастенчиво рассматривала его, оценивая равновесие, вес, незащищенные части тела.

Подпрыгивая на цыпочках, Данте ждал с терпением человека, наблюдающего за тем, как малыш делает первые шаги. Дерзкий. Уверенный в своем превосходстве. Недооценивая ее. В действительности недооценивая себя. В конце концов, он же обладал даром.

Алесса выступила вперед и ткнула его в живот. Он кашлянул.

– Не уверен, что мне это нравится.

– А мне нравится. – Она снова замахнулась и ударила его в бок. – Тьфу. Закончилось.

– Уже не так весело, да?

Ее следующий замах был таким слабым, что он поймал ее кулак в воздухе. Алесса усмехнулась. Как быстро он забыл.

– Спасибо, – поблагодарила она и одним плавным движением высвободилась, схватила его за запястье и развернулась, заломив руку ему за спину.

Данте упал на колени со звуком, напоминающим то ли ворчание, то ли смех.

– Несправедливо.

– Жизнь вся несправедлива. – Пока Алесса касалась его кожи, она ощущала накопленный им опыт, но минута или две без контакта, и не принадлежавшие ей рефлексы блекли, оставляя ее без преимущества.

Лучше выиграть короткий бой, чем проиграть длительный. Уронив его лицом вниз на коврик, она уткнула одно колено ему в спину, а другое – на пол.

– Я выиграла! – Девушка ликующе подняла руки, но Данте вывернулся, и она, потеряв равновесие, рухнула. Приземлилась на него сверху, грудь к груди, а их ноги переплелись.

– Мы не закончили. – Он пригвоздил ее руки к полу, избегая оголенной кожи, и, нависая над ней, ухмылялся, пока она извивалась. Последний проблеск его дара исчез, и Алесса, тяжело дыша, перестала сопротивляться. При каждом выдохе они касались груди друг друга.

Алесса пересчитала ресницы, заметила в его глазах вспышку осознания их необычного положения, о чем она поняла задолго до него.

Запаниковала.

И быстро поцеловала его в щеку, отчего Данте дрогнул. Легкое прикосновение губ к его коже оживило ее дар, и она аккуратно вывернулась из его объятий. Полный провал по части флирта, но эффективный маневр в драке.

Когда Алесса дернулась в сторону, Данте схватил ее за лодыжку и притянул к себе.

Она хлопнула его по рукам, заставив рассмеяться, но этого касания оказалось достаточно, чтобы вернуть силы.

– Я даже не использую… – проворчал Данте, когда они покатились. – Ай! И половины того, что знаю… – Он ухватил ее колено прежде, чем оно достигло цели. – Потому что не хочу причинять боль… о-о-ох.

Финестра сжала его голову в захвате – она надеялась, что это так называется, – и стискивала до тех пор, пока его лицо не приобрело тревожный красный оттенок. Он несколько раз хлопнул по полу, а затем и по ее руке.

– О, извини! – Алесса отпустила его с радостной улыбкой. – Забыла про сигнал.

Положив голову ей на колени, Данте захрипел.

– Поздравляю. Ты победила. Благодаря моим навыкам. Так что на самом деле победил я.

Она приоткрыла рот, чтобы опровергнуть его утверждение, но подлый мерзавец начал действовать, уложив ее на спину с помощью абсурдно сложного маневра, который ей придется попросить его продемонстрировать позже.

Оседлав ее бедра, он поднял ее руки над головой и улыбнулся.

– Попалась.

Кто-то взвизгнул.

Они повернули головы в сторону дверного проема, где с разинутыми ртами стояли Фонте, пришедшие в ужас при виде своей спасительницы, прижатой к земле телохранителем.

Калеб схватил со стены четырехсотлетний меч и направил его на Данте.

– Отпусти Финестру, или я тебя убью.

Тридцать три

Bocca chiusa non prende mosche.

В закрытый рот мухи не залетают.

Дней до Диворандо: 16

Данте выпустил запястья Алессы, как будто это было самой большой проблемой в их нынешнем положении, – и они вскочили на ноги.

– Я… он… мы споткнулись, – сказала она.

Калеб чуть опустил меч.

– Он не пытается тебя убить?

– Нет. Точно нет, – ответила она. Забота Калеба согрела бы ее сердце, если бы он не собирался убить Данте. – Мы просто, эм, упали.

– Серьезно? – усомнилась Камария. – Вы споткнулись. И упали в такую позу.

Саида зажала рот рукой, но не успела сдержать пронзительный писк.

Камария закатила глаза.

– Ты слишком долго прожила без родителей, если думаешь, что в это кто-то поверит.

– Ты прикасалась к нему, – напомнила Нина. – И он улыбался.

Вероятно, она хотела вложить в свои слова иной смысл, но прозвучало угрожающе.

Саида вытирала текущие от смеха слезы – вся ситуация, по всей видимости, забавляла только ее. Нина выглядела так, словно ей отвесили пощечину, Йозеф возмущался, как случайно забредший в женские бани храмовый монах, а Калеб по-прежнему бесился.

– Почему ты прикасалась к нему? – спросил Калеб. – И почему ему нравилось?

Алесса задвигала губами, но на ум не пришло ничего гениального.

– Это была гримаса боли.

– Я видела нечто другое, – сообщила Нина.

– Он боец. Крепкий орешек. – Полуправда.

Похоже, это их не утешило. Пришло время для чего-то приближенного к истине.

– Данте помогал мне практиковаться с силой.

– Почему? – потребовал Калеб.

Данте прочистил горло.

– Любая жертва во благо спасения Саверио. Богиня зовет, я отвечаю.

Алесса незаметно наступила ему на ногу.

Нина сузила глаза.

– Не знала, что ты настолько набожный.

– Что важнее – как? – поинтересовалась Камария, изучая Данте так, что даже Алессе стало не по себе. – У него нет дара.

– Нет, конечно, нет. – Финестра знала, что протестует слишком яростно, но не могла воздержаться. – Но я могу впитывать другие таланты, а он дает отклик по… болевым ощущениям. Как, хм-м, датчик боли.

Нина склонила голову набок.

– Я думала, что для обычного человека прикосновение Финестры еще опаснее. Это действительно благородная жертва.

– Достойно с твоей стороны. – Калеб положил меч на землю. – Но ты все равно придурок.

Данте пробормотал что-то на древнем языке, и Алесса лучезарно улыбнулась.

– Ладно, раз мы разобрались с этим, надеюсь, что мы все согласимся хранить это в тайне. Я имею в виду, это немного неблагочестиво, но, эй, пригодится любая помощь, не так ли?

Она прикусила щеку в ожидании, но неохотное согласие на их лицах не обратилось снова в гнев.

– Мы пришли пригласить вас присоединиться к нашей игре, – произнесла Нина, и ее голос звучал жестче обычного.

– О, – выдавила Алесса, на мгновение сбитая с толку. – И передумали?

Камария закатила глаза.

– Нет. В смысле кого здесь не ловили во время… э-э, тренировки, м?

Щеки Алессы вспыхнули.

– Я… благодарю вас. Мы с радостью принимаем приглашение.

Йозеф блестяще играл в карты, но ему жутко не везло. Обладая почти мистической способностью запоминать, кто какую карту взял, и соответствующим образом выстраивать стратегию, он выиграл первые три партии. После каждой победы он садился все прямее, не в силах скрыть своего восторга, но дулся с тех пор, как Калеб вытащил свою лучшую карту. Нина, с другой стороны, играла ужасно, но болела за всех, независимо от того, в какой команде находился человек и не побеждал ли он за ее счет.

Калеб бросил кости.

– Перестань так радоваться, когда я побеждаю тебя, Нина. Ты лишаешь меня удовольствия.

Нина расправила юбки с озорной улыбкой.

– Поэтому я так и делаю.

– Сдаюсь, – заявила Саида, тяжело вздохнув. – Йозеф украл все мои лучшие карты. Снова.

Алесса из колоды карт выбрала одну с изображением Кролло и добавила в свою руку, а затем глянула через плечо на Данте, который отказался играть под предлогом службы. Он вытянул шею, чтобы увидеть ее карты, а затем потер нос двумя пальцами и многозначительно посмотрел на Калеба.

Алесса деликатно прочистила горло.

– Полагаю, теперь моя очередь, Калеб. Не твоя. И, прежде чем откроюсь, я хочу украсть карту.

Калеб заворчал, но бросил карту, о которой шла речь, через стол.

– Ты сказала, что никогда не играла. Как у тебя получается?

Алесса прикусила губу, выкладывая на стол карточки Богини и Кролло.

– Благодаря благословению богов.

Данте переступил с ноги на ногу.

Калеб сощурился.

– Минуточку. Вы двое в сговоре?

Саида застонала.

– Ты не можешь называть всех жуликами только потому, что проигрываешь, Калеб.

– Я не обвиняю всех, только Финестру.

– Возможно, тебе стоит записать рецепт, вместо того чтобы вести себя как жалкий неудачник. Я все еще жду твой вклад в мой проект.

Калеб скорчился.

– Сказал же, что не умею печь. Десерты сами появляются в моем доме, а я не задаю вопросов.

Молодая женщина в фартуке постучала в дверь.

– Прошу прощения, но у леди сработал таймер.

– О, – выдохнула Саида. – Моя розоголла[23] закончила остывать!

Саида, очевидно, очаровала кухонный персонал и пробралась на кухню, чтобы приготовить десерт. Она вернулась через минуту с большой кастрюлей, и, когда начала раскладывать белые шарики по блюдцам, комната наполнилась ароматами молока и сахара.

– Решила, что нам не помешает угощение.

Калеб заворчал.

– Гениальный отвлекающий маневр, лишь бы заглянуть в наши карты.

– Чей это рецепт, Саида? – Йозеф направился помочь Саиде передать тарелки и толкнул стул Калеба с подозрительно невинным выражением лица.

Саида ухмыльнулась.

– Моей семьи. Вкусно, правда?

Очень вкусно. Сладко и слегка тягуче, с легким намеком на что-то цветочное.

– В них розовая вода? – спросила Алесса.

– А ты молодец. – Саида выглядела впечатленной. – Данте, у тебя есть какие-нибудь особые семейные рецепты, которыми ты хотел бы поделиться?

На лице Данте промелькнуло несколько различных эмоций, прежде чем он покачал головой.

– Встань. – Камария жестом предложила Калебу поменяться с ней местами, чтобы сесть рядом с Алессой.

– Клянусь, Камария, – возмущался Калеб. – Прикоснешься к моим картам, и я заберу твой выигрыш.

– Взрослый ребенок, – парировала Камария.

Пока Йозеф объяснял механику подсчета карт и божился, что никогда не будет жульничать, потому что у него есть принципы, Камария наклонилась к Алессе.

– Нина, может быть, и доверчивая, как золотая рыбка, но я – нет.

Алесса закашлялась.

– М-м?

Камария облизала палец.

– Твой небольшой поединок с синьором Ворчливые Штаны. В смысле ты на самом деле становишься лучше, поэтому я верю, что он помогает обуздать твою силу, но ему нравилось ощущать твои руки, а так быть не должно. Прости. Прозвучало резко. Не твоя вина, что ты сильная. Но… почему он другой?

Алесса выдержала ее пристальный взгляд.

– Он помогает. Разве имеет значение как?

Камария, казалось, задумалась.

– Справедливо. Но осторожно. Если мне интересно, то и другим тоже станет.

После часа, проведенного в объятиях Данте прошлой ночью, у Алессы создалась зависимость. Она остановилась на полпути к кровати, залюбовавшись тем, как Данте складывает рубашку и растягивается на диване, закинув руки за голову.

Когда она тяжело вздохнула, его ресницы затрепетали, будто она дунула на них издалека.

Алесса подошла к своей кровати. Остановилась. Повернулась назад. Снова вздохнула.

– Ты можешь уже подойти? – произнес Данте хриплым сонным голосом.

Она выскочила из-за ширмы.

– Я думала, ты собираешься спать. Передумал?

– Нет. Но ты уснешь, только если окажешься рядом с теплым телом, поэтому хватит нарезать круги и иди сюда. Не волнуйся. Я буду держать свои руки при себе.

Конечно. Он насмехался над остальными благопристойностями, но, когда дело доходило до прикосновения к ней, он становился почти святым. Однако она не намеревалась давать ему шанс передумать.

– Черт, а ты и правда не знаешь, как это делается. – Данте недовольно проворчал, устраивая ее перед собой, и вскоре они прижались друг к другу, как ложки в ящике.

Алесса вздрогнула, когда его дыхание защекотало затылок.

– Холодно?

– Немного, – произнесла она, надеясь, что он не заметил ее дрожащий голос.

Данте сдернул накинутое на спинку дивана одеяло и накрыл ее.

Алесса могла бы предложить свою кровать, но одно дело – лежать рядом с ним на диване, а совсем другое – приглашать Данте в свою постель, поэтому она промолчала. К тому же диван был достаточно узким, и ей приходилось прижиматься к нему, чтобы не упасть. Идеальный повод сблизиться. Девушка пошевелилась, покачивая бедрами, и ее ягодицы прижались к…

Ох. Возможно, вилять бедрами было опасно. Она не станет вилять. Никакого покачивания. Ни малейшего. Вообще не будет двигаться. Оставаться неподвижной и стараться ничего не чувствовать. Или… попытаться почувствовать все. Не виляя бедрами.

Алесса уставилась в темноту, гадая, осознает ли он ее присутствие в той же мере, в какой его осознает она. Или вовсе пожалел о своем приглашении. В конце концов, теплота его тела и ровное биение сердца успокоили ее.

Она плыла, увязнув в пространстве среди света и тьмы, мыслей и мечтаний. Одеяла на песке и мозолистой ладони, скользящей по ее грудной клетке. С такими губами, как у него, Данте должен знать кое-что о поцелуях.

Он издал низкий горловой звук, и ее глаза распахнулись.

Либо Алесса спала, и ей снился самый лучший сон на свете, либо спал он – его бедра двигались, прижимаясь к ней, и ее щеки пылали, – спал он и видел очень приятный сон. Или… они оба не спали, и он хотел посмотреть, заинтересована ли она не спать. А она была очень даже заинтересована, однако все равно не отвечала, чтобы он не решил, что она против.

Его дыхание щекотало ей ухо, и Алесса потеряла нить мыслей.

«Дыши», – напомнила себе.

Данте губами коснулся чувствительного места чуть ниже ее уха, разжигая огонь внизу живота. Мысли путались, а его пальцы тем временем скользнули под грудью. Ей было хорошо – казалось, что все идет, как и должно, – но Данте ясно дал понять, что планирует держать руки при себе. А он этого не делал.

«Говори». Алесса открыла рот, однако из него вырвался всхлип.

Данте не был лжецом. А значит, вероятно, не проснулся.

– Данте? – слово больше походило на выдох.

«Старайся усерднее, Алесса».

Она снова произнесла его имя. Громче.

Данте напрягся, как будто она вылила на него ведро ледяной воды, а затем исчез, перепрыгнув через спинку дивана.

– Прости, – выдохнул он. – Не знаю, что случилось. Как долго… То есть сколько… Нет, не отвечай. Я виноват. Не ты. Это моя вина.

Что-то дрогнуло внутри нее при виде ужаса, застывшего на его лице. Почему она ожидала другой реакции?

– Данте, все в порядке.

Он провел рукой по волосам.

– Не в порядке.

– Ты спал. – Алесса прижала колени к груди.

Данте разразился чередой проклятий.

– Это не имеет значения. Это не нормально. Я уйду прямо сейчас, и ты меня больше никогда не увидишь. – Он начал собирать свои вещи, оставляя за собой след из оброненных предметов.

Алесса сжала пальцы.

– Я виновата.

– Ты виновата в том, что я тебя лапал? – Он покачал головой. – Нет.

– Я не разбудила тебя. Не сразу. – Болезненный жар пополз вверх по ее шее. Она таяла от его прикосновений, в то время как он мечтал о ком-то другом, а она даже не могла спасти свою гордость, отрицая это, иначе он бы ушел, снедаемый чувством вины.

Он наклонился, чтобы поднять потерянный носок.

– Ты не должна винить себя за то, что запаниковала, проснувшись оттого, что тебя кто-то лапает…

– Данте, я не спала!

Парень застыл на месте, и у нее создалось впечатление, что тишина может расколоть воздух.

– Я… я думала, может, и ты проснулся. – Алесса прижала руки к груди, которая, казалось, вот-вот разорвется. – Прости. Это было неправильно. Это я ошиблась.

Данте вздохнул так глубоко, как будто его легкие долго не получали кислород.

– Я же сказал, что буду держать руки при себе.

– Ты спал. Я нет. Вини меня.

– Это была моя…

– Можем мы просто согласиться, что оба облажались, и пообещать никогда больше не прикасаться друг к другу, не убедившись, что все в порядке?

Он посмотрел на дверь.

– Данте, если ты исчезнешь, мне придется рассказать им, почему ты ушел. Пожалуйста, не заставляй меня делать это.

Данте не хотел ее, а Алесса не хотела, чтобы уходил он.

Он прикусил губу.

– Прости, мне жаль.

Не так, как ей.

Тридцать четыре

Molti che vogliono l’albero fingono di rifiutare il frutto.

Многие делают вид, что отказываются от плода, но желают дерево.

Дней до Диворандо: 15

Данте и Алесса игнорировали друг друга так, как только могли два человека, оказавшиеся в ловушке непосредственной близости, но утро выдалось таким напряженным, что ей не терпелось приступить к тренировке. Ничто не утешит девушку после отказа сильнее, чем возможность попытать друзей.

Однако в последний день тренировок перед Карнавалом Кролло благословил Саверио волной палящего зноя, и температура, да еще и маячащий Диворандо, означала, что на тренировку все явились на грани.

В зале становилось душно, и температура поднималась с каждой минутой. Алесса и Йозеф объединились, чтобы охладить комнату, но он не выдерживал ее силу достаточно долго, чтобы обеспечить существенное снижение температуры, а Саида, попытавшись всех остудить, просто обдала присутствующих густым воздухом, и всех, будто накрыло горячим одеялом.

– Весь день я так не выдержу, – простонал Калеб. – Все равно что пытаться вдохнуть кипящую воду.

– Деваться некуда, – сказала Камария. – Весь остров раскален.

– Есть океан, – предложил Калеб.

– Мы не можем пойти на пляж, – отозвалась Алесса. – Нам нужно тренироваться, да и пляжи переполнены.

– Не все, – ответил Данте, пожав плечами. – Я знаю одно место.

Алессе следовало бы возразить или, по крайней мере, поколебаться, прежде чем согласиться, но мысль о том, чтобы провести их последнюю совместную тренировку на пляже вместо душного тренировочного зала, слишком манила.

Час спустя вереница фонарей промчалась по туннелю, который, чем дальше они продвигались, становился все более запыленным.

Как только они приблизились к дальней стороне острова и вдохнули свежий воздух, Камария отстала, присоединившись к Алессе.

– Итак, поединок продолжился в твоей спальне прошлой ночью? Расскажи мне все.

Алесса нервно рассмеялась.

– Не все. Я не спрашиваю, почему он другой. Но раз уж другой… Он тебя поцеловал?

Алесса прикусила внутреннюю сторону щеки.

– Нет.

– Но он хочет, – Камария понизила голос, когда они догнали остальных.

– В этом-то и проблема. Не хочет.

– О, я тебя умоляю, – отмахнулась Камария. – Этот парень хочет тебя так сильно, что у него штаны могут вспыхнуть.

Калеб и Данте рывком открыли заржавелые ворота в конце туннеля, и Алесса заслонила лицо от внезапного яркого солнечного света.

– В смысле, если это единственный способ снять их.

Услышав смех Камарии, Данте обернулся и бросил на нее сердитый взгляд.

Камария, склонившись к Алессе ближе, губами почти коснулась ее уха, и Алесса покраснела.

– И вот так, детка, выглядит ревность.

Алесса подавила смешок, надеясь, что внезапная смена освещения скроет ее волнение.

– Смотрите под ноги, – выкрикнул Данте. Он пнул камень, чтобы подпереть ворота, а затем подтолкнул еще один для пущей убедительности.

К тому времени как Алесса и Камария ступили на узкий выступ за воротами, Калеб то ли бежал, то ли скатывался по вырезанным в скале ступеням, отчего вокруг летела каменная крошка, а Йозеф, Нина и Саида следовали за ним медленнее и осторожнее.

Когда Алесса попросила Данте назвать самое красивое место, которое он когда-либо видел, он имел в виду этот пляж. Теперь это станет и ее ответом. Пляж представлял собой естественную гавань – треугольную зону, вырезанную в береговой линии, обрамленной высокими скалами. Лазурная вода обласкивала белоснежный песок брызгами пузырившихся волн, плескающихся под несколькими непоколебимыми деревьями и кустарниками, заключившими в объятия скалу. Там, где скалы заканчивались, небольшую поляну покрывала трава, идеально подходящая для уютного пляжного домика, из которого девушка могла бы наблюдать за силуэтом лодки на фоне заката.

Данте оглянулся на Алессу, идущую рядом с Камарией.

– Нужна помощь?

– У нас все хорошо, – крикнула Алесса. – Помоги Саиде.

Прозрачные юбки Саиды то и дело цеплялись за камни, а попытки высвободить их подвели ее слишком близко к краю. Данте подал Саиде руку, чтобы помочь спуститься вниз.

– Если Данте ревнует, – начала Алесса, как только тот очутился вне зоны слышимости, – почему тогда он соскочил с дивана прошлой ночью, когда мы наконец-то добрались до чего-то интересного?

– О-хо-хо, – хихикнула Камария. – Вот это настоящий разговор. Подробности? Нет? Фу, с тобой совсем не весело.

Когда они добрались до песка, Алесса сняла обувь и устроилась в тени увядшего лимонного дерева, в то время как Калеб, даже не подумав раздеться, помчался прямо в океан, отправляя водяные дуги. Нина радостно тащила за собой к воде Йозефа, который, пытаясь закатать штанины, скакал на одной ноге.

Камария не торопилась, раздеваясь без малейшего намека на смущение, и продолжала вести разговор:

– Сломленные и злые подходят не всем, – ответила она, стягивая рубашку через голову. Алесса старалась не сводить глаз с лица девушки, чувствуя, как ее собственная кожа розовеет. – Если не хочешь ждать, пока он разберется со своими проблемами, – ее ремень упал на песок, – для такой милой и невинной штучки, как ты, существуют отношения попроще.

Алесса сморщила нос.

– Дело не столько в невинности, сколько в отсутствии возможностей.

Камария выскользнула из штанов.

– Ну, если у сварливого мальчика ничего не получится…

– Эй, – крикнул Данте. – Вы двое идете?

Алесса вздернула подбородок.

– Финестра не имеет права бегать полуголой.

– Поступай как знаешь. – Он стянул рубашку и наклонился, чтобы снять обувь, отчего мышцы на его спине напряглись.

Алесса захлопнула рот, осознав, что непроизвольно его распахнула.

Камария громко выдохнула.

– Здесь только что стало еще жарче?

– Не могу сказать. – Алесса уронила голову на колени. – Я уже достигла своей точки плавления.

– Даже спорить не стану. – Камария с важным видом направилась к волнам, ее бронзового оттенка бедра покачивались при каждом шаге, и она крикнула через плечо: – Возможно, через месяц вас не останется в живых, так что, чего бы ты ни хотела, добейся этого сейчас.

Оставшаяся на песке наедине с каплями пота, стекающими по спине, Алесса наблюдала, как резвятся остальные.

Саида подобрала юбки до колен, однако все равно попала под перекрестный огонь яростного водного сражения Камарии и Калеба.

Пока Саида гналась за ними по мелководью, Алесса сняла легинсы. Большинство своих юбок она переделала так, чтобы те спереди перекрещивались чуть выше колена, потому что, в то время как остальные ходили с непокрытыми ногами, девушка выглядела старомодно в своих колготках. А без них ее наряд казался скандально неприличным. В городе. А здесь, с Камарией, прыгающей со скал в нижнем белье, и резвящейся в одной сорочке Ниной, Алесса чувствовала себя чопорной ханжой.

Этот жаркий день и так уже стал самым неловким в ее жизни, поэтому, пожав плечами, Алесса расстегнула юбку и использовала ее в качестве упаковочной материи для своих легинсов, блузки и перчаток. Одетая только в шелковую рубашку, она поднялась на ноги, чтобы погреться на солнце. Кожу покалывало от предвкушения будущего загара, а горячий песок струился под нежными ступнями ног.

Как и все саверийские дети, Алесса большую часть своего детства провела на берегу, щеголяя голым задом, покрытыми солью волосами и песком, сыпавшимся из неожиданных мест. На этом конкретном пляже она не бывала, но все равно чувствовала, будто вернулась домой.

Она повернулась в сторону Данте, который в мгновение ока отвел взгляд и нырнул под воду, поплыв к огромному валуну, торчащему в центре бухты.

Собравшись с духом, Алесса подплыла к Данте и взобралась на камень.

– Долго мы будем наказывать друг друга молчанием?

Он не отрывал глаз от горизонта.

– Думаю, я продержусь еще дня два.

– Я в тебе не сомневалась. – Она прижала колени к груди. – Я же вижу, что ты расстроен.

– Да. Так и есть.

Верно. Отлично. Она порадовалась, что заговорила об этом.

– Ну, мне жаль. Уверена, ты жутко разочаровался, когда проснулся и увидел рядом меня, а не девушку с волшебными руками.

– Что? – Данте провел рукой по волосам. – Я не говорил, что разочарован. Ты решила, я думал о ком-то другом?

«Подождите».

– Тебе снилась я? – Он не отрицал. – И тебе нравился этот сон? – Алесса мысленно вернулась к ощущениям его тела, прижатого к ее.

Его скулы потемнели.

– Думаю, доказательства были довольно четкими.

– Тогда почему ты взбесился, когда я сказала, что хочу тебя?

– Потому что не хочешь. Ты в отчаянии, а я твой единственный вариант. Ты сама так сказала, помнишь?

– Данте, это была шутка.

– Это не значит, что это неправда. Совсем скоро ты станешь самым обожаемым человеком в Саверио, а я вернусь в доки к остальному мусору. Я знаю, что черствый хлеб лучше, чем вообще ничего, когда умираешь с голоду, но ты будешь намного счастливее, если продержишься до настоящей еды.

– Ты не черствый хлеб, – ответила она. – И я сама могу принимать решения.

– Да, но ты наняла меня присматривать за тобой, пока не выберешь Фонте. Я не позволю тебе сделать то, о чем ты потом пожалеешь.

– Ах ты, снисходительный мерзавец… Вставай, – процедила она сквозь стиснутые зубы.

Данте встал и скрестил руки на груди, глядя на нее сверху вниз.

– Я могу прикоснуться к твоей груди? – спросила она.

Он нахмурился.

– А что?

– Хочу столкнуть твою упрямую задницу в океан.

– Ты просишь разрешения утопить меня?

– Нет. Я прошу разрешения прикоснуться к тебе. Если я убью тебя, твоего согласия не потребуется.

– Знаешь, – сказал Данте тоном терпеливого учителя. – Когда-нибудь ты поблагодаришь меня…

Он упал в воду с громким всплеском, и она понадеялась, что его ягодицы будут болеть еще несколько часов.

Когда палящее солнце зашло за горизонт и воздух остыл до приемлемой температуры, они расположились вокруг костра, который Камария развела из коряги. Используя дар, заставила лиловое пламя плясать, Саида наслала ветерок, чтобы раздуть его, а Нина раздала ужин для пикника.

Калеб вздернул подбородок в сторону Данте.

– Что произойдет, если ты дотронешься до нас, прикасаясь к нему?

Камария хихикнула.

– Я на такое не подписывалась, но, эй, два по цене одного.

Калеб скорчил недовольную гримасу и снова повернулся к Алессе.

– Ты сказала, он как датчик или что-то в этом роде. Так используй свой удобный детектор, чтобы ослабить мощность, пока мы тренируемся. В этом больше смысла, чем тренироваться наедине.

– Зависит от целей, – пробормотала Камария.

Алесса пнула ногой песок.

В любой другой день она ухватилась бы за предлог взять Данте за руку, но он едва ли смотрел на нее.

– Может сработать, – согласилась Саида. – Нужны любые способы, да?

Нина приобняла себя за колени.

– Я сделаю все, что снизит вероятность смерти людей.

– Данте? – напряженно спросила Алесса.

С ворчанием он подошел к центру круга.

Глядя мимо Алессы – не на нее, он протянул одну руку девушке, а другую поднял, выставив большой палец в сторону. По всей видимости, датчик.

Сердце дрогнуло, когда его ладонь скользнула по ее, и большой палец дернулся вверх.

Саида хихикнула, и Алесса не смогла удержаться от улыбки.

Большой палец Данте изогнулся дугой вниз.

– Думаю, смех – это хорошо. – сказал Йозеф. – Это вроде как забавно.

В трагическом смысле.

Притворившись, что обе руки, которые она держала, принадлежали Йозефу, Алесса сосредоточилась на ощущении своей силы. Данте был датчиком и ничем большим. Флюгером с длинными ресницами. Дождемером с копной темных, ниспадающих на лоб волос над шоколадно-карими глазами с крошечными золотыми крапинками вокруг радужки. Термометр с…

Ее термометр зашипел.

– Черт, как холодно.

– Я в порядке, – сказал Йозеф немного напряженно.

Алесса потянула за нить дара, устремив взгляд на волны, набегающие на берег. Она сдерживалась, пока сила накапливалась, а затем расслабилась.

Нина взвизгнула от восторга: ближайшие волны застыли, превратившись в кристаллическую скульптуру.

– Это было великолепно! – Камария оглядела присутствующих. – Верно? Во всяком случае, мне так показалось.

К тому времени, как наступила ночь, Алесса была готова отправиться обратно, но остальные хотели поплавать напоследок, поэтому они с Данте вошли в туннели одни.

Она не хотела злиться на него. Ей хотелось впитать его, запомнить его лицо.

Но их окутала тьма, и она едва ли могла его разглядеть.

Данте уставился на ворота, что вели из крепости в Цитадель.

– Если мы запрем ее за собой, они не смогут вернуться.

– Тогда не запирай, – выдала Алесса.

– Я не оставлю ворота под Цитаделью открытыми. Это вроде как правило телохранителя номер один. – Он хмуро покосился на нее сквозь пряди.

– Хорошо, тогда останемся поблизости и впустим их, когда они решат вернуться. – Она изучала его. – Я могла бы подстричь тебя, пока мы ждем. Я стригла своего брата и свои волосы стригу уже много лет. Хочешь выглядеть на моей свадьбе хорошо?

Его губы скривились.

– Вперед, Финестра. Постарайся сделать меня презентабельным.

Алесса отвела Данте на опустевшую кухню, где нашла пару ножниц, и приказала ему сесть. Стоя позади него, она решила провести рукой по его волосам, сделав вид, будто изучает текстуру, и испытала истинное удовольствие от потворства своим желаниям, словно в ее кровь попала чашка двойного эспрессо.

Густые, взъерошенные пряди обвились вокруг ее пальцев, как будто хотели удержаться. Медленно потянув локоны, она слегка провела ногтями по его затылку, и он вздрогнул.

– Раньше мне нравилось, когда играли с моими волосами. – Алесса позволила улыбке скрасить свой голос. – Не находишь, что это расслабляет?

Данте прочистил горло и грубо ответил:

– Конечно. Расслабляет.

Она начала сзади и неторопливо продвигалась вперед, пока Данте наблюдал за тем, как девушка вытягивает длинные пряди, чтобы убедиться, что они пострижены ровно. Алесса наклонилась ниже, желая рассмотреть результат, и тыльной стороной ладони коснулась его лица.

Данте взглядом скользнул ниже, к ее вырезу, и сглотнул. Она выбрала свободную рубашку, и ему наверняка открывался отличный вид до самого ее пупка. Он мог сколь угодно упрямиться и наказывать их обоих, держа свои руки подальше от него, но она не собиралась облегчать ему задачу.

Поджав губы, Алесса наклонилась, чтобы отстричь еще немного. Если она могла претендовать только на его внимание, то не собиралась от этого отказываться.

Он поерзал на месте.

– Закончила?

– Не совсем, – ответила она. – Мне нравится, что ты в моей власти.

В его глазах мелькнуло отчаяние.

– Тебе нравится поднимать неудобные темы, да?

Алесса прикусила губу.

– Да, я люблю их поднимать.

На его челюсти дрогнул мускул.

– Не могу понять, ты намеренно говоришь пикантности или случайно?

– О, всегда намеренно. Это единственный навык, позаимствованный из романтических книг, который я могу испытать на практике. – Она отложила ножницы. – Все. Ты великолепен, черт бы тебя побрал.

Он уставился не нее золотисто-карими глазами, но она взгляд не отвела.

– Знаешь, – начала она, тщательно подбирая слова. – Когда я впервые увидела тебя на ринге, то подумала, что ты самый ужасающе красивый человек из всех, а ведь ты мне тогда еще не нравился. Я захотела тебя задолго до того, как поняла, что ты можешь стать одним из вариантов… Знаю, сейчас неподходящее время, но после Диворандо…

– После Диворандо ты сделаешь выбор. – Он выглядел несчастным, но смирившимся.

– А что если я выберу тебя? – Она затаила дыхание.

– Ты этого не сделаешь. Найдешь кого-нибудь, похожего на твоего первого Фонте, но это не я.

– Нет. Ты совсем не похож на Эмира. Он был милым, добрым и нежным, и девушка, которая выбрала его, мечтала обо всем этом. Она никогда не думала, что ей придется пройти через то, через что пришлось пройти мне, но у этой девушки не было ни единого шанса выжить. Возможно, она и не влюбилась бы в кого-то вроде тебя, но я больше не она…

Бум.

Данте встал.

– Что это было?

Алесса положила ножницы в карман.

– Не знаю, но звучит паршиво.

Данте схватил первого солдата, который пробегал мимо.

– Что происходит?

Солдат сглотнул, у него дернулось горло.

– Толпа у ворот. Требуют встречи с Финестрой.

Тридцать пять

Le rose cascano, le spine restano.

Лепестки опадают, шипы остаются.

Дней до Диворандо: 15

– Не могли подождать еще один день? – процедил Данте.

Солдат вздрогнул от его гнева.

– Отпусти его, Данте. Это не его вина. – С затвердевшими от соли волосами и песком в каждой складке юбки Алесса находилась в полном беспорядке и явно не в том состоянии, чтобы разговаривать с толпой, но времени на переодевание не оставалось.

Чем ближе они подходили к главным воротам, тем громче становился грохот, но она не остановилась, пока не достигла ступеней перед Цитаделью.

– Где ее Фонте? – Падре Айвини стоял в центре собравшейся на площади шумной толпы. Его серебристые волосы были зачесаны назад, а голубые глаза сверкали нечестивым блеском. – К чему такая секретность?

Толпа расступилась, люди шарахались от Алессы.

Айвини остановился.

– Ах, Финестра.

Адрик застыл позади Айвини в одной из нелепых белых мантий, и она бросила на него ядовитый взгляд. На его лице отразились самые различные эмоции: гнев, разочарование… облегчение?

– Вы смеете подвергать сомнению выбор Богини? – Ее голос дрожал, и она надеялась, что люди решат, будто это от праведного гнева.

– Нет, миледи, – возразил Айвини. – Я точно знаю, чего добивался Кролло, выбирая вас. Если мы не восстанем, его последний трюк погубит нас всех. Признайте. Ваше прикосновение не спасает, только убивает.

Толпа вокруг загудела, и в груди Алессы защемило от нарастающей паники.

– Стража, немедленно убрать этого человека с площади.

Капитан Папатонис и его стражники обменялись неуверенными взглядами.

– Люди напуганы, Финестра, – сказал Капитан. – Никто не видел вашего исполнения. Вы могли бы их успокоить.

Айвини удовлетворенно улыбнулся.

– Видите? Позовите сюда своего Фонте и покажите нам вашу силу, чтобы мы спокойно заснули в своих кроватях.

Легче сказать, чем сделать. Даже не имел значения тот факт, что она никого не выбрала, – в Цитадели попросту не было никого из них.

– Связь между Финестрой и Фонте священна. – Алесса отыскала в памяти принципы, о которых читала сотни раз. – Вы не можете всерьез ожидать, что я совершу акт божественной близости перед незнакомцами.

– Это для благого дела, – произнес Айвини с лукавой улыбкой.

– Капитан. – Алесса повернулась к Папатонису. – Вы женаты. Если бы я отдала приказ позвать сюда вашу жену, раздеться и исполнить супружеский долг на всеобщем обозрении, вы бы согласились?

Папатонис покраснел.

– Конечно, нет.

– Ах, значит, вы бы не стали совершать интимный акт на публике. Любопытно. Но я должна?

Глаза Айвини сузились.

– Тогда возложите руки на кого-нибудь другого. Это не свято.

– Вызываешься добровольцем?

Возможно, стоило бы посмотреть на его крики, но Алесса достаточно боролась, чтобы сохранять свою силу в спокойном и подготовленном состоянии. Теперь же сила клокотала, непредсказуемая и озлобленная, как и все в ней. Если бы она прикоснулась к Айвини, то причинила бы ему боль или чего похуже, – и пусть Финестра с радостью бы посмотрела, как в его глазах меркнет свет, это стало бы ее последним действием в жизни прежде, чем толпа взревет.

– Я вызовусь. – Данте шагнул вперед.

Она заставила себя усмехнуться, как будто он и вся эта ситуация были ниже ее достоинства.

Люди наблюдали. Ждали. Ее сердце бешено колотилось.

– Вот храбрая душа. – Айвини светился от предвкушения. – Если ваши слова правдивы, Финестра, докажите это.

Алесса оттянула момент, убедившись, что у всех появилась возможность рассмотреть, как она изучает добровольца, скривив губы от отвращения. Затем, словно соблаговолив прикоснуться к чему-то столь отвратительному, она протянула пальцы к руке Данте.

– Вот мы и убедимся, – сладко пропел Айвини.

Она закатила глаза, довольная тем, что заслужила несколько смешков. Со вздохом притворного раздражения Финестра подняла руки, показывая толпе, что те обнажены, а затем обхватила лицо Данте.

Люди затаили дыхание. Прошла секунда, еще одна. С томной скукой Данте засунул руки в карманы.

Алесса повернулась к Айвини.

– И долго мне здесь стоять, чтобы вы признали свою неправоту?

В толпе раздались смешки. Айвини закипел от злости.

Алесса щелкнула пальцами в сторону Данте, надменно отмахиваясь.

– Если мы закончили, у меня есть более важные дела, чем испытывать ваши теории, падре. И полагаю, добрые люди Саверио хотели бы продолжить подготовку, чтобы мы могли насладиться Карнавалом. Я с нетерпением жду возможности представить своего Фонте завтра вечером.

Раздавшиеся аплодисменты были слабыми, но никто не издевался, и Алесса зашагала обратно в Цитадель с высоко поднятой головой.

Данте, казалось, уже готовился потащить ее вверх по лестнице, как только они окажутся в безопасности, но она покачала головой.

– Фонте. Они все еще за тоннелями.

Они спустились по лестнице, и у нее подкосились ноги. Алесса прислонилась к стене, а из горла вырывались рваные выдохи. Она бы скользнула вниз, но Данте притянул ее в свои объятия.

– Богиня, – выдохнул он ей в волосы. – Я думал, они собираются тебя убить, а мне не справиться со всеми…

Но он сразился.

Алесса притянула его голову и остановила бесконечные «что, если» поцелуем.

Данте замер.

Приоткрыв губы, девушка скользнула языком по его губам, и самообладание испарилось. Его руки очутились везде: Данте обхватывал ее лицо, пробегал пальцами по волосам, обнимал за талию. Он вдавил ее в двери, прижался губами к ее губам, прижался бедрами, словно пытался объединить свою бурю отчаяния с бурей, бушующей внутри нее.

Они рискнули, и это окупилось сполна, но прерывистое дыхание Данте словно говорило о том, как близко они подошли к тому, чтобы потерять все это.

– Тук-тук, – позвал Калеб. Ворота задребезжали. – Есть кто дома?

Данте со стоном уронил голову на плечо Алессы. Он ни слова не сказал, когда она впустила остальных, однако, когда они поднимались по лестнице, болтая и смеясь, Камария понимающе посмотрела на порозовевшие щеки Алессы. Больше никто не заметил молчания Данте и Алессы.

Наверху Алесса поняла, что должна кое-что сказать. Завтра все, кроме одного, покинут Цитадель.

– Я так рада, что познакомилась со всеми вами, – сказала она с улыбкой. – Совет примет вас утром, чтобы побеседовать и дать рекомендации. Я надеюсь… – Алесса сглотнула. – Надеюсь, кто-нибудь вызовется добровольцем, потому что я не хочу оставлять столь важное решение на произвол судьбы или поручать выбор Совету. Но, несмотря ни на что, я искренне благодарна вам за вашу тяжелую работу и… за дружбу. Словами не могу выразить, как много это для меня значит.

Саида громко шмыгнула носом, отчего остальные засмеялись, а после ребята пожелали друг другу спокойной ночи.

Когда дверь ее покоев со щелчком захлопнулась, Алесса и Данте остались одни. Ее губы, все еще припухшие от его поцелуя, покалывало; их взгляды встретились.

Он указал на ее кровать.

– Иди.

Она покраснела, сердце бешено заколотилось.

– Одна. – Он сел на диван. – Ты почти у цели. Не позволяй мне отвлекать тебя.

– Я не могу изменить своих чувств к тебе.

– Не имеет значения, что мы чувствуем. Что-то попросту невозможно.

Завтра вечером она будет стоять на балконе со своим избранным Фонте.

На следующий день они сочетаются браком. И он уйдет.

Тридцать шесть

Al povero mancano tante cose, all’avaro tutte.

Бедняку не хватает многих вещей, жадному – всего.

Дней до Диворандо: 14

Следующий день начался прекрасно, что не вызывало доверия. Ни ледяного дождя, ни жестокого зноя, ни зловещих облаков. Облака вообще отсутствовали. И ветер тоже, если уж на то пошло; температура была идеальной, чтобы жаловаться на штиль, а мир за пределами балкона Алессы звенел от сладкого щебетания птиц под лазурным небом.

Она спала в своей постели одна, и сердце ныло от желания очутиться рядом с Данте, цепляться за их последние часы вместе, но он вел себя хладнокровнее, чем обычно.

Алесса решила вставлять неуместные намеки в как можно большее количество предложений, надеясь, что, если рассмешит его, она угомонит и тревогу, и немного успокоится перед прощанием.

Фонте скоро уединятся с Советом для изнурительной серии заключительных собеседований. Где взвесят и измерят сильные и слабые стороны кандидатов, которых расставят по номерам. После Финестра узнает, кого выбрали и кто – если таковые будут – вызвался добровольцем.

До тех пор ей не оставалось ничего, кроме как переживать. Алесса надела свободное белое платье, предназначенное для встреч с Советом, на случай, если ее вызовут, так что, пока внутренности скручивались в узлы, одежды на нее, по крайней мере, не давили.

Алесса решила поволноваться в саду, что оказалось на руку Данте, у которого появилось достаточно простора для метания из угла в угол. Она сорвала крошечный белый цветок с ближайшего куста и засунула стебель в высокий пучок, а затем сорвала еще один.

Камария, скорее всего, вызовется добровольцем, и если бы выбирала Алесса, то кандидата лучше не придумать. Но след от измены, оставленный дезертирством Шомари, стал переменной, от которой отмахнуться она не могла.

Калеб вряд ли вызовется добровольно. Нина не скрывала своей хрупкости. Дар Саиды сложно использовать в бою. Йозеф мог бы стать сильным боевым партнером, но за время пребывания в Цитадели она едва ли замечала улыбку на его губах. Это не должно было иметь значения, но мысль о том, чтобы встретиться с Диворандо без шуток и с серьезной миной, ее удручала.

Ко второму часу Алесса украсила макушку целым нимбом из ажурных лепестков и перешла к сбору букета.

– Сколько времени на это уходит? – проворчал Данте. – Кстати, у тебя пыльца в волосах.

Алесса провела по прическе, попытавшись ее смахнуть, но не видела своей макушки.

– Эмира и Илси одобрили в течение получаса, но прошел целый день, прежде чем Совет согласился на Хьюго. Я была уверена, что его отправят домой и заставят выбирать другого.

Данте перестал расхаживать по саду.

– Ты никогда о нем не говоришь.

– Не самый интересный человек. Слишком мягкий и с тем же успехом мог бы стать миской ванильного пудинга. Я выбрала его, потому что устала убивать тех, кто мне нравится.

– Вот как. Итак, сегодня все хуже или лучше?

– Одновременно? – призналась она. – Они мне нравятся. Все. Даже Калеб. Пусть у меня теперь больше контроля над своей силой, но я по-прежнему прошу кого-то встретиться с концом света.

Между бровями Данте залегла морщина, и он наконец решил к ней приблизиться, но только для того, чтобы наклонить ее подбородок – а не, увы, приподнять – и подуть на волосы в попытке избавить от пыльцы.

– А ты знал, что Финестра – базовое слово для других слов? – Она ничего не могла с собой поделать. – Как дефенестрация.

Данте перестал дуть.

– Знал. – В его голосе прозвучала настороженность. Умно с его стороны. – Это значит выбросить кого-то из окна.

Она хихикнула.

– Или разбить окно. А еще это метафора для…

– Не смей заканчивать это предложение.

Алесса захлопала ресницами в притворной непорочности.

– Дефлорации.

Данте не смог сдержать рвущийся наружу смех.

– Хочу внести в протокол, что я не трогал ни одной части твоей флоры.

– Еще не поздно.

– Это побочный эффект принудительного пуританского образа жизни и долгих лет заточения, где единственное развлечение – любовные романы? – Он дернул себя за ухо. – Все эти сдерживаемые неприличные мысли наконец берут верх?

– Может быть, – ответила она с лукавой усмешкой. – А возможно, меня просто приструнили, а я на самом деле куда хуже. Можешь себе представить?

– Богиня, помоги мне, я не могу, – взмолился Данте, убирая прядь со лба. Та быстро скользнула обратно, и Алесса потянулась, чтобы смахнуть ее. Его челюсть напряглась. – Мне нужно размяться.

Вздохнув, Алесса поплелась за ним на открытую тренировочную площадку по другую сторону здания. Данте начал подниматься и опускаться на перекладине, и она подошла ближе для лучшего обзора.

– Я могу тебе чем-то помочь? – спросил Данте.

– Еще как можешь.

Раздраженно вздохнув, он опустился на землю и приступил к отжиманиям.

– С тех пор как ты назвал себя черствым хлебом, у меня проснулся дикий голод.

Данте сделал паузу, покачал головой и еще раз отжался.

– Я обожаю хлеб. Особенно багеты. Длинные, толстые, горячие и покрытые…

Он упал на землю, сотрясаясь от смеха.

– Достаточно. Смилуйся. Ты чемпион по непристойным метафорам с использованием выпечки.

– Я еще даже не начинала. Ты же знаешь, что я выросла в пекарне. Поделиться подробностями моей одержимости выпечкой?

Он поднялся на ноги и отряхнул ладони.

– Я не выпечка.

– Ну что ты, конечно, выпечка. Один из тех загадочных пирогов, которые сначала могут казаться солеными, но под слоями хрустящего теста на самом деле скрывается сладчайшая начинка.

Данте покосился на нее.

– Ты назвала меня пышкой?

– Сам начал.

Кто-то осторожно кашлянул. Слуга, слонявшийся поблизости.

– Извините, мисс. Собеседования окончены, и Фонте ждут вас.

Алесса не знала, чего ожидать, когда направлялась в библиотеку, но точно не рассчитывала увидеть рыдающую Нину, которая цеплялась за Йозефа, обхватившую голову Саиду, кричащую всем заткнуться Камарию и Калеба, осушающего стеклянный графин, который, насколько Алесса помнила, еще недавно был наполовину заполнен водкой.

– Эй! – выкрикнул Данте. Когда молодые люди не отреагировали, он пинком захлопнул дверь с громким стуком, который перекрыл шум.

– Что происходит? – поинтересовалась Алесса.

Все принялись кричать. Вопли Нины заглушали все, что Йозеф пытался сказать в своей спокойной, аккуратной манере, а Калеб, по всей видимости, выкрикивал бессмысленные звуки, просто чтобы выразить раздражение, в то время как Саида ругала его за незрелое поведение «в такое время».

– Может, уже заткнетесь? – закричала Камария. – Ради Богини. Кучка бестолковых цыплят.

Алесса воспользовалась кратким затишьем и задала вопрос снова.

Камария подняла руку, чтобы никто не перебивал.

– Все вызвались добровольцами. Включая меня, само собой, лучшего кандидата. – Окатившая Алессу волна облегчения быстро схлынула. – Но уважаемые старые пердуны из Совета не в восторге от недавних решений моего брата – заткнись, Калеб! – поэтому, несмотря на то что я, разумеется, лучший выбор, – прокричала она последнюю часть в сторону Калеба, – они единогласно рекомендовали Йозефа. Итак, Калеб дуется из-за уязвленной гордости, Саида убеждена, что тебе нужен более поддерживающий Фонте; Нина в ярости потому, что выбрали Йозефа; а я, повторюсь, самый достойнейший выбор независимо от того, что думает кучка скучных стариканов, поэтому им нужно прекратить!

Алесса ошеломленно моргнула один раз. Затем второй.

Камария скрестила руки на груди.

– Но окончательное решение, само собой, за тобой, и когда ты выберешь меня, а Совет этого не одобрит, я буду разбираться с ними сама. Так что… выбирай.

Из всех сценариев, к которым она мысленно готовилась, Алесса и не смела заходить в царство невозможного настолько далеко.

Камария не ошиблась насчет ее предпочтений, но Алесса дала обещание. Пусть она не ожидала, что на это место будет претендовать больше одного Фонте, факт оставался фактом: она обещала не выбирать. Они сделали свое дело, вызвавшись добровольцами, а Совет сделал выбор. Единственный способ сдержать слово – принять официальный вердикт.

– Мне жаль, Нина, – выдохнула Алесса. – Но я должна принять…

– Нет! Ты не можешь заполучить его! – Дар Нины выплеснулся из-за переполнявшей ее ярости, и ближайшее окно разлетелось вдребезги.

Мир взорвался смертоносной радугой разлетающегося стекла.

Данте заслонил Алессу, но в последовавшей тишине у нее зазвенело в ушах.

И все же следующие слова Нины она услышала прекрасно:

– Я должна была скинуть на тебя сотню статуй.

Алесса впилась ногтями в ладони, но тут шкаф со стеклянными дверцами наклонился и задрожал, словно пузырь, готовый вот-вот лопнуть, и по библиотеке пронеслась вторая волна.

– Прекрати, Нина! – выкрикнул Йозеф. – Что ты наделала?

Гнев Нины растворился в жалостных рыданиях.

Камария лежала на полу, свернувшись калачиком и схватившись за ногу, а по ее штанам цвета буйволовой кожи растекалась кровь.

Данте приподнял Алессу за подбородок и повернул лицом к себе.

– Ты не ранена?

– Я в порядке, – ответила она, уклоняясь. – Калеб, насколько все плохо?

Калеб надавил на ногу Камарии.

– Кровотечение замедляется. С ней все будет в порядке, но у нее останется жуткий шрам.

Алесса обернулась, заметив, как Данте вытаскивает из плеча массивный осколок стекла. Он прислонился к стене и сполз по ней, усевшись на пол. Проклиная себя, Алесса поспешила прикрыть телохранителя. Она даже не узнала, не пострадал ли он. Он исцелится, но от вида рассеченных мышц и костей у нее скрутило живот, а остатков его изодранного рукава не хватало, чтобы скрыть повреждения.

– Помоги Камарии. Со мной все будет хорошо, – сказал Данте Алессе.

– Я знаю, но они этого не знают. – Она в отчаянии огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно было бы прикрыть его истерзанную плоть, а та уже начала затягиваться.

Дверь распахнулась. Стражники, открыв рты, уставились на помещение, усыпанное стеклом и залитое кровью.

– Произошел несчастный случай, – объяснила Алесса. – Несите бинты. Быстро!

Чтобы осознать приказ, им потребовалось всего мгновение, но стражникам Цитадели было поручено защищать Финестру и Фонте, а не спорить, и их подготовка позволила возыметь верх над неуверенностью.

– Саида и Калеб, помогите Камарии добраться до дивана. Поднимите ее ногу.

Калеб уставился на Данте.

– А как насчет…

– Просто сделай это. – Алесса наклонилась, загораживая Калебу обзор.

– Мне жаль, – плакала Нина. – Я не хотела никому причинить вреда. Это был несчастный случай.

В отличие от статуи.

Алесса стиснула зубы. Для начала она должна была позаботиться о Камарии и защитить тайну Данте. С предательством Нины она разберется позже.

Саида ворвалась с охапкой бинтов и столкнулась с Ниной, которая попыталась вырвать их из ее рук, судя по всему, загоревшись мыслью загладить свою вину. Саида закатила глаза и сунула горсть в руки Нины, а остальное отнесла к дивану, где лежала Камария, прикрывающая глаза предплечьем.

Алесса подняла руку, чтобы остановить Нину, но та продолжала приближаться, и ее покрасневшие глаза были прикованы к плечу Данте, который свободной рукой безуспешно пытался прикрыть то, что осталось от его раны.

Нина остановилась на полпути и вскрикнула.

– Что? – воскликнула Саида. – В чем дело?

Тяжело дыша, Нина вытянула палец.

– Гиотте!

Камария застонала.

– Ох, – сказала Саида. – Да. У меня было предчувствие.

Калеб двинулся в его сторону, и Данте, оскалив зубы в безмолвном рыке, с трудом поднялся на ноги. Он никогда не напоминал ей загнанного в угол зверя, и это причинило Алессе боль.

Калеб остановился на безопасном расстоянии.

– Неудивительно, что ты выигрываешь каждый бой. Стоило догадаться.

– Что со всеми вами не так? – Нина плакала. – Из-за него она убила Эмира, Илси и Хьюго.

– Данте здесь даже не было, когда умер мой предыдущий Фонте, – возразила Алесса. – Он не сделал ничего, кроме как помогал нам.

Нина покачала головой.

– Нет, он злой. Убийца.

– Кем сегодня чуть не стала ты? – разозлилась Алесса. – Или кем хотела стать, использовав дар, чтобы уронить на меня статую?

Нина начала всхлипывать.

– Я не хотела. Я испугалась.

– Ради Богини, Нина, ты пыталась убить Финестру, – сказал Калеб. – Угомони свое праведное негодование. У Данте было столько возможностей убить нас, но пока это пыталась сделать только ты.

– Нина, – процедил Йозеф, стиснув челюсти. – Если об этом станет известно, это никому не принесет пользы.

Мягко сказано. Если общественность заподозрит, что в Цитадель проник гиотте, его обвинят во всех смертях, случившихся по ее вине. Мало кто станет прислушиваться к голосу разума.

– Я уйду, – сообщил Данте.

– Нет!

Алесса не могла сказать, кто кричал громче: она, Саида или Камария.

– Я за то, чтобы он остался, – заявила Саида. – А Нина ушла.

Калеб пожал плечом.

– Я никому не скажу. Но Нина болтает больше, чем молится, а молится она предостаточно. Сомневаюсь, что она сможет молчать.

– Нина, – обратилась к ней Алесса. – Я не хочу изгонять тебя, но, если придется, колебаться не стану. Если ты предпочитаешь остаться в безопасности внутри крепости, под моей защитой, ты должна пообещать мне унести эту тайну с собой в могилу.

Йозеф выпрямился во весь рост.

– Я даю тебе свое слово. Если она расскажет хоть одной душе, можешь изгнать и меня.

– Нина? – Алесса ждала.

Нина посмотрела на него сквозь слезы.

– Я буду молчать, только если ты не выберешь Йозефа.

Любовь за любовь.

Алесса кивнула.

– Йозеф, отведи ее домой.

Все еще всхлипывая, Нина позволила Йозефу сопроводить ее к двери. Когда они добрались до выхода, Йозеф обернулся, и его каменное выражение лица сменилось извиняющимся взглядом.

– Итак, в чем дело? – спросил Калеб у Алессы. – Ты вообще не можешь навредить Данте?

– Могу, и я вредила, – ответила Алесса. – Но его убить сложнее, чем других людей, поэтому он помогает мне контролировать силу. Помогал мне именно так, как я и говорила, и даже больше. И думаю, возможно, его дар работает примерно как… выпускной клапан?

Саида громко фыркнула.

– Прости. Ничего не могу с собой поделать.

Алесса проигнорировала ее.

– Я только знаю, что рядом с ним лучше контролирую себя, – Саида, хватит смеяться, – чем с вами. Он очень помог мне, и без него вы все были бы в гораздо худшем состоянии.

Калеб обошел Данте кругом.

– Настоящий живой гиотте, ха? Всегда думал, что у вас рога. Я разочарован.

– Финестра, – обратилась к ней Саида. – Не думаю, что Камария будет в боевой форме, так что остались я и Калеб. Кого выберешь?

Несколько часов спустя библиотека была вычищена дочиста, а в Цитадели остался только один Фонте. Остальные со слезами на глазах попрощались, дав обещание вернуться на церемонию на следующий день.

В конце концов, выбором это можно было назвать с натяжкой. Ей бы не удалось использовать дар Саиды в бою, а поскольку Камария не могла стоять, единственным кандидатом оставался Калеб. Он побледнел, но любезно принял приглашение, поклонился и выдавил что-то о чести и долге. Саида разрыдалась, в то время как Камария прикусила губу, напоминая сердитого человека, старающегося не заплакать.

Алесса и ее партнер вышли, чтобы помахать собравшейся внизу толпе.

Тысячи людей, разодетых в самые яркие одежды, текли по улицам, как многокрасочная река, от Аделлы до городских ворот и дальше. На Карнавал приглашались все, даже меченые. Последний день, когда каждый житель Саверио мог насладиться лучшей жизнью, которую предлагал остров, прежде чем ворота и крепость запрут и они останутся снаружи. Каждое лицо светилось яростной решимостью взять от этой ночи все. Нет лучше праздника, чем пир в честь последнего «ура» перед битвой.

Алесса махала до тех пор, пока не устала рука, а радостные возгласы не стихли, позволяя Великому магистру объявить о начале празднеств и распустить народ. Раздался новый взрыв выкриков, жители Саверио надели свои маски, отвернулись от спасителей и вернулись к более насущным делам, имя которым – жизнь.

На следующий день, как только конфетти и мусор, скопившиеся за время Карнавала, будут сметены, Алесса и Калеб соединятся перед Богиней и надзорами Церкви, навсегда сплоченные общим долгом и ответственностью. Он станет ее постоянным спутником до Диворандо, партнером во всех отношениях, пока они вместе не встретят смерть и – как все надеялись – не спасут свой дом от уничтожения.

– Отлично, – произнесла Рената из-за дверей. – Все прошло прекрасно. А теперь оставлю вас наедине. Но сначала… – Она выглядела явно смущенной. – Я, вероятно, должна напомнить, что, хотя у Богини хватило здравого смысла устроить все так, что регулярное использование дара Финестры эффективно предотвращает беременность… когда Диворандо закончится, вам придется поискать, э-э, другие методы.

Калеб бросил отчаянный взгляд на Алессу. Она прикусила костяшки пальцев, чтобы удержаться от смеха, и закатила глаза, что, казалось, немного успокоило его, но от осязаемого облегчения, что магический побочный эффект ее силы не повлияет на их взаимоотношения, смеяться хотелось еще сильнее. Как боевой партнер Калеб подходил почти по всем пунктам. Как любовник? Вряд ли.

Кроме того, ее сердце уже было занято.

Данте ждал внутри, его лицо окрашивалось вспышками фейерверков, в то время как музыканты, взявшись за свои инструменты, разбавили смех, шипящие бенгальские огни и радостные возгласы энергичной мелодией.

Рената вышла из покоев, и неловкая троица оглядела друг друга.

– Она говорила… – начал Калеб.

Алесса фыркнула от смеха.

– Да, Калеб. Любая Финестра и Фонте, пока регулярно используют свои дары, временно бесплодны. Богиня не глупая, понимала, что бороться с утренней тошнотой и скарабео одновременно было бы немного сложно, не находишь?

Данте уставился в пол.

– Ха, – выдал Калеб. Нервно покачивая головой, он постукивал ногой в такт ритму. – Что ж, познавательно, но я предпочел бы не знать. На самом деле, хотел бы об этом забыть, если честно.

Алесса хихикнула.

– Ты должен пойти на Карнавал, Калеб.

– Что? – пролепетал Калеб. – Я не могу.

– Почему бы и нет? – поинтересовалась она. – Большинство людей носят маски или разрисовывают лица. Никто не узнает. Может, это и не обычная свадьба, но каждый холостяк, прежде чем остепениться, должен провести последнюю ночь в городе.

А каждая невеста, прежде чем обещать себя другому, заслуживала вечер с мужчиной, которого любила.

Калеб поколебался, а затем выскочил за дверь, выкрикивая слова благодарности через плечо.

Данте посмотрел на багровое небо.

– Они сожгут город дотла, если запустят что-нибудь посильнее.

– Я смотрю, ты позитивно настроен. – Алесса подошла к нему сзади, рискнув прижаться лбом между его лопаток, и обняла за талию.

Данте накрыл ее руки своими и кивнул на стену, где висела дюжина сверкающих карнавальных масок.

– А какой смысл в масках?

– Как говорила мама, чтобы люди могли целовать партнеров других людей и притворяться, что это был несчастный случай.

Он рассмеялся.

– Выбери. Я хочу посмотреть, как ты выглядишь.

– Они бесценны. Это подарки на посвящение от прошлых Мастеров Карнавала.

– Кому их носить, как не тебе? – Данте высвободился из ее объятий и снял красную маску с изогнутыми черными рогами, усеянную золотом. Развернув, он поднес ее к лицу. – Как я выгляжу?

– Как мстительный демон.

Он выбрал следующую – окрашенную бледно-голубыми и серебристыми оттенками, с краями, изогнутыми, как крылья, – и осторожно взял маску в руки.

– Тогда, полагаю, ты благословенная спасительница.

Что-то повисло в воздухе – финал, который она не могла игнорировать. Завтра он уйдет. Она не спрашивала, станет ли он искать убежища в крепости, страшась, что уже знает ответ.

Даже если Алесса действительно спасет Саверио, не было никакой гарантии, что они оба останутся в живых, когда все закончится.

Данте протянул ей маску, и в его глазах сияли звезды.

– Что скажешь, Финестра? Одна безрассудная ночь, перед тем как пойдешь спасать мир?

Тридцать семь

Contro l’amore e la morte non vale essere forti.

С любовью и смертью бороться смысла нет.

Дней до Диворандо: 14

Алесса и Данте пробирались по широкой улице, вдоль которой тянулись лавки и пабы, воздух наполняли ароматы чеснока и вина, достаточно насыщенные, чтобы ощутить их вкус. Толпы людей, скрываясь под слетавшими с лиц масками, смеялись и усмехались, обнимали старых друзей и новых. На углу одной улицы оперная певица исполняла арию, неподалеку от нее в ярких одеяниях кружились танцоры сальсы; а в квартале отсюда мариачи наигрывали старую любимую песню. Какофония должна бы резать ухо, но каким-то образом сливалась в идеальную смесь торжествующего шума. Алесса купалась в свирепой радости и отчаянной любви, разливающейся вокруг.

Данте шагал рядом с ней в той же одежде, в которой был, когда она впервые увидела его, – в коричневых поношенных брюках и слегка потертой белой рубашке, – и она старалась соответствовать ему в своей простой розовой юбке, туфлях на кожаной подошве и блузке цвета слоновой кости, с рукавами-воланами. Несколько мужчин в мантиях промчались мимо них, даже не взглянув на молодую пару в масках. Ни у кого не было причин подозревать, что она являлась чопорной, застегнутой на все пуговицы Финестрой, которая надевала сверкающие наряды на пышные приемы.

Данте схватил кьяккере[24] с подноса проходящего мимо гуляки и выкрикнул слова благодарности щедрому человеку, который уже протягивал свои угощения следующему счастливчику. Разломив его пополам, Данте протянул кусочек Алессе, чтобы и она насладилась лакомством.

У нее потекли слюнки еще до того, как она вкусила оттенки лимонной цедры и мандаринетто. Губами коснулась кончиков его пальцев, желая продолжить сладкую пытку, но в носу защекотало от сахарной пудры, и она отстранилась, чтобы чихнуть.

Поправив маску, Алесса поманила его за собой к прилавку с шоколадом по другую сторону улицы, где три наполовину растаявшие плитки стремились превратиться в лужицы. Она забрала их все.

– Шелк стоит недешево. – Данте стянул с нее одну из перчаток и вложил сладости в обнаженную ладонь. – Которая из них моя?

Девушка сунула одну в рот.

– Кто сказал, что они для тебя?

Его маска скрывала только половину лица, и поэтому она не была виновата в том, что ее взгляд постоянно скользил к его рту.

Данте, схватив ее за запястье, оттащил назад прежде, чем она столкнулась с шумным пьяным мужчиной. Ей-то казалось, что он пытался сберечь ее, но вместо этого Алесса почувствовала прикосновение его губ к ладони, и по телу растекся жар, достигнувший даже кончиков пальцев. Затем он повторил маневр еще раз, и из ее руки исчезли обе шоколадки. Данте ухмыльнулся, как Волк, которым был раньше.

Танцоры подрезали ее, и не успела она отругать Данте за воровство, как от удара свалилась в его объятия.

Их взгляды встретились, дыхание перехватило, и она наклонилась, готовая танцевать, целоваться, а еще…

Данте отстранил ее на расстояние вытянутой руки.

– Ты в порядке?

«Нет, потому что ты упустил шанс поцеловать меня и завтра уезжаешь, чтобы я могла выйти замуж за другого», – причитала она в своей голове.

Вслух же сказала другое:

– Ты страшный дразнилка. – И, надув губы, слизнула шоколадную каплю с пальца.

– И кто сейчас дразнится? – Увидев огонь в его взгляде, Алесса впервые поняла слово «тлеющий».

Она взглянула на него сквозь ресницы.

– Попроси вежливо, и я вся твоя.

Он лишь кашлянул.

– Это вы! – невнятно произнес громкий голос.

Данте схватил высокого парня, что приближался к ним, – желая не причинить боль, а просто остановить, – но тому все равно потребовалась минута, чтобы восстановить равновесие.

– Простите. – Белые зубы Калеба сверкнули под нефритовой маской. – Не позодре… дозре… – Он остановился. – Ожидал! Не ожидал увидеть вас здесь, но я никому не скажу. Я выгляжу по-геройски? – Он набросил на плечи ленту алой ткани и принял воинственную позу. – Просто нужна была подходящая одежда. – Калеб разбивал слова на слоги в попытке четко выговорить предложение, но его невнятная речь в сочетании с нелепой позой вызвали у Алессы приступ хихиканья.

– Безусловно, – заявила она. – Я в восторге.

Она хотела прогнать его – забыть, что завтра выходит замуж за этого парня, а не за того, кто держал ее за руку, – но Калеб выглядел таким смущенным, когда становился в позу, что у нее не хватило духу спровадить его намеками.

– Сомневаюсь, – сказал Калеб. – Я был настоящим орудием, но стану еще лучше.

Данте отвернулся, делая вид, что поглощен празднеством.

– Никогда не поздно стать тем, кем ты хочешь, Калеб, – подбодрила его Алесса. – Уж я-то знаю.

– Может, ты меня научишь, – ответил он. – Партнеры, да?

– Да.

– Хотя здесь намного веселее. – Рука Калеба взметнулась в воздух, и Данте поймал статуэтку, которую он сбросил.

– Наслаждайся вечером, Калеб, – напутствовала Алесса. – Но постарайся протрезветь до утра. Я бы хотела, чтобы ты запомнил этот разговор. И пей больше воды.

Калеб неуверенно отсалютовал ей и резко заключил в слабые неловкие объятия, склонив голову и стараясь не коснуться ее лица.

– Ты отстал от друзей, – напомнил Данте, отрывая Калеба и направляя его твердой рукой в нужном направлении. – Как насчет того, чтобы догнать их, а?

Калеб ускакал, а Данте и Алесса продолжили путь по улице в одиночестве, периодически останавливаясь, чтобы понаблюдать за вертящимися и приседающими танцорами, бросить монеты в футляр для мандолиниста и посмеяться над кукольным представлением, где миниатюрная Финестра забила до смерти чучело скарабео под бурные аплодисменты.

– Если бы все было так просто, – прошептала она.

– Может, так оно и будет.

– Надеюсь, – выдохнула Алесса, пытаясь запечатлеть вид каждого радостного лица.

Улицы были плотно забиты людьми, и парочка с трудом пробиралась сквозь резвящуюся массу саверийцев. Лощеные городские жители передавали напитки хулиганам из доков, а деревенские – с широко распахнутыми глазами терлись локтями с шумными матросами и восхищенно слушали истории, рассказываемые поселенцами, вернувшимися с континента, которых выдавали вышедшая из моды домотканая одежда и отважный вид. Требовался особый характер, чтобы добровольно покинуть комфорт Саверио и отправиться на разрушенный континент. Алесса замедлила шаг, проходя мимо небольшой толпы, рыдающей от смеха, и заслушалась женщину в тунике без рукавов и с кожей, потемневшей от долгих дней, проведенных под солнцем, что выкрикивала историю, которая окончилась пародированием ее партнера, который упал в развалины древнего канала после того, как наслушался сказок о привидениях.

Данте усмехнулся, но смех Алессы быстро затих. Чем дольше будет продолжаться битва, тем больше людей погибнет. Солдат, меченых и их детей, которые в силу возраста не смогут войти в крепость. Колоритные оживленные улицы скоро превратятся в поле битвы, и она была их последней линией обороны.

– Сюда, – сказал Данте.

Переплетя пальцы с ее, он потащил Алессу за собой, прокладывая путь сквозь толпу гуляк. Девушка замечала лишь спины и животы, а в центре всего этого – крепкая хватка Данте и уверенный шаг. Он расталкивал людей широкими плечами и отпугивал командным видом, дававшимся ему без усилий. Когда они вырвались из веселившейся массы, он завел ее в настолько узкий переулок, что ему пришлось отпустить ее руку.

Алесса не смогла устоять.

И тут же замерла на месте. Данте обернулся, и она сделала вид, что осматривает переулок и шевелит бровью.

– Клянусь, – выдавил он со смехом. – Есть места получше, чем переулки.

Вскоре перед ними раскинулся океан, великолепный в лучах заходящего солнца, – и ей с трудом верилось, что в одном и том же мире может существовать что-то жестокое и уродливое.

Они оказались не единственными посетителями Карнавала, кому пришла в голову та же идея, и Алесса отвела взгляд от нескольких пар, рассевшихся на песке. В ее груди нарастала боль.

Его фигура и манера двигаться пробуждали в ней сотни запретных желаний, и Алесса знала: что бы ни случилось утром или в день Диворандо, она никогда не забудет хрипотцу в его голосе от усталости, или как он щурился, когда пытался не смеяться, или его нелепые шутки по любому поводу.

Был ли вообще смысл мечтать о жизни после битвы, в которой Финестра Богини и гиотте Кролло жили бы долго и счастливо?

Камни превратились в гальку, галька сменилась песком, и Данте ждал, пока она снимет туфли, погрузив пальцы ног в медленно остывающий песок. Океан приглушал звуки городского шума наверху. Алессе приходилось быстрее переставлять ноги, чтобы поспевать за ним, и туфли свисали с кончиков ее пальцев, подобно серьгам.

Они замедлились и с каждым шагом становились все ближе, пока не начали потираться друг о друга тыльными сторонами ладоней.

Почти соприкасаясь, но еще не совсем, пара остановилась, засматриваясь на водяную гладь. Ее разделяли дальние берега, их зубчатые очертания выглядывали на горизонте, и одна заостренная вершина была выше остальных. Там, где в этот самый момент демоны неумолимо прокладывали себе путь на поверхность.

– Трудно поверить, что нечто столь прекрасное может быть настолько смертоносным, не так ли? – спросила она.

Алесса повернулась и обнаружила, что Данте смотрит на нее, а не на волны.

– Да, – тихо ответил он. – Трудно.

Она выдержала его пристальный взгляд. Никакого дразнящего наклона головы или вызывающей ухмылки. Никаких шуток. Просто девушка, ожидающая поцелуя парня.

И он поцеловал.

Океан дышал в унисон с ними, как будто тоже чего-то поджидал. Данте прикоснулся губами к ее, легко, вопрошающе. Словно она была лишь девушкой, а он – обычным парнем, мир не собирался подходить к своему концу, и она не выходила утром замуж за другого.

Внутри разгорался пожар, но Данте терпеливо ждал, потому что этот момент предназначался не для жара, а для тепла. Не для спешки, а для неторопливого сладостного трепета. Своего рода введение. Алесса знала его, Данте знал ее, но они не знали друг друга так, как сейчас.

Когда он прижался лбом к ее лбу, ни один из них не проронил ни слова. Мягкий стук ее сердца и прикосновение его большого пальца к ее ладони сказали все, чего не могли выразить слова.

«Мне жаль».

«Я буду скучать по тебе».

«Я надеюсь».

«Я хочу».

– Отведи меня домой, – попросила она. – Я хочу заснуть с тобой в последний раз.

Он запечатлел долгий поцелуй на ее губах, прежде чем взять за руку.

Одна последняя ночь.

Покои никогда не казались такими пустынными, а постель – настолько большой. Алесса прикусила губу, пока Данте скидывал ботинки, а затем нахмурилась, уставившись в пол, – босая, но в остальном полностью одетая.

Замечательно. Ни один из них не знал, что делать дальше. Ну, она предполагала, что Данте кое-что знает, но близость к следующему шагу, казалось, поставила их обоих в тупик.

Данте потер затылок.

– Когда ты сказала, что хочешь заснуть…

– Я не имела в виду сон, – быстро ответила Алесса. – То есть и его, но…

Он подошел ближе и провел подушечкой большого пальца по ее скуле.

– Ты сейчас очень розовая.

– Ты не должен этого подмечать. – Девушка приподнялась на цыпочках, но по-прежнему не дотягивалась до него. – Тебе обязательно быть таким высоким? Как я должна тебя поцеловать?

– Карабкаться? – Данте, усмехнувшись, наклонился, чтобы прижаться к ее устам.

– Ты все еще чувствуешь? – спросила она, внезапно смутившись.

Данте склонил голову набок.

– Тебе придется выразиться конкретнее.

– Мой… дар. Какой он сейчас, когда я не пытаюсь использовать его на тебе?

– Давай посмотрим. – Данте приподнял ее подбородок, и его губы нашли ее, так медленно, будто он хотел растянуть ночь на целую жизнь. Алесса мгновенно отреагировала, и его руки оказались на ее талии. Поцелуи становились все глубже; он поцеловал ее с настойчивостью человека, который надеялся, что завтра никогда не наступит. Он отстранился и затаил дыхание. – О чем ты там спрашивала?

– М?.. – Она ошеломленно моргнула.

Данте прикусил губу, вполне довольный тем, какое произвел на нее впечатление.

– Я чувствую… мурлыканье… или называй как хочешь. Но думаю, мне нравится.

– Думаешь?

Он ответил еще одним поцелуем. Однозначно.

Алесса могла бы провести всю свою жизнь, наслаждаясь скольжением его губ, танцем языка, дыханием, которым они обменивались, словно делили последний оставшийся в мире воздух и рисковали без него умереть. Ей хотелось неторопливо исследовать каждую потрясающую часть его тела, но руки отказывались слушаться; хотя стоило только нащупать полоску обнаженной кожи между его брюками и рубашкой, как она ладонями скользнула под нее. Он был сплошь покрыт рельефными выступами и упругими мышцами, а пухлые губы, напротив, отличались мягкостью.

Данте пальцами обхватил ее ягодицы, притягивая к себе ближе, и девушка растаяла – ее мягкость уступала твердости его тела. Когда он скользнул по ее груди, Алесса забыла, как дышать. Отказываясь разлучаться, чтобы добраться до дивана, вместо этого они добрели до него в страстном танце с переплетенными ногами и руками.

Она посмотрела на него сверху вниз сквозь свисающие локоны и начала покрывать поцелуями его подбородок, губы, шею, наслаждаясь хриплыми вздохами. Когда Алесса в третий раз едва не свалилась с дивана, Данте предотвратил ее падение, перекатившись вместе с ней и оказавшись сверху. Алесса обхватила его руками и ногами, и он, подхватив ее на руки, встал и понес к кровати, посмеиваясь в шею.

– Поговаривают, что эти юбки созданы для лестниц Саверио, – бормотал Данте, покрывая поцелуями ее живот. – Но кто-то явно думал не только о них.

Он прижался к ней через ткань, его дыхание согревало оголенную кожу бедра, и мир растворился в бархатной темноте и истоме. Ее руки запутались в волосах парня, пока она молча умоляла Богиню позволить усладе длиться вечность, а после перестала находить силы молчать.

Но Данте-любовник, как и Данте-боец, намеревался найти каждую ее уязвимую точку, и он находил, пока она не выгнулась ему навстречу, едва ли способная дышать.

Алесса обмякла в его руках, обессиленная, податливая и сонная, когда Данте притянул ее к себе, целуя в лоб, веки, шею – во все места, до которых мог дотянуться. Она прижалась ближе, шепча ему в шею.

– Ты уверена? – спросил он.

Алесса была уверена. Как ни в чем другом в своей жизни. Поднявшись на колени, она стянула блузку через голову. Луна обласкивала ее тело своими серебристыми лучами, и вскоре оно перестало походить на ее собственное. Данте впал в ступор от изумления, не способный пошевелиться. С юбкой справиться оказалось сложнее, и недолгое ожидание вывело его из благоговейного транса. Он отцепил их одним движением запястья, отбросив на пол, и под его пристальным взглядом Алесса предстала обнаженной и лишь отчасти смущенной.

Теперь все зависело от нее. Она с улыбкой на губах подтолкнула его, чтобы Данте поднял руки, и попыталась стянуть с него рубашку. Когда та полетела на пол, Алесса, прищурившись, приступила к пуговицам на его брюках. Ее рука проскользнула внутрь, но, услышав сдавленный стон, девушка тут же отдернула ее.

– Нет, – сказал он, нервно посмеиваясь. – Приятная боль.

Словно разворачивая долгожданный подарок, она не торопилась раздевать его, заставляя его смущаться, вот только он был не из робких. И его уверенность была оправданна. Рельефные мышцы, которыми Алесса восхищалась издалека, вблизи, ничем не скрытые, казались еще более околдовывающими.

Даже в нынешнем, опьяненном любовью состоянии Алесса подумала, что Богиня наверняка потратила дополнительные часы и усилия на сотворение Данте, потому что не могла найти ни единого изъяна. Хотя, если бы они и обнаружились, недостатками точно не показались бы. Тем не менее каждая линия и изгиб, видневшиеся под кожей кости и мышцы были совершенны. Как на вид, так и на ощупь.

Данте позволял ей исследовать себя, пока не смог больше выносить этой сладкой пытки. Поэтому он, двигаясь с кошачьей грацией, подмял ее под себя.

Каждая секунда ее жизни словно вела к тому моменту, когда он навис над ней. За то короткое время, что Алесса знала его, она научилась добиваться своего, не стесняться и любить себя, но ей предстояло усвоить еще много жизненных уроков, начав с выяснения того, как быть одним целым с другим, пусть и временно. Она тихо пискнула, когда вспышка боли пронзила ее тело, и Данте остановился, утешая ее неспешными поцелуями, пока она не стала молить его продолжить. Он застонал, и у нее перехватило дыхание. Алесса распахнула глаза.

– Я сделала тебе больно?

– Это… – Он остановился, чтобы перевести дыхание. – Мой вопрос.

Хихиканье, сорвавшееся с ее уст, казалось неуместным, но в его глазах блеснула улыбка, так что смех в такой ситуации, возможно, и не считался странной реакцией, а если и считался, ей было плевать, – и, прежде чем она успела принять решение, его бедра дернулись, и она позабыла о смехе.

Алесса чувствовала, как он напрягается и старается держать себя в руках, но его чуткие губы ласкали ее мягкими поцелуями, и постепенно она расслабилась. А потом боль ушла, возникали разве что короткие вспышки, однако крошечные уколы практически сразу растворялись благодаря их дарам.

– Я больше не могу…

Она заставила его замолчать поцелуем, безмолвно побуждая продолжать. Алесса не достигла бы – не сумела бы снова достичь вершины, но это не имело значения. Ей хотелось наблюдать за ним, запомнить выражение его лица.

Когда Данте расслабился, разомлевший и тяжелый, она решила, что он заснул, и провела ногтями вверх и вниз по его спине, потираясь гладкой щекой о его щетину.

Она подарила ему это. В кои-то веки ее тело – ее прикосновения – даровало удовольствие, а не боль. Алесса так долго считала свою силу чем-то ужасным, тем, что нужно подавлять, контролировать и бояться. Но это… это случилось в том числе благодаря ее дару. Дару отдавать, соединять, передавать мысли и чувства, которым не находилось слов.

В течение пяти лет ей твердили, что Финестра – окно в божественное, и впервые, наблюдая за лицом Данте, она поверила в это.

Его мышцы напряглись, когда он собрался с силами, чтобы отодвинуться.

Алесса протестующе захныкала и прижала его к себе.

Приподняв голову, он поцеловал ее в нос.

– Я раздавлю тебя.

– Я умру счастливой.

Перекатившись на бок, он потянул девушку за собой и положил ее голову себе на грудь.

– Ты не можешь умереть сегодня ночью. Ты должна спасти мир.

Момент был слишком драгоценен, чтобы омрачать его сомнениями и страхами, поэтому, когда Данте прошептал ей в лоб ласковые слова на древнем языке, она прижалась к нему еще сильнее. Некоторые слова переводить не требовалось.

Алесса проснулась в полнейшей темноте с ласкающим ее прохладным сквозняком, а не Данте. Потянувшись, кончиками пальцев нащупала его спину. Он сидел на краю кровати.

– Вернись ко мне, – прошептала она.

За то время, что она спала, набежали облака, поэтому их второй раз ограничился прикосновениями, вкушением и звуками. Поцелуями, оставляющими горячие следы, и бормотанием, которое на самом деле было не словами, а чувствами, которые оформились во вздохи, сливающимися воедино между приоткрытыми губами.

Тридцать восемь

A gran salita, gran discesa.

Чем выше поднимаешься, тем больнее падать.

Дней до Диворандо: 13

Если бы Алесса могла, она заставила бы эту ночь длиться вечно, но все же ожидала, что утром взойдет солнце.

Этого не произошло.

Когда она проснулась, небо за окном оказалось затянуто темным полотном, а ее кровать – пустой, и рядом с ней не было ничего, кроме скомканных простыней. Она потянулась за лампой, слишком сильно потянув за шнурок, и ей пришлось ловить прикроватный источник света прежде, чем тот опрокинется.

Данте сидел на диване.

– Возвращайся в постель, – велела она. – Еще темно.

– Уже утро, – ответил он. – Технически. Счастливого дня свадьбы.

Настенные часы подтвердили, что солнцу давно пора было взойти. Кролло в качестве свадебного подарка послал ей целый день мрака.

Данте подготовил для нее ванну, и она уговорила его присоединиться к ней. Откинувшись на его грудь, Алесса наблюдала за появляющимися на поверхности воды пузырьками, пока рябь искажала линии ее обнаженных ног. Данте из-за своего роста едва помещался в ванну, и его колени выступали над водой, как золотистые острова, примостившиеся по обе стороны от ее обнаженных бедер. Он купал ее с благоговением верующего, и на этот раз она приняла это как должное.

– Наклони голову, – приказал он, сложив руки чашечкой.

Алесса закрыла глаза и позволила ему смыть пену. Пальцами лениво провела по его мускулистым бедрам, взъерошивая темные волоски. Его дыхание сбилось, и все же Данте, верный себе, отказывался отвлекаться от задачи. Снова намылившись, он взял руки девушки в свои и большими пальцами начал массировать ладони, скользя по ее пальчикам и между ними медленно и нежно.

– У моей семьи имелся фруктовый сад, – заговорил Данте. – Прямо на пляже. Поначалу меня это тревожило. Что ты была совершенно чужой, но пахла домом.

Он водил своими ладонями по ее рукам, медленно скользил к плечам сначала осторожно, а затем с большим нажимом, разминая напряженные мышцы.

– А теперь?

Данте потянулся руками вперед, чтобы дотянуться до ее ключиц, и Алесса склонила голову набок.

Он губами коснулся разгоряченной кожи ее виска.

– Безупречно.

Только когда кожа ее пальцев превратилась в чернослив, а вода остыла, Алесса высвободилась из его объятий.

Три свадьбы. Но на этот раз все складывалось иначе.

Однажды, когда Алесса была совсем ребенком, ее пригласили на свадьбу соседки и предложили исполнить роль цветочницы. Восхищаясь толпой служанок, что суетились над прической невесты, поправляли ее украшения и говорили ей, какая она красивая, Алесса мечтала оказаться в центре внимания, окруженная любовью и волнением.

Вместо этого она наряжалась на три свои свадьбы в одиночестве.

Сегодня, в день, когда солнце не светило, Данте застегивал пуговицы ее кремового платья, усыпанного бриллиантами. В первый раз она надела его на гала-прием и столкнулась с угрюмым незнакомцем, который с презрением смотрел на нее. Теперь он стоял позади нее, до боли знакомыми руками собирал распущенные кудри и запечатлевал поцелуи на затылке. Он не суетился и не говорил, как она красива. Ему и не нужно было.

Луна нависала, как безмолвный страж, наблюдающий за городом. Алессе не приходилось беспокоиться, как бы в темноте не споткнуться о мусор, оставшийся после Карнавала, потому что церемония проводилась не на Пике.

Эта свадьба отличалась от предыдущих. Меньше страха, больше надежды. Не наивная и девичья. А надежда, рожденная испытаниями, неудачами и преодолениями.

Калеб не был незнакомцем. Он пережил ее прикосновение, и она знала, как использовать его силу. На этот раз Алесса исполнит свое предназначение.

Они вместе встретятся с тьмой лицом к лицу. И она останется с недосягаемой мечтой.

Данте сидел на кровати и следил за тем, как она возится со своими кисточками для макияжа, в третий раз стирая пудру со щек.

Пробил час.

– Мне пора, – сообщил Данте.

Алесса бросила щетку, чтобы подойти к нему.

– Ты не останешься на мою свадьбу?

Он обнял ее за талию и притянул к себе на колени.

– Пожалуйста, не проси меня об этом.

Уткнувшись лицом в изгиб его шеи, девушка вздохнула.

– Ты же знаешь, что это не такой брак.

– Не обязательно находиться в его постели, чтобы принадлежать кому-то, – сказал Данте. – Моя работа окончена. Кроме того, я все еще обуза. Если правда обо мне вылезет наружу, вас обоих обвинят в пособничестве.

Проглотив комок в горле, Алесса заправила прядь волос ему за ухо.

– Куда ты пойдешь?

– Планируешь выследить меня?

– Если позволишь.

– Алесса, – выдохнул он. – Мы не должны были получить и этого, и уж точно нам не суждено иметь нечто большее. Не сейчас. Никогда.

– Мне не суждено было стать вдовой. Тебе не суждено было существовать. Возможно, на этот раз все должно быть по-другому. Что если Богиня пытается нам что-то сказать, но у нас не хватает смелости выслушать?

– И что бы она сказала? Что гиотте и Финестре следует пренебречь законами природы и небес ради собственного эгоизма?

– Это не эгоистично.

– Клянусь тебе, мои чувства к тебе абсолютно эгоистичны. – Данте уткнулся носом в ее щеку. – Ты попросила меня стать лучше, и я пытаюсь, но делить тебя не хочу. Никогда в жизни не ощущал себя эгоистом. – Он потянулся за чем-то и вложил ей это в руки.

Книгу.

Маленькую, в кожаном переплете, полную его пословиц, с выгравированными инициалами его матери.

– Это тебе. – Данте обхватил ее пальцы, которыми она сжала его руку. – Чтобы помнить обо мне.

Алесса хотела поведать обо всех мыслях, что роились в голове, выплеснуть чувства, таившиеся в сердце, но не находила сил сделать это без слез. И она больше не заманит его в ловушку своими рыданиями.

И так Алесса приняла прощальный поцелуй и не сопротивлялась, когда Данте поставил ее на ноги и притянул к себе для последнего объятия.

Она не смотрела, как он уходит.

От книги все еще веяло теплом, и из нее торчал клочок бумаги, отмечавший последнюю страницу, которую он прочитал. На форзаце, под оригинальным описанием, он вывел:

Luce mia,

Мама называла меня своим светом, потому что я был им для нее.

А ты мой свет.

Время с тобой было даром и честью.

– Г. Д. Люченте

Алесса прикрыла рот, сдерживая слезы, и его слова превратили каждый запомнившийся поцелуй в безмолвное прощание. Она не была готова отпустить его. Никогда не будет готова. Почему она позволила ему уйти?

Ее сердце ревело, велело бежать за ним, поцеловать еще раз, бросить последний взгляд, заставить пообещать, что это прощание не навсегда.

Но, когда девушка распахнула дверь, в коридоре стоял Калеб.

Время истекло.

– Давай покончим с этим, – пробормотал Калеб, выглядя измученным и несчастным, отражая настроение обоих.

Она одарила его неуверенной улыбкой.

– Тактичный, как всегда.

– Прости. Старые привычки легко не умирают.

Финестра велела ему подождать и поплелась обратно, намереваясь положить книгу на подушку. Данте не мог иметь в виду вечность. Ей оставалось верить только в это. Она открыла книгу, чтобы еще раз взглянуть на последнюю страницу, и клочок бумаги, который она приняла за закладку, вылетел на кровать.

На клочке была приписка, написанная мелким шрифтом:

P. S. Если до сих пор хочешь узнать мое имя, считай его наградой за победу в сражении.

Алесса прижала листок к груди, чувствуя головокружение от облегчения. Не прощание. Не навсегда. Лишь до тех пор, пока она не спасет мир и не переживет войну с богами. Она не могла придумать мотивации лучше.

Они с Калебом не разговаривали по дороге в храм. Бедный парень, он казался перепуганным. И явно страдающим от похмелья. Стереотипный жених, несмотря на странные обстоятельства.

Рената и Томо вместе с Советом наблюдали с первого ряда за тем, как они вошли. К удивлению Алессы, у алтаря с гитарой в руках сидела Камария, которая заиграла «Песню Богини», аккомпанируя их шагам.

Не сводить глаз с Калеба во время церемонии оказалось задачей непростой – рядом с Йозефом громко сопела Саида, а Камария явно пыталась сдержать смех, – но Алесса, подчинившись велениям, встала, склонила голову во время молитв, произнесла нужные слова и даже усмехнулась, когда хихиканье Камарии вызвало хмурый взгляд падре.

Довольно скоро все закончилось, и Калеб улыбнулся. Слабой, нервной улыбкой, но тем не менее улыбнулся.

Раньше Алесса была Финестрой только на словах. Теперь она стала ею на самом деле. Калеб – избранный Фонте, и он станет партнером в битве.

Томо и Рената подошли, чтобы поздравить их и осыпать похвалой падре и других членов Совета за то, как гладко прошел их план и что остров наконец-то под защитой благодаря их гениальным решениям.

– Идите, – сказала Рената в сторону. – Мы займем их на некоторое время, чтобы вы двое могли уйти.

Чем скорее они вернутся к тренировкам и переоденутся в свою обычную одежду, тем быстрее Алесса сможет притвориться, что это просто очередной день, и поэтому она с радостью воспользовалась предложением.

– Что теперь? – поинтересовался Калеб, пока они шли обратно по проходу.

– Не знаю, – ответила Алесса. – Думаю, продолжим тренироваться до Диворандо.

Остальные ждали в фойе перед храмом: Камария переминалась на костылях, Саида утирала глаза рукавом, а Йозеф ждал, желая похлопать Калеба по плечу, уподобляясь суровому пожилому мужчине, запертому в теле семнадцатилетнего подростка.

Они радостно закричали, и Калеб громко фыркнул.

– Внизу пыльно.

Алесса сняла перчатки, чтобы вытереть глаза, и Камария кивнула им.

– Вместе в последний раз?

Они потянулись, сложив руки вместе, и мир вокруг размылся.

Их сила покалывала кожу, сливаясь во что-то, чего прежде она не испытывала, – дар растекался в груди Финестры, превращаясь в нечто жизнерадостное и электрическое.

Фойе осветилось, щупальца молнии пронеслись сквозь вихри снежинок, рассыпавшихся посреди огненных торнадо, окруженных, в свою очередь, облаками тумана. Волшебная экосфера расширялась и сжималась вокруг них в такт дыханию Алессы, освещая их благоговейные лица. Сверкающие кристаллы льда танцевали и звенели в странной и прекрасной мелодии, как будто ее сила – их сила – торжествовала. Дар Алессы удовлетворенно замурлыкал.

Почти одновременно Камария, Йозеф и Саида отпустили ее. Все, кроме Калеба. Магия продержалась всего мгновение, а затем их дары погасли. Сила Алессы расширилась, чтобы заполнить возникшее пространство. Ей не хватало того, что было раньше, – дар больше не насыщал, как внезапно возникшая жажда.

Хватка Калеба ослабла. Его глаза широко распахнулись, а пальцы скрючились подобно бумаге, подожженной пламенем. Он упал на пол с тошнотворно глухим стуком.

«Нет, только не это». Ребра Алессы обратились в железные прутья, сомкнувшиеся вокруг ее легких.

Ее вина. Она всегда виновата.

– Нет. Нет. Нет. – Алесса пятилась по проходу, качая головой, подальше от еще одного умирающего Фонте.

«Неудачница. Убийца».

Вот он. Ее ответ. Вердикт. Богиня заговорила.

Алесса не должна спасать. Финестра создана, чтобы убивать. Она умела только это.

Через коридор от храма находилась лестница, ведущая обратно в Цитадель.

Справа от нее – коридор в город.

Слева – темнота.

Тьма победила. Она побежала.

Тридцать девять

A torto si lagna del mare chi due volte ci vuol tornare.

Возвращающийся в море второй раз не смеет на него жаловаться.

Дней до Диворандо: 13

Существовали места похуже, чтобы умереть.

Луна, висевшая прямо над горизонтом, казалась вдвое больше, чем в городе. Алесса сидела на большом куске коряги, проводя ладонями по грубой коре, пока на что-то не напоролась. Она вытащила занозу, отбросив ту в траву, а затем сжала палец, и струйка крови закапала ей на ладонь.

Если бы она была другой девушкой – в другой жизни, Алесса, возможно, растянулась бы на пляжном покрывале с тем, кого любила, пересчитывала бы звезды, обменивалась поцелуями и наблюдала за лунным светом, рябью расползающимся по водной поверхности. Но подобная жизнь ей не досталась.

Данте однажды описал этот пляж как самое красивое место, которое он когда-либо видел, а теперь оно станет последним местом, которое увидит она. С нее хватит.

Все, о чем она просила взамен за годы своей жизни, за отнятую семью, за собственное имя, – не быть одной, когда придут монстры. Встретить смерть на том утесе рука об руку с партнером.

Если бы она умерла, то умерла бы героем.

Если бы страдала, то, по крайней мере, страдала бы не одна.

Таков был уговор. Такое ей дали обещание.

Вранье. Все это.

Боги вынесли свой вердикт.

Либо люди являлись слабой нитью, которую следовало перерезать, либо проблема была только в ней, а не в людях. В любом случае у нее не осталось выбора.

Ее сердце по-прежнему билось, но она умерла. Создана не Богиней, чтобы спасать. А Кролло – чтобы возвестить о конце.

Финестра не могла установить связь. Не могла спасти Саверио.

Будет ли она принята на небесах за попытку, или ее душа почернела в день, когда руки превратились в оружие?

Размазывая по лицу слезы резким движением руки, сорвала с себя одеяние. Последний след, который она оставит в этом мире, – испачканное в грязи свадебное платье.

Одетая в тонкую сорочку Алесса вошла в океан.

Дотащившись до места, где больше не доставала до дна, девушка поплыла.

У нее не получалось заставить себя утонуть, но, если Алесса продолжит плыть дальше, руки в конце концов ослабнут, чтобы она смогла вернуться обратно. Вода сомкнется над ее головой, расцветет новая Финестра, а у ее семьи, друзей, Данте – у всех, кроме нее, появится шанс на выживание.

Айвини сказал, что единственный способ спасти остров – пожертвовать ею, но жертва требовала потерь. Нужно сделать выбор. Его должна сделать она.

Алесса умрет, если нужно, но не как жертва.

Если кто и собирался прославиться убийством Ложной Финестры, то это она.

Проплывая мимо валуна по центру бухты, она, несвоевременно всхлипнув, нахваталась воды. Алесса приказала своему телу сдаться, позволить воде наполнить легкие, но, запаниковав, руками замолотила по глади.

Вдруг наткнувшись на камень, подтянула себя на плоскую поверхность, задыхаясь и кашляя.

Такая эгоистичная, что даже утопиться ради спасения мира не смогла.

Прижав колени к груди, Алесса уставилась на спокойный океан. В день бесконечной ночи время и пространство не имели никакого значения.

Алесса услышала раздавшийся вдалеке всплеск, и оцепенение сменилось гневом. Все эти годы она ненавидела свое одиночество, а когда нуждалась в нем, ей отказали. Она никого не хотела видеть.

– Я ищу тебя несколько часов.

Даже его. Особенно его. Данте взобрался на валун.

– Ты нашел меня, – сообщила она, и даже ее поразило собственное хладнокровие. – А теперь уходи.

Ночь скрывала облик Данте, но ей и не требовалось видеть его, потому что она запечатлела каждую черту в своем сознании. Воспоминания были ярче, чем все, что она могла разглядеть в темноте.

– Ты не виновата. – Он положил руку ей на затылок и начал нежно массировать, но Алесса не подалась навстречу его прикосновениям.

– Я всегда виновата.

Ее остров – ее люди – был обречен, и существовал только один способ их спасти: пожертвовать собой. А этого она не хотела. Алесса хотела притвориться обычной девушкой, забыть обо всем, что находилось за пределами пляжа, и навсегда остаться здесь с прекрасным, упрямым мужчиной, который не вздрагивал от ее прикосновения и не шарахался, как весь остальной мир.

Гиотте прозвали его, но настоящим чудовищем оказалась она.

– Ты меня слышала? – настойчиво прошептал он в темноте. – Калеб жив. Без сознания, но жив.

– Откуда ты знаешь? Тебя там не было.

– Я вернулся, но ты уже сбежала. Врачи сказали, что он выкарабкается.

– Отлично. Калеб жив. – Возможно, выйди она из глубокого оцепенения, то ощутила бы облегчение или даже радость. Но втайне надеялась, что этого не произойдет. Чувства только усложнили бы выбор, который ей предстояло сделать. – Если я не могу сохранить Фонте в сознании во время свадьбы, как сберегу ему жизнь во время битвы? Я не могу спасти нас.

Она не осознавала, что качает головой, пока Данте не обхватил ее лицо.

Как бы далеко Алесса ни бежала, ее всегда притащат обратно к жалкому Пику, где она потерпит неудачу и увидит, как миру приходит конец. Из-за нее. Любовь Данте являлась лишь одной ниточкой, привязывающей ее к жизни, которую она никогда не хотела.

Горячие слезы покатились по щекам.

– Я так устала стараться, проигрывать и причинять людям боль. Я этого больше не хочу.

– Тогда не надо.

– У меня нет выбора. – Она жаждала разорвать небо, растерзать его ногтями, выцарапать из небесной материи все звезды до единой, чтобы бездонная тьма соответствовала пустоте, зияющей внутри нее.

– Выбор есть всегда. – Данте обхватил ее лицо, вынуждая посмотреть в глаза. – Если не хочешь возвращаться, так тому и быть. Найдем пещеру, наполним ее припасами. Забаррикадируемся внутри и дождемся, пока скарабео не вымрут.

– Я стану предательницей. Парией. Даже если Саверио выживет, я буду изгоем до конца своей жизни.

Он пожал плечами.

– Говоришь так, будто это плохо.

С ее губ сорвался звук, похожий на хриплый смех и сдавленный выдох одновременно.

– Тысячи людей погибнут.

– Верно. – Данте указал на клочок травы, сменившей песок. – Мы могли бы построить маленький домик прямо там.

– На бесплодной земле, уничтоженной роем прожорливых демонов.

– Растения покажутся снова.

– Прежде чем мы умрем с голоду?

– Я бы ловил рыбу.

Алесса вздохнула.

– А я бы разводила цыплят.

– Ты бы, вероятно, дала им имена и постоянно с ними общалась.

– Мне пришлось бы это сделать, иначе ты от моей болтливости лез бы на потолок.

Данте провел большим пальцем по ее щеке.

– Мы могли бы завести кошку.

Он предлагал ей все то, чего она желала. Но на ужин никогда не придут друзья. Не навестит семья. Не заглянут даже незнакомцы. Будут лишь она, Данте и маленький домик на идеальном пляже. Ее мечта – разбитая и искаженная.

Алесса налетела на Данте с таким яростным поцелуем, что он свалился на спину. Расставив ноги по обе стороны от его тела, она расцарапала колени о камень, а у Данте перехватило дыхание, но вместо того, чтобы вразумить ее, он обхватил ее за талию.

Горячая, настойчивая, требовательная, она бросала ему вызов, словно задавала вопрос, сможет ли он утешить ее, однако Данте не стал гасить ее огонь, а встретил своим собственным. Алесса возгоралась все жарче и ярче, готовая вспыхнуть, как погибающая звезда, и уничтожить все вокруг себя.

Прерывистое дыхание превратилось в судорожные рыдания, и Данте обнял ее, пока она плакала.

Запустив пальцы в ее волосы, он обожаемым ею терпким, как виски, голосом нашептывал о мечтах, которым не суждено было сбыться, и солнечных днях, которые они никогда не увидят. Он говорил так медленно и томно, словно у них в распоряжении имелась целая вечность.

Когда Алесса ощутила, что ее полностью выжали, а слезы закончились, позволила Данте помочь ей принять сидячее положение.

– Мы вернемся сюда, если не умрем?

Данте посмотрел на луну, и в его лице читалось, насколько он уязвим.

– Ты действительно думаешь, что, став обожаемой спасительницей, захочешь остаться с гиотте?

– Я еще никого не спасла.

Он поднес ее руку к своим губам.

– Я в этом не уверен.

Сорок

L’armi dei poltroni non tagliano, né forano.

Оружие в руках труса не режет и не протыкает.

Дней до Диворандо: 12

Они вернулись в Цитадель уже за полночь, но Алессе хотелось убедиться в правдивости его слов.

Она зашла в покои Фонте, и женщина, одетая в белый медицинский наряд, быстро присела в реверансе. Лечащий врач Цитадели, склонившаяся над большой кроватью с балдахином, не сразу подняла глаза, занятая известной только ей задачей.

Калеб неподвижно лежал под накрахмаленными белоснежными простынями, его веки посинели, а губы казались обескровленными.

Стены сомкнулись вокруг Алессы.

«Они солгали».

Девушка попыталась нащупать за спиной руку, чтобы схватиться за нее и ощутить поддержку, но Данте остался в коридоре. Ей нужно было справиться с этим в одиночку.

– Как он? – спросила она, затаив дыхание в ожидании ответа. Разумеется, мертвецу врачебная помощь не потребовалась бы.

– Стабилен. – Отрывистый ответ доктора и выражение ее лица намекали на полную ответственность Алессы за содеянное. – Он был сильно обезвожен и переутомлен. Если бы вы посоветовались со мной, я бы рекомендовала ему воздержаться от напряженной деятельности. Но вы решили иначе.

– Значит, вы не думаете… В смысле в предыдущие разы он справлялся.

– По моему профессиональному мнению, он оказался в таком из-за ряда факторов. Божественная ваша профессия или нет, но она требует физических усилий, а мистеру Топоровскому следовало лучше заботиться о себе. Я очень надеюсь, что, когда вас призовут тренировать следующий Дуэт, вы убедите Совет собрать команду медицинских консультантов. Несмотря на мнение некоторых, использование дарованной нам мудрости – не оскорбление Богини.

Алесса склонила голову, как провинившийся ребенок, хотя никогда не возражала против этого. Когда Томо предложил проконсультироваться по поводу маленькой проблемы Алессы с кем-то еще, именно Совет пришел в смятение.

– Думаю, он полностью восстановится, но до тех пор ему нужен покой. Абсолютный покой.

– Да, Dottoressa. Конечно.

Медсестра бросила опечаленный взгляд на ангельский профиль Калеба, как будто думала, что Алесса явилась закончить начатое.

Алесса закрыла дверь слишком быстро, и звук хлопка прорезал тишину.

Данте, прислонившийся к каменным перилам, приподнял брови, как бы говоря: «Видишь? Я же говорил».

Ей хотелось рассмеяться. Или заплакать. Или и то и другое.

Данте протянул руки, и Алесса скользнула в его объятия. Он олицетворял гавань в штормовых морях, теплую, незыблемую, практически неубиваемую.

Калеб выжил. И останется живым, пока она будет держаться от него подальше. У нее все еще был Фонте. Технически. Возможно, он недостаточно силен, чтобы сражаться, и на время сражения его придется заменить кем-то другим, но она его не убила.

Испуганные внезапным криком, они отскочили друг от друга, и на лице Данте отразилась тревога, охватившая Алессу.

Она боялась смотреть, но желала знать, кто заметил их несвоевременное объятие, и потому перегнулась через перила.

Внизу, во дворе, стояла Рената, прикрывающая рот рукой.

Находившийся позади нее Томо, более растрепанный, чем обычно, уставился на Алессу.

Данте прошептал:

– Когда я ушел, они были в бешенстве.

Пока Алесса осознавала сей факт, ее наставники спешили вверх по лестнице.

– Благословенная Богиня, мы думали, что ты мертва! – воскликнула Рената, тяжело дыша, как только добралась до подопечной.

– Не совсем, – ответила Алесса с печальной улыбкой.

– Мы думали, что потеряли тебя, – добавил Томо.

Рената воззрилась на потолок в безмолвной молитве.

– Дитя, своим поступком ты отняла у меня десять лет жизни.

На ресницах Алессы сверкали слезы. Они увидели ее живой с облегчением – ее, Алессу, а не Финестру. Она и не подозревала, как сильно ей это было нужно.

– Простите. Я думала, что убила Калеба, и боги велели мне пожертвовать собой.

– Милая девочка. – Томо печально качал головой, слишком подавленный, чтобы продолжать.

– Я, конечно, восхищаюсь твоей решительностью, но стоило поинтересоваться другим мнением. – Рената прерывисто выдохнула. – Но должна сказать, что горжусь твоей готовностью принимать трудные решения. Ты повзрослела.

Услышав в голосе Ренаты в кои-то веки нежность, Алесса ощутила, как волна вины схлынула.

– Что скажем людям?

– Ничего, – твердо заявила Рената, поправляя рукава, словно пытаясь разгладить изъяны в их планах. – Ты выберешь кого-нибудь другого, и мы сохраним эту тайну до окончания Диворандо. Не люблю лгать публике, но, когда ты спасешь нас, они все простят.

– Мы лишь благодарны, что ты в безопасности, – горячо высказал Томо.

Черты лица Ренаты смягчились.

– Милостивая Богиня, я все-таки посплю сегодня ночью.

– Идем. – Томо потянул Ренату за руку. – Тебе нужно вздремнуть, а мне – выпить.

Наставники удалились, и Алесса отступила от перил. На Цитадель вновь опустилась тишина.

Данте убрал ее волосы в сторону и поцеловал в шею.

– Я должен идти, – сообщил он, но только крепче прижал девушку к себе.

Она повернулась к нему лицом.

– Нина поклялась молчать, а тот человек понятия не имеет, что ты здесь. Останься до Диворандо, чтобы я затащила тебя в крепость и вступила в бой, зная, что ты в безопасности, а не творишь нечто безрассудное, например пытаешься защитить доки в одиночку.

– Любишь ты поболтать о геройстве, – пробормотал он ей в губы. – А я не устану повторять, что это не мое.

Алесса засунула руки в задние карманы его штанов и притянула ближе.

– Можешь лгать себе, но меня тебе не одурачить.

Услышав, как кто-то нарочито громко прочищает горло, они снова отскочили друг от друга.

Застыв наверхней ступеньке лестницы, Рената старательно сохраняла невозмутимость.

– Забыла упомянуть, что доспехи в твоих покоях.

– Доспехи? – До битвы оставалось еще две недели.

– Для Благословения Войск.

Естественно. Когда взойдет солнце, она предстанет перед собравшейся армией и большей частью Саверио, чтобы даровать армии милость Богини. Празднование Карнавала завершилось, она вышла замуж за Калеба в День Покоя и Покаяния, и теперь начался заключительный этап подготовки. Солдаты прощались со своими семьями, маршировали на посты и разбивали лагеря на склоне холма, в утесах и на берегах вокруг Саверио, распределяя оружие и внимательно всматриваясь в небо. Саверийцы, имеющие пропуска в крепость, посменно заходили внутрь, а помеченые заколачивали гвоздями каждое окно, возводили самодельные баррикады и молились с новообретенным отчаянием.

– Если повезет, они будут ослеплять настолько, что никто не заметит, что твоего Фонте нет рядом. – Рената одарила их тяжелым взглядом. – А до тех пор могу я предложить вам перенести воссоединение за закрытые двери?

Умирая от унижения тысячью смертей, Алесса царственно кивнула. Она никогда не спрашивала, какое наказание заслуживала Финестра, нарушившая «до Диворандо ни к кому, кроме своего Фонте, не прикасаться» правило, но, вероятно, существовало негласное условие: каждая Финестра любезно соглашалась не болтать о последовательнице.

Рената снова удалилась, строгой походкой выражая недовольство, и, когда с нижнего этажа донесся звук закрываемой двери, Алесса последовала за Данте в свои покои, где закрыла лицо руками.

– Пожалуйста, скажи, что мне это почудилось.

Данте не нашел в себе сил ответить, стараясь при этом не захохотать.

– Как ты можешь смеяться? Это было унизительно.

– Считай это обрядом посвящения. – Данте расцеловал ее лицо по бокам от растопыренных пальцев. – Ты же в курсе, что эти двое распускали руки перед своей большой битвой.

– Ну вот зачем ты поместил этот образ мне в голову? – запричитала Алесса. – Кроме того, они женились и получили благословение, так что у них было разрешение. – Она толкнула его локтем. – Я ужасный человек; оставила своего партнера, лежащего в постели без сознания, и попалась, когда лапала своего телохранителя.

– По-твоему, это считается «лапаньем»? – Данте отвел ее руки от лица. Они уставились друг на друга, и его улыбка погасла. Алесса знала, что он собирался заговорить об отъезде, желая предложить ей ту малую долю безопасности, которую мог обеспечить своим отсутствием, если вдруг Нина раскроет свой рот. Пока его не будет, Алесса сможет опровергать любые слухи, называя их истеричной выдумкой.

Но как только Данте уйдет… он уйдет.

На ее кровати лежала пара доспехов, походившая на окоченевшие металлические тела. Одни сконструированы по точным меркам Алессы; а другие выбраны из тех, что находились в покоях Фонте и которые подходили Калебу по размеру.

– Знаешь, вы с Калебом почти одного роста. И у вас похожее телосложение. Под доспехами никто не заметит разницы.

Данте заправил ее волосы за уши.

– Я не могу быть твоим Фонте. Что мне делать? Исцелять, пока скарабео не сдадутся и не улетят?

– Я не прошу тебя сражаться со мной. – Девушка поцеловала впадинку у основания его шеи. – Только сходить на Благословение Войск. Это мое последнее публичное мероприятие, и люди станут болтать, если Фонте не окажется рядом.

Алесса переплела пальцы за спиной Данте.

– Пожалуйста? – молила она. – Задержись и спаси меня в последний раз?

Данте накинул на плечи девушки кольчужную тунику, и жестокий метал обжег кожу холодом, несмотря на то что примостился поверх сорочки без рукавов и легинсов, – а затем Данте помог надеть нагрудник и на бедрах и икрах закрепил щитки набедренников и наколенников.

Алесса решила надеть на Благословение перчатки, хотя на время битвы от них, разумеется, откажется.

Когда придет пора сражаться, ее руки, ступни и ноги под доспехами будут обнажены, чтобы Фонте мог прикасаться к ней, даже если ранения не позволят им стоять.

На первом занятии по изучению доспехов Алесса спросила, почему у шлемов Фонте и Финестры затылочная часть открыта, и Томо объяснил, что на войне, где противники нападают с воздуха, критически важно постоянно смотреть наверх. Оставалось надеяться, что Финестра и Фонте выполнят свою работу достаточно хорошо и лишь немногие скарабео очутятся вне пределов их обзора и досягаемости. Войска, плотно сгрудившиеся на склоне холма, представлялись более заманчивой пищей, чем две одинокие фигуры на вершине Пика, защищенные магией. Она надеялась.

– Не думала, что он сможет даже сесть, – удивилась Рената, когда Данте спустился по лестнице во двор. – Как ты заставила его надеть доспехи?

Данте поднял забрало.

– О, – сказала Рената. – Гениально.

Стоило капитану Папатонису, намеревающемуся сопроводить их на площадь, выйти, и Данте опустил забрало обратно.

Алесса не могла не признать, что зрелище было впечатляющим – тысячи вооруженных солдат стояли на площади ровными рядами по стойке смирно. Они приступили к первой серии строевых упражнений, и она с восхищением воскликнула, но звук заглушили благоговейные вздохи наблюдающей толпы.

Солдаты перешли ко второй части, и ее взгляд зацепился за белоснежные пятна. Айвини выводил на пьяццу вереницу фигур в мантиях, и по позвоночнику Алессы помчались ледяные мурашки.

Падре не привнес в ее жизнь еще ничего хорошего, и она сомневалась, что он явился загладить свою вину, однако Братство не предпринимало никаких действий, чтобы нарушить ход мероприятия, а просто заполняло небольшое пространство с одной стороны. Вот только Алесса не могла их прогнать, заявив, что у нее покалывает шею из-за плохого предчувствия.

Рената тоже выразила недовольство и что-то сказала капитану Папатонису, отчего тот обернулся к Айвини с холодной решимостью на лице.

Финестра напоследок наградила Айвини свирепым взглядом, пригвождая того к месту, а затем вновь обратила свое внимание на войска. Айвини старался изо всех сил и потерпел неудачу. Он не стоил и минуты ее времени.

Строевые упражнения завершились, капитан присоединился к Финестре, Фонте и наставникам, и Алесса выступила вперед, чтобы занять свое место для Благословения. Данте находился чуть позади, расположившись с одной стороны, а Рената и Томо стояли с другой.

– Благословенная Богиня Творения, – начала Алесса. – Мы просим тебя направить наше оружие…

С металлическим скрежетом стражник в первом ряду вытащил свое.

– Порождение Кролло! – закричал он и бросился к ним. Сердце Алессы подскочило к горлу, и она нащупала церемониальный меч, но Данте вытащил свой первым и заслонил ее собой. Стремясь защитить.

– Отойди, Финестра, – выкрикнул капитан, бросившись вперед, чтобы присоединиться к Данте в качестве живого щита.

Или она так думала.

Когда капитан Папатонис поднял свой меч, он не собирался отгонять взбунтовавшегося солдата. А Данте готовился к атаке спереди – не позади.

Алесса закричала, предупреждая его, но было слишком поздно.

Сорок один

Chi ha un cattivo nome è mezzo impiccato.

Тот, у кого дурная слава, наполовину повешен.

Дней до Диворандо: 11

Рукоять меча капитана врезалась в основание черепа Данте, и тот рухнул на землю.

Алесса забыла о пяти годах тренировок, ее покинула каждая капля здравого смысла, когда она бросилась к нему, но Рената, которая никогда, ни разу не прикасалась к ней, схватила за руку и удержала.

– Вольно, капитан. – Лед в голосе Ренаты немного остудил пыл Алессы. – Объяснитесь.

– Уверяю вас, я так и сделаю, – серьезно сказал капитан Папатонис.

Двое солдат подняли Данте под руки, и капитан грубо сорвал с него шлем.

– Это не ее Фонте. – Яростно потянув Данте за волосы, он дернул его голову вверх. – Самозванец.

Толпа ахнула, отпрянув в ужасе, как будто завидела некоего гротескного призрака, а не красивого мужчину, поверженного трусливым нападением со спины.

В этот момент Алесса возненавидела всех.

Томо неловко рассмеялся.

– О боже. Учитывая обстоятельства, мы решили, что Калебу Топоровскому не стоит отвлекаться от учений, поэтому взяли замену, капитан. Маленький безобидный маневр.

– Видите, капитан? Вы обезоружили и лишили сознания человека, хотя могли бы просто спросить, – Рената повысила голос. – Дорогой, почему бы тебе не послать синьора Топоровского на балкон?

Томо поспешил прочь, бешено застучав тростью по ступенькам.

Алесса не дышала в течение сотни лет, которые потребовались Калебу, чтобы выйти на балкон. Томо, вероятно, придерживал его сзади, и существовала вероятность, что Калеб вот-вот рухнет на колени, но он помахал рукой и, ухмыляясь, посылал воздушные поцелуи, как почетный гость на вечеринке по случаю дня рождения. Тысячи солдат и сотни горожан подняли головы, желая увидеть своего Фонте живым и невредимым, и воздух снова хлынул в легкие Алессы.

– Прошу прощения, синьора, – произнес капитан. – Но это не единственная проблема.

Данте с тихим стоном открыл глаза.

– Позвольте. – Айвини шагнул вперед и встал в пол-оборота, чтобы толпа слышала каждое его слово: – Приношу свои извинения за это зрелище, но, когда член моей паствы сообщил, что в Цитадель проникло зло, я должен был действовать.

– Нет, – отозвалась Алесса. – Ничего подобного…

– Тихо, – прошипела Рената. – Ради его и твоего блага.

Без предупреждения капитан полоснул Данте кинжалом по лицу.

Алесса подскочила, но Рената оказалась проворнее.

– Хватит!

Кровь стекала по щеке Данте, собираясь лужицей на белом камне под ним, но он не мог со скованными руками и ножом у горла спрятать свое лицо.

«Богиня, помоги мне, – взмолилась Алесса. – Я не знаю, что делать».

Она открыла рот, чтобы заговорить, но Данте едва заметно покачал головой.

– Как видите, это создание, – продолжил Айвини, – гиотте.

Данте направил свой взгляд на Айвини, в то время как глубокая рана на его щеке затягивалась, а толпа гудела, походя на первое предупреждение о грядущем шторме.

– С помощью коварных уловок он занял место рядом с нашей Финестрой, изувечив ее магию и ослабив наших Фонте. – Айвини махнул рукой, словно прикрываясь от злобы Данте. – Формальная казнь – слишком слабое наказание для подобного существа, но моя паства от него избавится.

– Нет, – выдохнула Алесса. – Это не… Мы не можем…

Томо кашлянул, обратив на нее взгляд, полный мольбы.

– Финестра, ты – сострадательная душа, но, возможно, нам следует позволить принять решение более холодным умам.

Рената крепче сжала ее руку.

– Попридержи. Свой. Язык.

Алесса ничего не могла сказать. Ничего не могла поделать. Прояви она милосердие, и кто-нибудь поймет, что Финестра знала обо всем и позволила Данте остаться или, что еще хуже, приняла его в свои объятия…

– Сегодня никого не убьют. – Спокойный тон Томо был подобен брызгам прохладной воды, поливающим бушующие вокруг пожары. – Благословение Войск нельзя запятнать такой мерзостью.

Айвини, само воплощение негодующего ужаса, казалось, сообразил, что его план стать мстительным ангелом Саверио, палачом демонов рушится.

– Но синьор. Он принес зло в святое место. Запятнал чистоту своим грехом. Он заслуживает наказания.

– И я надеюсь, что Совет согласится, но принимать решение предстоит им, а не вам, – заявила Рената.

Алессу трясло от ярости и страха. Они пытались, но не обладали безграничной властью.

Айвини развернулся, чтобы разыграть мученика, страдающего от чувства вины.

– La Finestra sul Divino[25]. Ваша доброжелательность вдохновляет. Умоляю, позвольте перевезти это существо на континент. Даже если я подвергаю свою жизнь опасности. Мой последний акт покаяния за то, что обидел свою спасительницу.

Из толпы донеслись разрозненные протестующие мотивы, и на его губах заиграла довольная улыбка.

– Мы бы не хотели, чтобы вы рисковали собой, падре, – сказала Рената с мягкой улыбкой. – Мы позволим Совету решить, каким должно быть наказание. А теперь, капитан, отведите заключенного внутрь и ждите дальнейших распоряжений.

Алесса напряглась, отчасти испугавшись, отчасти надеясь, что Данте вырвется из рук стражников.

Когда он повернулся к Цитадели, его глаза были лишены всякой надежды.

Третий солдат последовал за ним, ткнув в спину своим мечом.

– Если попытаешься бежать, мы убьем тебя.

Сердце Алессы сжалось. У нее не оставалось другого выхода, кроме как отказаться сражаться, если они не освободят его. И никто ей не поверит. Если она не поднимется на Пик, Данте умрет вместе с остальными.

Она могла только проследить за тем, чтобы Данте не казнили. По крайней мере, в Цитадели он будет под защитой, пока она не придумает, как освободить его или убедить Совет проявить милосердие. Диворандо закончится, и он сможет бежать на континент, сменить внешность и спрятаться на несколько лет, пока люди не забудут.

– Может, закончим? – Рената заняла место, на котором несколько мгновений назад стоял Данте.

– Сначала я хотел бы сказать кое-что Финестре, – заявил Айвини.

– Разве вы сказали недостаточно? – спросила Алесса.

Рената стиснула ее руку.

Он выиграл. Чего он еще хотел? Снова обвинить ее? Заставить Калеба танцевать в попытке доказать, что тот действительно жив?

Лицо Айвини исказилось от боли, и он пал ниц. Фигуры в мантиях позади него последовали его примеру и склонили головы.

– Финестра. Сможете ли вы когда-нибудь простить меня за то, что я оговаривал вас? По правде говоря, я надеялся услужить Богине. Теперь понятно, что Кролло увидел ваш невероятный потенциал, дар, вашу силу и сжался от страха. То, что он послал одного из своих приспешников с целью ослабить вас, только доказывает вашу ценность. Я должен был верить. Должен был догадаться. Я так глубоко сожалею. Если вы изгоните меня, я уйду сегодня вечером.

Рената заговорила прежде, чем Алесса успела приказать ему спрыгнуть с ближайшего обрыва.

– В этом нет необходимости, падре. В конце концов, человеку свойственно ошибаться.

– А божеству – прощать, – выдохнул Айвини. – Финестра, вы сможете меня когда-нибудь простить?

Ответ был отрицательным. Однозначно нет. Но Рената хорошо соображала, и у нее имелся план. Алесса не знала деталей, но не собиралась рисковать и все портить.

Алесса одарила заклятого врага самой широкой, самой болезненной улыбкой в своей жизни.

– Кролло одурачил многих более достойных людей, чем вы. Какой бы я была Финестрой, если бы наказала святого человека, который пытался защитить свой народ?

Айвини, черт бы его побрал, зарыдал.

Каждая фальшивая слеза, скатившаяся по его лицу, разжигала ее ярость еще сильнее, но она отдала должное его актерскому мастерству.

Айвини не хотел прощения. Он жаждал власти. Он восстал против нее, когда она потерпела неудачи, пытался добить ее в моменты отчаяния, устроил заговор и переманил ее же стражников на свою сторону. А теперь, когда у нее появился живой Фонте, Айвини нашел козла отпущения. Злейший враг вступил в новую роль ее верного защитника и смиренного просителя. Чего бы ему это ни стоило.

Больше никаких нападений. Никаких отравлений. Она нашла выход, и Айвини тут же перестроился, желая по новой сплотить своих овец.

Сержант выкрикнул команду, и солдаты с оглушительным шумом вытянулись по стойке смирно. Затем армия Алессы в безупречной строевой слаженности встала на колено и ударила кулаками в грудь.

На этот раз все смотрели прямо на нее.

– Поздравляю, Финестра, – обратилась Рената только к Алессе. – Они любят тебя. И будут сражаться за тебя насмерть. И именно так ты выиграешь войну.

«Какой ценой?»

– Победи в битве, и тебе даруют прощение. Ты еще никогда не была столь могущественна, – сказала Рената. – Люди сделают все, о чем ты попросишь.

– Я хочу, чтобы его освободили.

Рената отпустила ее руку.

– Что угодно, кроме этого.

Сорок два

Ciò che Dio fa è ben fatto.

Бог плохо не делает.

Дней до Диворандо: 11

– Я требую встречи с ним, – заявила Алесса, как только они очутились внутри крепости.

Рената злобно шикнула на нее, но Финестра не намеревалась молчать, не сейчас, когда на кону стояла жизнь Данте.

– Может, остановишься и подумаешь хоть раз? – Рената никогда не выглядела такой постаревшей. – Твой Фонте прикован к постели, а люди должны верить, что все идет по плану. Для Айвини этот город – скрипка, на которой он умело перебирает струны. Сейчас он публично заявил, что на твоей стороне. Не растрачивай этот дар впустую.

– Она права, – поддержал Томо. – Тебя не должны заподозрить в симпатии к нему.

– Вы знаете, что он не виновен в смерти моих Фонте. И знаете, что он не злой. Без него я умерла бы с полдюжины раз. Это несправедливо.

– Ты зашла так далеко и до сих пор не поняла, что жизнь несправедлива? – Взгляд Ренаты смягчился.

– По крайней мере, позвольте его увидеть. – Алесса задохнулась от своих слов. – Пожалуйста.

– Дорогая… – тихо выдавил Томо.

Рената стиснула зубы.

– Никаких слез. Выше голову. Пылающий взгляд. Войди туда так, будто собираешься оторвать ему руки и ноги.

К счастью для всех, у Алессы хватало сдерживаемого гнева, чтобы притвориться.

Слезы высохли, сменяясь царственной маской на лице, и Финестра последовала за Томо и Ренатой в небольшую комнату ожидания, предназначенную для пьяных или непослушных солдат, которым требовалось остыть.

Они подошли ближе, и капитан поклонился.

– Финестра, синьор, сеньорита, я не смог увидеть угрозу внутри наших стен. Если таково ваше желание, я немедленно подам в отставку.

Чего Алесса желала, так это полоснуть его по лицу одним из кинжалов Данте.

– Ты все еще сомневаешься в своей Финестре? – настойчиво спросила Рената.

– Нет, – задыхаясь, выпалил капитан. – Больше никогда. Кролло, должно быть, очень напуган. Наша Финестра станет величайшей в истории.

Рената бросила на Алессу многозначительный взгляд.

Алесса протянула руку в перчатке ладонью вверх к капитану.

– Кинжалы.

– О, конечно. – Капитан поднял их и передал ей.

Девушка осмотрела их и сунула кинжал, орошенный кровью Данте, в потайной карман своего платья. Другой – подкинула и поймала за рукоять, как учил Данте.

Не подавая виду о своих намерениях, она шагнула вперед и приставила кинжал к подбородку капитана.

Он вскинул голову и посмотрел на Томо и Ренату, которые не произнесли ни слова, когда Алесса постучала острием по комку, подскочившему к горлу капитана. Он мог ее обезоружить. Они оба это знали. Но она – его Финестра, и, если бы захотела убить его, он позволил бы.

– Я прощу вас, капитан, – произнесла Алесса, томом выделяя каждое слово. – Если вы поклянетесь, что с этого момента будете сообщать о любых проблемах, касающихся моей безопасности, непосредственно мне.

Капитан Папатонис прохрипел в знак согласия.

– И если вы попытаетесь повторить подобный трюк без моего одобрения, – продолжила она, – я сама скормлю вас скарабео.

– Замечательно. Теперь, раз мы со всем разобрались, – встрял Томо, – мы хотели бы поговорить с заключенным, прежде чем дадим наши рекомендации Совету.

Алесса опустила кинжал, и капитан провел пальцем под воротником.

– Я не уверен, что это безопасно.

– Если мы втроем не сможем защитить себя от одного прикованного гиотте, какие же из нас тогда спасители, а? – обратилась к нему Рената.

– Кроме того, – добавил Томо с мягкой улыбкой, – Финестра вооружена.

У капитана не осталось возражений.

В помещении Данте сидел у стены со скованными лодыжками и связанными за спиной руками. Кому-то он мог показаться свирепым, даже чудовищным, но за напряженными мышцами и насмешливой бравадой Алесса видела страх и отчаяние. Его взгляд был прикован к ней, как будто он тонул, а она удерживала единственную веревку.

– Оставьте нас, капитан, – велел Томо.

Алессе пришлось дождаться, пока дверь не закроется, прежде чем опуститься на колени и обвить Данте руками за шею. Его тело – одновременно твердое, как железо, и хрупкое, словно стекло.

– Не хочется вмешиваться, но нам нужны ответы на некоторые вопросы, – начал Томо. – Что ты можешь сказать в свое оправдание, мальчик? Зачем пришел в Цитадель? За деньгами? Властью?

Данте шаркнул носком ботинка по земле.

– Она попросила меня об этом.

– Еще причины?

Алесса глубоко вздохнула.

– Он хотел найти информацию о других гиотте. Куда они могли пойти. И мы искали подсказки о том, где может находиться Целительный Фонтан, если он все еще существует.

– Зачем? – спросила Рената у Данте. – У тебя уже есть его сила.

– Я думал, если найду его, возможно, нас простят. – Каждое сказанное слово как будто причиняло ему боль, как будто Данте приходилось вырезать правду из самого себя. – Или по крайней мере оставят в покое.

– А ты, Финестра? – надавил Томо. – Как давно знаешь?

Алесса прижалась лбом к напряженным сухожилиям на шее Данте и, сделав несколько вдохов, поднялась, чтобы ответить наставникам.

– Некоторое время. Он помогал мне учиться управлять своей силой.

Вот почему все шло так хорошо… пока не закончилось.

– Он когда-нибудь пытался сделать тебе больно? – уточнил Томо.

«Больно? Да. Пытался ли?»

– Нет. Хотя у него было предостаточно шансов. Он был добр ко мне, когда остальные отворачивались. У Данте есть миллион причин быть жестоким и бессердечным. – Алесса грустно рассмеялась. – Но у него совершенно не выходит быть злым.

У Данте перехватило дыхание.

– Я планировал уехать после Диворандо. Вам не стоит переживать о том, что я запятнаю ее репутацию еще больше.

В груди Алессы образовалась дыра.

– Как только люди увидят…

Он покачал головой.

– Если ты меня отпустишь, все удостоверятся в своей правоте насчет тебя. Я этого не стою.

– Стоишь.

Брови Ренаты сошлись на переносице.

– Думаешь, тебя поддержат, если ты вступишь в союз с гиотте? Ты слишком умна для этого, Алесса. Когда Диворандо закончится, можете хоть сбежать, мне все равно. Я лично запрошу для вас корабль и… обучу следующую Финестру. Но прямо сейчас тебе нужно сосредоточиться на спасении Саверио. Если ты этого не сделаешь, он все равно будет мертв.

– Боюсь, она права. – Томо взял Ренату за руку. – Мы требовали от тебя слишком многого, дорогая, но Саверио нуждается в тебе больше, чем ты в нем. Без обид, молодой человек.

– Он заключен в тюрьму, а не мертв, – твердо сказала Рената. – Итак, мы с Томо воспользуемся полученными благодаря допросу знаниями и убедим Совет оставить все как есть. А ты навестишь своего прикованного к постели Фонте и убедишься, что наш небольшой трюк не убил его раз и навсегда.

Цитадель гудела: солдаты шептались о затесавшемся к ним чудовище, а слуги, затаив дыхание, передавали новости каждому встречному, как будто в Саверио нашелся бы хоть один человек, не слышавший их десятки раз.

Алесса за свою прогулку по зданию увидела больше беспокойства на лицах, чем во время скорби по всем умершим Фонте вместе взятым.

У их страха и гнева появилась новая цель, общий враг, и все были преисполнены праведной яростью из-за того, что чудовище обмануло их любимую спасительницу.

Один молодой солдат, всхлипывая, преградил ей путь к лестнице и преклонил колено.

Алесса неуклюже пыталась отпустить ему грехи, при этом остро осознавая, как много людей за ней наблюдает, чтобы посмотреть, проявит ли она милосердие.

Несколько лет она мечтала хотя бы о толике того сочувствия, которое сейчас получила сполна, потому что ее любимый мужчина взял на себя вину за каждый проступок, который она когда-либо совершала.

Девушка приоткрыла дверь в покои Фонте, и Калеб приоткрыл глаза.

– Очнулся, – произнесла она, входя. – Прости. Не знаю, что случилось. Все было нормально. Даже хорошо, но… все развалилось.

– Фу. Извинения – это так неловко. – Калеб поморщился. – У меня, похоже, проблемы с сердцем. Доктор сказала, что при других обстоятельствах это не имело бы большого значения, но твоя вспышка силы спровоцировала приступ.

Болезнь сердца. Она не виновата. Но прежде он столько раз терпел ее прикосновения и не падал в обморок.

– Извини, – выдавила она. – В смысле не извиняюсь.

– Секрет раскрыт, да?

Она кивнула с несчастным видом.

– Пожалуйста, перестань плакать. Я не смогу этого вынести.

– Все это время я считала своим величайшим оружием дар Богини, а слезы, оказывается, куда эффективнее действуют на мужчин.

– У тебя неплохой арсенал, – сказал Калеб. – Где он?

Алесса потянула за простыни на краю кровати.

– Пока Совет проводит собрание, его перемещают в пустой склеп.

Калеб вздрогнул.

– Как готично. Нальешь мне попить?

Алесса потянулась к кувшину с водой у его кровати, но прежде, чем передать стакан, заколебалась.

– О, перестань. Я тебя не боюсь, – сказал Калеб. – Что теперь будет?

– Не знаю. Я еще не решила, кто займет твое место.

– Зачем выбирать? – спросил Калеб. – Приведи всех.

– Какое было бы зрелище, да? Целая кучка Фонте на Пике. Нам не хватило бы места.

– Ну, одно групповое объятие, и ты победила бы скарабео приумноженной версией того снежного торнадо, которым чуть не прикончила меня. Если не учитывать, как неприятно это сказалось на мне, эффект был потрясающий.

«Неприятно сказалось». Что-то шевельнулось в глубинах ее сознания, и разрозненные мысли пытались собраться воедино, но не успела она составить общую картину, как их прервали Томо и Рената.

– Единогласно, – сообщил Томо с серьезным лицом. – Мы убедили их подождать до окончания Диворандо, но они намерены провести судебное разбирательство.

Алесса вскочила на ноги.

– Вы сказали…

– Я сказал, что мы попробуем. И мы это сделаем. Это еще не конец.

Еще неделю назад Алесса презирала бы себя, если бы показала свои слезы Калебу, Томо или Ренате, но никто, вероятно, не испытывал отвращения или разочарования – даже Калеб, как бы он ни выносил рыдания.

Калеб попытался сесть.

– Он столько всего сделал для нас, а они собираются на время Диворандо оставить его разлагаться в склепе без возможности сбежать, если все пойдет наперекосяк? И что потом? Публичное забрасывание камнями?

– Надеюсь, что нет, но сейчас у нас нет выбора. – Рената посмотрела на Алессу. – Ему будут передавать еду и воду через решетку, но стражникам не выдадут ключи. Мы ясно дали понять, что не потерпим таинственных исчезновений или случайных смертей. Правосудие восторжествует.

Правосудие. Это не правосудие, если человека судят не за поступки, а за сам факт существования.

Алесса пыталась сохранить хоть малейшую надежду. На данный момент.

Данте был в безопасности. Но во время осады он останется один, окруженный мраморными гробницами и людьми, которые его ненавидят.

– Вперед, – обратилась Рената к Алессе, приобнимая за плечи. – Плачь. Злись. Ты этого заслуживаешь. Чувствовать ярость нормально, и только ты решаешь, сделает она тебя злее или лучше.

Оглушающий зов пойти против всех нарастал внутри, но Рената была права. Осуждение несправедливости никому не поможет.

– Люди никогда по-настоящему тебя не слушали, но теперь будут. – Рената сжала плечи Алессы. – Выиграй битву, и мы найдем способ спасти его. Но сначала ты должна победить. Пусть его жертва не станет напрасной. Прими ее силу и используй. Он не единственный, кого нужно спасать.

Сорок три

Belle parole non pascono i gatti.

Красивыми словами кошку не накормишь.

Дней до Диворандо: 11

Когда солнце село, Алесса вышла на пьяццу и предстала перед другой собравшейся толпой. Тишина, образовавшаяся в предвкушении, была такой звонкой, а акустика – идеальной, что ей не пришлось кричать.

– Сегодня день милосердия, – начала Алесса. – Совет постановил, что гиотте ждет судебное разбирательство после Диворандо, и я… – Она глубоко вздохнула. – Согласна. Как говорит Богиня, саверийцы должны быть милосердными, прощающими и гостеприимными, они должны защищать друг друга от сил зла и хаоса.

Ее взгляд упал на заостренное лицо человека с зачесанными назад серебристыми волосами.

– Ничто не сравнится с такой божественной милостью, как прощение, не так ли, падре Айвини? – спросила она.

Айвини кивнул, внимательно ее оценивая.

– Ваша благосклонность к нечестивым подобна лику самой Богини.

Он так слащаво улыбнулся, что ей захотелось, чтобы у него вывалились все зубы.

– Правда?

Алесса долго рассматривала самые грязные лица, впалые щеки и полные страха глаза меченых. Скоро городские ворота закроются навсегда, и они окажутся по другую сторону. Они наблюдали за ней, желая засвидетельствовать то, что она достаточно сильна, чтобы победить рой демонов, прежде чем он обрушится на их ветхие дома и сожрет их.

Пока они стояли на площади, в город стекались последние жители отдаленных деревень, проходя мимо толпы меченых и обнажая запястья у городских ворот, чтобы заполучить свои места в крепости.

Когда наступит Диворандо, у нее за спиной будет армия и магия в ее руках. Меченые же заколачивали окна и двери и прятались в своих домах, молясь и надеясь, что доживут до утра.

– Пять лет назад Богиня выбрала меня, чтобы защитить вас, и я не понимала почему. Я не была умнее или храбрее остальных. Не всегда была добра и часто произносила худшие слова в самые неподходящие моменты. Синьору Миямото и синьоре Ортис пришлось потрудиться.

Раздалось несколько смешков, прерванных шиканьем.

– Богиня сделала меня могущественной. Сначала я подумала, что даже слишком могущественной. Больше я так не думаю. Дар стал вызовом, чтобы я превратилась в нечто большее. И сегодня я собираюсь бросить вызов вам. Когда-то у меня был брат, который верил, что я всегда буду поступать правильно. Что иронично, раз он попросил меня поступить неправильно, но я, как и большинство сестер, его не послушала.

Алесса сделала паузу и снисходительно улыбнулась, услышав рассеянные нервные смешки.

– Однажды я попросила кое-кого стать лучше, и мне ответили, что люди не меняются, что они эгоистичны, жестоки и только притворяются хорошими. Тогда я не согласилась. И мое мнение не поменялось. Сегодня я прошу вас доказать мою правоту. У всех нас есть недостатки, несовершенства и изъяны, но все мы обладаем потенциалом стать чем-то большим. Те, кто несет на себе печать преступлений, совершали ошибки. Некоторые – тяжкие. Они крали, причиняли боль, а иногда отнимали жизни. Я ваша Финестра. И я тоже отнимала жизни.

В толпе раздались обеспокоенные перешептывания, но она продолжила:

– Не намеренно, не из-за гнева, порыва или мести, но сознательно. Я не так уж сильно отличаюсь от тех, кто воровал, чтобы поесть, или убивал, чтобы выжить. Подозреваю, у многих из вас возникают те же чувства из-за совершенных вами ошибок, но я верю в вас, как Богиня верила в меня. И если я чему-то и научилась, так это тому, что мы становимся сильнее, когда любим крепче и прощаем чаще. Не меньше.

Алесса стала сильнее из-за любви к Данте, которому все детство внушали, что он – зло. Он видел, как его родители умерли от рук знакомых ему людей, которым они доверяли; считал себя виноватым в том, что страх и ненависть толкали людей на жестокость. Возможно, Данте и был единственным оставшимся гиотте, но по земле ходили другие люди, выросшие с верой в то, что грех течет в их венах, а их наследие – это их судьба.

– Богиня создала Финестру, потому что связь – наше спасение. Сегодня я прошу вас доказать, что она права. Будем ли мы баррикадировать наши двери и затыкать уши, дабы не слышать крики тех, кто доставляет нам молоко и варит наш эль, или попытаемся спасти каждую душу, какую сможем?

Тишина.

Она уже начала размышлять, сколько еще нужно стоять, но тут в оглушительном безмолвии раздался одинокий кашель, и ее желудок сжался.

Изысканно одетый мужчина вышел вперед со шляпой в руках.

– Это, конечно, не крепость, но наш семейный дом может вместить дюжину или больше, а каменные стены лучше, чем никаких. – Он указал на женщину в оборванных одеждах, которая придерживала на бедре малыша, а второй ребенок тем временем цеплялся за ее ногу. Она прижимала детей к себе, открывая свои помеченые запястья. Женщина мгновенно разразилась слезами.

– Я слишком стар, чтобы быть солдатом, но у меня крепкая рука, – произнес смуглый мужчина с мощными мышцами. – Один из меченых может занять мое место в крепости. В любом случае я предпочел бы бросать камни в жуков.

Один за другим, затем парами и группами люди выходили вперед. Некоторые вызывались добровольцами на поле боя, другие отдавали свои места нуждающимся, но еще больше – приветствовали приток людей в свои дома.

Сотни людей соглашались противостоять армии демонов, вооружившись только палками и битами, ножами и ржавыми трубами: они решили сражаться, чтобы другие могли выжить.

Если бы только Данте увидел это. Богиня, поверив в них, не ошиблась. И, поделившись своей жертвой, никому не пришлось бы нести ее в одиночку.

«Вместе мы защищены. Врозь мы разрушаемся».

И вдруг она поняла.

Ключ к ее силе всегда лежал перед глазами.

Сорок четыре

Nessuna nuova, buona nuova.

Отсутствие новостей – это хорошая новость.

Дней до Диворандо: 11

Алесса не успела прийти в себя после своего откровения и потому не заметила открытые двери в свои покои, отчего чуть не выпрыгнула из ботинок, когда из ниоткуда появилась фигура.

– О, извини! – пискнула Саида.

Камария неловко поднялась с дивана, придерживая раненую ногу.

– Калеб проснулся в скотском настроении, но, поскольку не знал, что происходит, мы велели ему идти обратно спать. Так что случилось? С Данте все будет в порядке?

Они выражали сочувствие слишком явно, и Алесса содрогнулась.

– О нет. – Камария, прихрамывая, подошла и крепко обняла Алессу, в то время как Саида похлопывала по спине.

Финестра не впервые плакала за этот день, но сейчас она обнимала своих друзей.

Когда девушка наконец выплакалась, Саида приказала ей сесть и поспешила собрать ингредиенты для чего-то, что, по ее заверениям, лечило сердечную боль.

Алесса не хотела есть, но каждая дочь пекаря знала, что пища утешала не только тех, кого кормили, но и тех, кто готовил, поэтому не стала отговаривать Саиду.

Камария, по всей видимости, почувствовала облегчение, когда всплеск бурных эмоций сошел на нет, и начала загибать пальцы, перечисляя не самые ужасные аспекты текущей ситуации.

– Во-первых, он в крепости, и скарабео его не сожрут. Во-вторых, в безопасности гораздо больше людей, чем раньше. После Диворандо что-нибудь придумаем, но сначала нужно разобраться с ним.

– Серьезно? – раздался возмущенный мужской голос из проема. Калеб вцепился в дверной косяк. – Устраиваете вечеринку без меня? Даже моей почти смерти не хватило, чтобы заслужить приглашение?

– Мы составляем план, Калеб, – сообщила Камария.

– И печем! – выкрикнула Саида из кухни.

– Используем мозги и любые навыки. – Камария улыбнулась, как кошка, готовая прыгнуть. – Какой вклад внесешь ты?

– Ха-ха-ха, – выдавил Калеб. Повернулся, чтобы глянуть на кого-то в коридоре. – Не мог остаться в стороне, да? Помоги войти, ладно?

Йозеф помог Калебу, еле стоящему на ногах, зайти в ее комнату, и Алесса встала.

– Тебя здесь быть не должно. Я обещала Нине вычеркнуть тебя из списка.

– В обмен на секрет, – напомнил Йозеф. – Тайна раскрыта, поэтому сделка отменяется.

– Это была она? – спросила Камария. – Она рассказала Айвини?

– Говорит, что не делала этого. – Йозеф остановился, вынуждая Калеба замереть вместе с ним. – Да, она испугалась и попыталась меня защитить, но она не со зла. От Данте в тюрьме никому нет пользы.

– Но если она выполнила свою часть сделки… – протянула Алесса с сомнением в голосе.

– Я сделал свой выбор. – Йозеф помог Калебу сесть на диван. – Нравится ей это или нет, я пришел помочь.

Саида стряхнула муку с рук и подплыла к ребятам с подносом, заставленным чайными чашками. Калеб понюхал свою и заворчал, что не мешало бы долить чего покрепче.

– Может, кто-то еще хочет нас отвлечь или мы можем продолжить? – возмутилась Камария. – Кому-нибудь нужно в туалет? У всех есть перекусить? Все получили напитки?

– Нет, – пробубнил Калеб, разглядывая чай.

– Ой, малышу нужно вздремнуть?

Калеб показал ей язык.

– Если мы с этим разобрались, пришло время решить, кто займет место Калеба. Возможно, я и не в лучшей форме, но, если найдешь мне пару костылей получше, я приду.

– Любой из нас готов, – сообщила Саида. – Выбирай сама.

Идея Алессы воплотилась в жизнь, когда все снова вызвались добровольцами. В течение нескольких дней разрозненные детали никак не складывались в единое полотно, но чем больше людей соглашались приносить в жертву свою безопасность, тем яснее становилась картина.

– Я думаю, в писании ошибка.

– Не хочешь уточнить? – попросила Камария.

– Извини, – сказала Алесса. – Я все еще разбираюсь. Итак, Богиня могла выбрать кого угодно на Саверио, но решила вручить свой дар мне, прекрасно осознавая, какая я. Как ненавижу одиночество. Как сильно хочу стать частью сообщества. Заводить связи и друзей.

– О, групповые обнимашки. – Саида шагнула вперед, раскинув руки в стороны.

Камария потянула ее назад за юбку.

– Дай ей закончить.

– В священном писании говорится, что мне нужно потерять свою личность и оказаться в изоляции, чтобы сформировать ту связь, которая требовалась Финестре и Фонте, но, думаю, это чушь собачья.

– Финестра, – выдохнул Калеб в притворном ужасе. – Что за выражения.

– Заткнись, Калеб, – рыкнула Камария.

– Заткнись, Камария, – парировал Калеб, так идеально подражая ее тону, что Саида захихикала.

– Пока мы обсуждаем эту тему, – начала Алесса, – не могли бы вы, пожалуйста, называть меня по имени? Знаю, существуют правила, но за несколько сотен лет некоторые из них утратили свою актуальность.

– К черту правила, – согласилась Камария. – Они переоценены.

Алесса улыбнулась.

– Ну что ж, привет. Я Алесса Паладино. Приятно познакомиться.

– Алесса? – удивился Калеб. – В самом деле? Тебе больше подошло бы Мэри или Мари.

– Забавный маленький урок теологии, – заговорила Камария, заработав удар локтем от Калеба. – Но ты так и не сообщила, кто будет держать тебя за руку, когда явятся жуки.

– Это я и пытаюсь сказать. – Алесса глубоко вздохнула. – Я вроде как надеялась, что это будете… все вы.

Четыре пары глаз уставились на нее.

– По моему мнению, Калеб упал в обморок, потому что каждый из вас поглощал часть моей силы и никто не испытывал перегрузки. Но стоило вам отпустить меня, Калебу достался полный заряд, которого оказалось слишком много.

– В смысле? – переспросил Йозеф.

– В смысле у меня должно быть больше одного Фонте. Одновременно.

– Ух ты, – выдохнула Саида. – Ни в одном из текстов не упоминалась такая идея.

– Разве? – Алесса грустно улыбнулась. – Вместе мы защищены. Эта строчка есть в каждой песне. На каждой фреске. Может, этого Богиня и хотела с самого начала. Она велела нам найти безопасность в единении. В сообществе. Мы – люди – вписали ее слова и превратили в миллион правил, регулирующих все: что Финестра может носить, трогать, любить или говорить. Не боги создавали эти правила. А мы.

– Конец света наступит через… – Калеб притворился, что смотрит на часы. – Десять дней? Одиннадцать? Кто считает? И мы избавляемся от свода правил. Блеск. А как насчет той части, где говорится, что гиотте – зло?

Алесса не удержалась от улыбки.

– На исправление этого потребуется больше времени, но разберемся с этим, после того как спасем мир.

Йозеф все еще выглядел ошеломленным.

– Команда Фонте?

Калеб прочистил горло.

– Хм. У меня есть достоверные сведения, что правильное употребление этого слова во множественном числе – Фонтов.

Камария ударила его по руке, и они затеяли детскую драку, хлопая друг друга ладонями.

Алесса наблюдала за их препирательствами с неистовой любовью. В Верите, возможно, и говорилось, что никого не любить по отдельности – единственный способ любить всех, но она влюбилась в Данте, и теперь ее сердце разрывалось от любви к друзьям.

Любовь не требовала совершенства. Люди – земные, небезупречные, несовершенные, – которые начали писать Вериту сотни лет назад, вероятно, избрали правильный путь, но в какой-то момент заблудились, и маятник качнулся так далеко, что сломался. И если они ошибались в этом, то могли ошибаться и в остальном.

Алесса пыталась походить на Ренату, сильную и стойкую, старалась скрывать свои эмоции под слоем холодной отстранености, но всегда чувствовала некое несоответствие. Она силилась быть такой, какой, по ее мнению, Финестру хотели видеть боги; какой, по заверениям окружающих, желали видеть люди, – и все это привело к тому, что трое партнеров умерли, а вокруг сердца вытянулась стена. Она была слабой, пока не отбросила правила, не закрыла священные писания и не позволила себе проявить эмоции, упрямство, рассеянность. То, что делало ее – ею.

Алесса ошиблась, когда решила притворяться кем-то другим.

Она все еще оставалась Алессой. Личностью, дочерью, сестрой, возлюбленной, другом. От нее не требовалось отказываться от этих ролей, чтобы стать Финестрой. Только поменять местами черты, которыми она уже обладала. Возможно, они лишь стежок в огромном гобелене, но у каждого стежка есть цель, и без них нити не переплетались бы, воссоздавая шедевр.

Чтобы стать одной из многих, она должна была быть одной из них.

И чтобы победить, ей были нужны друзья.

Сорок пять

Tardi si vien con l’acqua quando la casa è arsa.

Поздно лить воду, когда дом сгорел.

Дней до Диворандо: 7

За неделю до Диворандо Алесса больше не могла терпеть.

После того как она устроила грандиозное представление, «заснув» на диване, прошло несколько часов. Саида и Камария спали в ее кровати, а Йозеф и Калеб остались в покоях Фонте, поэтому когда она выскользнула из своей комнаты и закрыла дверь, то не подумала, что кого-то встретит. Но Калеб, как всегда, оказался занозой в заднице.

– Уходишь без меня? – захрипел он, повиснув на перилах.

– Ты почему не в постели?

– Не мог уснуть и услышал, как ты топчешься. Я иду с тобой.

– Куда это? – невинно поинтересовалась она.

Он бросил на нее взгляд, полный крайнего раздражения.

– Если скажешь, что привела меня посмотреть на чудовище своими собственными глазами, возможно, тебя не обвинят в измене. Мол, мне отчаянно захотелось отругать мерзавца, посмевшего запятнать моего ангела, или что-то в этом роде. – Он пренебрежительно махнул рукой. – Давай, помоги мне спуститься по лестнице.

Алессе не требовалась компания, она не хотела делиться теми мгновениями воссоединения с Данте, что ей удавалось урвать, но Калеб был прав. Они остановились на полпути через двор, чтобы Калеб перевел дыхание.

– Неужели никто не задался вопросом, почему я никуда не выезжаю? Серьезно?

– Мы всем говорим, что ты так серьезно относишься к своим обязанностям, что стал отшельником. Однако помахивание рукой было очень кстати. – Накануне он великодушно помахал слугам с перил в коридоре.

– Ты собираешься выпустить его, верно? – Калеб вздрагивал от каждого шага и пальцами впивался в ее руку, в то время как свободная рука, которой он хватался за перила, побелела.

– Не могу. Айвини приказал своим приспешникам поддерживать нас, вместо того чтобы противостоять, и, если я присоединюсь к гиотте, все пойдет прахом. Не могу так рисковать, не после того, как люди согласились впустить меченых. Мы наконец-то объединились.

– Да, – протянул Калеб. – Против того, кто подобного не заслуживает.

– Шокирует, знаю, но так уж вышло, что вся эта история с божественным спасителем не такая забавная, какой ее представляли.

– Не забавная? Да о чем ты? – Калеб фыркнул от смеха. – Я отлично провожу время в своей жизни, а ты?

– Каждый день как вечеринка.

– Карнавал с утра до полуночи.

– Бесконечный день рождения.

Осторожно спускаясь по проходам крепости, они покинули гладкие стены главного коридора и направились к более древним, неотесанным тоннелям и наконец к катакомбам. Калеб дрожал и потел, несмотря на пронизывающий холод, и от его хрипов, эхом отдающихся от стен, создавалось впечатление, что тысячи выстроившихся вдоль прохода черепов дышат.

Два полусонных стражника стояли у входа в склеп, где покоились все умершие Фонте и Финестры.

– Мы здесь, чтобы помолиться за… – Алесса с трудом выговаривала слова.

– Отвратительное, мерзкое чудище, – закончил за нее Калеб, говоря немного громче, чем необходимо. Он поморщился и отмахнулся от стражников. – Кыш, слышите? Мне и так не по себе, не хватало, чтобы на нас при этом пялились.

Стражники обменялись раздраженными взглядами, но пропустили их.

В мавзолее, полностью возведенном из камня, по обе стороны от прохода находились отдельные гробницы, изолированные воротами, чтобы не тревожить вечный сон обитателей.

Когда они добрались до первого пустого склепа, который, как с содроганием осознала Алесса, когда-нибудь станет принадлежать ей, – она в темноте разглядела одинокую фигуру.

В тот день, когда она встретила его, Данте стоял за прутьями клетки, великолепный и заполняющий пространство собственными изяществом и силой. Теперь он забился в угол, его глаза потускнели, а взгляд лишился жизни. И виновата была в этом она.

Если бы не Калеб, встрявший со своей язвительностью, она бросилась бы к прутьям и разрыдалась.

– Ты не мертв, – весело сообщил Калеб.

Данте медленно поднялся, как будто ему требовалось прилагать много усилий, чтобы двигаться.

– Ты тоже.

Калеб наклонился ближе к клетке, заговорив театральным шепотом:

– Не знаю, слышал ли ты, но она старалась изо всех сил.

Губы Данте изогнулись в полуулыбке.

– Она и меня пыталась убить парочку раз.

– Сначала пытает, а потом запирает? – Калеб покачал головой. – Женщины.

Алесса закатила глаза.

– Да, это явно женская фишка.

Хотя она могла бы расцеловать Калеба за его столь легкомысленное отношение к ситуации. Данте не удалось скрыть своих страданий, каждое его движение из-за перенапряжения превращалось в судорогу; от бессознательного стискивания пальцев в кулак до тика в челюсти. Это ее чуть не сломило.

– Она поведала тебе о своей теории? – спросил Калеб у Данте.

Когда девушка закончила объяснять, Данте сначала промолчал, просто уставившись в стену. А затем:

– Все они, да? Ты не могла понять этого несколько недель назад?

Они, сидя в темноте, смеялись слишком долго, разделенные прутьями и окруженные мраморными гробницами, в компании снующих крыс и насекомых, – всего в нескольких днях от конца света.

Калеб одарил их застенчивой улыбкой.

– Ну, уверен, вы хотели бы уединиться, но я сомневаюсь, что смогу подняться по лестнице без посторонней помощи. – Он повернулся к Алессе. – И ты не должна здесь находиться одна.

Данте напрягся.

– Расслабься, – выдохнул Калеб. – Я тебя ни в чем не обвиняю. Ну, то есть… э-э, это не мое дело. Вообще-то, наверное, мое? Но мне этого не хочется, хотя нам в любом случае следует соблюдать приличия и создать вид, что она тебя ненавидит, поэтому я просто… отвернусь на пару минут.

Другого уединения не ожидалось, поэтому Алесса выбросила Калеба из головы и прижалась лицом к решетке. Данте ответил тем же, и его теплая кожа, обрамленная холодным металлом, очутилась рядом. Она ухватилась за испачканную ткань его рубашки и притянула так близко, как могла.

Тишину нарушало лишь его хриплое дыхание.

– Осталось недолго, – прошептала она. – Я подобного больше не допущу.

– Не давай обещаний, которые не можешь сдержать, luce mia. – Данте поцеловал ее между прутьями в лоб. – Не беспокойся обо мне. Я переживал дни и похуже. И, вероятно, придется повторить.

Ее щеки стали мокрыми от слез.

– Как ты пережил все эти годы?

Данте издал низкий, измученный вздох.

– Ты не хочешь об этом слышать.

– Я хочу знать все, чем ты готов поделиться.

Алесса взяла его за руку, выводя линии на грязной ладони, пытаясь запомнить ощущение каждого мозолистого кончика пальца и напряженного сухожилия. Поднеся его руку ко рту, в молчаливом извинении поцеловала темное пятно на его запястье, оставшееся от фальшивой татуировки.

– Ты не обязан ничего рассказывать. Особенно сейчас. Сейчас не время.

– Я в тюремной камере. Кажется, сейчас самое подходящее время для признаний. – Данте просунул ее руку сквозь решетку и поднес к своей щетинистой щеке. – Раньше он насмехался надо мной.

Алесса сглотнула. Она научилась распознавать акцент на слове он, когда Данте обсуждал своего обидчика. Он никогда не называл имени того человека, и девушка подозревала, что никогда этого не сделает. По мнению Данте, имена обладали силой.

– Он любил напоминать мне, что я был последним гиотте. «Ты совершенно один и умрешь в одиночестве, а когда это случится, ваших уже не останется». Как будто он знал, что это сломит меня.

– Скарабео лучше бы сжирать его медленно.

Данте фыркнул от смеха.

– Однако он ошибся. И я держался за это три года.

Ее возмутила непроизвольная дрожь, возникшая в ее теле при мысли о том, что по лесам Саверио бродили другие гиотте, как она всегда представляла в своих кошмарах. Но сложно абстрагироваться от историй, которые рассказывались на протяжении всей жизни.

– Есть и другие? На Саверио?

– Больше нет. – Хватка Данте ослабла, молчаливое разрешение отстраниться, но она этого не сделала. – К тому времени, как я освободился и отправился на их поиски, они умерли. Сгорели в своих постелях. От их домов не осталось ничего, кроме пепла и развалин.

Алесса прикрыла глаза, чтобы сдержать слезы.

– Сначала я отказывался в это верить. Пошел в ближайшую деревню, уверенный, что найду их там, но увидел свою тетю. Она едва взглянула на меня и велела убираться как можно дальше, сменить имя и никогда не возвращаться. Она не гиотте, поэтому ее пощадили, но дядя Маттео и Талия… погибли.

Неудивительно, что он проклял богов. Возможно, Кролло сделал невосприимчивым к ранам его тело, но не сердце. Алесса отказывалась верить, что Данте был проклят, но не могла отрицать и того, что на его существовании лежало проклятие. И все же он каким-то образом продолжал плыть против океана горя, сопротивляясь течению, которое пыталось утащить его вниз и превратить в чудовище Кролло.

Она переплела их пальцы.

– Все почти закончилось. Скоро здесь останутся только чистое небо, кошки и куча пляжей.

Данте грустно улыбнулся.

– Ты справишься, знаешь же.

Алесса потерла большим пальцем тыльную сторону его ладони.

– Я сражалась бы лучше, если бы за мной присматривал лучший телохранитель Саверио.

Вздох Данте был таким тяжелым от сожаления, что она ощутила его пальцами ног.

Последние дни промчались в головокружительном потоке приготовлений: крепость постепенно превращалась в госпиталь, армия готовила свои боевые посты, а ополченцы в лохмотьях практиковались на площади со своим уродливым, но эффективным на вид самодельным оружием.

Алесса и Фонте непрерывно тренировались.

Они разработали систему, своего рода чередование, чтобы у каждого была возможность передохнуть и восстановить силы и никто при этом не оставался один на один с основным потоком ее силы. Даже сейчас те разы, когда они не рассчитывали время, приводили Фонте в агонию.

С каждым днем сила росла, как будто тоже чувствовала надвигающуюся на горизонте тьму.

Данте с горизонта тоже не пропадал: его лицо постоянно возникало в ее сознании в самый неподходящий момент, и каждый раз ее сила уносилась в неизведанные дали вместе с ней.

Калеб не участвовал в тренировках, хотя и напрашивался, но ему позволили посидеть в кресле, укрывшись одеялами, насчет чего он яро протестовал, ворча о том, что напоминает унылого старца.

За три дня до Диворандо их тренировка прервала служанка с кухни, нервно заламывающая руки в перепачканном мукой фартуке.

По-видимому, некий посыльный засел в кладовке и отказывался покидать ее, пока с ним не поговорит Алесса. Девушка вызвала бы стражников, чтобы те выбили дверь и вытащили его, но, похоже, кухонный персонал привязался к очаровательному мальчику из пекарни, надеясь, что Алесса не решит настаивать на этом варианте.

– Предатели, – пробормотала Алесса и отослала девицу передать тщательно сформулированное, наполненное ругательствами сообщение. И, прежде чем отвести вниз Саиду, Йозефа и Камарию, Алесса кратко пересказала им последнюю стычку с братом, которому промыли мозги.

Калеб остался, обиженный из-за того, что пропустит все веселье.

Как только на кухню вошла Алесса, персонал испарился.

– Иди домой, Адрик, – велела она, глядя сквозь приоткрытую дверь.

– Нет, пока не выслушаешь меня.

– Когда я слушала тебя последний раз, ты пытался заставить меня покончить с собой.

Йозеф шагнул к кладовой.

– Хочешь, мы заставим его уйти, Финестра? Я с радостью заморожу двери, ну, или Камария может поджечь дверь.

Камария показательно хрустнула костяшками пальцев. Саида присоединилась к компании, и волосы Адрика колыхались на искусственном ветру.

– Я вел себя как придурок, и мне очень жаль, – сказал Адрик. – Если предпочтешь поджечь меня, а не выслушать, то так тому и быть, но я не уйду.

Алесса застонала.

– Дайте нам минуту, но, если я закричу, бегите сюда.

Камария, Йозеф и Саида отступили в дальний конец кухни с одинаковыми взглядами, и Адрик выскользнул из кладовой.

– Прости, – извинился Адрик, ссутулив плечи. – Я чувствовал себя ужасно с тех пор, как… ну, ты знаешь. Но я действительно думал, что поступаю правильно. Откуда я мог знать, что тебе мешают? Я даже не знал, что гиотте все еще существуют!

Алесса размяла пальцы. В этом и был смысл, не так ли? Позволить Данте взять вину на себя, чтобы от обвинений избавили ее? Но, услышав это из уст Адрика, она пришла в бешенство.

– Той ночью я напился до чертиков, потому что был в полном раздрае, а братан, с которым я пил, все болтал о парнише, которого пытался спасти от проклятия, клялся, что тот – гиотте; мол, выследил его в городе, где парниша дрался за деньги. В общем, мне потребовалось несколько дней, чтобы понять, почему имя звучало знакомо, и в конце концов до меня дошло.

Алесса выругалась.

– Я сказал Айвини, как только узнал, – продолжал Адрик, не замечая ее реакции. – И он спас тебя, так что мы квиты, верно?

У девушки так и чесались руки обхватить брата за шею.

– Так это ты рассказал Айвини? Потому что подумал, что заслужишь мое прощение? Не будь ты моим братом, я бы тебя убила.

Губы Адрика шевельнулись в безмолвном замешательстве.

– Я… я думал… Алесса, он гиотте!

– Знаю, – ответила она. – Гиотте, который неоднократно спасал мою жизнь, включая тот раз, когда мой собственный брат пытался убедить меня покончить с собой. Так вот почему ты здесь? Чтобы приписать себе заслугу за спасение от гиотте? Данте помогал мне. Верил в меня. И никогда не предавал. Извини, что расстраиваю тебя, Адрик, но ты не можешь возлагать вину на него. Все еще жалеешь, что я не приняла яд?

Адрик судорожно выдохнул.

– Нет. Я очень рад, что ты этого не сделала. Ты моя сестра. Я люблю тебя.

Она закатила глаза.

– И… – Он съежился. – И потому что час назад с Алтари прибыл корабль, битком набитый людьми.

– Алтари? Почему? – осведомилась Алесса. – Неужели их Финестра хуже меня?

Адрик сглотнул.

– Их Финестра мертва. – Воздух ударил по ее барабанным перепонкам. – Новая не расцвела. Их остров совершенно беззащитен.

– Хочешь сказать, на меня теперь рассчитывают два острова? – ужаснулась Алесса.

Когда она уже смела подумать, что груз ответственности не может стать тяжелее.

– Итак, что, ты выслушал их историю и осознал, каково это – быть ответственным за то, что в подобном положении оказались два острова?

Адрик как будто пытался уменьшиться вдвое.

– Не очень приятное ощущение, правда? Добро пожаловать в мою жизнь, Адрик. Гораздо проще, если что-то идет не так, обвинять других, чем себя, когда у собственных решений ужасные последствия. Если бы я приняла яд, людей с двух островов ждала бы смерть.

– Вперед, – решительно сказал Адрик. – Пускай меня превратят в лед, в факел или во что-нибудь еще.

– Ты видел моего брата Шомари? – Камария перебила его, не в силах притворяться, что не подслушивала. – Или другие корабли еще в пути?

Адрик скорчил гримасу.

– На самые быстрые корабли посадили наиболее уязвимых и отправили тех первыми. Одаренные ребята сели на последний и самый медленный, потому что у них больше шансов защититься, если они не успеют вовремя.

Камария выпустила воздух.

– Однако время еще есть. У нас могла бы стоять целая армия Фонте на Пике!

– Эм, – выдавил слегка посеревший Адрик. – Только ветра не было весь день. Корабль едва ли успеет.

Видение Алессы об армии Фонте исчезло в мгновение ока, но разочарование поблекло на фоне возникшего ужаса при мысли о корабле, застрявшем в море незадолго до появления скарабео.

– Мой дар – ветер, – сообщила Саида. – Это сигнал бежать в доки?

И теперь, когда Калеб ослаб, Камария ранена, а Саида отправилась на отчаянную спасательную миссию, новообретенная команда Фонте Алессы вновь сократилась.

Сорок шесть

Le leggi sono fatte pei tristi.

Законы созданы для жуликов.

Дней до Диворандо: 2

Последняя тренировка Алессы с оставшимися Фонте развалилась на части. Следующий день отвели на молитвы и отдых, поскольку Финестра и Фонте просили благословения Богини, солдаты готовили оружие, а последние саверийцы размещались в отведенных для них помещениях внутри крепости, которые предстояло запереть в полночь. Ей требовалась каждая минута практики, но сосредоточиться не представлялось возможным.

Саида по-прежнему не вернулась, так что где-то за горизонтом затерялся целый беззащитный корабль Фонте. Погода стала непредсказуемой: холодный дождь в один момент, палящее солнце в другой, внезапные штормы срывали черепицу с крыш и разбрасывали ее по площади, как осенние листья, – и каждое изменение климата сопровождалось дрожью самого острова.

Тем временем в склепе угасал Данте, и Алесса не могла закрыть глаза, не думая о том, как трескаются мраморные стены, как скрипят металлические прутья под потолком, который обрушивается и оставляет все под своими обломками. Цитадель и раньше выдерживала Диворандо, и Богиня смело перенесет и этот, но внутренности Алессы сжимались от мыслей о запертом в клетке Данте – в одиночестве и темноте.

У нее была одна задача, один долг – использовать дар Богини и спасти всех, – но на последней тренировке, когда ей необходимо было находиться на пике своих сил, она соскальзывала вниз, теряла контроль и подавляла своих партнеров.

Она продолжала настаивать, что виной всему были нервы, но Финестра знала правду.

Алесса дважды навещала Данте, прежде чем Рената выловила ее на обратном пути и запретила возвращаться. С каждой встречей он выглядел все хуже и хуже. Возможно, они оба скоро умрут, а он потратит свои последние вздохи, испытывая именно те страдания, от которых бежал годами.

Калеб сбросил одеяла на пол и встал.

– Достаточно.

– Достаточно чего? – рявкнула Камария. Ее раненая нога отказала час назад, и она сидела на полу с бунтующим видом.

– Она разваливается на части.

– Прости. – Алесса замкнулась в себе. – Во время битвы такого не случится. Обещаю.

Калеб скорчил гримасу.

– Позволь мне сделать это.

Камария сверкнула глазами.

– Сделать что?

– Занять его место. Очевидно же. Все мы знаем, по какой причине она сама не своя. Я вздремну за решеткой, а ты сосредоточишься на битве.

Алесса наморщилась.

– Не думаю, что жители Саверио променяют своего Фонте на гиотте.

– Им необязательно знать, – угрюмо заявил Калеб. – Один человек в склепе ничем не хуже другого, если боишься подойти слишком близко.

– Если люди узнают…

– Они запрут крепость до окончания сражения, а любого, кто попытается открыть врата после полуночи, вышвырнут вон. Мне только и нужно будет не оборачиваться, пока ворота не закроются, и дело с концом. На самом деле это беспроигрышный вариант. Для всех, кроме меня.

– Зачем тебе это делать?

Калеб ковырял свои ногти.

– От него на том Пике больше пользы, чем от меня. Не могу сказать, что с нетерпением ждал битвы, но, оказывается, еще меньше мне хочется сидеть сложа руки и прятаться под одеялами, словно я какая-то никчемная культя. Так что дай ему меч и засунь меня к мертвецам. По крайней мере, я хоть как-то пригожусь.

– И как ты предлагаешь поменять вас так, чтобы никто не заметил? – поинтересовалась Камария.

Калеб рухнул в кресло.

– Мне всю работу делать, что ли?

– У меня есть идея. – В Алессе возгорелась надежда. – Так вышло, что у меня есть брат, который мне задолжал.

– Ну? – спросил Калеб, выходя из-за ширмы Алессы. – Как я выгляжу?

В одежде Данте и с потемневшими от жира волосами Калеб смог бы одурачить большинство людей, заставив их принять его за Данте. Но только не Алессу. Может, если бы она не смотрела прямо на него. Нет, даже тогда. Но его маскировка должна сойти.

Ренату и Томо осведомили, что Алесса, Калеб, Камария и Йозеф ютились в покоях Финестры, разрабатывая стратегию и обмениваясь советами в последнюю минуту. Они даже не полностью солгали. Просто сначала им требовалось одержать всего одну победу.

Калеб, прислонившись к стене, скрестил руки на груди и пристально посмотрел на Йозефа и Камарию.

– Неплохо, а?

– В точку, – отозвалась Алесса. Смех в такое время казался неуместным, но они нервничали, а выручить их мог только он.

Камария ткнула Калеба в бок.

– Ты должен лечь и не двигаться. Не время выпендриваться.

Калеб оглядел Камарию свысока, схватил большой охотничий зеленый плащ с пурпурной подкладкой и набросил на плечи.

– Камми, я рожден наглецом.

– Отвратительно.

Камария скорчила страдальческую гримасу. В коричневых штанах, перетянутых на талии бечевкой, и с прикрытыми клетчатой шапочкой волосами она походила на самого красивого мальчика-доставщика в мире. Если повезет, никто не узнает ее и не задастся вопросом, почему столько людей бродит по склепам за несколько часов до того, как Цитадель запрут, готовясь к Диворандо.

– Давайте сосредоточимся на задании? – спросила Алесса. – Йозеф, ты будешь ждать. Камария?

– Готова. – Та вытащила из кармана спичечный коробок и чиркнула спичкой. Вспышкой заставила мерцающий огонек перескочить со спички на фонарь, стоящий на соседнем столике, и принялась усиливать и сбавлять пламя, пока оно не приняло желаемую форму. – Будет весело.

– Если нас не поймают, – добавила Алесса.

– И что они сделают? – лениво спросил Калеб. – Выгонят? Слишком поздно. Они закрываются в полночь. Никого не впускать, никого не выпускать, пока война не будет выиграна. Или проиграна. Но, пожалуйста, не проиграй. Я очень разозлюсь, если свои последние дни проведу в мерзкой тюремной камере.

Алесса выдохнула.

– Тогда, думаю, мы готовы.

Камария дерзко подмигнула Алессе, приподняв шапочку.

Главный туннель под Цитаделью гудел от раздающихся голосов. Воздух был плотным от совместного дыхания и постоянного шума людей. Люди сновали повсюду.

Алесса и Калеб часто останавливались, чтобы выслушать слова поддержки и обменяться сочувственными улыбками с алтарийцами, которые смешивались с саверийцами.

Висевший на руке Алессы Калеб сверкал улыбками и посылал воздушные поцелуи, устраивая представление и почаще размахивая своим плащом, чтобы все увидели его в нем.

До закрытия ворот оставался час.

Они свернули в последний коридор, ведущий к склепам, и обнаружили вход, заблокированный толпой горожан и полудюжиной членов секты в мантиях, включая Айвини.

Среди которых находился Адрик. Бросив на Алессу многозначительный взгляд, он поднял руку, словно хотел почесать за ухом, и жестом показал: «Я пытался».

Алесса стиснула зубы. Единственной задачей Адрика было убедить Айвини позволить этой ночью охранять гиотте ему. В одиночестве. Вместо этого собралась настоящая вечеринка, на которую явились все, кого она не хотела видеть.

– Ах, Финестра, Фонте, – елейно протянул Айвини, и его глаза заблестели при виде Алессы и Калеба. – Что привело вас сюда?

Алесса безобидно улыбнулась.

– Последний визит, чтобы помолиться за это существо, падре. Благословив его, я надеюсь рассеять тень, что он накидывает на нашу крепость.

– Замечательно, – выдохнул Айвини. – Мы пришли сюда за тем же. Вы, должно быть, слышали, что храбрые солдаты, охраняющие его, должны отправиться на боевую службу, но не переживайте, мы обещали взять его на себя. Позаботимся о том, чтобы за заключенным следили должным образом.

– Прелестно, – отозвалась Алесса, засовывая руки в карманы.

Время для запасного плана.

Алесса возглавила абсурдно большую процессию в склеп и опустилась на колени перед тюрьмой Данте. Он свернулся калачиком в самом конце камеры, на земле, и не двигался, несмотря на шум, что создавала целая толпа.

Ее сердце гулко отдавалось в ушах, но она начала произносить благословение Богини как можно медленнее. Данте даже не подал виду, что жив.

«Богиня, если ты меня хотя бы немного любишь, сейчас самое время для чуда».

Вместо этого она получила камень.

Тот, ударившись о железные прутья, отрикошетил в нее. Алесса повернулась лицом к толпе.

– Кто бросил?

Ничего не выражающие лица. Маленький мальчик поднял руку.

– Я целился не в вас, мисс. Я думал, у меня есть шанс попасть в гиотте.

У Алессы на глаза опустилась пелена гнева.

– Мы здесь, чтобы помолиться.

– Но до меня очередь так и не дошла. – Мальчик взвизгнул, когда мужчина – предположительно, его отец – оттащил того за рубашку, шипя закрыть рот.

Очередь. У него не было шанса бросить камень в гиотте.

Неподвижность Данте еще никогда не казалась такой зловещей. Никогда прежде ей не было так трудно сохранять спокойствие и держать себя в руках.

И когда хуже уже быть не могло, появилась Нина.

Сорок семь

In bocca al lupo / Crepi il lupo.

В волчьей пасти / Пусть волк умрет.

Дней до Диворандо: 1

– Падре, вам не следует приближаться к этому существу. – Нина фыркнула, задрав подбородок вверх. – О, привет, Йозеф. Забавно видеть тебя здесь. Все еще выполняешь поручения Финестры?

– Долг зовет, – ответил Йозеф, напустив на себя надменный вид, словно какой-то павлин. – И я ответил.

– Не сомневаюсь. – Нина посмотрела в потолок, моргая, как будто пытаясь не заплакать. – Я знала, что ты побежишь к ней. Она явно покорила тебя своей красотой и доброжелательностью. Как может простая смертная с ней конкурировать?

Йозеф надулся еще больше.

– На пороге конец света, Нина. Будущее каждой жизни на Саверио важнее, чем твои глупые чувства.

У Нины отвисла челюсть.

– Глупые чувства?

– О боже мой, – пробормотала Камария откуда-то из толпы, и все фонари погасли.

Нина издала истошный вопль, а затем началась потасовка: пока все вокруг кричали, Калеб зашептал на ухо Алессе:

– Потрясающе, не так ли?

Алесса вытащила из кармана руку без перчатки. За нее ухватились маленькие пальчики, и ее желудок ухнул.

Крики ужаса эхом разносились по склепу, призывая кого-нибудь снова зажечь фонари, но каждая зажженная спичка немедленно тухла.

Пальчики исчезли, и руки Алессы коснулся шелк.

– У кого-нибудь есть огонек? – поинтересовалась она.

Вспыхнуло пламя, да такое яркое, что ей пришлось прикрыть глаза. Камария, надвинув шапочку, чтобы скрыть лицо, с важным видом подошла ближе и протянула фонарь.

– Здесь, мисс, – произнесла она низким голосом. – Мой, кажется, работает.

Айвини схватил фонарь прежде, чем это успела сделать Алесса.

Не обращая внимания на шквал возмущенных вздохов, он бросился к металлическим прутьям тюрьмы Данте, в спешке ударив фонарем по решетке. На спине, свернувшись калачиком, лежала все та же неподвижная фигура.

Подозрительно прищурив глаза, Айвини опустил источник света, чтобы изучить тяжелый висячий замок, неповрежденный и нетронутый.

– Прошу прощения, – намекнула Алесса.

Ворча себе под нос, Айвини вернул фонарь.

Алесса потянула своего спутника в коридор, где погасло подозрительное количество фонарей. Плащ с капюшоном затеняли его лицо, но этого было недостаточно, чтобы скрыть синяки.

– Что они с тобой сделали? Я думала, у них нет ключа.

– Не нужен ключ, когда можно бросать камни, – ответил Данте сквозь стиснутые зубы.

По венам растекалась ярость, но с этим пришлось повременить. Алесса собиралась быстро пройтись по переполненным уровням с настороженным, подыгрывающим ей Данте. Вместо этого его рука все сильнее давила на ее плечи, шаги замедлились, а по мере того, как они продвигались к более людным местам, каждое косившееся на них лицо вызывало у нее приливы страха.

Она бросила отчаянный взгляд через плечо на Камарию и Йозефа, которые держались позади них и пытались смешаться с сотнями других саверийцев, слоняющихся вокруг.

Люди бы запаниковали, если бы друзья кинулись поддерживать «Калеба», но куда хуже будет, если он упадет. И гораздо хуже, если все поймут, что под капюшоном скрывается вовсе не Калеб.

В конце концов они добрались до главного коридора, и она разглядела ворота Цитадели.

– Почти пришли, – прошептала она. – Осталось чуть-чуть.

На их пути встали две фигуры. Выбрали славный момент.

– Финестра, – сказала ее мать, сжимая папину руку до побелевших костяшек. – Я была бы признательна за секунду вашего времени.

Алесса уперлась ногами в землю, пытаясь удержать Данте в вертикальном положении.

– Боюсь, мы немного торопимся.

– Пожалуйста, – ее голос дрогнул. – Твой брат рассказал нам, что он сделал.

– У меня нет брата, – произнесла Алесса ровным тоном. – Или семьи.

И это по-прежнему причиняло сильную боль, как и в тот день, когда она ушла.

– Знаю, ты злишься на меня, но я пыталась следовать правилам. Как того велели боги. Адрик… – Она поднесла руку ко рту.

– Он должен был защитить тебя. – Ее отец дернул себя за короткую бородку. – А не делать того… что сделал.

Данте покачнулся, ловя себя на том, что чуть не потерял сознание, и это вызвало у Алессы приступ паники.

– Я рада, что вы против того, чтобы ваш сын пытался убить Финестру, но мне действительно нужно идти.

– Мы против того, чтобы наш сын пытался причинить вред своей сестре. – Мать потянула себя за прядь седых волос, выбившуюся из пучка. – Меня воспитали в убеждении, что мой долг – оставить своего ребенка, если ее или его выбрали. Но у меня был долг и перед тобой. Я знала… – Она махнула рукой. – Знала, что он посещал тебя, и никогда не задавала вопросов. Боялась того, что услышу. А теперь… – Она прижала руку ко рту, и дыхание вырвалось со свистом. – Я должна была спросить. Должна была прийти.

– Гиотте… он причинил тебе вред? – спросил папа.

– Нет, – твердо ответила Алесса. Она не знала, осознал ли Данте ее слова, но сказала их и для него тоже. – Он защищал меня. Всегда.

– Когда я думаю о том, насколько тебе, видимо, было одиноко, раз ты доверилась ему…

Адрик, заметив неожиданное воссоединение семьи, подбежал к ним, и на его лице читалась тревога.

– Я уже извинился, папа. Отпусти ее. У нее есть дела поважнее.

Алесса бросила на Адрика взгляд, полный отчаяния, и ее колени подогнулись под весом Данте.

– По крайней мере, возьми это. – Ее мать протянула сверток с конвертами, перевязанный бечевкой.

– Хорошо, мама, отпусти их. – Адрик взял сверток и наклонился, чтобы сунуть в карман плаща Данте, но, заглянув под капюшон, побледнел.

Мама нахмурила лоб, когда опущенная голова Данте дернулась вперед. Им нужно было затащить его внутрь. Сию же минуту.

– Мама, папа, – прошептала Алесса, выдерживая их взгляды. – Если вы когда-нибудь мне верили, поверьте и в этот раз. Он дитя Богини, как вы или я. Возможно, даже больше. Я знаю, что говорит Верита, но…

– Раз ты так говоришь, мы тебе верим, – перебила ее мама.

Облегчение прокатилось по телу Алессы.

– Тогда помогите мне.

Может, они и не до конца понимали, что происходит, но дураками ее родители точно не были.

– Могу я помолиться вместе с тобой, Финестра? – громко спросила мать. – Мой муж и сын хотели бы помолиться вместе с нашим добрым Фонте.

Папа широко развел свои мускулистые руки, и Алесса толкнула к нему Данте. Финестра ни к кому не могла прикасаться, кроме своего Фонте, но у Фонте такие ограничения отсутствовали.

С веселой улыбкой папа приобнял Данте за плечи, Адрик сердечно сжал его руку, и они вместе повели его к воротам.

Йозеф и Камария проскользнули мимо, в то время как Алесса притворилась, что слушает бессвязную молитву своей матери.

Когда они добрались до ворот, молитва оборвалась. Глаза мамы наполнились слезами.

– Береги себя, моя милая девочка.

Проглотив ком в горле, Алесса поспешила догнать папу и Данте.

У ворот Цитадели ее отец хлопнул Данте по спине, практически столкнув его с Йозефом.

Когда группа ввалилась внутрь, Камария с помощью дара снова заставила погаснуть все фонари в коридоре, вызвав разрозненные крики с разных сторон. Адрик и Йозеф делили бремя подъема Данте по лестнице, каждая ступенька которой словно казалась выше предыдущей, но вскоре они доковыляли до основного этажа, и Адрику пришлось повернуть назад. Алесса подхватила Данте в свои руки, и они вместе прошествовали через двор, где их странные одежды и неестественные движения привлекли проходящего мимо стражника, воззрившегося на них в смятении.

Алесса широко улыбнулась.

– Слишком много тостов, но глоток эспрессо приведет его в порядок!

Стражник пожал плечами.

Уже наверху Камария, прихрамывая, отправилась за супом и соком, в то время как Йозеф придерживал Данте, чтобы Алесса стянула с того грязную одежду.

Алесса, пытающаяся снять с Данте ботинки, услышала в дверном проеме вздох и повернула голову.

– Я не смотрела, Йозеф. Я не смотрела! – Нина прикрыла глаза.

Йозеф вздохнул и покачал головой.

– Я все сделала правильно? – Нина от гордости приплясывала на месте. – Понимаю, что вела себя самую малость вызывающе, но мне нужно было поверить в историю, иначе я ни за что бы не сыграла убедительно. Йозеф, ты был таким лихим! Прутья встали на место идеально, и думаю, крик действительно помог.

– Помог, – отозвалась Алесса. – Спасибо.

Губы Нины задрожали.

– Это меньшее, что я могла сделать. Мне правда…

– Ты можешь извиниться после битвы, ладно?

На медных ресницах Нины заблестели слезы.

– Или во время?

– Конечно. – Алесса улыбнулась. – У нас обязательно будет парочка перерывов, верно?

Камария поставила поднос с дымящимися мисками и кружками на стол и отодвинула сваленную в кучу грязную, порванную одежду Данте.

– Я ее выброшу.

Алесса даже не потрудилась раздеться, когда они с Йозефом отвели Данте в соляные ванны и вошли с ним в воду полностью одетыми.

– Я позову, если ты мне понадобишься.

Йозеф кивнул.

– Принесу бульон.

Обхватив Данте одной рукой поперек груди, Алесса баюкала Данте в воде, пока другой рукой смачивала волосы и убирала их с лица.

Сердце сжалось от воспоминаний о том, когда ранена была она и отмокала здесь, пока Данте бездельничал на лестнице и насмехался над ее теориями о гиотте. Она не могла вспомнить, что именно тогда говорила, но ее слова, должно быть, затронули его, добавив очередной пласт порезов поверх шрамов, оставленных за всю жизнь. Сколько раз Данте приходилось прикусывать язык, когда люди вроде нее рассуждали о том, каким он был злым и какими эгоистичными и ужасными были его родители?

Алесса годами задавалась вопросом, все ли с ней в порядке, не ошибка ли она природы, не изъян ли в божественном гобелене мира, и это едва ее не уничтожило. А он жил с этим всю свою жизнь.

Несмотря на жизнь, переполненную страданиями, Данте помог девочке, над которой издевался более сильный и могущественный. Решил откликнуться на зов о помощи испуганной девушки.

Остался, когда мог уйти, любил, когда мог ненавидеть, позволил запереть себя ради спасения людей, которые без колебаний заставляли его страдать.

Они не заслуживали его.

Йозеф на цыпочках вошел в ванную комнату с подносом и пододвинул его к краю, чтобы Алесса дотянулась.

Глаза Данте были закрыты, он то приходил в сознание, то снова отключался и время от времени морщился, когда она обмывала его раны влажной губкой.

– Не волнуйся. Скоро заживет, – сказал он.

Она потянулась за ложкой, решив покормить его, чтобы его дар заработал в полную силу.

– Ты позволишь мне хоть раз позаботиться о тебе?

– Обо мне никто не заботится, – невнятно пробормотал он.

Слезы защипали глаза.

– Я забочусь. А теперь замолчи.

Бульон или его дар приободрили его, и его губы тронула улыбка.

– Разве ты не должна целовать раны, чтобы они затягивались быстрее?

Она поцеловала его в висок.

– Не считается.

– Если я поцелую тебя так, как мне хочется, – подразнила она, – ты упадешь замертво от перенапряжения. Вылечи себя, и я сделаю так, что ты не пожалеешь.

Его глаза открылись.

– Когда Диворандо?

– Еще есть один день. Не беспокойся об этом. Тебе нужно отдохнуть.

Йозеф, вероятно, ждал на лестнице, навострив уши, потому что стоило ей позвать на помощь, как он с шумом спустился вниз. Вместе они вытащили Данте из воды, завернули в полотенца и потащили по ступенькам.

Йозеф был восхитительно удручен тем, что уложил гиотте спать в постель своей Финестры.

– Иди и побудь с Ниной. Она отлично справилась.

Йозеф засиял, глядя на нее.

– Справилась, да? Она действительно очень сожалеет…

Алесса остановила его взмахом руки.

– Мы все совершали ошибки. Она была напугана и пыталась защитить того, кого любит. Мне хватило сегодня фантазий о мести, чтобы понять это. Кроме того, вы мне понадобитесь на Пике.

Йозеф низко поклонился.

– Это будет честью для меня, Финестра.

Алесса рассмеялась.

– Не думаешь, что после сегодняшнего вечера следует заставить себя называть меня по имени?

– Это было бы для меня честью, мисс Паладино.

Она толкнула его в плечо.

– Неплохо для начала. Мы поработаем над этим.

Когда Йозеф покинул ее покои, Алесса забралась в кровать к Данте. Он застонал и приоткрыл один глаз.

– Чувствую себя дерьмово.

– И выглядишь ты так же.

Он хрипло рассмеялся.

– О, luce mia. А ты знаешь, как заставить трепетать мужское сердце. – Он застонал. – Вот каково это – умирать? Должен ли я назвать тебе свое имя?

– Ты не умираешь. Ты недоедал, из-за чего не поправляешься с обычной скоростью. Но ты можешь сказать мне свое имя.

– Ха, – усмехнулся он и поморщился. – Хорошая попытка. Раз я не умираю, ты узнаешь его после того, как спасешь мир.

– Ну, убежать ты не в силах, поэтому в конце концов я вытащу его из тебя. А теперь спи.

В какой-то момент его дыхание выровнялось, а вскоре остатки энергии покинули и ее.

Алесса всю ночь цеплялась за него, переплетая свои ноги с его, прижимаясь лицом к плечу и отсчитывая часы по такту его сердцебиения.

Она проснулась от голоса Данте, хриплого ото сна.

– Разве ты не должна сейчас преклонять колени в молитве?

Алесса откинула одеяло и вздохнула с облегчением, не увидев на Данте синяков.

– А я что, по-твоему, делаю?

Девушка провела рукой по его груди, и он издал низкий, одобрительный рык.

– Надо помнить, за что борешься, а? Разве не ты говорила, что зацелуешь все мои раны?

– У тебя было много ран, но я сделаю все, что смогу.

Когда голод наконец вытащил парочку из постели, Алесса и Данте совершили набег на съестные запасы, оставленные кухонным персоналом перед уходом за безопасные стены крепости. Утро пролетело за множеством поцелуев, построением стратегии, поглощением еды – Данте настаивал, чтобы они «заправились перед битвой», что, по-видимому, означало перекусывать каждый час – и промежутками тишины, когда у Алессы перехватывало дыхание от мыслей о том, с чем им предстоит столкнуться. В такие мгновения Данте, казалось, предчувствовал перемену в ее настроении и немедленно усаживал к себе на колени, сжимая ее руки в своих ладонях, поглаживая трепещущие пальцы, держав в своих объятиях до тех пор, пока она не расслаблялась.

Во время одного из приступов нервной дрожи он стянул плащ со спинки дивана и накинул его на плечи.

– Что это? – Данте вытащил сверток бумаги, и она взяла его, молча развязав шнурок.

– Письма, – ответила она. – От моей матери. – Алесса пролистала конверты, отмечая даты, написанные на каждом, но не читая дальше.

– Собираешься их прочесть?

Она закрыла глаза.

– Не знаю. Я даже поверить не могу в то, что она вообще их написала.

Данте чмокнул ее в щеку.

– Я дам тебе минуту подумать.

Он ушел принимать водные процедуры, и она осмелилась открыть первое письмо, датированное ее четырнадцатым днем рождения – спустя несколько недель после того, как она уехала из дома в Цитадель.

Дорогая моя девочка,

знаю, что не должна, но скучаю по тебе так сильно, что словами не выразить. Сегодня в твою честь устроили парад. Адрик сказал, ты выглядела прекрасно, но я не смогла заставить себя пойти. Мое сердце разбилось бы вдребезги, если бы я увидела тебя и была бы вынуждена притворяться, что ты не моя дочь.

– Тук-тук. Уже успела помолиться?

Алесса утерла слезы с лица, убрала письмо в книгу пословиц Данте и, прижав ее к своей груди, пошла открывать дверь.

– Все одеты и целомудренны после стольких молитв? – Камария заглянула в щелку между пальцами. – Не хочется запятнать свои девственные глазки накануне битвы.

Нина покраснела, а Йозеф растерялся.

– Мы не хотели прерывать вашу молитву… – Нина бросила на хихикающую Камарию укоризненный взгляд. – Но мы хотели проверить Данте, и солнце уже садится, так что технически день молитв окончен. Кроме того, нам нечем заняться, кроме как отдыхать, а спать еще слишком рано.

– Можно потратить немного времени на беспокойство, – добавила Камария. – Я так и не вычеркнула данный пункт из своего списка дел.

Раздался еще один стук в дверь.

– Да помоги нам, Богиня, – проворчала Алесса. – До конца света один день, а мы устраиваем вечеринку.

За дверью застыл застенчивый Адрик.

– А ты что здесь делаешь? – требовательно спросила Алесса. – Ты должен быть в крепости.

– Я знал, что ты взбесишься, поэтому прятался, пока не заперли ворота. Теперь слишком поздно! Я собираюсь сражаться с демонами и помогать ухаживать за ранеными. Воин-медик к вашим услугам.

Алесса прислонилась к дверному косяку.

– Теперь ты решил проявить геройство? Клянусь, ты загонишь меня в могилу.

Адрик нерешительно улыбнулся.

– По крайней мере, на этот раз не намеренно?

– Входи, – она вздохнула. – У нас еды хватит накормить целую армию, но ничего горячего нет, а выбор напитков невелик, если только ты не поклонник лимончелло комнатной температуры.

– Как я люблю. – Адрик потер руки.

– Полагаю, некоторые из вас встречались с моим братом. – Помощь Адрика в ограблении не компенсировала все его прошлые проступки, но, похоже, они могли его терпеть.

Она только закончила с неловкими представлениями брата, как из ванной комнаты вышел полуодетый Данте. Адрик вздрогнул, явно ошеломленный видом пышущего здоровьем Данте, учитывая, что прошлой ночью они тайком выводили сломленного и несчастного человека.

– О, привет. Вся команда в сборе, – сказал Данте, проводя рукой по влажным волосам, отчего его бицепс напрягался.

Адрик тихо присвистнул в знак одобрения, подтолкнув Алессу локтем, который она демонстративно проигнорировала.

– Они пришли проведать тебя, – сообщила она. – И мой брат-осел в последнюю минуту решил стать медиком, потому мы застряли и с ним. Я выгоняю их после ужина, потому что нам всем нужно хорошенечко выспаться.

– Да-да, – отмахнулась Камария. – Какие-нибудь последние инструкции? Ободряющие речи? Боевые кличи?

– Да, – сказал Йозеф. – Нам нужен командный девиз.

Данте посмотрел на книгу пословиц в руках Алессы.

– In bocca al lupo. В волчьей пасти. Что означает «удачи».

– В волчьей пасти? – смутилась Камария. – Не понимаю.

– Некоторые говорят, это означает встретиться лицом к лицу с опасностью – волком – и верить в победу. А другие считают, что это отсылка к тому, как мать-волчица носит своих детенышей, не причиняя им вреда, несмотря на свои острые зубы. Верный отклик на высказывание: Crepi il lupo или Crepi. Пусть волк умрет.

Алесса вздрогнула.

– Это просто выражение, – напомнил ей Данте.

– Мне нравится, – сказал Йозеф. – In bocca al lupo!

– Crepi! – подняв кулак, отозвалась Камария, что больше походило на «крепись», отчего захохотали все, кроме Данте, хотя и ему сдержаться было непросто.

– Когда сражение закончится, преподам вам уроки произношения.

– Хорошо, – согласилась Алесса. – Теперь, когда у нас есть боевой клич, приступим.

– Ешь, пей, веселись. – Нина передала Йозефу корзинку со свежим хлебом.

Камария подняла свой багет, как бокал с просекко.

– Ибо завтра мы можем умереть.

Сорок восемь

Tutti son bravi quando l’inimico fugge.

Когда враг отступает, все храбры.

ДИВОРАНДО

У рока имелся свой цвет. Не совсем черный, а темно-серый с синим отливом, от которого веяло дурным предчувствием.

Тень над сланцевым морем становилась все ближе и больше, расширяясь и постепенно скрывая горизонт. Под Пиком Финестры поверхность океана оставалась неподвижной, словно затаила дыхание.

Низкий, размеренный ритм пехотного строя соответствовал армии ровных сердцебиений. Ни страха, ни сомнений, ни индивидуальности. Сплоченность.

Сердце Алессы взбунтовалось, заколотившись так быстро, что, казалось, сбивалось с ритма каждые несколько ударов.

Окна были заколочены досками, а улицы – выметены дочиста. Армия представляла собой фалангу сверкающих доспехов, но стена из металла не скрывала стоящих за ней людей. Чумазые, но решительные лица собранного наспех народного ополчения выглядывали в щели и искали спасения.

Искали ее.

Финестра практически видела себя их глазами. Девушку на утесе, одетую лишь в тонкую сорочку, нагрудник и шлем, а руки и кисти, ноги и ступни были обнажены. Каждая конечность должна оставаться открытой и доступной всем Фонте, а не одному, чтобы за них можно было легко схватиться, даже если они упадут.

Они тоже носили минимальную броню. Тунику из тонкой кольчуги, шлем и обрезанные до середины икры штаны.

Капитан Стражи и его лучшие бойцы окружили Пик, готовые, если потребуется, умереть, чтобы Финестра и Фонте остались живы и могли сражаться. Данте стоял между Фонтами и их рядами – немного ближе к Алессе, чем остальные стражники, потому что он по-прежнему притворялся Калебом.

Томо, Рената и члены Совета находились за высокими стенами Цитадели и обеспечивали связь между батальонами, размещенными по всему острову, намеревающимися остановить любого скарабео, посмевшего преодолеть первую линию обороны. Бывшие Финестра и Фонте и старейшины готовились к тому, чтобы координировать операцию по спасению раненых.

Скоро склон холма заполнится разорванными телами, а грязь оросится кровью.

Если бы она смотрела только на поверхность океана, то решила бы, что надвигается шторм. По волнам потянулась тень, возник гул, переходящий в рокот. Но прилив ужаса, нахлынувший на нее, вызвала не погода.

Хлопанье крыльев, звук мчавшейся по рельсам повозки, скатывающейся по крутому склону вниз и все набирающей скорость. Ее сердце забилось быстрее. Океан не бушевал, волны не разбивались о берег, не ревели, а потому ничто не заглушало гул миллионов крыльев и щелканье жвал.

В каждом прошлом Диворандо Финестра и Фонте выживали и уходили.

Уйдут ли они сегодня?

Хоть один из них?

Она протянула руки Йозефу и Камарии.

Чувствовать себя неловко в ожидании смерти казалось абсолютно нелепым, но Алесса переступила с ноги на ногу и уставилась в землю, когда в очередной раз выпустила руки друзей. Оценивать расстояние через океан было сложно, и она продолжала действовать преждевременно. И каждый раз, когда брала их за руки, сдерживая свою силу, армия топала ногами и стучала оружием, отчего спустя еще десять минут без нападения ситуация становилась еще более неловкой.

Когда Алесса снова опустила руки друзей и тряхнула ногами, разминая их, Данте отделился от линии Фонте и подошел к ней. Он приподнял защитный щиток, явив карие глаза, очарование которых подчеркивали взъерошенные темные волосы, и улыбнулся своей хитрой усмешкой.

Встав настолько близко, он закрыл ей обзор на все происходящее – на несколько вдохов исчезли и армия, и поле боя с оружием и бойцами. Лишь безмолвный океан за спиной и ветер, бросающий в лицо выпущенные пряди волос. И Данте, двигающийся так осторожно, чтобы никто не заметил, как он сжимает ее руку между их телами.

– У тебя получится.

– Знаю. – Алессе удалось удержаться, чтобы не кинуться в его объятия.

Потому что она должна была. Порой в жизни имело значение лишь одно – необходимость. Алесса любила свой дом. Ей нравился народ Саверио. И она защитит их любой ценой. Это казалось таким простым сейчас. Совсем недавно она об этом даже не думала, но прошлый месяц напомнил ей о любви, о чем она больше никогда не забудет.

Саверийцы не должны ее любить, или защищать, или что-либо отдавать взамен. Финестра любила остров, как мать любит ребенка, без условностей и корысти. Как Алесса любила Данте. Если бы он не пришел или не ответил на ее чувства, она все равно любила бы его до последнего вздоха.

Любовь не знала условностей. Она просто возникала.

– Я буду прямо за тобой, – сказал он и поцеловал руку.

Снизу донесся крик, но рой еще не подлетел.

Сбитая с толку, Алесса обернулась и увидела мужчину, пробирающегося сквозь толпу. Солдаты пропустили его.

Им не стоило этого делать.

Сорок девять

A chi dici il tuo segreto, doni la tua liberta.

Открывая свой секрет, ты даруешь человеку свободу.

Айвини вел смущенного Калеба через ряды солдат.

– Приветик, Финестра, – выкрикнул Калеб, радостно махнув рукой. – Этот парень просто не может отвязаться. Заставил их открыть ворота и все такое, но я хочу, чтобы в каждую книгу по истории внесли мои предупреждения о том, что это преступление карается изгнанием. Много раз. Он не самый лучший слушатель.

Глаза Айвини сверкнули снизу, на холме.

– Она привела существо, чтобы оно встало рядом с ней. Я был прав с самого начала.

– А я была права насчет вас, – парировала Алесса. – Вы так решительно настроены победить любой ценой, что упустили шанс получить убежище. Они приближаются, падре Айвини. Если вы не готовы сражаться, надеюсь, готовы тогда умереть.

Айвини оглянулся на солдат.

– Я должен был предупредить армию. Гиотте на Пике? Неприемлемо.

– Вызываешься занять его место? – спросила она. – У нас действительно вид получше.

Калеб забрался на ближайший оружейный фургон, снабженный дополнительным оружием, если кто-то потеряет свое в хаосе.

После продолжительных поисков Калеб вытащил широкий меч, а затем, усмехнувшись, фехтовальную рапиру.

Он снял пробку с острия и бросил к ногам Айвини.

– Они заперлись прямо за тобой, падре. Лучше прихвати оружие или найди дом, где можно укрыться. Если, конечно, кто-нибудь тебя впустит. Ты ведь не проникся идеей разделения крова и убежищ, да?

Айвини закричал на солдат, требуя, чтобы они взобрались на Пик и оттащили Данте, но Алесса шагнула к краю. Пришло время увидеть, в чем на самом деле заключается их преданность.

– Это тот самый предел? Мы его достигли? – Финестра обратилась к армии. – Ослабите ли вы нас, убив человека – гиотте, но все же человека, добровольно пришедшего сражаться за Саверио, хотя от него этого не требовалось? Рискнете ли своими друзьями и семьями, сражаясь с воином, наделенным целительскими способностями, который сегодня взошел на Пик ради защиты ваших Финестры и Фонте?

Они неуверенно уставились на нее.

– Зачем мы пришли сюда, если не для того, чтобы сражаться? Зачем боремся, если не за то, чтобы жить? Данте умеет сражаться. Его нелегко убить. Я выбрала его своим телохранителем, и он здесь, чтобы защитить меня. Я спрашиваю вас прямо сейчас: будете ли вы сражаться со мной? Потому что я не позволю вам отнять его. Не снова.

Лязг металла заставил ее вздрогнуть. Капитан Папатонис, зловеще нахмурившись, ударил себя в грудь плоской стороной меча, а затем опустился на колено.

На минуту Алесса, затаив дыхание, подумала, что он будет единственным, но горстка солдат последовала за ним – на колени опускалось все больше людей, пока почти каждый воин в металлической броне не склонил головы в почтении. Позади них ополченцы в лохмотьях и импровизированных доспехах и шлемах вскинули кулаки в знак солидарности, и, если их одобрительный рев был слегка яростным от гордости при виде такого же изгоя, стоящего перед тысячами элитных солдат, она не осуждала их.

Падре Айвини побледнел, осознав свою ужасную ошибку.

Алесса мрачно улыбнулась своим солдатам.

– Сегодня мы сражаемся вместе.

Солдаты встали по стойке смирно, и серебристая волна прокатилась вверх по склону холма. Требушеты и лучники стояли наготове, мечи и косы были обнажены – все высматривали в небе врага.

Пятьдесят

La morte mi troverà vivo.

Смерть найдет меня живым.

Скарабео не атаковали как единая целая армия. В одну минуту они казались темным облаком, клубящимся над океаном, а в следующую – рассеялись повсюду, размахивая крыльями, когтями и щелкая разинутыми пастями, обрамленными лоснящимися жвалами. Они двигались по скоординированной системе, но она не зависела от формаций или заранее спланированной стратегии.

Солдаты взревели, и Калеб сжал плечо Алессы, добавляя свою искру к огню Камарии и холоду Йозефа. Алесса черпала их силу медленно и нежно, уверенная, что Данте очистит пространство вокруг них, и, когда дар Нины объединился с молнией Калеба, прошелся через ее мышцы и проник глубоко в кости, все ее тело стало покалывать.

Даже Нина закрыла глаза с безмятежным выражением лица. Доверчивым. Никаких признаков сомнений в способностях Алессы.

– Время убить этого волка, – пробормотала Камария.

Калеб озадаченно воззрился на нее, но времени объяснять не было.

Алесса собрала предложенную ими силу, задержала ее в себе, а затем направила ладонь к небу.

Сотня демонов встретила свой конец во вспышке огня и льда, и она оскалила зубы в победоносной усмешке.

Еще один всплеск энергии, и скарабео раскололись прямо над ними, осыпая их дождем сверкающих черных осколков. Алесса не вздрогнула и не стряхнула ошметки со своих оголенных рук. Пусть останки демонов припорашивают ее кожу пылью. Она будет сверкать, усыпанная их крохами. Пусть это станет предупреждением для остальных.

Вот она, истребительница демонов.

Ее сила удовлетворенно замурлыкала. Данте был прав с самого начала. Алесса обнажила зубы в усмешке, наслаждаясь приливом адреналина, проносящегося по венам. У нее была команда, ее сила радовалась. Вместе они боролись за победу.

Фонте по очереди отпускали Алессу, подбирая оружие, когда сами не служили им. Не лучший вариант отдыха для утомившихся, но это усилия другого рода.

Война была оглушительной. Лязг металла, звон луков, грохот пушек, крики и вопли, пронизывающая до костей вибрация тысяч крыльев повсюду.

Стимуляция. Контроль.

Если она надавит слишком сильно или они не уследят за тем, чтобы Финестра поддерживала контакт по крайней мере с двумя Фонте, любой из них может пострадать.

Скарабео завопили, тысячи когтей заскрежетали по сланцу, и следующая волна рухнула, замерзнув.

Алесса пыталась сдерживаться, собирала их силу и удерживала дары, пробуя все новые и новые вариации. Дар Нины по-прежнему вызывал у нее тошноту, но все кричали от восторга, когда Алесса, используя его, превращала скарабео в гротескно прекрасные брызги синего ихора.

Стражники, защищающие их, сражались свирепо и не боялись умереть за своих спасителей. Алесса любила их за это, прощала им те разы, когда они отворачивались от нее. Теперь, когда она нуждалась в них больше всего, они выполнили свой долг.

Острые, как ножи, крылья рассекли воздух перед ней, и на секунду Алесса увидела свое собственное отражение, размноженное в блестящих красных глазах.

Она была ужасающей. И впервые наслаждалась этим.

Солдаты кричали, уворачиваясь от замерзающих скарабео, которые летели вниз – твердые и хрупкие, как стекло. Вскоре их разбитые останки превратили весь склон холма в Пляж черных камней.

Данте замахивался и наносил удары, сохраняя пространство вокруг них свободным и чистым. Он сражался не из чувства долга. Он боролся за нее. И чертовски впечатлял своими способностями. Алесса обнаружила, что из даров Калеба и Йозефа получилась потрясающая комбинация, когда попыталась метнуть в рой наэлектризованную воду. Электричество в неистовом объятии обхватывало поток воды, и они дружно оборачивались вокруг жуков, посылая молнии плясать по чудовищным панцирям, отчего десятки скарабео падали в море, корчась в агонии.

– Мама всегда говорила держаться подальше от воды во время штормов, – сообщил Калеб. Он выдавливал из себя шутки, но побледнел настолько, что напоминал снег, и держался за Алессу с немыслимой силой, что она задумалась о том, не пострадает ли ее сила от недостатка притока крови к рукам.

Каждые несколько минут Фонте двигались в тандеме, меняясь местами всякий раз, когда кто-то уставал, и просчитывая свои движения так, чтобы никто не принимал всю тяжесть силы Алессы в одиночку.

Армия была осаждена, но растущий рой игнорировал поле, усеянное свежей добычей – жертвами, и вместо этого кружил вокруг Пика, подлетая все ближе и ближе. Целясь и проносясь мимо, они танцевали рядом в безумном танце, словно насмехались над ней.

Существа начали понимать, что небольшая группа на утесе, и особенно девушка в середине, создавала им больше всего проблем.

Ветер обрушивался на нее со всех сторон. Теплые ветра с берега встречались с холодными порывами моря, а быстро хлопающие крылья превращали эту смесь в потоки. Каждый ее вдох был влажным и резким от соли.

Скарабео над ней разлетелся вдребезги. Алесса увернулась от рухнувшего замерзшего кончика крыла, но тот отрезал конец косы. Несколько дюймов волос казались справедливой жертвой, но теперь ее волосы разлетались и хлестали по лицу, закрывая обзор, а свободной руки у нее не имелось.

Мотая головой, как раздраженная лошадь, она изо всех сил старалась разглядеть что-то сквозь спутанные космы.

Прицелиться. Ударить. Вздохнуть.

Что-то коснулось ее шеи, и она подпрыгнула, но это оказалась всего лишь Камария, собирающая влажные локоны и убирающая выбившиеся пряди, чтобы связать их лентой.

– Я всегда ношу с собой лишнюю, – сообщила Камария, перекрикивая свист крыльев и лязг оружия.

Алесса рассмеялась.

– У тебя даже длинных волос нет, чтобы завязать их сзади.

Камария подтолкнула Нину в сторону, чтобы занять ее место рядом с Алессой.

– Нет, но у друзей есть.

По мере продолжения битвы Фонте начали пошатываться, их силы ослабевали и прерывались, но скарабео не останавливались.

Во рту у Алессы пересохло, глаза наполнились морской солью. И только тусклый отблеск за свинцовым покровом облаков подсказал, что она стоит на Пике не так много времени и, как она поняла, смотрит не на солнце, а на луну.

Кто-то – она не видела кто – передал Фонте фляги, и Нина влила немного в рот Алессы, чтобы ей не пришлось отпускать Калеба и Йозефа.

Недостаточно, но этого хватило. Время для воды и еды наступит, когда война будет выиграна.

Она снова сменила руки, накапливая силу, которую они так свободно отдавали, и выбросила ее вперед, уничтожая еще одну волну демонов.

Дышать. Поменять руки. Приспособиться к новому источнику магии. Собрать. Бросить.

Снова и снова. Сменить. Повторить.

Мантра в ее голове заглушала звуки битвы.

Собрать. Бросить. Дышать.

С каждым часом холодный страх в животе Алессы нарастал.

Скарабео продолжали прибывать, волна за волной.

Армия тонула. Фонте ослабевали.

Шутки и бравада для поднятия настроения остались в прошлом. Силы сохранились только на выживание.

Они не могли продолжать в том же духе вечно.

Затем сквозь затянутое демонами небо прорвалась белая вспышка.

– Корабль! – воскликнула Нина.

Надежда замаячила на горизонте.

Пятьдесят один

A mali estremi, estremi rimedi.

Отчаянное зло требует отчаянных мер.

– Хвала богам, – прохрипел Калеб.

– Они успеют вовремя? – спросила Нина.

– Зависит от того, – Камария старалась высвободить руку Калеба, чтобы занять его место, но он был слишком взвинчен, чтобы отпустить, – сколько времени мы им дадим.

Йозеф махнул девушке, предлагая ей занять его место, наклонился и сложил руки на колени, пытаясь отдышаться.

Скарабео прожужжал над их головами, и Камария пригнулась, рефлекторно вскинув руки над головой.

Калеб ахнул, на один миг оставшись наедине со всей силой Алессы. Она отстранилась прежде, чем сбила того с ног.

Собрав остатки силы, которыми все еще обладала, она швырнула ее в небо. Десятки существ загорелись, и вокруг них вспыхнули разряды молний. Дернувшись, демоны потеряли высоту.

Калеб стоял на коленях с пепельно-серым лицом.

– Держись, – сказала Алесса. – Просто держись.

Данте встал перед Калебом, держа меч наготове. Когда скарабео пронесся мимо, насмехаясь и зависая вне досягаемости, Данте выставил ноги, готовый терпеливо выжидать. В следующий раз, когда жук подлетел ближе, мечом отсек ему крыло. Существо развернулось, и он нанес очередной удар, сделав бесполезным другое крыло и отрубив конечность для пущей убедительности.

Камария вскрикнула, когда бестелесный коготь рассек ей руку до кости.

Нина присела на корточки, пытаясь остановить рану Камарии.

Крылья затрепетали слишком близко, а затем в лицо Алессе ударила струя чего-то мокрого и липкого.

Данте, закричав, споткнулся. Кровь пропитала его рубашку и потекла на камень.

– Со мной все будет в порядке, – сказал он с влажным кашлем. – Просто нужна минутка.

Минута, которой им может не достаться. Алесса превратила свой страх в ярость и стала сражаться еще неистовее.

Корабль бросил якорь настолько близко к берегу, насколько было возможным, и один человек, а затем и другой нырнули с борта. Другие забрались в лодку.

Океан бурлил, буйно швырял лодку и пловцов. Алесса перестала метать молнии. Вспышки огня и порывистый ветер не позволяли ей разобрать, кто есть кто; но гребец заставлял судно двигаться порывами ветра, в то время как остальные держали на расстоянии пикировавшего, вопившего скарабео.

Хватка Калеба ослабла; он ускользал от нее. Но Йозеф и Нина ухватились за Алессу, как за спасательный круг.

Она снова собрала их силу, выпустив порыв холода, который оторвал огромную часть от роя.

Нина закричала от боли, но Алесса не могла оторваться, чтобы посмотреть, что случилось.

Финестра должна была выиграть для них время. Драгоценные минуты для других Фонте, чтобы они успели подняться на вершину. Для Данте, чтобы он успел исцелиться. Время.

У нее его не было.

Гребная лодка уносилась обратно в море, фигуры, высоко задирая колени, мчались по мелководью, пока над ними расцветали вспышки света и завихрения льда. Незначительные и неэффективные проявления силы по сравнению с тем, что с этими дарами могла сотворить Алесса, но даже такой мощности хватало, чтобы держать жуков подальше.

Близко. Они подобрались так близко.

Первая пловчиха, добравшаяся до берега, приподняла промокшие юбки и побежала по пляжу. Высокая фигура позади нее походила на Камарию. Должно быть, прибыл Шомари, брат-предатель, который, по заверениям Камарии, поможет им.

Когда они скрылись под нависавшим утесом, Алесса повернулась к своим слабым и раненым Фонте. Попытка выбрать могла обернуться смертельно опасной игрой в рулетку.

Алесса, игнорируя протесты, выхватила из дрожащей руки Данте меч и одновременно подчерпнула частичку его боевого дара.

Впилась взглядом в летающих на небе существ, выжидая, кто из них станет следующим.

Один прыжок, и она описала лезвием дугу в воздухе. Импульс промчался по ее телу, но она едва оглушила чудовище. Когда скарабео развернулся, Алесса замахнулась вновь.

Боевые навыки Данте исчезли, но демоны продолжали наступать.

Она закричала от гнева и разочарования.

Краткое мгновение без атаки, момент передышки. Один вдох. Все, о чем она просила.

Грязь и пот затуманили ее зрение, и меч в руке дрогнул.

«Богиня, помоги мне».

Саида, задыхаясь, вытащила его и отбросила в сторону.

– Я сожалею, что мы опоздали.

Шомари скользнул пальцами в руку Алессы, а другой рукой схватил сестру за плечо в невысказанном извинении. Камария в ответ ударила его, но в ее глазах застыли слезы.

Алесса не могла посмотреть, как справляется Данте. У нее не было времени. Ей оставалось лишь надеяться, что помогать ему будет не поздно.

Столетие, целая жизнь, биение сердца, вдох. Она позже узнает, сколько времени прошло, пока она сражалась.

Ветер Саиды и вода Шомари воздели из моря смерч, который высосал скарабео прямо с неба. Когда ближайшие существа были уничтожены, Алесса позволила воде вернуться назад и направила ветер в сторону берега, чтобы сместить демонические схемы полета.

Крылья щелкали, демоны падали, а ее солдаты готовились пуститься в бой с мечами и косами, чтобы прикончить их.

Существа, по всей видимости, почуяли запах поражения: их крики стали только громче.

Каждый волосок на теле Алессы встал дыбом.

Нина заткнула уши, и ее лицо исказилось в агонии, но Йозеф застыл.

– Продолжай, – сказал он. – Не останавливайся.

У нее не оставалось выбора.

Кровь хлюпала в каждой руке, которую она сжимала: исчезала одна – ее место занимала другая.

Мир стал не более чем водоворотом холода и тепла, огня и льда; волны и потоки странного дара Нины отвлекали и искажали пространство, разрывая плотные ряды нестройного роя.

Алесса на мгновение заметила небо, проблеск солнца, который сообщил ей, что время уходит, а после нагрянула темнота: крылья и когти сомкнулись, образовав сплошное полотно. Но она увидела небо и будет бороться до последнего, чтобы увидеть его вновь.

Мимо пронесся серебряный клинок, послужив доказательством того, что Данте жив и по-прежнему сражается.

На склоне холма за Пиком Финестры и на пляже перед ним бились солдаты, спотыкаясь о волны и нанося удары по погруженным под водную толщу скарабео. Стройные ряды воинов, выполняющих команды, редели, командиры выкрикивали приказы тем, кто не слышал их из-за раздающихся отовсюду воплей или был слишком напуган, чтобы слушать.

И все это время рой наверху пикировал и перегруппировывался, общаясь без слов, – разум-улей, которому не нужны указания или планы, чтобы действовать вместе.

Два скарабео бросились на Данте.

Он колол и рубил, скрытый переплетением когтей и мандибул, и она послала ему вспышку пламени, чтобы помочь.

Скарабео с криком свалились с края обрыва.

Данте рухнул на колени, схватившись за окровавленный бок, его меч валялся рядом с ним.

Данте способен исцелить себя сам. Он исцелит себя. Должен.

Но, в то время как солдаты сражались рядом с ней и Фонте, очищая территорию вокруг, Данте оставался без защиты.

Клубящаяся тьма сгустилась, очередная волна скарабео заприметила легкую добычу.

Алесса подхватила с земли косу и рванула вперед, рубанув по скарабео, который силился добраться до Данте. Изогнутое лезвие на конце посоха отсекло лапы с одной стороны, и громадина рухнула на Пик, почти придавив своим телом Данте.

– Помогите ему, – крикнула она ближайшим солдатам. – Держите их подальше, пока он не окрепнет.

Фонте держали руки наготове, ожидая, пока Алесса не возобновит бой, но, куда бы она ни посмотрела, везде царил хаос.

Она делала все возможное, но этого было недостаточно. Слишком много скарабео прорывалось мимо нее, обрушаясь на армию, охваченную паникой. Два солдата, сражавшихся бок о бок, попали в засаду, и их разорвали пополам, отчего Алессу передернуло.

Вот бы и ее армия умела общаться без слов. У нее в голове засела отчаянная идея.

«Время нарушить все правила».

Пятьдесят два

Alla fine del gioco, re e pedone finiscono nella stessa scatola.

Когда игра заканчивается, король и пешка падают в одну коробку.

Умирающий скарабео яростно дернулся, поджав лапы, словно мертвый паук.

Алесса подскочила к нему, сомкнув пальцы оголенной руки вокруг одного гладкого когтя.

Маслянистая сила потекла по телу, и ее чуть не вырвало, но она не отпускала руки, пока не дотянулась до сердцевины ее дара.

Внутри нее нечто резко очнулось, словно свалившись с кровати посреди сна.

– Перегруппируйтесь, – приказала она, но не произнесла слово вслух. Отдала приказ, ментальное наставление, и дюжина мыслей слилась в одну, словно мозг сигнализировал телу встать.

Армия – ее армия – вытянулась по стойке смирно, тысячи воинов выстроились как один. Ее глазами, глазами друг друга видели битву со всех сторон бесчисленные умы, сплетенные воедино.

Скарабео в последний раз вздрогнул и замер.

– Ко мне! – выкрикнула Алесса своим Фонте, которые тут же очутились рядом. Сила скарабео – она не могла думать о ней как о даре – уже ослабевала, синхронность бойцов нарушалась, но, когда она послала шторм изо льда и молнии, чтобы обрушить ряд скарабео, солдаты внизу, вновь объединившись, сражались с удвоенной решимостью.

Они действительно могли пережить Диворандо.

Финестра пожалела об этой мысли сразу, как только та пришла ей в голову. Никогда не искушай богов. Никогда.

Огонь пронзил ее насквозь. Огонь, который она уже чувствовала.

Нина закричала.

Она услышала крик.

Алесса посмотрела вниз, на свою сорочку, на заостренную конечность скарабео, вонзившуюся ей в живот в смертельном ударе. Существо свернулось калачиком само по себе.

Кровь пропитала звенья ее кольчуги.

Крики. Лязг клинков. Ее Фонте и стражники пришли в движение, пытаясь окружить ее, когда она покачнулась.

На этот раз Данте не мог предотвратить падение. Он уже лежал на земле. Широкая рана тянулась от его подбородка до уха, а он был залит таким количеством крови, что Алесса не понимала, одинаково смертельные у них раны или нет. Чьи-то руки схватили ее, пытаясь предотвратить падение, но она чувствовала запах грязи, ощущала только ее на вкус. Данте распростерся в нескольких футах от нее, и свет солнца обласкивал его лицо своими лучами.

Армии придется позаботиться обо всем остальном. Она не станет спасительницей.

Вдруг Данте распахнул глаза, попытался сфокусироваться на ней, и его зрачки сузились. Он поднял голову. Впиваясь пальцами в рыхлую почву, Данте подполз ближе, притормозив, чтобы откашляться. Не потрудился даже вытереть кровь с подбородка, упрямо перетаскивая свое тело вперед.

На расстоянии вытянутой руки. Другой.

Дара гиотте может оказаться достаточно, чтобы спасти его. Но не хватит для них обоих.

Так много воспоминаний, которые она никогда не проживет. Поцелуев, которые не разделят. Они могли бы встретить столько восходов и закатов вместе.

Алесса пристально смотрела на него, отвлекаясь от буйствующего сражения. Она им уже не поможет. Она и себе помочь больше не могла.

Внутри нее растекалась тьма, но она старалась держаться за свет. Данте пытался дотянуться. Ей требовалось продержаться совсем немного, пока у него не получится.

Что значила еще одна смерть или две в день, когда уже погибло бесчисленное множество?

Все.

Каким-то образом он дотащился до нее. Приподнявшись на локте, не сводя с нее глаз, провел пальцами по ее щеке.

– Габриэль, – сказал он. – Меня зовут Габриэль.

Она приподняла руку, чтобы нащупать его.

– Но я не победила.

Данте улыбнулся.

– Победишь. – Он схватил ее за руку, и его челюсти сжались от всплеска боли.

– Нет, – выдохнула она, как только поняла его намерения, и попыталась вырваться из его хватки, но Данте не отпускал. Горячие слезы затуманивали зрение, пока жизнь утекала из его лица.

Он отдавал ей свой дар.

Алесса не могла высвободиться, не могла остановить приток его силы в себя. Если она станет бороться, лишь растратит впустую дар, который он так щедро вручал ей.

Что-то исказилось в месте зарождения силы, случился переход от принятия дара к его увеличению. Она научилась распознавать это, но чувствовала подобное только при объединении с дарами Фонте – не с его.

Алесса всхлипнула, когда боль утихла, и новая сила – более мощная, чем все, что она испытывала прежде, – вырвалась на свободу.

Данте спасал ее, чтобы она могла спасти их.

Мир в мгновение ока растворился, а затем последовала оглушительная тишина, из-за чего она решила, что у нее лопнули барабанные перепонки.

Купол света расширился, уничтожая скарабео, поглощая их, но оставляя нетронутыми людей. Сила исцеления и самозащиты гиотте расцвела, разлетевшись по всей округе, и разогнала тьму.

Алесса уставилась вверх, сквозь окруживших ее Фонте и стражников, которые так и продолжали держать оружие, наставляя его на исчезавших в небытии врагов. Там, где свет встречался с тьмой, оба явления сверкали, а куполообразный пузырь напоминал кружево.

– Ты это видишь? – прошептала она ему. – Видишь, что ты наделал?

Непреходящий свет, пролитый через божественное окно, сжег демонов дотла.

Дар Данте спас всех.

– Данте? – Алесса оглянулась на него, обхватив его лицо ладонями.

Его глаза были открыты, но он ничего не видел.

Он больше никогда ничего не увидит.

Пятьдесят три

La speranza è l’ultima a morire.

Надежда умирает последней.

Мученический крик Алессы потонул в гуле сражения. Она все еще касалась кожи Данте, но пропасть между ними образовалась столь же широкая, как сам океан. Его ресницы не вздрогнули, даже когда мертвый скарабео врезался в Пик и окропил их кровью.

Алессу сотрясала сильная дрожь, но отдаленные голоса подгоняли ее, руки тянули вверх сильными хватками. Ей не позволяли скорбеть – не позволяли быть собой.

Армия по-прежнему сражалась. Ее друзья по-прежнему боролись.

Она была не одна.

Она не могла сдаться.

Отпускать – самое трудное, что ей когда-либо приходилось делать, но битва не закончилась.

Друзья были повсюду, они наполняли ее любовью, сочувствием, своей магией.

Калеб с трудом поднялся на ноги. В какой-то момент коготь скарабео зацепил его лицо, оставив жестокую рану на лбу, пересекающую глаз, но он выжил, даже несмотря на то, что половина его лица превратилась в кровавое месиво. Прищурившись здоровым глазом, он протянул ей руку. Камария сжала другую руку практически до боли, и Алесса ухватилась за эту боль.

Она была настоящей. Боль означала, что она жива. Они все живы. В крепости полно живых людей, включая ее семью и тысячи других.

Непроницаемое полотно из когтей и крыльев, прежде укрывавшее все небо, превратилось в разрозненные кучки скарабео. Разъяренные чудовища обезумели от отчаяния, почувствовав свой неминуемый провал. Скарабео проиграют, так или иначе, но Алесса могла помешать им забрать еще больше жизней. Не позволить жукам добраться до города, где за измятыми металлическими ставнями прятались люди, стены домов которых дрожали, пока скарабео вгрызались в двери.

Алесса выстроила крепость вокруг убитой горем девушки, горюющей внутри нее, и повернулась к небу.

Ее борьбой руководили инстинкты. Две руки, еще две. Алесса двигалась среди своего отряда Фонте, собирая и накапливая силу, чтобы использовать как можно больше даров в каждом отдельном всплеске.

Крик боли, который ей не позволили испустить, выливался в оружие – ее сила превратилась в крещендо из ярости и горя, прорываясь на свободу тайфуном молний, огня и льда. Даже океан откликнулся, вздымая огромные волны и поглощая скарабео, стремясь утащить их в глубины.

Мало-помалу небо прояснялось. Звуки возвращались.

Чья-то рука отпустила ее руку. Следующая. Калеб упал и перекатился на спину, его грудь тяжело вздымалась.

Стоны и крики боли смешивались с торжествующими возгласами. Алесса обмякла, опустошенная и выжатая, отпустив дары.

Она рухнула на землю и накрыла тело Данте, защищая его после смерти так, как не смогла защитить при жизни. Руки блуждали по его шее, выискивая пульс, слабый вдох, любой признак жизни, но не было ничего. Ни трепета в кончиках пальцев, ни прикосновения теплого ветерка к ее ладони. Ничего.

Капитан поклонился ей, его покрытое шрамами лицо было влажным от крови и ихора скарабео. Он уверил ее, что солдаты способны закончить зачистку без нее.

Она моргнула, и Нина с Саидой подхватили ее под руки, спуская с Пика Финестры и провожая вверх по дороге в город.

Паника нахлынула на нее, и она вырвалась из рук, повернувшись, чтобы найти Данте.

Он не должен быть один. Они не могли оставить его одного.

– Его несут, – сообщила Нина, и у Алессы возникло странное ощущение, что Нина убеждала ее в этом уже не в первый раз. – Прямо за нами, видишь?

И действительно, за ними следовали двое солдат с носилками, которые придерживал Йозеф.

Городские ворота со скрипом отворились, и первая волна бригад по зачистке вышла из них, держа копья наготове и не боясь забодать любого оставшегося скарабео, затаившегося в тени. Мужчина, женщина за ним, потом еще один. Они смотрели на чистое голубое небо, на остальную часть пейзажа. Весь в шрамах и грязи, но Саверио все еще стоял.

Один за другим их взгляды с удивлением обращались к ней.

Алесса услышала, как объявила битву оконченной, как раздались радостные возгласы. Победные вопли, к которым она не могла не присоединиться. Крики радости и облегчения, такие далекие от агонии, разрывающей ее на части.

Люди расступались, пропуская изнеможенных спасителей, и она шла, глядя только перед собой, чувствуя позади присутствие Данте, ну или его отсутствие.

Гнев просачивался в пустоты, оставленные горем. Они были обязаны знать, кто их спас, – потому что это была не она.

Финестра остановилась посреди толпы.

– Вот ваш спаситель. Его звали… – Она взяла себя в руки. – Его звали Габриэль Данте Люченте.

Габриэль Данте Люченте. Дарованная Богом сила и непреходящий свет.

Алесса всхлипнула от смеха. Неудивительно, что он ей не сказал.

– Он верил в то, что он – чудовище, потому что мы его в этом убедили. Верил, что несет в мир только тьму, потому что мы повторяли ему, что тьма – это все, что у него есть. Но он был светом. И отдал все, чтобы спасти вас.

Данте отдал все, и она потеряла его.

Маленькая застенчивая рука легла на плечо Алессы. Нина. Слезы текли по ее залитому кровью лицу.

Затем Камария, прихрамывающая, но не отступающая.

Йозеф остановился, чтобы низко поклониться.

Чуть впереди с носилок взметнулась рука. Калеб.

Алесса завершила битву, сохранив жизни множеству Фонте.

Ее разбитая, пропитанная кровью армия друзей.

Вскоре она увидит свою семью и будет благодарна за то, что живы и они. Вспомнит, что мир – это нечто большее, чем один человек, и одна смерть не перечеркивает тысячи спасенных жизней. Почувствует, что выполнила свой долг. Но не сегодня.

Она велела мужчинам, что несли носилки, следовать за ней в храм.

– Ты ранена, Алесса, – тихо сообщила Нина, пока солдаты опускали тело Данте на алтарь. – Ты должна позволить врачам осмотреть тебя.

– Позволит, – отозвалась Камария. – Дай ей минутку.

Саида поманила Нину к себе.

– Давай, помоги мне поднять Камарию по лестнице.

Они ушли, сопровождаемые солдатами, и Алесса осталась в темноте.

Трижды она преклонила колени пред телами на алтаре.

На этот раз слезы пришли легко, но слезы, ставшие причиной его появления в Цитадели и поводом задержаться, не могли вернуть его обратно.

Промозглый холод пробирал до костей, но ей не было холодно, потому что она находилась в другом месте. В тепле, где под ногами шелестел горячий песок, а ее пальцы обхватывала мозолистая рука.

Алесса осторожно закрыла ему глаза. Он мог показаться спящим, если бы люди спали на камнях.

Или в одежде, пропитанной кровью.

Она провела пальцами по его рукам, таким холодным и жестким.

В одиночестве в безмолвном храме она опустилась на колени перед мужчиной, которого любила. Ни гроба, украшенного драгоценными камнями, ни бархатного ложа. Ни похорон, ни церковного хора. Смерть его была такая же, какой была большая часть его жизни, – одинокая и забытая.

Но она никогда не забудет.

Дрожащими руками Алесса сложила ладони чашечкой, словно в молитве, и склонила голову, давая волю слезам.

Люди снаружи нуждались в своей спасительнице, раненые и умирающие люди, заслуживающие благодарности и благословения, но она не могла оставить его, не доказав ему, что его любили и ценили при жизни.

Дар.

Она провела пальцами по его груди, и ее сердце билось достаточно сильно для них обоих.

Она не должна была даже надеяться.

Это было невозможно.

Однако Алесса провернула то же самое, что сделала для Хьюго: преклонила колени у алтаря последний раз и пустилась исследовать пустоту внутри себя.

Сначала ничего.

Затем – вспышка.

Отголосок дара Данте, фрагмент, который она украла, – нет, частица, которую он вручил ей, когда умер.

Медленно, осторожно она притянула силу глубже, ближе к той части себя, которую благословили боги.

Алесса собрала дар Данте.

И вернула его обратно.

Пятьдесят четыре

Piccola favilla gran fiamma seconda.

Маленькая искра разжигает великий огонь.

Облегчение.

Боль, шум, свет – все прекратилось. Битва испарилась, и Данте ничего не чувствовал.

Не потому, что его тело онемело, а потому, что он… отсутствовал.

У него не колотилось сердце, пульс не бился. Он узнал страх, распознал ментальный укол предупреждения, но не похожий на те, что были раньше. Глаз не было, так что черт бы его побрал, если бы он понимал, как умудрялся видеть свечение в темноте. Но он видел его. Везде. Теплый розовый свет сконцентрировался в одном месте, раздаваясь ему навстречу.

Что-то в этом свете пыталось успокоить его, но у него ничего не получалось.

Он двадцать лет за каждым чертовым углом ожидал смерти, снова и снова искушал богов, бросал им вызов, вынуждая наконец-то со всем покончить, и наконец умер. И он был взбешен.

Данте решил стать телохранителем Алессы. Взобраться на этот уродливый Пик. Исцелить ее своим даром, зная, что это убьет его. И он сделал бы это снова.

Но он даже не успел посмотреть, сработало ли? В порядке ли она? Выиграно ли сражение? Он в кои-то веки решил стать кем-то другим, а не эгоистичным мерзавцем и в награду получил световое шоу и головную боль без головы?

«Fanculo. К черту».

Данте не мог повернуться, чтобы найти источник звука, но это не имело значения – звук раздавался не за спиной. И не впереди. Если бы в этом месте вообще существовало направление. Звук находился внутри него. Возможно, и свет тоже. Или находились бы, будь в этом пространстве он, способный вместить хоть что-то.

Звук не являлся музыкой. Для его определения не находилось подходящего слова. Однако он нес смысл. Словно своеобразный иностранный язык, или, может, это и был язык в его первозданном виде. Miseria ladra[26], будь у него голова, она бы раскалывалась.

Смерть должна приносить облегчение, положить конец смертным страданиям.

А это все чушь собачья.

Если бы у него имелась в распоряжении целая вечность, чтобы слушать, тогда он понял бы, что пытался донести свет, вот только смерть не благословила его терпением.

«Я не говорю на языке цветов или музыки. – Направил он мысль в самую яркую часть светящегося… чем бы оно ни было. – Выбери язык, который я знаю, или прекращай. У меня выдался долгий день».

Эта чертовщина… смеялась? Безмолвно. Пузырь нежного веселья, лопающийся внутри него.

Данте мысленно нахмурился.

«Пожалуйста, скажи, что мы не станем тянуть вечно».

Что-то стало покалывать. Его… пальцы? Они материализовались перед его лицом. Его лицо! У него появилось лицо. И тело. Слава Богине.

Буквально.

– Ох, спасибо, – произнес он, проверяя свой голос. Звучал так же. – Богиня?

Пузырь веселья вернулся, более теплый и яркий, но не дал утвердительного ответа. По крайней мере, на этот раз ощущение возникло в груди, что к нему вернулась. А затем и одежда, которая не требовалась, но приветствовалась. Боги относились к наготе легкомысленно, но от старых привычек избавляться трудно.

– Так… вы Богиня? Или нет?

– Верно.

Он испытал знакомое чувство. Однако ответа на свой вопрос не получил. Это была и Богиня, и не Богиня. Забавно.

– Послушайте, не хочу показаться неблагодарным, но не могли бы вы сказать, сработало ли? С ней все в порядке?

Свет колебался, практически обретая форму, но рассыпаясь и мерцая, как свеча у приоткрытого окна.

Перед ним возник мираж женщины, высокой и худой, со светло-каштановыми волосами и теми же темными глазами, которые он видел, глядя в отражение зеркала.

– Мама?

Его мать – или Богиня, похожая на маму, – протянула ему руку, в ее глазах плескались любовь и сожаление одновременно.

Ничто не помешало Данте потянуться в ответ.

Его ладонь нащупала тепло там, где должна была находиться ее рука. Свет двинулся вверх, покалывая кожу, пронизывая насквозь и согревая изнутри. Первый прилив эмоций – гордости, любви, уверенности – оказался столь же приветливым, как и огонь в очаге после ледяного дождя, в котором он мог бы купаться вечно.

Но тепло обратилось в жар – обжигающий, потрескивающий, опаляющий – с оттенком глубокого сожаления о том, что ему не хватило времени поступить иначе. Самый быстрый способ показать то, что ему требовалось знать. И на ожидание времени не оставалось.

Его мать улыбнулась, но зрелища печальнее он никогда не видел.

Она исчезла, и его разум взорвался.

Ненасытный, мрачный океан, поглощающий берег, разрушающий городские стены, извергал чешуйчатых, клыкастых существ с когтями, похожими на косы. Облака пепла застилали небо над реками крови, а повсюду горели, горели, горели люди.

Мгновение, и тьма, ставшая плотью, возглавила атаку, сражаясь с армией…

Его пронзило осознание, и, когда его поглотил ад, из горла вырвался крик.

Пятьдесят пять

Chi mora mor, e chi camba cambe.

Погибающие – гибнут, живущие – живут.

Алесса склонила голову к неподвижной груди Данте, не обращая внимания на грязь, кровь и ихор скарабео, засохшие на его рубашке.

Спасение мира было такой ничтожной победой.

Зажмурив глаза, она пыталась запечатлеть в памяти все, что у нее от него осталось. Как улыбались его темные глаза, даже когда губы не растягивались в улыбке. Как он смотрел на нее, словно отчаянно хотел прекратить, но не мог оторвать глаз. Какой защищенной и желанной она себя чувствовала в его объятиях. И как ей нравилось, когда он называл ее…

– Luce mia.

Алесса вздернула голову.

Затравленный взгляд Данте встретился с ее.

Она моргнула, но иллюзия не растворилась. Кожа на его лице натянулась от боли, но он был жив.

– Данте. – Она коснулась его щеки, и он резко вдохнул.

Отдернув руку, Алесса вскочила на ноги и бросилась в коридор, зовя на помощь.

Медики ворвались в храм, и она отступила. Она пережила войну, умудрившись не выплеснуть содержимое желудка наружу, но, когда Данте закричал, оскалив зубы в гримасе агонии, к ее горлу подступил кислый ком.

Он был жив. Жив. Слово превратилось в песнопение, а затем в молитву.

Медики тыкали, щупали и перевязывали Данте в течение нескольких часов, прежде чем погрузить на каталку и направить в пункт оказания помощи в Цитадели, но он был жив.

Чуть не истек кровью по дороге, но к восходу солнца – или закату, она, честно говоря, потерялась во времени, – ей сказали, что он стабилен.

Стабилен.

Алесса никогда не забудет звуки и запахи раненых и умирающих солдат. Ее битва войдет в историю как одна из самых коротких, но с довольно-таки колоссальными потерями, – но раненые были слишком растеряны от боли, чтобы заботиться о своем месте в истории.

Алесса пыталась сесть рядом с Данте, но он постоянно открывал глаза, бормотал что-то о говорящих тенях и воспоминаниях из будущего, казался настолько расстроенным ее непониманием, что, когда медсестра предложила ей уйти, чтобы он отдохнул, она послушалась.

Страдал не только Данте. Алесса обходила бескрайние ряды раненых солдат, останавливаясь, чтобы выразить благодарность и выслушать их молитвы, после чего разносила воду, бульон и бинты. Звала лекарей, если возникало чувство, что пострадавших можно спасти, и принимала последние слова, если других вариантов не оставалось.

Она уже начала думать, что разучилась молиться, но молилась с сотнями, и каждое ее слово было искренним.

«Защити их, Богиня, проводи домой в целости и сохранности. При жизни смертной или в покое вечном неси их в объятиях своих нежных и освещай любовью путь».

Финестра выполнила свой долг, а они выполнили свой.

Несмотря на потрясенные лица, Алесса старалась быть полезной любым возможным способом, пока час тянулся за часом.

Она промокала лоб солдата влажной тряпкой, когда ее окликнул тихий голос.

– Вы кому-то нужны в отделении интенсивной терапии, – произнесла медсестра, которая выглядела недостаточно взрослой для такой ответственной задачи.

Алесса поспешила в зону, отведенную для самых тяжелых случаев, пока ее сердце билось где-то в горле. Раны Данте были невероятно ужасными, но она видела, как он исцелялся…

– Адрик? – удивилась она, пораженная видом курчавой белокурой головы рядом с кроватью Данте.

Адрик находился поблизости и ухаживал за больными. Он работал помощником аптекаря. И являлся ее братом. Конечно, он пришел бы.

Адрик поднялся.

– Я принес лучшие имеющиеся обезболивающие, но он не примет их, пока не поговорит с тобой.

Данте лежал с открытыми глазами, но он смотрел в небо, а не на нее. Его лицо побледнело, челюсть была стиснута, а руки – сжаты в кулаки.

Он моргнул, и девушка выдохнула.

Адрик притянул ее в объятия и, крепко сжав, оторвал от земли.

– У тебя получилось, младшая сестренка.

– Отпусти меня, дурак. – Она легонько хлопнула его по спине. – Я все еще опасна. И ради Богини, ты на две минуты меня старше. Хватит нести чушь о младшей сестре.

Адрик рассмеялся и поставил ее обратно.

– Не хочу, чтобы ты зазналась только потому, что спасла всех. А теперь скажи этому прекрасному демону принять чертово лекарство, ладно? Он куда упрямее тебя.

Алесса опустилась на колени, стягивая одну перчатку.

– Данте… – Все его тело содрогнулось, когда она нашла его ладонь. – Прости, – выдохнула и отстранилась, неловко пытаясь снова натянуть перчатку. Девушка тихо выругалась. Конечно, он был слишком слаб, чтобы вытерпеть ее прикосновения. – Ты не примешь лекарство, пока не скажешь мне кое-что, да? – спросила, улыбаясь сквозь слезы. – Так говори. И тогда я волью его тебе в глотку.

– Кролло, – прохрипел Данте. Слеза скатилась из уголка глаза, и Алессе пришлось бороться с желанием смахнуть ее. – Он не закончил. Я видел… слышал… – Он остановился, чтобы сделать короткий, прерывистый вдох. – Все взаимосвязано. Твоя сила. Конец. Ничего не кончено.

Она шикнула на него.

– Но пока кончено, да?

Напряженный, болезненный кивок.

– Тогда отдохни немного и исцеляйся. И ради Богини, Данте, прими лекарство.

Адрик отмерил дозу и помог Данте приподнять голову, чтобы проглотить жидкость. Алесса подозвала ближайшего медика.

– Вы знаете, кто он, верно? – осведомилась она, бросая вызов женщине средних лет в очках и провоцируя ее развязать конфликт в связи с личностью Данте.

Женщина кивнула, сдвинув брови на переносице.

– Знаю и с радостью послушаю, чему вы стали свидетелями. А что касается его состояния, то он стабилен, но улучшений пока нет. Однако в подобных ситуациях требуется время.

– Но хоть какое-то улучшение вы заметили, верно? – уточнила Алесса. – Небольшие порезы заживают, синяки исчезают?

После настолько тяжелых травм каждый человек по несколько дней или даже недель находился на грани жизни и смерти. Вот только гиотте к их числу не относились.

– Боюсь, что нет, Финестра. Более того, у него случилось небольшое ухудшение, но мы успели до того, как стало слишком поздно.

Алесса нахмурилась. Еще слишком рано. И он воскрес из мертвых. Многовато для одного человека. Ухватиться было не за что, но она цеплялась за этот лучик надежды.

Пятьдесят шесть

Tutto sapere è niente sapere.

Знать все – значит не знать ничего.

– Porca troia[27], – резко проснувшись, выругался Данте. Только так он последние дни и просыпался.

Каждый раз закрывая глаза, он умирал снова и снова, а каждый раз открывая их, ощущал, будто возрождается из огня.

Спал он, бодрствовал – значения не имело. Облегчения не наступало.

Непрекращающийся шум действовал на нервы. Затрудненное дыхание, тихие стоны, низкие голоса. Еще один день на этой койке, вдыхая дезинфицирующее средство и просыпаясь от терзаний других людей, способен его прикончить.

– Puttana la miseria[28], – процедил он сквозь стиснутые зубы.

Доктор Агостино бросила на него хмурый взгляд.

– Mi scusi[29], – ответил Данте, только наполовину язвительно. Другие пациенты каждый чертов день выражались куда хуже, а она злилась только на него?

Он не чувствовал боли, он был само воплощение боли. Каждый волосок на голове болел. Но он откладывал это слишком долго. Подавив очередной стон, он сел.

Алесса притягивала его взгляд, как магнит. Она сидела на раскладушке на другом конце комнаты, и стоило ей его увидеть, как засияла от радости.

Вскочила, извинилась и поспешила к нему, оставив солдата, с которым разговаривала, пялиться в спину. Данте подавил улыбку. Она постоянно так делала и даже не замечала. Мчалась от одного человека к другому, перескакивала с мысли на мысль и понятия не имела, что кто-то может за ней не поспевать.

– Как ты себя чувствуешь? – Девушка опустилась на колени рядом с кроватью и взяла за руку, шелковыми перчатками коснувшись обнаженной кожи.

– Сними их, – попросил он мягко.

Ее глаза – сегодня скорее зеленые, чем карие, – округлились, а длинные ресницы затрепетали.

– Позже. Ты восстанавливаешься и…

– Пожалуйста, – взмолился он. – Сними их.

Алесса побледнела. Сняла дрожащими руками перчатки и провела пальцами по тыльной стороне его ладони.

Его мышцы напряглись. Он прикусил губу. Che palle[30].

Алесса вскочила на ноги, смаргивая слезы.

– Слишком рано. Тебе нужно больше времени, чтобы исцелиться. Я собираюсь найти Адрика и Йозефа. Они обещали помочь тебе подняться по лестнице, а доктор говорит, что ты готов… – Она, так и не договорив, унеслась прочь.

Данте откинул голову, прислонившись к каменной стене, и уставился на металлическую плетеную фигуру, висящую над внутренним двором.

Нет смысла отрицать это.

Ему не становилось хуже, но и лучше тоже. По крайней мере, не быстрее, чем кому-либо другому.

Медсестра шагнула к нему с миской чего-то дымящегося, на ее лице сияла улыбка, на которую он ответить не мог.

Они обращались с ним как с нормальным человеком, и сначала он предположил, что они не знают. Но все знали. Черт возьми, они ссорились из-за того, кто будет ухаживать за Фонте Гиотте. Его губы скривились от этого словосочетания.

Они знали, кто он такой.

Или, по крайней мере, кем он был.

Пятьдесят семь

Traduttore, traditore.

Переводчик – предатель.

Спустя месяц после Диворандо Алесса наблюдала, как Калеб и Данте помогали друг другу встать, покачиваясь на ногах, пока не обрели равновесие. В бинтах и свободных одеяниях они выглядели как пара пьяных пиратов, потерявших штаны.

Данте поймал взгляд Алессы и слишком быстро ответ глаза в сторону.

Вдохнув через нос, она подавила возникающее в последнее время желание встряхнуть его.

Ее чувства не изменились. Стали только крепче, но гордость Данте пострадала сильнее, чем его тело, а демоны отказывались даровать ему покой, нашептывая угрозы или обещания, которыми он ни с кем не делился.

Возможно, время не в силах залечить раны, но ничего другого она предложить не могла.

Калеб клонился, хватаясь за воздух, чтобы ухватиться за поручень, и Алесса, готовая помочь, подскочила на ноги. Данте придержал его прежде, чем она успела подбежать, и двое мужчин собрались с духом и начали двигаться.

Другие Фонте и раненые солдаты вернулись в свои дома для восстановления сил, но Калеб утверждал, что слишком привык к роскоши Цитадели, чтобы отказаться от нее, к тому же технически считался официальным Фонте Алессы.

У Данте же не было дома. Поэтому они остались.

Калеб мастерил из бинтов шляпы и требовал от медсестры говорить ему, что он красивее Данте. Театрально жаловался на слишком густой суп или слишком сладкие пирожные, пока ему не приносили что-нибудь другое, и тогда он съедал свою порцию и начинал воровать с нетронутого подноса Данте, который приходил в бешенство и съедал тому что-нибудь назло.

Калеб творил глупости не вопреки взглядам Данте, а именно ради них. Данте требовалось отвлечься, и Калеб с радостью ему помогал.

Что еще важнее, Калеб через оскорбления предложил своего рода поддержку, в которой Данте нуждался, пусть Алесса и не понимала, в чем заключалась ее суть. Избранный для нее Фонте и ее избранная любовь днями напролет расстраивали физиотерапевтов и медсестер, которые подвергали их физическим нагрузкам и следили за их выздоровлением, и терзали друг друга причудливым соревнованием: они желали понять, кто креативнее сможет облечь свои страдания в ругательства.

Данте, знающий несколько языков, обычно побеждал.

Слава Богине, она едва ли притронулась к нему, когда он распахнул глаза на алтаре.

Задержи она руку на его коже дольше, и он мог бы умереть снова.

Когда он потратил последние остатки целительной силы, чтобы спасти ее, Данте, покидая мир смертных, забрал большую часть своего дара с собой. Последняя частица, эхо дара, перешла к ней уже после его смерти, который Алесса использовала – с небольшой помощью Богини, – чтобы вернуть к жизни тело. Но его сила не вернулась с ним.

Проглотив комок в горле, девушка заметила, как Калеб сделал неуверенный шаг, и прокричала несколько поддразнивающих слов поддержки. Он застонал и изобрел новое ругательство, вызвав у медсестры приступ хихиканья.

Наблюдая за Данте, опирающимся на изголовье ее кровати и погруженным в свои мысли, Алесса заставила жар в горле утихнуть.

Он был жив.

Она не могла к нему прикоснуться – по крайней мере, временно, – но он был жив.

Только это и имело значение.

Медсестра что-то сказала Данте, и он покачал головой, стиснув зубы.

Алесса поймала взгляд Калеба, и тот прикрыл лоб тыльной стороной ладони, изображая преувеличенный обморок.

– Смилуйся! Сестра, этот гиотте пытается меня убить! Дай мне передохнуть, зверюга!

Данте спрятал полуулыбку, когда Калеб принял помощь медсестры и, прихрамывая, вышел из палаты.

Он опустился на диван с гримасой боли и откинул голову на спинку со вздохом облегчения.

– Могу я тебе что-нибудь принести? – спросила Алесса.

– Нет, просто иди сюда, – пробормотал Данте. – Обещаю, буду держать руки при себе.

Алесса проверила, чтобы между ее перчатками и рукавами не торчало кожи, и после этого подошла.

– Я это уже слышала.

Когда она проходила мимо открытых балконных дверей, толпа внизу весело заголосила. Люди ежедневно собирались на площади, надеясь мельком увидеть своих спасителей на балконе, поэтому Алесса заставляла себя выходить к ним каждым утром и вечером, в то время как Калеб радовался и настаивал, чтобы его чаще подкатывали к окну и он мог помахать своим сторонникам.

Данте всегда отказывался. Он не понимал, каково это – быть прославленным или любимым. Еще один момент, который требует времени.

Она свернулась калачиком рядом с ним, заметив под его глазами залегшие от усталости темные круги.

– Тебе снова приснился сон.

На его лицо опустилась тень.

– Я не уверен, что это сны.

– В смысле? – нахмурилась Алесса.

– Думаю, она пытается мне что-то сказать.

– Она?

– Богиня. Моя мама? Кем бы она ни была. Она гордилась мной, как будто я наконец стал тем, кем должен был, или что-то в этом роде. Но она четко дала понять, что я не закончил. – Данте уставился в потолок. – Чем больше проходит времени, тем меньше я уверен в том, что видел… слышал… не знаю, как это назвать. Но она пыталась помочь нам, предоставить ключ к разгадке.

Алесса, не снимая перчаток, убрала темный локон с его виска.

Данте наклонился к ее ладони, и его губы скользнули по шелку.

– Думаю, она хочет, чтобы я нашел Целительный Фонтан.

Алесса села.

– Он существует? Тогда я отправляюсь прямо сейчас и принесу тебе воды. Ты исцелишься. Может, снова станешь…

– Нет. – Он покачал головой. – Сомневаюсь, что это так работает.

– Почему нет? Мне все равно, как далеко придется зайти, но я сделаю это. Ты исцелился бы, и твоя сила восстановилась бы тоже. А если ты прав и Кролло планирует что-то ужасное, нам пригодится эта вода для войск.

– Я думаю, это она и пыталась донести. Что нужно найти его до того, как Кролло нашлет то, что планирует.

– Хорошо, тогда где он? На Саверио?

Он закрыл глаза.

– Уже нет.

– Уже? – Ее кожу головы покалывало. – Данте, как можно переместить родник?

– Это не родник.

Она скорчила гримасу.

– Я не очень хорошо знаю древний язык, но знаю эту часть. Ha dato loro una fonte di guarigione. Она даровала им целительный фонтан.

– У тебя все еще ужасный акцент. – Данте слегка улыбнулся. – E quando arrivò il momento della battaglia, i combattenti sarebbero stati forti, poiché ha dato loro una fonte della guarigione[31]. Речь может идти и о фонтане, но другой перевод una fonte – «неиссякаемый» или «источник».

Алесса шептала слова про себя, примеряя их с новым смыслом, который он предложил:

«И когда начнется сражение, бойцы будут сильны как никогда, потому что она даровала им… целительный источник».

Она замерла.

– Ты говоришь, что третий дар Богини больше не на Саверио, потому что…

Данте закрыл глаза.

– Потому что мы их изгнали.

У нее перехватило дыхание.

Чтобы пережить ужас, который запланировал для них Кролло, им нужна была армия практически непобедимых солдат.

Но сначала они должны были их найти.

Благодарности

Я всегда рассказывала истории и только несколько лет назад попыталась их записать. Видите ли, «истинные» писатели всегда казались мне тихими, одинокими душами, а я… не такая. И все же, когда решилась стать писателем – или поняла, что решилась, потому что, по всей видимости, в курсе были все, кроме меня, моя жизнь пополнилась удивительными людьми. Я могла бы исписать сотню страниц, пытаясь выразить свою благодарность, и все равно не хватило бы места, поэтому попытаюсь быть (в некоторой степени) краткой.

Во-первых, вечная благодарность моему агенту Челси Эберли, которая является величайшим чемпионом, о котором может только мечтать писатель. Спасибо тебе за веру в эту книгу и в меня, за твой энтузиазм, наставления и ежедневное великолепие.

Вики Лейм, выдающемуся редактору. Работа с тобой была похожа на мечту, ставшую явью. Спасибо за то, что увидела, какой может стать эта книга, за неустанную работу в попытках довести ее до финала и за то, что включила меня в невероятный коллектив авторов.

Благодарю всех сотрудников «Вэнсдэй Букс», как прежних, так и нынешних: Дженни Конвей, Анжелику Чонг и Ванессу Агирре – за ваше терпение, доброту и внимание к деталям, которые позволяли мне (в основном!) уложиться в срок, несмотря на бесконечные вопросы и то, что я вечно забывала нажать «ответить всем». Клянусь, в конце концов я разберусь с этим.

Мишель Макмиллиан, Мелани Сандерс, Лена Шехтер, Энн Ньюгарден, Меган Харрингтон, Алексис Нойвиль и Брант Джейнвэй – спасибо за тяжелую работу за кулисами. Рис Дэвис, благодарю тебя за создание таких прекрасных карт. И особая благодарность Керри Резник и Ольге Грлич за разработку невероятной обложки и Кеми Май за воплощение ее в жизнь. Я в восторге.

Я и мечтать не могла о лучшей издательской команде, чем «Сент-Мартин Пресс» и «Вэнсдей Букс», – для меня было честью работать с вами.

Моя глубочайшая благодарность партнерам по критике, друзьям, специалистам и настоящим читателям, которые сделали все возможное, чтобы оправдать такое большое количество персонажей, включая, но не ограничиваясь: Клаудию Джуффриде, Эми Акосте, Ане Тиллар, Иори Кусано, Анонима. Иртефа Бинте-Фарид получает дополнительные очки дружбы за прочтение всей книги за ночь. Надеюсь, я заставила тебя гордиться.

Рон Харрис, Кристи Смелтцер, Меган Манцано и все-все-все в «Винтер Хаус», спасибо, что заметили мой потенциал раньше, чем я о нем догадалась. Тейлор Харрис, мой местный приятель по дебюту, ты глянь на нас! Элис, Наоми, Кристин, Джесс, Меган, Че Ён, все мои терпеливые друзья и члены семьи, благодарю за то, что слушали мою болтовню о книге. Отум Ингрем, спасибо, что научила меня (и, соответственно, Алессу) невинно вставлять намеки в любой разговор.

Элиза, Мелоди, Райан, Брук, Джефф, Эмили, Кристин, Эрин и остальные участники команды «Без оправданий», благодарю вас за прочтение первых черновиков, невзирая на мои ужасные первые попытки. Особая благодарность Лайле Лоулесс за анализ всех конспектов. Марджи Фьюстон, ты спасительница моей жизни, и продолжение появилось только благодаря тебе. Спасибо, что была ангелом (дьяволом? дьявольским ангелом?) на моем плече.

Несмотря на извилистые тропы, разочарования и забракованные рукописи, мой путь к изданию был устлан волшебными благодарностями феям-крестным: Бренде Дрейк и Алексе Донн, сообществам «Пич Ворс» и группам авторов-наставников. А также моим непосредственным наставникам: Молли Э. Ли и Джейми Краковер.

Класс «Пич Ворс» 2017 года, вы навсегда покорили мое сердце. Кайли Шахте, Джейд Лорен, Ипуна Блэк, Джули Кристенсен и многие другие, спасибо за то, что подобрали меня, когда я думала, что никогда до таких вершин не доберусь, и за то, что громче всех радовались, когда у меня получилось. Особенная благодарность Шелби Махурин за приободряющие речи и вдохновение; за то, что я все-таки написала книгу, которую хотела прочитать сама.

Мои дорогие друзья, Раджани ЛаРокка и Андреа Контос, я рада, что писательство привело меня к вам. Анна Рей Мерсье, моя писательская родственная душа, партнер по подкастам и самый терпеливый критик на планете, благодарю-благодарю-благодарю. За все.

Айана Грей, Лорен Блэквуд и Натали Краун: я никогда не думала, что заведу новых друзей во время локдауна, но рада, что мы обрели друг друга. Лисса Миа Смит и Софи Кларк, было приятно стать вашей наставницей, а впоследствии и подругой.

Тамора Пирс, Эль Козимано, Сара Гленн Марш, Ханна Уиттен, Линдалл Клипстоун, Лорен Блэквуд, Айана Грей и Эллисон Сафт, от всего сердца благодарю вас за то, что нашли время прочитать мою книгу и высказали такую щедрую похвалу. Я буду лелеять ее вечно. Спасибо писателям, читателям и книготорговцам, которые разделили мой энтузиазм, и спасибо от всей души за любовь к Алессе и Данте.

Grazie mille [32] Монике, Эмме и Дилетте. Спасибо за то, что вдохновили меня, одолжили свои имена, поправляли мой итальянский, когда я случайно его искажала, и прощали, когда коверкала его нарочно. Эта книга абсолютно точно не существовала бы без вас. Данте повезло называть вас семьей, как и мне.

Все это стало бы невозможным без моих потрясающих родителей. Мамы, которая передала мне свою любовь к словам и стремление идеально их изложить и которая до сих пор отважно старается научить меня правилам итальянской грамматики и правильной расстановке запятых. И отца, который научил меня любить ромкомы, спекулятивную беллетристику и фильмы-катастрофы. Я стала той, кто я есть, а эта книга – такой только благодаря вам.

Благодарю моего мужа Брайана, самого прагматичного человека, которого я знаю, за то, что решил непоколебимо верить и в меня, и в мою несбыточную мечту. Это значит для меня все. Брак с автором, вероятно, должен приносить некоторые приятные преимущества, но, увы, все, что получаешь, – это упоминание имени в благодарностях, заброшенное домашнее хозяйство и постоянные вопросы людей, прототипом какого персонажа стал ты; и мою любовь.

И наконец, дети. Спасибо вам за объятия и обсуждение идей; за то, что были лучшей поддержкой на свете, и, что куда важнее, за то, какие вы у меня замечательные. Вы – мой свет.

Примечания

1

Canto della Dea (итал.) – «Песня богини».

2

Пьяцца – в Италии: площадь или открытое пространство, окруженное строениями.

3

Бискотто – итальянское хрустящее печенье, которое часто пекут с миндалем.

4

Бо – длинный посох из дерева или бамбука, используется в боевых искусствах в качестве оружия.

5

Источник исцеления, целительный источник (итал.).

6

Свет души моей (итал.).

7

Верхние (парные) челюсти ротового аппарата членистоногих.

8

Цитата Тита Ливия, древнеримского историка: «Промедление опасно».

9

К оружию, встать в боевую позицию (итал.).

10

Да, засранец (итал.).

11

Осел (итал.).

12

По буфету (итал.).

13

«Дареному коню в зубы не смотрят», или буквально «Просящий не выбирает» (итал.).

14

6 дюймов – примерно 15 сантиметров.

15

Мелкая (итал.).

16

Пастичерия – традиционная итальянская пекарня.

17

Для моего света (итал.).

18

Спасибо (итал.).

19

Термин, обозначающий в изобразительном искусстве мягкость моделировки, плавность тональных переходов, расплывчатость, размытость контуров.

20

С итал. «противовес». Прием изображения фигуры человека в искусстве, при котором положение одной части тела контрастно противопоставлено положению другой части.

21

Да пошел ты (итал.).

22

Вид сыра.

23

Розоголла – сиропный южно-азиатский десерт, готовится из шаровидных пельменей из чхены (индийского творога) и манного теста, приготовленных в легком сахарном сиропе.

24

Кьяккере – итальянское хрустящее печенье, часто готовится на карнавалах.

25

Божественное окно (итал.).

26

Черт подери (итал.).

27

Твою мать (итал.).

28

Жалкая сучка (итал.).

29

Извините (итал.).

30

Отстой (итал.).

31

И когда начнется сражение, бойцы будут сильны как никогда, потому что она даровала им целительный источник (итал.).

32

Большое спасибо (итал.).

Content

Эмили Тьед
Эта жестокая грация

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

Сорок четыре

Сорок пять

Сорок шесть

Сорок семь

Сорок восемь

Сорок девять

Пятьдесят

Пятьдесят один

Пятьдесят два

Пятьдесят три

Пятьдесят четыре

Пятьдесят пять

Пятьдесят шесть

Пятьдесят семь

Благодарности

Примечания