Николай Свечин

В отсутствие начальства

© Свечин Н., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Автор благодарит Юрия Шорина за помощь в исправлении исторических неточностей.

Глава 1. Бегство из Лемберга

Штабс-капитан Павел Лыков-Нефедьев сидел на стопке газет и старался не шевелиться. Самое время было вспомнить уроки отца, умевшего часами обходиться без движения… Папаша не смог воспитать из отпрыска такого же пластуна, как он сам. Но кое-какие навыки привил. Теперь Павлу пришлось их вспомнить – впервые в жизни.

Штабс-капитан должен был встретиться на Лычаковском кладбище в Лемберге[1] с агентом-маршрутником и получить от него очень важное донесение. Подпоручик Яцевич, офицер разведывательного отделения штаба Варшавского военного округа, вез сведения о польской организации «Союз активной борьбы». Его создал небезызвестный Иозеф Пилсудский, вождь ППС – Польской социалистической партии, ставящей целью обретение Польшей независимости. Одновременно с союзом учредили Польскую военную казну – секретный фонд для финансирования повстанческого движения. Пилсудский договорился с австрийской разведкой о сотрудничестве. Австрийцы предложили полякам организовать в Галиции и Малой Польше целую сеть стрелковых союзов по образцу тирольских. Это была замаскированная форма военного обучения поляков как ядра их будущей армии. Военное министерство выдало стрелкам оружие, патроны, даже взрывчатку, а еще серьезную сумму денег. Все это крайне интересовало русскую разведку, но ее дела в Австрии трещали по швам. Эвиденцбюро[2] раскрыло шпионскую сеть, созданную русским военным агентом в Вене полковником Здановичем.

Неделю назад, в первых числах марта 1913 года, Зданович был вынужден спешно уехать в Петербург. Оба его нелегальных помощника, Беран и Хашек, с которыми Павел тесно общался, были арестованы контрразведкой. Следом схватили группу Чедомила Яндрича. Этот обер-лейтенант, слушатель военной школы и подающий надежды офицер, был завербован еще предшественником Здановича полковником Марченко. Он привлек к секретной службе двух лейтенантов: своего брата Александра и его приятеля Якова, а также отставного полицейского Юлиуса Петрича, железнодорожного служащего Флориана Линдера и фельдфебеля Артура Итукуша. Резидентура успешно работала два года, и ее провал был сильным ударом для Огенквара[3].

Штабс-капитан Лыков-Нефедьев неделю катался по Королевству Галиции и Лодомерии[4]. Он выдавал себя за офицера, который вышел в запас и теперь ищет место управляющего. На самом деле разведчик инспектировал свою агентуру на правах помощника делопроизводителя австрийского отделения Огенквара. Сам делопроизводитель, полковник Самойло, уже не рисковал посещать империю Габсбургов, где был хорошо известен чинам Эвиденцбюро. Теперь, после провала группы Яндрича, было бы правильно свернуть инспекцию и спешно драпать на восток. Но штабс-капитану было жалко терять донесение о галицийских поляках. Он надеялся, что до его маршрутника контрразведка не добралась. Кроме того, вчера на проверке подпоручик дал сразу два знака. Он шел мимо Арсенала, держа в левой руке папиросу. Тем самым сообщая, что донесение передано им по каналу «Монастырь». А на углу агент остановился и почесал затылок, словно размышляя, пойти ему налево или направо. Павел наблюдал за ним из кофейни и сразу насторожился. Помедлив, Яцевич шагнул налево. Это был сигнал о том, что он желает личной встречи с начальством. Следовательно, имеет сказать что-то важное… Такая встреча допускалась в исключительных случаях и была небезопасна, поэтому приходилось принимать самые серьезные меры предосторожности. Павел в тот же день истоптал Лычаковское кладбище и изучил место встречи с агентом. Она должна была состояться возле могилы Антония Езёранского, бывшего полковником польских инсургентов во время восстания 1863 года. Место выбрали удачно: тихая аллея, вокруг густо росли высокие старые деревья, много было и низкого кустарника…

Штабс-капитан сначала решил спрятаться в десяти саженях от надгробия, под сенью приземистой туи. Если нырнуть туда и затаиться, то разглядеть спрятавшегося невозможно. Но, пройдя раз-другой по аллее, разведчик передумал. Наискосок от нужной могилы стояла старая каплица, венчавшая склеп польского рода Дзевятловских-Гинтовт. В нем, судя по надписям, лежало три поколения панов. Крепкое строение, вокруг ухоженные клумбы, вход перегорожен тяжелой дверью с большим висячим замком на цепи. Спрячься в каплице, и тебя никто не увидит, а ты разглядишь любого. Но как туда попасть? Сломать замок можно, но это заметят. Отпереть отмычкой? Была бы она… А если разогнуть звено цепи?

Лыков-Нефедьев постоял перед склепом, словно отдавая дань памяти покойным, быстро осмотрел преграду и принял решение. Возиться с цепью он передумал. Тяжелая дверь с зарешеченным маленьким окном весила на вид не меньше десяти пудов. Если снять ее с петель, чего никто не ожидает, можно протиснуться внутрь и подвесить железо обратно. Замок на месте, вид у него запущенный – давно никто не отпирал. Австриякам и в голову не придет такой фокус, требующий от человека огромной силы и ловкости. Только надо пролезть в каплицу рано утром, за четыре часа до встречи. Если контрразведка оцепит кладбище, то не настолько заранее, а за час-полтора, иначе филеры будут бросаться в глаза.

Штабс-капитан так и сделал. Теперь он сидел, укрытый темнотой склепа, и поглядывал на аллею. Убежище ему нравилось, но мартовская сырость… Так и простыть легко! Павлука вынужден был время от времени подниматься с газет и делать гимнастику. Когда на кладбище придут люди, уже не попляшешь и придется греться коньяком из фляги. Ну-ну…

Вдруг в конце аллеи появилась темная фигура. Неужели Яцевич тоже пришел пораньше, делает рекогносцировку? Разумно, но и опасно – можно примелькаться, навлечь на себя подозрение служителей. Лычаковское кладбище огромно, затеряться здесь легко, но всему есть мера. Разведчик всмотрелся – и отшатнулся внутрь склепа. По аллее шел к каплице капитан Рыбак!

В свое время бывший военный агент в Вене Марченко сумел достать списки офицеров Эвиденцбюро с описанием их внешности. Павлука заучил приметы тех, кто работал против России, наизусть. Полковник Николас Вауде де Воло, майор Виктор Джезисски, капитан Джулиус Риттер Мальчевски фон Торнау… Все владеют русским, неоднократно посещали империю с секретными заданиями. Юзеф Рыбак, начальник краковского центра, был лучшим из них. Умный, честолюбивый, знает четыре языка, бывал в Киеве и Варшаве. По наружности жуир и весельчак, а на самом деле серьезный противник. Это точно был он! Светлые волосы при черных бровях и усах, в духе лермонтовского Печорина, и кривые ноги кавалериста.

Лыков-Нефедьев сразу понял, как он влип. Кривоногий здесь не случайно. Подпоручик Яцевич тоже провален и ведет за собой хвост. Как же австрияки узнали, где именно состоится встреча? Неужели они читают наши шифры? Хорошо, что меры предосторожности были предприняты заранее. Хотелось надеяться, что топтуны не заметили, как Павел в утренних сумерках махнул через забор со стороны университетского ботанического сада. Место там было безлюдное, густо заросшее грабами – бывший парк Цетнеровка. До каплицы разведчик шел крадучись и никого не встретил. Калитку снял мигом, спрятался и вернул железяку на место. Петли, правда, взвизгнули в тишине, но смазывать их он поостерегся: вдруг заметят? Теперь оставалось таиться и ждать, в надежде, что его не обнаружат.

Черноусый капитан прошелся взад-вперед и вскоре исчез. Но с этого момента аллея уже находилась под наблюдением. Разведчик услышал шаги слева. Крепкий дядя подошел к каплице и тщательно осмотрел замок. Вскоре справа появился второй и начал всматриваться в щели решетки. Укрытый за выступом Павлука унимал пульс. Сердце стучало так, что казалось, его могли услышать снаружи. Пять лет крепости! Именно столько полагалось шпионам по имперскому закону. И это еще что… Кроация-Славония, а также Босния с Герцеговиной имели свои собственные законы, и по ним за шпионаж вешали.

Агенты проверили каплицу, заглянули под все окрестные кусты, успокоились и попрятались. Вокруг снова стало тихо. До появления маршрутника оставалось еще больше часа, но Павел провел его как на иголках. Холод и сырость донимали штабс-капитана все сильнее, но о гимнастике думать уже не приходилось. Единственное, что себе позволил, – это напрягать и расслаблять мышцы рук и плечевого пояса в статике, без движения, по методу циркового борца Ивана Засса. Побоялся он и хлебнуть из фляжки. Вдруг филер стоит за стенкой и услышит шум? Да и пить теперь было опасно, требовалась ясная голова. В ней билась только одна мысль: как же они проведали? Засада заняла позиции заранее, значит, место и время враг знал!

Наконец сквозь прутья решетки Лыков-Нефедьев увидел агента. Тот явился в переходном[5] пальто бордового цвета и в шляпе с блестевшей на солнце серебряной лентой. М-да… Халамидник, мысленно обозвал подчиненного Павел любимым ругательством Азвестопуло. Догадался же так вырядиться на конспиративную встречу. Теперь он пропал – австрияки своего не упустят…[6]

Между тем подпоручик остановился возле нужной могилы и не спеша закурил. При этом папиросу он опять держал в левой руке, а правую сунул в карман. На всякий случай повторял сигнал закладки… Русские старались не передавать секретные бумаги друг другу на встрече, а только показывали, где их потом нужно взять. Если бы Яцевич послал пакет до востребования на центральный почтамт Лемберга, он держал бы курево в правой руке. И тогда забрать донесение уже нельзя – схватят в момент приема… А так следовало, что бумаги ушли по запасному варианту и есть шанс получить их. «Почтовый ящик» находился в монастыре бенедиктинок на Вечевой площади. Уже десять лет сестры содержали у себя школу для девочек. Учитель этой школы, русин по национальности (и католик!), работал на русскую разведку. Почту ему передавали тайком во время служб специально нанятые женщины. Они получали за свои услуги хорошую плату и считали, что помогают контрабандистам. Четыре или пять пронырливых теток шли клином, своими телами закрывая от чужих взоров подругу с пакетом. Филерам было почти невозможно отследить момент передачи почты в тесном пространстве костела.

Шансы есть, повторил про себя штабс-капитан. Надо только выбраться отсюда незамеченным, а делать это при свете дня рискованно. И он, дождавшись, когда маршрутник ушел, опять присел на газеты в дальнем углу.

Потянулось длительное ожидание. Еще около часа по аллее шныряли филеры, вглядываясь в лица прохожих. Затем они исчезли, что вовсе не означало, что Павлуке можно выходить. Ему пришлось ждать темноты и дважды справить малую нужду в склепе… Хотя склеп был католический, православному русскому было очень неловко, да куда денешься?

В сумерках, также через ботанический сад, он выбрался в город и укрылся на съемной квартире. Хвоста за ним не было, либо разведчика вели очень опытные наружники. На всякий случай штабс-капитан проверился через кавярну[7] пана Володзимежа возле часовни Боимов, где всегда толпились люди, а три выхода помогали скрыться незаметно.

Квартира находилась у Губернаторских валов. Небогатый отставник, ищущий места, не мог позволить себе большие траты, потому приют выбрал скромный. Зато и здесь имелось три выхода. Поспав кое-как несколько часов, Лыков-Нефедьев вышел из дому на рассвете и отправился на Рынок. Площадь уже заполнили торговцы, они раскладывали товары и вяло переговаривались. Учитель из школы бенедиктинок толкался в зеленому ряду. Заметив разведчика, он зашагал прочь. Да будут благословенны старые города с кривыми улицами, узкими переулками и темными подворотнями! В одной из таких подворотен штабс-капитан рывком догнал связника, сунул ему банкнот в сто крон, а взамен получил тощий конверт. Ну? Волнуясь, он почти бегом двинул по давно изученному маршруту вокруг Латинского собора. Там имелись спасительные щели между дровяными сараями, которые выводили знающего человека куда надо.

Через час, переводя дух, Павел стоял на пороге своей явочной квартиры близ Песьего Рынка. Он приготовил ее еще зимой, оплатил на полгода вперед и надеялся отсидеться там в безопасности. С самого приезда во Львов два дня назад Лыков-Нефедьев здесь не появлялся. Только попросил письмом хозяина запасти пиво и легкую закуску. Теперь он намеревался отдохнуть, собраться с мыслями и принять решение – как выбираться из ловушки. Было ясно, что контрразведка, не сумев захватить агентуриста на кладбище, перекроет все выходы из города. Яцевича наверняка уже допрашивают. Этот адрес никто не знает, найти Павла быстро у австрийцев не получится. Тем плотнее будут заставы.

Но сначала он хотел прочитать письмо. Столько опасностей пришлось преодолеть, а за-ради чего? Павел вскрыл конверт и стал читать донесение, одновременно запоминая его.

Итак, о польских делах… Яцевич был всего-навсего курьер, а сведения сообщал резидент в Галиции, которого штабс-капитан лично завербовал в Перемышле год назад. Огенквар берег его как зеницу ока. Еще бы: агент сидел в крепости на реке Сан, которую, случись война, придется брать штурмом. Пока же резидент проник в канцелярию местного стрелкового союза и узнал много интересного.

Он сообщал, что Пилсудский был назначен главным комендантом вновь созданной организации «Союз активной борьбы» (САБ). И открыл его тайные отделения в Петербурге и Варшаве. А казначеем Польской военной казны стал ближайший сотрудник коменданта Анджей Сливинский. Таким образом, пилсудчики теперь полностью контролировали как военные, так и финансовые вопросы повстанческого движения. Казне начала активно помогать Полония (это было общее название всех польских эмигрантских организаций в Америке). Счет пожертвований «на освобождение Польши» сразу же достиг десятков тысяч крон в месяц.

Не терял времени и австрийский Генеральный штаб. Он поддержал польский ирредентизм[8]. Стрелковые союзы были подчинены местным органам ландвера[9] в рамках допризывной подготовки. Им отписали три тысячи карабинов и патроны к ним, а также три тонны взрывчатки. Причем оружие и взрывчатка остались на армейских складах, они должны были попасть в руки поляков только после объявления войны России. Кроме этого, выделили и деньги: двадцать тысяч крон на развитие союзов и еще десять тысяч на пополнение Польской военной казны.

Пятого октября прошлого, 1912 года Пилсудский отдал приказ по САБ: членам союза добровольно отправиться в русские губернии бывшего Царства Польского и начать там подготовку к вооруженному восстанию. Галицию тогда переполнили молодые панычи, которые бойкотировали русское высшее образование и приехали поступать во Львовский и Краковский университеты. Как раз начиналась Первая Балканская война. Атаман рассчитывал, что поднимется мутная вода и в ней сама собой созреет революционная ситуация. Но жизнь показала, что Пилсудский торопил события. В Россию тайком пробрались не более тридцати человек, остальные и не подумали выполнять приказ.

Десятого ноября 1912 года в Вене состоялась конференция представителей семи партий из русской и австрийской частей Польши. Они договорились в случае войны Австро-Венгрии с Россией сформировать временное правительство Царства Польского, которое объявит свою войну Николаю Романову. На деньги Габсбургов. Конференция объединила наиболее крупные структуры ирредентистов: Польский военный союз, военизированную крестьянскую организацию «Союз Бартоша», Легион независимости, Польскую армию, молодежное общество «Зет», Партию национальных демократов. Формировался единый фронт на случай чрезвычайных обстоятельств.

Для углубленной подготовки будущих командиров были созданы офицерские курсы в Кракове и унтер-офицерские – во Львове. А в селе Струж в окрестностях Лимановы готовилось открытие школы инструкторов Стрелкового союза. Сам Пилсудский намеревался вести там занятия по тактике революционных войн и по военной географии Царства Польского как будущего театра военных действий.

Депутат российской Государственной думы Савенко опубликовал в газете «Киевлянин» подлинные документы о сотрудничестве Пилсудского с австрийским Генеральным штабом. Общественность Галиции сочла это провокацией. Но те, кто знал правду, поняли, что русская контрразведка в курсе происходящего. Юзеф Рыбак и его люди заметались. Польские полувоенные структуры охотно пришли им на помощь. Резидент в Перемышле писал, что добывать сведения стало очень опасно. Пилсудчики усердно ищут предателей. Поскольку само общество на их стороне, добровольных помощников пруд пруди, и легко попасться, когда за тобой приглядывает столько глаз. В феврале-марте в тюрьму угодило несколько агентов, завербованных Батюшиным и Галкиным. Вся разведывательная сеть в Галиции оказалась под угрозой провала.

Полковник Батюшин являлся начальником разведывательного отделения Варшавского военного округа, а полковник Галкин выполнял те же обязанности в Киевском округе. Эти два человека руководили шпионажем против Австро-Венгрии, а Батюшин действовал также и в Германии, в силу географического положения Варшавы. Теперь их противники мобилизовали против русской агентуры фактически все польское население Галиции. Положение уцелевших агентов осложнилось. Резидент писал, что временно прекращает шпионскую деятельность. И сам выйдет на Лыкова-Нефедьева по прежнему каналу связи – когда сочтет, что угроза миновала…

В конце письма агент сообщал любопытный факт. Пятьсот килограммов динамита было отправлено в Смоленскую губернию в целях активной разведки. В переводе на обычный язык это означало – для диверсий. В частности, планировалась порча искусственных сооружений на железной дороге. Ни больше ни меньше! Австрийский резидент, руководитель операции, проходил под псевдонимом Людвиг. О нем удалось узнать лишь одно: что он проник в Россию несколько лет назад под видом дезертира. Как звали этого человека сейчас, где именно он осел – таких сведений не имелось.

Штабс-капитан знал об этой уловке Эвиденцбюро. С 1901 года оно засылало в Россию офицеров под видом солдат-дезертиров. Наше правительство селило их в центральных европейских губерниях. Выдавало вид на жительство, ставило на год под надзор полиции и быстро забывало о существовании беглецов. Те ждали год, натурализовались, женились, заводили себе дело, перебирались в другую губернию – и исчезали из виду. Следы бывших дезертиров терялись, да и паспорта можно было купить на другое имя. Так агентура Эвиденцбюро расползалась по стране. Людвиг стал одним из таких агентов глубокого залегания. Он дорос уже до поста резидента и был готов к активным операциям… Но почему Смоленск? Глубина осведомления разведки – пятьсот пятьдесят верст территории противника. А от Смоленска до границы больше тысячи. Город «тыловой», там нет недовольных режимом поляков. Это второй эшелон грядущей войны – пока еще туда доберется фронт… Но человек из Перемышля прямо указал: порча искусственных сооружений. Видимо, австрийцы готовят диверсионные отряды не только в прифронтовой зоне, но чуть ли не до Москвы. Чтобы затруднить переброску войск в нужное время. Э-хе-хе…

Еще одна фраза в донесении привлекла особое внимание штабс-капитана. Резидент сообщал: взрывчатка в Смоленске спрятана ненадежно и некий источник № 184 рекомендует переправить ее в более скрытное место, а именно в холодильник. Сидя в Перемышле, он не знал, что это за источник. Но Лыков-Нефедьев был в курсе: так в австро-венгерской разведке называли дружественную им разведслужбу Германии. А вот что такое холодильник?

Павел вспомнил слова отца, будто бы поляки считают русские западные губернии своими. Даже придумали для них название: Забранные земли. Смоленщина была под властью польских королей недолго. Неужели паны решили, что это дает им право захапать древний русский город при создании новой Польши? С них станется. Хотя диверсии на железной дороге еще не экспансия, а только военная операция, но аппетиты там будь здоров.

Штабс-капитан не стал забивать себе голову сложными политическими вопросами. В Петербурге разберутся. Но сначала надо туда попасть, целым и невредимым. И задача нелегкая, особенно после сегодняшнего провала маршрутника. Павлука прочел донесение резидента еще раз, запомнил его накрепко и сжег в печи. Сведения были важные, надо обязательно доставить их в Огенквар. Но как?

Он цедил пиво и чертил на столе пальцем невидимые знаки. Можно уйти на восток, туда путь самый короткий. Однако и самый опасный. На границе с Россией разведчика уже ждут. Прошерстили контрабандистов, утроили кордоны, нашпиговали филерами поезда, обошли все постоялые дворы и буфеты. Отставной артиллерист в поисках места сразу бросится в глаза. Паспорт у штабс-капитана был настоящий, он обошелся в пятьсот рублей, жалко терять такую ценность. Но при тщательной проверке достаточно телеграфного запроса в Линц, и станет известно, что офицер ландвера Гереке сидит в родительском доме по болезни ног. И хлопочет о пенсии, а не о месте управляющего имением.

Можно попробовать пробиться в Черновцы и оттуда пролезть в Румынию – там разведчика ловить будут не столь усердно, как на русской границе. Или нырнуть в Транслейтанию[10] к мадьярам. Генеральное консульство Сербии в Будапеште являлось центром сербской разведки в Дунайской империи. Тайная организация «Черная рука», она же «Единение или смерть», создала в Венгрии собственную агентуру. Ее руководителя капитана Войслава Танкосича Павел хорошо знал. Чай, поможет спрятаться приятелю… Но люди Острого Меча[11] быстро делают успехи. С тех пор как Урбанский сменил своего ленивого предшественника Гордличку на посту начальника секретной службы, Эвиденцбюро укрепилось. В штат пришли сразу двадцать новых офицеров, появились крепостные отделения и дополнительные резидентуры. И теперь в Будапеште тоже небезопасно. Кроме того, недавно был учрежден еще один пункт для слежения за Сербией, в «Венгерском Гибралтаре» – городе Петервардейне. Ребята, чтобы отличиться, станут землю носом рыть. Нет, туда тоже опасно.

Оставался запад, где у двуединой монархии также имелись большие проблемы. Южный Тироль был населен итальянцами, которые спали и видели, как бы им присоединиться к своему народу. Союз «За Тренто и Триест», «Лига Данте Алигьери» и ряд других тайных организаций сотрудничали с итальянской секретной службой и готовили отторжение части австрийских земель. Офицеры Урбанского старались за ними приглядывать, но получалось так себе. Потомки Данте объединились. Возникло еще одно сильное национальное движение, с которым только полицейскими мерами справиться было невозможно. Сбежать через Триест, где штабс-капитана Лыкова-Нефедьева никто не ждет? А оттуда в Одессу. Почему бы нет? Но сначала требовалось исчезнуть из Лемберга, где на него открыта охота.

Перед исчезновением Павел хотел сделать еще одно дело. Здесь, на секретной квартире, он зимой спрятал отправительную[12] радиостанцию. Она занимала целый чемодан. Радиус действия станции составлял всего пятьдесят верст, а работы аккумуляторов хватало на четыре часа. Кроме того, ее очень демаскировала пятнадцатисаженная проволочная антенна, без которой вести передачи невозможно. Технически использовать аппарат было трудно, однако штабс-капитан возлагал на него большие надежды. Начнется война, и прежние способы связи уйдут в прошлое. Курьера через линию фронта не пошлешь и почте донесение не доверишь – цензура начнет вскрывать все письма. Останется радио-телеграфия. И пусть пока ее аппараты несовершенны, будущее все равно за ними. Надо потихоньку их осваивать. Начальство молодого офицера смеялось над его идеями, и станцию ему пришлось купить за свой счет. Хорошо, что доходы с лесного имения позволяли делать такие дорогие приобретения.

Лыков-Нефедьев извлек аппарат, погонял его по эфиру, даже поймал какую-то передачу. Жаль, всего пятьдесят верст… Если доставить станцию, например, до Тернополя, сесть там под высоким деревом, забросив на него антенну, то теоретически можно дострелить радиограммой до русской территории. Военным кодом «Цезарь», который примет и расшифрует любая наша рота искрового телеграфа. Вот только окрестные землепашцы быстро заинтересуются, что делает на опушке подозрительный чужак с большим ящиком… Надо создавать цепочку близко расположенных станций, размещать их на хуторах, обучать связистов, усложнять коды. Сдвигать наши принимающие аппараты к границе. Совершенствовать технику. Увеличивать численность войск связи. До войны не успеем…

Со вздохом Павел убрал громоздкий аппарат обратно в чемодан. Полно фантазировать, надо думать, как уносить ноги. Значит, на юго-запад, в Триест? Но только не с помощью русинов. Хоть они и расположены к братьям-славянам, но именно среди них штабс-капитана и будут искать. Уже ищут! Контрразведка знает, что приехал человек из Варшавы забрать важное донесение. Яцевича вели от Перемышля и едва не довели до агентуриста. Тот не явился на кладбище, но он где-то в городе. Сейчас шерстят гостиницы и меблированные комнаты. Визитер приехал день или два назад, по документам значится как коммерсант или кто-то подобный. Наверняка к проверкам подключили полицию и добровольцев-поляков из стрелковых союзов. А это десятки человек, если не сотни. Подпоручик сделал самое главное – успел передать письмо. Запутывая возможную слежку, он должен был вчера обойти все женские монастыри, а их во Львове восемь! Пока разберутся с монашками, пока обломают зубы об маршрутника… Павел уже покинет Лемберг. Надо действовать через евреев, через их контрабандную цепочку. Галицийские ребята с пейсами купили все кордоны от Бордо до Житомира и создали самую эффективную секретную организацию, общеевропейскую, с большими оборотами. Товары они возили фурами и целыми караванами. Парфюмерия, фальсифицированные коньяки, предметы роскоши шли в Россию, а оттуда – монетное золото, золотой песок, опиум и меха. Таможни и пограничная стража ничего не могли сделать с этим предприимчивым народом. Слишком велика рентабельность, прибыли хватает, чтобы открыть любые двери. И потом они повсюду. Если во Львове иудеи составляли треть населения, то в Бродах, Борыславе и Залещиках – восемьдесят процентов, а в Болехове – девяносто шесть! Какая полиция, я вас умоляю?! Даже ушлые германцы махнули рукой на еврейский гешефт. Они приставили к каждому мойше по часовому. В результате развратились и хваленые гансы. Восточная Пруссия смахивала на контрабандный вавилон.

Утром отставной артиллерист Гереке в старом рыдване отправился из Сыгнивки[13] в Будапешт. Хозяин подрядился сбыть на Ривьеру партию русского каракуля, тайно прибывшую из Туркестана. Бухарские евреи беспошлинно протащили его до Карпат. Скоро лето, к морю хлынут богатые бездельники… На выезде из Краковского предместья полицейский патруль проверял у всех документы. Увидев знакомого торговца, обер-шуцман сказал ему вполголоса:

– Не забудь для меня лавандового масла.

И сам поднял шлагбаум.

Глава 2. Тихий апрель

В начале апреля в Департаменте полиции сложилась необычная ситуация. Незадолго до этого, 21 февраля, по всей империи торжественно отметили трехсотлетие дома Романовых. В мае планировали августейший визит сначала в Германию. Дочь императора Вильгельма Второго Виктория-Луиза Прусская выходила замуж за принца Эрнста Великобританского. Должны были встретиться сразу три монарха: Николай, король Англии Георг и кайзер Вильгельм. А вскоре после этого наш государь собирался посетить места, связанные с воцарением его предка Михаила Федоровича. Владимир, Суздаль, Нижний Новгород, Кострома, Ярославль, Ростов Великий, Переславль-Залесский, Сергиев Посад и в самом конце – Москва. Целое путешествие, длинное, хлопотное. И везде требовалось обеспечить охрану царского семейства. А человек, ответственный за это, пришел на должность совсем недавно и еще принимал дела. Свиты Его Величества генерал-майор Джунковский занял специально для него воссозданный пост товарища министра внутренних дел, заведующего полицией. Одновременно он был назначен командиром Отдельного корпуса жандармов (ОКЖ). Таким образом, этот человек сосредоточил в своих руках вопросы и общей полиции, и политической. На хлопотную и трудную должность Владимир Федорович пришел из московских губернаторов, к делу сыска отношения раньше не имел и опытом не обладал. Зато у него с избытком хватало апломба и реформаторского зуда. Поэтому отношения товарища министра с директором Департамента полиции Белецким не заладились с самого начала.

Новый министр внутренних дел Маклаков, который и позвал своего приятеля Джуна на должность, доверил ему дело целиком. Генерал быстро завел жесткие порядки. Теперь ни один вопрос, касающийся полиции, не мог выйти на министра, минуя его товарища. Белецкий делал доклады первому лицу только в присутствии Джунковского, один раз в неделю и кратко. Все остальные вопросы Степан Петрович решал у Владимира Федоровича дважды в неделю и сидел там сначала по три-четыре часа. Но генералу эта говорильня быстро надоела, и он стал прижимать подчиненного.

Особенно интересовал нового начальника негласный фонд. На 1913 год секретная сумма Департамента полиции, не подлежащая ревизии Государственного контроля, составляла 5 298 073 рубля. Джунковский почему-то решил, что здесь кроется причина злоупотреблений по службе. Воображение рисовало ему картины, как Белецкий со своими вице-директорами жируют на эти средства, вписывают их в липовые ведомости на агентуру, кладут большую часть себе в карман и вообще морально разлагаются… В действительности денег секретного фонда едва хватало на многочисленные нужды, которые из него финансировались. На содержание Заграничной агентуры департамента уходило 260 000 рублей. Дворцовый комендант забирал себе 670 000 рублей, и 350 000 – петербургский градоначальник. Два миллиона шли в охранные отделения, 700 000 – на агентурные расходы губернских жандармских управлений и железнодорожных жандармов. Кроме того, 385 000 съедали разные предметы: пенсии, пополнение убранства домовой церкви, содержание мест заключения политических арестантов и прочее. Еще 200 000 получал вечно голодный ОКЖ (добавочное содержание, пособия, хозяйственные нужды). И наконец, 560 000 рублей шли на усиление самого Департамента полиции. Он сохранил штаты тридцатилетней давности, которых давно уже не хватало для эффективной работы. Поэтому вместо 127 человек там служило более 600 – все «лишние» были оформлены сверх штата. Маленькие оклады приходилось дополнять наградными деньгами, иначе люди уходили в градоначальство или на частную службу. Остаток средств (всего 76 000 рублей!) направлялся на кредит для сыскных отделений от Варшавы до Владивостока. Лыкову, например, на секретную агентуру доставалось из него лишь 5000 рублей, и он постоянно добавлял к ним личные средства…

Джунковский первым делом взялся разбирать, на что идут секретные деньги. Еще он занялся сокращением охраны высочайших особ – видимо, из соображений экономии. Для консультаций генерал-майор выбрал Лыкова. Статского советника давно уже не привлекали к таким вопросам, что его устраивало. Но Джунковскому, новичку в делах безопасности, требовался сведущий человек, в порядочность которого он, в отличие от Белецкого, верил. Ему порекомендовал обратиться к сыщику Гучков, негласный приятель товарища министра[14]. И тот через голову директора начал чуть не ежедневно вызывать к себе его чиновника и мучить дилетантскими вопросами. Так прошла половина апреля.

Лыков рассказывал начальнику все корректно, но вполне откровенно. Вопросы безопасности – одни из самых болезненных для сановников. У них еще свежи в памяти страшные террористические акты недавнего прошлого: застреленные и разорванные на куски бомбами министры, губернаторы и даже великий князь. Но кровавый морок давно прошел, бомбисты попрятались. А раздутая охрана осталась.

Джунковский, надо отдать ему должное, начал с себя. Ему полагалось четыре караульщика, и он их быстро отменил. Затем взялся за своего шефа. Маклакова охраняло более ста человек! Два поста были учреждены даже на крыше дома по адресу Фонтанка, 16, где располагалась служебная квартира министра внутренних дел. Посты являлись заведомо бессмысленными, поскольку здание стояло особняком от других и попасть туда с соседних крыш было невозможно. Тем не менее люди мерзли там с утра до вечера, гремели кровлей, смешили обывателей… Джун очистил крышу, а остальную охрану уменьшил до шестидесяти человек при двух офицерах, заставив их дежурить посуточно через день.

Закончив с шефом, Владимир Федорович принялся за остальных сановников. Сильнее всего стерегли премьер-министра Коковцова – полсотни штыков во главе с жандармским офицером. Хотя их содержание взяло на себя Министерство финансов (которым Коковцов руководил одновременно с премьерством), Джун не угомонился. Экономить так экономить! И он упразднил чинов жандармерии, оставив лишь наружников охранной команды ПОО[15]. Затем дошла очередь и до министров. У Рухлова, министра путей сообщения, отобрали всех четырех телохранителей и обоих у военного министра Сухомлинова. Только министру юстиции Щегловитову, Ваньке Каину, заслужившему всеобщую ненависть, оставили его шестерых сторожей. Алексей Николаевич мстительно предлагал лишить нехорошего человека такой чести, поскольку именно Щегловитов в свое время помог укатать сыщика в тюрьму. Но Джун понюхал воздух наверху и не согласился…

После министров настала очередь самого августейшего семейства. Неугомонный генерал начал проверять расходы на охрану великого князя Николая Николаевича, великой княгини Марии Павловны – старшей и даже вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Великий князь, командующий войсками гвардии и Петербургского военного округа, обходился всего тридцатью чинами охраны, их ему и сохранили, сокращать не стали. Зато вдову бывшего командующего великого князя Владимира Александровича, Марию Павловну, решили обкорнать. Зачем ей пятнадцать топтунов? Ладно, когда был жив муж, ребята караулили их обоих. Но теперь кому была нужна эта старая и недалекая женщина? Однако Джунковский встретил сильное противодействие со стороны управляющего малым двором великой княгини генерала Кнорринга. Тот ни в какую не хотел уменьшить кадр охраны. Джун попросил Лыкова выяснить, в чем тут дело. Алексей Николаевич быстро разузнал, что такова воля самой Марии Павловны. Она привыкла видеть одни и те же знакомые лица на выходе из дворца и вблизи себя на улице. Здоровалась с охранниками, дарила им подарки на Пасху, даже крестила чьих-то детей. Как тут обидеть добрую старуху?

Лыков приватно переговорил с Кноррингом, затем с великой княгиней. Спокойно и вежливо, доступным ей языком сыщик объяснил ситуацию. Пятнадцать бездельников кормятся за казенный счет. Жизни вдовы ничто не угрожает, она даром никому не нужна. Следует сократить расходы. В результате штат охранников уменьшился сначала вдвое, а затем и вовсе был ликвидирован. Но Мария Павловна сжалилась над отставниками и всех их наняла в качестве прислуги во Владимирский дворец!

С караулом вдовствующей императрицы Владимир Федорович решил вопрос сам. Как-никак он начинал службу в Преображенском полку, вместе с государем, тогда еще наследником. Императрица-мать знала его лично не первый год. Ее и без того опекала многочисленная дворцовая полиция, зачем еще чины департамента? Но на этот раз на его пути встал градоначальник Драчевский. Он нагло использовал полагавшихся Марии Федоровне людей Белецкого для своих нужд как посыльных. С помощью Алексея Николаевича, проведшего негласное дознание, Джунковский уличил в этом Драчевского и уменьшил штат охраны вдовствующей императрицы вдвое. А Лыков получил еще одного сильного врага, но ему было наплевать на это…

Чем больше входил в дела Джунковский, тем ниже падали фонды Белецкого. Кроме него, генерал невзлюбил и вице-директора департамента Виссарионова. Тот отвечал за политические вопросы, курировал самый важный в структуре Особый отдел и был крупным специалистом в политическом сыске. Алексей Николаевич не переносил Виссарионова как человека двуличного и угодливо-елейного перед сильными, но отдавал ему должное. Товарищ министра ополчился не только на руководителей сыска, но и на их методы. Вскоре выяснился его взгляд на то, что можно и что нельзя. Чиновник особых поручений лишь диву давался, как смог этот странный человек пролезть на столь ответственный пост. Пролез и начал все крушить…

Сначала Джунковский решил отменить внутреннее осведомление в средних и низших учебных заведениях. Поводом послужили аресты учащихся гимназии Витмер в Петербурге. Белецкий доложил, что подростки объединились в «Революционный союз» и требовали ни больше ни меньше как свержения царского правительства и учреждения демократической республики. И показал соответствующие бумаги. Генерал стал разбираться и с ужасом выяснил, что сведения полиции основываются на донесениях агентов. Таких же шестнадцатилетних школяров, как и жертвы их доносов. Возмутившись аморальностью произошедшего, Джун запретил развращать учеников. Сохранив негласное осведомление только в высших учебных заведениях.

Следом пришел черед армии. Генерал считал себя военной косточкой, хотя давно уже отбился от строя. Но прямая и солдатская душа его восстала против того, что жандармы внедрили доносительство и в войска. (Именно так, рисуясь своей порядочностью, Джун объяснял собственное недовольство.) Считая подобное недопустимым, разваливающим дисциплину и разлагающим дух армии, он ликвидировал в ней всю секретную агентуру одним росчерком пера. А взамен рекомендовал «боковое освещение», то есть осведомление вспомогательными средствами, не напрямую. Например, поставить рядом с казармой табачную лавку, посадить туда агента, и пусть записывает, что говорят между собой солдатики… Профессионалы-разыскники от таких идей были в ужасе.

Когда Алексей Николаевич узнал об этом нововведении товарища министра, он сразу вспомнил слова Гучкова, что подавлять следующую революцию армия не придет! Не его ли поручение выполняет генерал Свиты Его Императорского Величества?

Однако новые ветры в МВД напрямую мало задевали Лыкова. Политический сыск – дело чужое, еще Благово завещал держаться от него в стороне. Уголовный сыск совсем другое. Охранители закона до смешного мало интересовались им, бросая все силы и средства на борьбу с крамолой. В результате преступность росла. Относительный порядок удавалось поддерживать лишь в столицах. Надзиратели сыскных отделений получали настолько мизерное жалованье, что вынуждены были нарочно не заполнять всех вакансий, чтобы делить экономию между собой! А что значит не заполнять? Приходилось трудиться за двоих. В штате, как правило, три-четыре надзирателя, у начальника отделения нет помощника. Денег не хватало даже на канцелярские расходы, и сыщики отрывали чистые половины от входящих бумаг и писали рапорты на них.

Так длилось много лет. Наконец власти спохватились. Полиция Российской империи жила по Временному положению от 1862 года! И с того же года не росли оклады жалованья. Департамент полиции разработал проект реформы еще по приказу Столыпина, но потом дело затормозилось. Против проекта восстали губернаторы, поскольку теряли власть над местными полицейскими силами – по новому закону все решалось бы в Петербурге. Маклаков собрал совещание из пятнадцати губернаторов, которые единогласно отменили эту норму. Подправленный законопроект ушел в Совет министров, где его мытарства начались по новой.

Алексей Николаевич, воспользовавшись хорошим отношением к себе Джунковского, убедил его в том, что необходимо помочь сыскной полиции хотя бы административными мерами. А именно провести совещание, которое разработает единый документооборот и улучшит организацию розыска. Он привел товарищу министра некоторые цифры:

– В лондонской полиции числится восемнадцать с половиной тысяч городовых, подчиненных префекту, и еще тысяча починяется лорду-мэру. Это всего на три тысячи больше, чем в парижской полиции. А население Лондона больше населения Парижа на три миллиона человек! И справляются с преступностью англичане много лучше французов. Их городовые даже не вооружены. Они ходят по улицам поодиночке, их присутствия вполне достаточно для поддержания порядка. Борются с обычными хулиганами, серьезные злодейства – редкость. А парижские полицейские вооружены до зубов, передвигаются отрядами, но кровавые убийства, тем не менее, случаются через день.

– Почему так? – удивился генерал-майор.

– Тому несколько причин, Владимир Федорович. Одна лежит на поверхности: в Англии за умышленное убийство вешают. В течение трех дней.

– Ну, мы так не можем… А другие причины?

– Еще там хорошо организован уголовный сыск. Вы читали, наверное, у Конан Дойла про дурака Лестрейда? Это вранье. Скотленд-Ярд очень хорошо выстроен. Именно для борьбы с серьезной преступностью, хотя и горчишникам[16] спуску не дадут. А у нас…

– Что вы предлагаете, Алексей Николаевич?

– Провести для начала совещание под вашим председательством. Тематика вопросов примерно такая: выработка инструкции чинам сыскных отделений; выработка единообразной формы отчетности и регистрации преступлений; объединение деятельности сыскной полиции с общей и железнодорожной полицией. Ну и еще найдется, что обсудить. Например, порядок задержания подозреваемых и обвиняемых.

– А тут что не так? – возмутился Джунковский. – Сто лет задерживаем, и вдруг надо переделать?

– В нашем министерстве среди прочих разрабатывается новый закон о неприкосновенности личности, – пояснил статский советник. – Надо, чтобы нормы будущего закона не противоречили инструкциям полиции. Лучше свести их воедино сейчас.

– Гм. Вы и за этим следите? Похвально. Насчет совещания: сейчас мне, признаться, не до него…

– Понимаю, – перебил товарища министра чиновник особых поручений. – Кончатся торжества, все маленько передохнут, и в конце июня можно собраться. С новыми силами!

Джунковский вздохнул. Он с утра до ночи крутился с обеспечением охраны предстоящих торжеств. И сам мечтал о том времени, когда все закончится.

– Э…

– Если позволите, мы со статским советником Лебедевым подготовим соображения. А вы их рассмотрите… после путешествия Их Величеств.

Лебедев был шефом Восьмого делопроизводства, мозга русского уголовного сыска. А также приятелем и единомышленником Лыкова.

– Разрешаю и даже приказываю, – поднялся генерал. – Я дам команду вашему Белецкому.

Он не стал скрывать брезгливой интонации.

Лыков молча поклонился и вышел. Джунковский буквально сверлил ему спину тяжелым взглядом. Вот же человек…

Но взяться за подготовку совещания Алексей Николаевич не успел. Утром следующего дня его вместе с директором департамента вызвал к себе товарищ министра.

– Господа, вам срочное поручение. У Военного министерства нынче ночью украли авто. Шофера зарезали, подлецы…

– А мы тут при чем? – нахмурился Белецкий. – Преступления в столице дознает Петербургская сыскная полиция. Пусть Филиппов и выкручивается.

– Я это знаю, – с досадой остановил подчиненного Джунковский. – Но наш обещал помочь.

– Вон как…

Маклаков был в столице новичок, он вырос в Москве и не имел нужных знакомств в высшем свете. Чтобы привлечь союзников, новый министр внутренних дел якшался даже с прохвостами. А на заседаниях правительства он присоединился к двум самым консервативным министрам – Сухомлинову и Щегловитову. Теперь за эту дружбу приходилось платить.

– А что скажет Драчевский? – попытался спрятаться за градоначальника Лыков. – Мы вторгаемся в его компетенцию.

Он помнил, как с такого же приказа, данного ему предыдущим министром Макаровым, начались злоключения, доведшие сыщика до тюрьмы[17].

– Драчевский лично телефонировал Маклакову утром, – вновь с досадой пояснил генерал. – И ехидно так предложил привлечь к делу вас, Алексей Николаевич. Видать, высоко ценит.

Все трое иронично хмыкнули. Товарищ министра продолжил:

– Градоначальник сказал: у вас там есть человек, зрит в землю на три аршина. Лыков ему фамилия. Пусть покажет себя, поможет Филиппову. Это он никак не может простить вам историю с уменьшением охраны Марии Федоровны… Надеется, что вы сломаете себе шею на поручении.

– Придется разочаровать Даниила Васильича и найти авто, – буднично ответил статский советник.

– Уж не подведите.

И Лыков отправился на Офицерскую, в ПСП[18]. Филиппова на месте не было, сыщика принял его помощник Маршалк.

– Слышал, слышал, – не дал он заговорить гостю. – Будете нас усиливать? Ну-ну, бог в помощь. А только мы бы и без вас справились.

– Как будто я этого не знаю, Карл Петрович. Но объясните это градоначальнику. Не возьметесь?

– Такому объяснишь…

– Вот и не налетайте на меня, как будто я вам противник. Давайте лучше про мотор.

Маршалк принялся рассказывать. Авто марки «Мерседес» модификации 16–40 принадлежало гаражу Военного министерства и обслуживало Главное военно-медицинское управление. Его угнали поздним вечером. Шофер отлучился купить папирос на Лиговке. А когда вернулся, получил сзади удар ножом под лопатку. Авто было с грузом – на заднем сиденье лежали шестьсот ампул морфия.

На этих словах Лыков встрепенулся:

– Морфий дает направление поискам.

– Еще как дает, – поддержал его энтузиазм Карл Петрович. – Филиппов сейчас этим и занят. Проверяет всех известных нам торговцев наркотикой.

– Похоже, я вам действительно не нужен. Дело простое, сами справитесь.

Тут вошел Филиппов. Он услышал последние слова чиновника особых поручений и возбужденно подхватил:

– Если желаете, и для вас найдется дело. Здравствуйте, Алексей Николаевич.

– Здравствуйте, Владимир Гаврилович. Неужели нашли? Так быстро?

Начальник ПСП аж пританцовывал, так он был возбужден.

– Ну, кто тут зрит на три аршина в глубину? – едва не крикнул он. – А? Представьте, мы тоже так умеем.

– Почему вы оба на меня напали? Дурак ляпнул глупость, а умные обиделись?

Лыков осерчал. Поручение с самого начала было ему неприятно, а тут еще реприманд от коллег. Но Филиппов уже спохватился и стал рассказывать другим тоном:

– Ампулы мы разыскали, в целости. Лишь четыре штуки успели пустить в дело.

– У Левки Апотекмана? – предположил департаментский.

– У кого же еще? В сарае, в застрехе. В Новой Деревне.

Апотекман начинал в Житомире как ученик провизора, в соответствии с фамилией. Но не устоял перед прелестями красивой жизни, перебрался в столицу, где за три года превратился в главного деятеля наркотического рынка. Почти весь продаваемый в Петербурге «кокс» проходил через его руки. При этом Левка был обаятельный, щедрый, его любили проститутки, всегда покрывали и помогали продавать товар в роз-ницу.

– Так. А что за дело для меня?

– Оружие у вас при себе? – ответил вопросом на вопрос Филиппов. Он открыл стол, порылся, извлек оттуда браунинг и сунул себе в карман.

– Нет, конечно. Сбегать?

– Не успеете, мы сейчас выезжаем.

– Владимир Гаврилович, расскажите все-таки, прежде чем ехать. Я же не дядя сарай, могу пригодиться.

– Да, – спохватился главный столичный сыщик. – Тем более Драчевский вас позвал. Значит, так. Апотекмана мы взяли, морфий взяли, а «Мерседес» придется отбивать. У Жоржика Могучего.

В комнате повисло молчание. Жоржик Могучий, по паспорту Георгий Яникопуло, крестьянин Херсонской губернии, был сейчас самым опасным человеком в Петербурге. По крайней мере, таким его представляли газеты. Не особо умный, зато бессердечный и действительно очень сильный физически, бандит совершил уже восемь убийств. И это лишь те, что полиция имела основания приписать ему, а сколько их вообще было на совести вурдалака, никто не знал.

Жоржик начал счет своим жертвам в Одессе и Николаеве, оттуда перебрался в столицу и уже здесь зарезал ювелира Мгольда с семьей и прислугой – сразу четыре трупа. Люди Филиппова сбились с ног, разыскивая херсонца. Но питерские «иваны» помогали коллеге до сей поры скрываться от полиции. Неужели сейчас появился след?

– Так что насчет оружия? – напомнил Владимир Гаврилович. – Могу одолжить, недорого возьму.

– Жоржик никого не застрелил, он любитель резать, – подал голос Маршалк. – Вряд ли прокурорский надзор одобрит, если Алексей Николаевич всадит ему пулю-другую. Вообще, называя вещи своими именами, ему бы лучше воздержаться от участия в аресте.

– Дудки! – возмутился Лыков. – Чтобы потом Драчевский продолжил свои глупые выходки? Пойду и сгребу вашего Жоржика. Без всякого оружия, голыми руками. Поглядим еще, насколько он могучий.

Сыскные принялись дружно отговаривать департаментского и были, конечно, правы. Опасный человек мог наделать в нем дырок. Но Алексей Николаевич махнул рукой:

– Времени нет на разговоры. Поехали. Чай, я кое-что повидал, на рожон не полезу. А гаденыш нужен живой, к нему много вопросов.

Средство от геморроя тех лет – специальный резиновый круг, который подкладывали на стул.

Так по-мальчишески статский советник ввязался в ненужное приключение. В душе он хотел наконец проверить себя. После того как в прошлом году бандит Кутасов пробил сыщику бок, он долго лечился. Потом еще дольше восстанавливал физические кондиции. И было непонятно, восстановил ли… Лыков давно желал замешаться в боевое дело, но окружающие – и в первую очередь Азвестопуло – оберегали заслуженного, много раз раненного человека от прямой опасности. Даже в поездке в Приморье и на Сахалин не удалось ему почесать кулаки. Сергей смеялся, что шефу пора носить в портфеле на службу резиновый круг…w А тут удобный случай, и Сергея рядом нет!

В результате через четверть часа от здания ПСП отъехали два авто. Апотекман сообщил, что разыскиваемый «Мерседес» спрятан в конюшне одного темного извозопромышленника. Место было малолюдное, на углу Лейхтенбергской и Обводного канала. Филиппов взял с собой пять человек из полицейского резерва, в том числе Полухина и Кравцова, городовых с выдающимися физическими данными. Сам начальник на всякий случай прихватил из арсенала бронированный щит с прорезью для глаз и ручкой внутри, который использовали во время опасных задержаний.

К удивлению Лыкова, сыскные сначала заехали на Преображенскую улицу, в лейб-гвардии Саперный батальон. Там забрали ящик с шипами, которые используются против кавалерии. Четыре шипа были соединены так, что, как их ни кинь на дорогу, всегда один будет торчать острием вверх. Филиппов многозначительно буркнул:

– Пригодится!

Он оказался прав. Когда автомобили с сыскными остановились за Балтийским вокзалом, к ним подбежал агент Изралов и сообщил:

– Мотор заводят! Не иначе, собираются ехать.

– Тем лучше, – обрадовался Владимир Гаврилович. – Не идти же на штурм. Пусть выезжает, там его и возьмем.

Чины полиции едва успели набросать шипы перед воротами, как они распахнулись и оттуда, фырча и отчаянно сигналя, вылетело авто. За рулем сидел рыжий парень, а на заднем сиденье возвышался гигант с шевелюрой до плеч. Физиономия у него была на удивление тупая…

Мотор на полном ходу проехался по шипам и тут же вильнул вбок. Шофер не удержал руль, когда зашипели и стали сдуваться проколотые камеры. От ободов колес полетели искры, с противным визгом авто доползло до высокого бордюра и застыло. Тут же городовые бросились в атаку. Рыжий водитель метнулся к каналу и хотел уже сигануть в воду. Но его схватили за штаны и сдернули с перил, ткнув лицом в землю.

Иначе вышло с Жоржиком. Он тоже полез наружу и тут же попал в руки арестной команды. Полухин с Кравцовым вцепились ему в плечи, а надзиратель Кренев ударил под дых. Но дальше дело застопорилось. Атлет лишь крякнул и пинком свалил обидчика на землю. А потом стряхнул с себя противников, как малых детей…

В этот момент к нему и подскочил Лыков. Детина с глупой физиономией, разгоряченный схваткой, обрадовался:

– Еще один? Накося!

И врезал правым кулаком. Алексей Николаевич успел прикрыться, но удар был такой силы, что его отбросило назад. Он бы упал, если бы не авто. Левая рука сразу онемела. А Жоржик опять занес огромный кулак.

Ситуация была аховая. Чины полиции все как-то стушевались, а некоторые лежали и не спешили подниматься. Краем глаза Алексей Николаевич увидел, что Филиппов отбросил ненужный щит и целит в бандита из «браунинга».

– Отставить! – крикнул он. И с ходу задвинул Могучему в печень. Однако тот, вместо того чтобы упасть, принял сыщика в охапку и стал душить. В глазах у статского советника потемнело, но он страшным усилием отвел ручищи от своей шеи. Грек очень удивился. И даже взглянул на врага с любопытством. Тут-то ему и прилетел удар – в челюсть, со всей силы.

Алексею Николаевичу показалось, что он жахнул в борт дредноута. Сыщик обезручел! Левая висела как плеть, а правую свело от боли. Но и Жоржик получил свое. Бандита сильно мотало, а глаза его сделались мутными.

– Клешни сюда! – приказал Лыков, стараясь скрыть, что и сам едва держится на ногах.

Жоржик протянул вперед дрожащие кулаки, и сыскные быстро заковали его в наручники.

– Поехали!

Рыжего посадили в один мотор, Могучего – в другой и помчались на Офицерскую. Агента Изралова оставили охранять «Мерседес». Алексей Николаевич ехал впереди, вместе с Филипповым и пленным шофером. Вдруг напротив Семеновского плаца сзади заверещал клаксон.

– Черт, опять! – воскликнул главный сыщик, поворачиваясь. Их авто остановилось. Лыков вышел наружу и увидел, как из второго авто вывалился грек в разодранной одежде и припустил вдоль рельсов Царскосельской железной дороги. На руках его блестели «браслеты» и болтались обрывки цепочки. Он порвал наручники! А в моторе стонали помятые сыскные, и никто не выскакивал следом, чтобы догнать беглеца.

Лыков впал в ярость, чего с ним давно не было. Девять убийств на негодяе, если считать с несчастным шофером. Три месяца не могли его поймать. Вот схватили наконец и готовы упустить? Ну уж нет.

В несколько прыжков он настиг фартового, схватил за плечо и развернул, чтобы удобнее приложиться. Руки вдруг перестали болеть и налились небывалой силой. Убью, и черт бы с ним, подумал статский советник. А Жоржик, увидев, кто его сцапал, даже не стал сопротивляться. Просто пригнул голову и заслонился. В эти огромные, как арбузы, кулаки Лыков и въехал что было дури. Он пробил защиту и угодил головорезу в темя. Другой на его месте рухнул бы без сознания. Но Могучий опять зашатался, и только.

Алексей Николаевич в недоумении развел руками. Из чугуна он сделан, что ли? Добавить еще раз? Уже не в защиту, а в переносицу. А лучше в висок. Однако Жоржик не думал никуда бежать. Его закрутило вокруг своей оси. С трудом он выпрямился и промямлил:

– Пожа… лейте…

Статский советник едва не врезал еще, так он был зол. Второй удар мог иметь тяжелые последствия. И повлечь за собой прокурорскую проверку, что, учитывая прошлое Лыкова, было чревато для него неприятностями. Но тут подбежали городовые и скрутили беглеца. На этот раз руки ему сковали за спиной и дали несколько банок под ребра. А Лыков вернулся к своему авто. Он успел увидеть, как Филиппов убирает «браунинг» в карман и на лице его читается облегчение.

В кабинете Владимир Гаврилович долго жал коллеге руку, ничего не говоря. Было ясно и без слов. Все испортил резервный Полухин. Он высунулся из-за плеча начальства и сказал с подковыркой:

– А все ж таки Жоржик не упал!

– Не упал, – кивнул Лыков. Сил на спор не было: руки гудели, ноги подгибались…

Филиппов покрылся пятнами и зашипел на подчиненного:

– Прочь отсюда, шалыган!

Когда начальники остались одни, хозяин предложил гостю коньяку. Едва они махнули по рюмке, ввалился Маршалк и закричал с порога:

– Говорят, Жоржик Могучий не упал! Это после ваших-то ударов, Алексей Николаевич? По-ра-зительно!

Чиновник особых поручений отодвинул бутылку и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Я, пожалуй, пойду.

Он шел до Фонтанки, 16, целый час, останавливаясь перед каналами и глядя на апрельскую, покрытую мусором воду. Напротив родной громады МВД сыщик успокоился. Ну, дело-то сделано. Головорез сидит в кутузке, бессрочная каторга у него, считай, в кармане. Статский советник хотел почесать кулаки? Хотел. И почесал. Атлетического сложения городовой Полухин поглумился над ним. А сам-то! Получил от Жоржика оплеуху и не торопился после нее вставать. Кравцов такой же. И молодые оба, стервецы, в сыновья ему годятся. Но профурсили. А теперь барахолят языком. Это Лыкову надо смеяться над ними, а не наоборот. С резиновым кругом можно пока обождать…

Но руки у сыщика еще долго болели.

Глава 3. В отсутствие начальства

Конец апреля выдался для Лыкова с Азвестопуло совершенно бездельным. Они неспешно готовились к совещанию по борьбе с преступностью, которое намечалось на конец июня. После трепки Жоржику Могучему никаких боевых поручений им не давали. Драчевский был посрамлен, поскольку Алексей Николаевич вновь показал класс. Филиппов расписал действия коллеги в ярких красках, министр даже пожелал узнать из первых рук, что там случилось на Обводном канале. Статский советник доложил и удостоился устной благодарности. А потом наступило время, когда можно было безнаказанно переливать из пустого в порожнее.

Дело в том, что начальство Лыкова словно растворилось. Джунковский уехал сначала в Берлин готовить визит государя по случаю свадьбы дочери кайзера. После чего отправился по нашим городам, которые августейшее семейство собиралось посетить в ходе юбилейных торжеств. На Фонтанке Владимир Федорович появлялся редко и от текущих дел отмахивался: заботы о безопасности царя съедали все его время.

Белецкий же отошел от дел по семейным обстоятельствам. Его жена отравилась рыбным ядом и едва не отдала Богу душу. Вот уже вторую неделю бедная женщина находилась между жизнью и смертью, и доктора не давали никаких прогнозов. Степан Петрович переселился к ней в больничную палату, где дневал и ночевал. Раз в день ему привозили туда неотложные бумаги. Текущие дела вел первый вице-директор Кафафов. Он не обременял Лыкова с помощником заботами, и те могли хоть вообще не появляться в присутствии.

В конце концов Азвестопуло не выдержал и заявил шефу:

– Пора воспользоваться ситуацией.

– Это в каком же смысле?

– Весна в разгаре, Алексей Николаевич! Щепка на щепку лезет.

– Ты, сын Зевса! Думай о службе. Женатый человек, двое детей, а туда же…

Грек язвительно парировал:

– Есть и деды при внуках, которые туда же. А потом учат морали.

Лыков осекся. Он еще зимой, когда лечился от ранения, завел роман с тридцатилетней жевешкой[19].

– Ну…

– Не «ну», а подпишите согласие на мой отпуск, – потребовал коллежский асессор. – На десять дней всего. Съезжу и вернусь.

– А куда намылился?

– В Смоленск.

– Батюшки, – удивился статский советник. – Что ты там забыл?

– Это вы забыли. Помните ту барыню, что ехала с нами в соседнем купе?

Алексей Николаевич наморщил лоб:

– Которая показывала нам разницу между корсетами? На себе. Как бишь ее звали? Августа Евлампиевна Мапететт?

– Она самая. Согласитесь, аппетитная штучка, а?

Шеф не стал спорить. Привлекательно-порочная дама и у него вызывала нескромные мысли – всю дорогу, пока они ехали из Владивостока домой. И он даже сумел получить при расставании в Москве ее смоленский адрес. А Сергей не сумел.

– И как ты найдешь нашу русалку? – спросил Лыков, но тут же сообразил и изменился в лице: – Что, залез ко мне в стол?

– Вы мне сами рассказывали, как шарили в столе у Благово, когда были в моем возрасте, – не тушуясь, вновь поддел шефа помощник.

Он вынул из кармана телеграфный бланк и помахал им:

– Вот, уж и ответ получен.

– Ты с ней списался?

– Так точно, ваше высокородие. Текст был такой: буду днями в Смоленске, хочу зайти в гости.

– И?

– Ответила, что ждет.

Сыщики помолчали. Лыков раздумывал. Ну, хочет Сергей погулять на стороне. Как будто он, Лыков, сам без греха. Время для отпуска удобное, начальству не до них – когда еще такое будет? А инструкцию чинам сыскной полиции Алексей Николаевич и без помощника напишет…

– Извини, поездку на казенный счет я тебе сделать не смогу. Джунковский велел Лерхе обосновывать все командировки ему лично рапортами через голову Белецкого.

Тайный советник Лерхе заведовал в Департаменте полиции счетоводством и финансовой частью. Он знал товарища министра смолоду, пользовался его доверием и потихоньку наводил порядок в запутанных делах департамента.

– А я и не прошу. – Азвестопуло картинно похлопал себя по карману: – Продал шкурки соболей. Втрое дороже, чем купил, правда! Деньжата на поездку есть. А одну шкурку ей привезу, чтобы стала покладистей.

– Махер[20] с полицейским билетом! Правду говорят, что из одного грека десять жидов можно выкроить. Доиграешься – поедешь обратно в Сибирь соболей гонять.

– Что вам привезти из Смоленска? Говорят, там вкусные конфеты делают. Внуков побалуете.

Статский советник махнул рукой:

– Были вкусные, да сплыли. Искусство утрачено, теперь там сладости как везде.

– Ну, что тогда? Пастилы и здесь полно.

– Ты голову свою бестолковую привези в целости, вот и будет мне подарок.

Так они решили накоротке вопрос, который тогда показался пустячным, но потом имел серьезные последствия. Более того, Алексей Николаевич сам отнес Кафафову прошение Сергея о десятидневном отпуске. И на вопрос вице-директора, позволяют ли отлучку помощника текущие дела, беззаботно ответил:

– Именно сейчас можно. Высокому начальству не до нас.

Кафафов прослужил в судебном ведомстве двадцать четыре года. В Департамент полиции он пришел по соглашению бывшего министра внутренних дел Макарова с Щегловитовым, но оказался вполне порядочным. Константин Дмитриевич по прежней службе хорошо знал Лыкова, был с ним на «ты». И не стал обижаться, что сыщик не отнес его к высокому начальству. Сам грек, он благоволил к Азвестопуло и подписал приказ о его отпуске с 25 апреля по 5 мая.

Сергей получил из рук шефа бумагу и едва не расцеловал ее. Вот что весна с людьми делает!

– Ну, полетел. Машке скажу, что поехал в командировку. На ревизию ихнего сыскного отделения. Вы уж того… подтвердите, если она вдруг спросит.

– Ступай, охальник.

Лыков отпустил помощника и забыл о нем. Что может случиться с таким тертым парнем в красивом древнем городе?

Вдруг на четвертый день его срочно вызвал к себе Кафафов. Он был сам не свой.

– Вот, читай. – Вице-директор протянул чиновнику особых поручений телеграмму. – Только что пришла. Как твой помощник оказался в Смоленске? И что это за женщина?

Лыков прочел текст и не поверил своим глазам. Полицмейстер Смоленска Гепнер сообщал в Департамент полиции, что их чиновник коллежский асессор Азвестопуло арестован по обвинению в убийстве дворянки Августы Мапететт. Улики бесспорные, подозреваемый помещен под стражу, открыто дознание. Гепнер просил прислать к ним представителя департамента для выяснения необходимых вопросов.

– Сергей кого-то убил?! Бред.

– Да не бред, а что-то случилось, – в сердцах поправил статского советника врид директора. – Обрати внимание, как формулирует полицмейстер. Сергей Манолович арестован по обвинению в убийстве, а не задержан по подозрению. Значит, улики действительно бесспорные. Его что, взяли с поличным над мертвым телом?

После паузы Кафафов заключил:

– Езжай туда и разберись. Но дело такое, что надо поставить в известность Степана Петровича. Ступай в больницу, а я пока приготовлю бумаги.

Лыков отправился в клинику Шапиро на Литейном. Всю дорогу он пытался размышлять. Августа Мапететт – та самая порочная барынька, в гости к которой Сергей и поехал. Но убивать-то ее зачем? Тут, конечно, глупость, Азвестопуло здесь ни при чем. Но схватили и обвинили именно его. Как такое могло случиться? Подставили, спровоцировали, подбросили улики и нашли лжесвидетелей? Единственное объяснение, ежели «улики бесспорные». Но как это сделали? Если только напоили питерского гостя до беспамятства… Зарезали бабу, его положили на труп и сунули в руку нож. А потом вызвали полицию. Собственно, Кафафов уже предположил такой вариант. А другого, пожалуй, и нет.

Подходя к палате, где лежала несчастная Ольга Константиновна Белецкая, Лыков уже взял себя в руки. Конечно, директору сейчас не до него. Любимая жена, мать четверых детей который день между жизнью и смертью. Но доложиться необходимо.

У дверей палаты сидел охранник. Он знал Лыкова в лицо и вызвал сиделку. Пришла тонкая женщина в возрасте, с истощенным монашеским лицом, выслушала статского советника и кивнула:

– Доложу, ждите.

Белецкий вышел почти сразу:

– Алексей Николаич, что-то срочное?

– Увы.

Сбиваясь, он рассказал директору о происшествии. Тот опешил:

– Не хватало мне еще и этого! Как мог Сергей Манолович вляпаться в такое? За каким чертом он поехал в Смоленск?

– Я выясню.

– Уж изволь! Это твой помощник.

– Изволю, – зло ответил сыщик. – Ты же меня знаешь. Так изволю, что тот, кто все это устроил, горько пожалеет.

Директор похлопал красными от бессонницы глазами и отмахнулся:

– Не хвались раньше времени. Ступай, мы дадим тебе все необходимые полномочия. Пусть пошлют телеграмму от моего имени губернатору. Там кто, Кобеко?

– Да. Я его знаю по Казани – порядочный.

– Это хорошо. В телеграмме напишите, что Департамент полиции считает случившееся недоразумением или провокацией. И что дознание они будут вести с участием представителя департамента статского советника Лыкова.

– Слушаюсь, – обрадовался Алексей Николаевич и умчался обратно на Фонтанку. Доложился Кафафову, вместе они составили текст экспресса, и сыщик поехал в железнодорожные кассы.

В Департаменте полиции имелись в большом количестве билеты на главные дороги, которыми чины ведомства пользовались бесплатно. Но Лыков хотел попасть в Смоленск как можно быстрее. Поэтому он сам составил себе маршрут: из Петербурга до станции Лихославль, бывшей Осташково, там пересадка на поезд Новоторжского участка Николаевской дороги до Вязьмы, а в Вязьме вторая пересадка на линию Александровской железной дороги до Смоленска. Объезжая Москву по новоторжской ветке, статский советник экономил чуть ли не сутки. Действовал он лихорадочно и уже 30 апреля увидел в окно вагона величественный силуэт кафедрального Успенского собора.

На вокзале столичного гостя никто не встречал. Да уж… Сыщик давно не оказывался в такой щекотливой ситуации. Вроде бы он начальник, важный чин МВД. И командировочное предписание при нем, и телеграмма губернатору отослана. Но ощущение такое, что он прибыл как проситель, и со здешней полицией придется ладить, а не командовать ею… Виданное ли дело: коллежский асессор из главного департамента всей государственной машины – и вдруг убийца! То-то журналисты обрадуются, когда узнают. И наверняка уже узнали.

Так вышло, что прежде Алексей Николаевич не был в этом городе и, несмотря на трудную миссию, глядел по сторонам с любопытством. Странности начались загодя. Последние сорок верст до города сыщик наблюдал еще один рельсовый путь, который тянулся параллельно Александровской дороге. Кондуктор пояснил, что здесь выходит к городу идущая с юга Данково-Смоленская линия Рязанско-Уральской дороги. Изобилие рельсов создавало необычный пейзаж. Лыков вдруг подумал: случись тут крушение, перекрыло бы сразу две артерии. Даже три, поправил он себя. Поскольку перед самым городом в их колею влилась Риго-Орловская дорога. Такую концентрацию чугунки еще поискать…

Первое впечатление от города всегда создает вокзал. Здесь их было аж два, друг напротив друга. Дебаркадеры соединяла ажурная арка с часами посредине. Чистенько и не очень суетно… Приезжий сел в экипаж и сказал:

– В лучшую гостиницу вези, так и быть. Какая у вас лучшая?

– Эдак-то по кошельку, вашество, – тактично ответил извозчик. – Лучшие все по Большой Благовещенской. Чуть не в ряд стоят.

– А самая удобная какая считается? Кошелек выдержит, но уж если платить, так за дело.

– Ну, тогда вам прямиком в «Европейскую». Всего двадцать четыре нумера, шумно не бывает. Ресторан. Только что после зимы открыли сад «Эрмитаж», увеселения всякие тама…

– Вези.

Пролетка тронулась. Через виадук они пересекли многочисленные рельсовые пути и двинули к высокому берегу. Лыков не мог оторвать глаз от красавца собора. Он решил сходить туда, как только позволят дела. Еще какие-то купола, на вид очень древние, мелькнули справа. Извозчик подсказал:

– Самая старая в городе церква, Петра и Павла. Очень ее народ почитает.

– А тот храм, что на горе? Смотрю и не налюбуюсь.

Смолянин повернулся к седоку и польщенно улыбнулся:

– Сам сколь годов езжу, а тоже налюбоваться не могу. Всем храмам храм! А какой иконостас! Липовый резной, невозможной высоты. Чудотворный образ Смоленской Божией Матери Одигитрии. Говорят, когда сто лет назад взяли нас французы, сам Бонапарт вошел в собор в шапке. Не снял, басурманин, показал свою жалкую породу. А огляделся вокруг, ахнул – и сорвал картуз. Во как! Благодать постиг. Вышел зенки в пол, потупивши гордыню. И караул поставил у входа, чтобы, значит, другие нехристи не безобразничали.

– Ты на дорогу смотри, – напомнил ему Лыков.

– А что ей сделается? Вот. У нас храмов благодать как много. Древние и поновее, всякие имеются. Местов других о-го-го. Вы сходите, барин, в Лопатинский сад, погуляйте. Крепость также…

За разговорами они пересекли по железному мосту Днепр и оказались на левом его берегу.

– Во, Богоматерская церковь. – Извозчик указал кнутовищем на белый храм с проездной аркой посредине. – Балкон зрите? Туда, говорят, Бонапарт велел втащить две пушки и сам наводил их, когда стрелял по отступающим русским войскам. Бесовское отродье! А верно говорят, что у него, когда помер, доктора хвост обнаружили?

Алексей Николаевич заверил возницу, что хвоста у Наполеона не было. Но тот, кажется, не поверил.

Гостиница «Европейская» оказалась вполне комфортабельной, да еще и наполовину пустой. Ковры в коридорах заглушали шаги. В номере – ванна и телефон. Гость взял комнату на втором этаже, окнами на Пушкинскую улицу. Привел себя в порядок с дороги, надел мундирный сюртук со старшими орденами и отправился к губернатору.

Алексей Николаевич познакомился с Кобеко в 1904 году, когда дознавал кражу чудотворной иконы Казанской Божией Матери[21]. Дмитрий Дмитриевич был тогда казанским вице-губернатором и как мог, помогал сыщику. Чуть не на глазах Лыкова Кобеко стал жертвой покушения. Спасся он лишь потому, что одна из двух брошенных в него эсерами бомб не взорвалась. Администратора контузило, осколок вырвал кусок щеки, но в целом он легко отделался… Карьера его после этого пошла в гору, он был назначен сначала тульским губернатором и вот теперь командовал Смоленском.

В губернаторском доме за городским садом со странным названием «Блонье» приезжего ждало разочарование. Кобеко был в отъезде и ожидался лишь через два дня. Спросив, где тут полицейское управление, сыщик пошел ловить Гепнера. Полицмейстер сидел буквально за углом, на Королевской улице. Здание управления пряталось за красивым корпусом губернской гимназии, так что сыщик не сразу его отыскал. Здесь его ждало второе разочарование.

Коллежский советник Гепнер, видимо, хотел куда-то уходить, и появление гостя спутало его планы. А тут еще такой неприятный вопрос… Он сразу, не слушая сыщика, взял быка за рога:

– Получил я вашу телеграмму, но удивлен, удивлен. Какое еще дознание? Оно уже закончено. Там и дознавать-то нечего, все ясно как день. Ваш сослуживец приехал сюда блудить, ведь так? И доблудился. Не знаю, что уж у них там вышло, видать, она стала кочевряжиться, а были уже оба пьяны… Ну и сами понимаете что.

– Не понимаю, господин полицмейстер. Давайте рассуждать здраво, а не так.

– Давайте! – сразу вспылил коллежский советник. – Думаете, если вы из Департамента полиции, то мы побоимся вывести наружу правду? Не на таких напали!

Лыков, стараясь сохранять хладнокровие, ответил:

– Вовсе мы так не думаем, постыдитесь возводить на нас поклеп. Мы ищем истину. Я знаю Азвестопуло много лет. Два ордена, три ранения, высочайшая благодарность… Убить женщину он не мог, это очевидно. Тут какая-то провокация уголовных. Вы сказали, дознание уже закончено и дело у следователя? Придется начать повторное дознание.

– Попробуйте. Только учтите, что прокурор у нас очень принципиальный. А судебный следователь по важнейшим делам коллежский асессор Резников – такой законник, что поискать. Так что не смею вас задерживать, вам к нему. Вы где остановились, в «Европейской»?

– Да, в ней.

– Окружный суд у вас через улицу, угол Пушкинской и Большой Благовещенской.

И коллежский советник добавил ехидно, надевая фуражку:

– Очень удобно!

Лыков вышел на крыльцо обескураженный. Откуда такие берутся? Свой брат полицейский попал в беду в чужом городе, его очернили и оболгали. Помоги ему, поддержи. Взгляни на улики по-другому, ищи доказательства в защиту несчастного, а не в обвинение. Вот клеенка…

Сыщик вновь прошел насквозь весь сад Блонье, постоял у монумента композитору Глинке, местному уроженцу, одобрил архитектуру Дворянского собрания напротив памятника. Хотел выпить кофе возле лютеранской кирхи, но присутственные часы уже кончались, и он поспешил к следователю.

Окружный суд занимал весь второй этаж доходного дома Рачинского. На первом располагались богатые магазины – табачный, магазин часов – и сидел нотариус. Лыков разыскал «законника, каких поискать» в обширном кабинете пьющим чай.

– Вы к кому? – недовольно спросил тот, отодвигая стакан.

– Статский советник Лыков, чиновник особых поручений Министерства внутренних дел, прикомандированный для занятий к Департаменту полиции.

– А… Примчались выгораживать убийцу? Ну-ну. Только у нас законы на первом месте, учтите.

– У нас тоже. Меня зовут Алексей Николаевич, а вас?

– Дмитрий Наркизович.

Резников смотрел на него по-особому, словно хотел что-то сказать, но не решался. Потом все-таки сообщил:

– Ваш начальник отправил телеграмму губернатору, я знаю об этом.

– Конечно, мы не можем оставить обвинение нашего чиновника без внимания. Тем более если он обвиняется в убийстве.

Судебный следователь вздохнул:

– Дело в том, что прокурор камер-юнкер Брок тоже получил телеграмму – от министра юстиции Щегловитова. С требованием вести следствие, невзирая на чины.

Ванька Каин опять встал Лыкову поперек дороги. Что за планида у дурака? Но приходилось учитывать то, что сообщил коллежский асессор.

– Спасибо за эту деталь, – ответил Алексей Николаевич. – Я был сейчас у Гепнера, он и послал меня к вам. Сказал, что дознание закончено, вы завершаете следствие. Почему так быстро? И трех дней не прошло.

– А потому, что обстоятельства преступления кажутся всем, и мне в том числе, абсолютно ясными. Чего тогда тянуть?

– Я хочу ознакомиться с актом дознания.

Резников нахмурился:

– Я вправе вам отказать.

Лыков молча ждал продолжения, решив, что с этим человеком лучше договориться по-хорошему. Он из другого ведомства, которое всегда ставило себя выше полиции. И сейчас ход за юстицией.

Следователь будто услышал мысли сыщика и смягчился:

– Понимаю ваше беспокойство, желание помочь товарищу. Давайте так. Я ознакомлю вас с материалами следствия, можете делать выписки, задавать вопросы. Одного я вам не могу обещать: понимания со стороны прокурора. Он, чтобы угодить министру, готов своего папашу осудить…

– Еще раз спасибо. День уже кончается. Я ведь не могу взять материалы в гостиницу, придется сидеть в вашем кабинете. Мне прийти завтра утром?

– Да, к половине десятого. Честь имею!

Ободренный питерец отправился в номера. Ему не терпелось быстрее увидеть акт дознания, но Резников и так обещал ему помощь в противовес начальству. Следовало вести себя корректно с возможным союзником. Оставалось перекусить, осмотреть город и ждать утра.

Алексей Николаевич решил, что в ресторане гостиницы он еще успеет поужинать. Оставалось часа три светлого времени, и гость отправился гулять. Но сначала он отобедал в «Кафе-Рояль» на Почтамтской, рядом со зданием штаба расквартированного в Смоленской губернии Тринадцатого армейского корпуса. Видимо, поэтому в зале сидело так много офицеров. Лыков знал от приятеля, барона Таубе, что корпусом командует подающий надежды генерал-лейтенант Алексеев. Но в деле, из-за которого приехал чиновник особых поручений, военные помочь не могли. Поэтому рекомендательных писем он не прихватил.

Кухня ресторана оказалась вполне приличной. Питерец истребил суп биск раковый, котлеты а-ля-минут с бобами по-английски и запил это английской же горькой водкой. Ужин сопровождала приятная струнная музыка в исполнении концертной капеллы дирижера Берлявского. Все было чинно и немного скучно. Многие смоляне пришли с женами и ужинали по-семейному. Желая пройтись, сыщик не стал засиживаться. Он успел немного: посетил Лопатинский сад и осмотрел несколько ближайших башен кремля. Сад ему понравился, а кремль напомнил родной нижегородский, хотя был на сто лет моложе. Зато на вид он казался огромным: фрагменты стен с башнями расходились далеко-далеко в стороны. Гость купил туристический план и поразился. Длина стен – пять верст восемьдесят саженей! В Нижнем две с небольшим версты. Тридцать восемь башен! У него на родине их всего тринадцать. Правда, кремль на Волге цел, стены тянутся сплошным фронтом, а здесь, на Днепре, их словно нарезали на куски. И подлинных башен осталось всего шестнадцать, да еще две заново построили в девятнадцатом веке на месте прежних.

Кроме того, судя по плану, внутри огромной площади, занятой смоленской цитаделью, расположились жилые кварталы. С улицами, площадями, монастырями, пригорками и оврагами… Чуть не половина Смоленска помещалась в кремле! Большие доходные дома и хибарки обывателей, магазины, бани, сараи, сады с огородами. В Нижнем Новгороде иметь внутри кремля жилые дома не полагалось, всю его территорию захватила власть. Ну, оставили немного духовенству…

Уже в сумерках гость осмотрел бульвар памяти 1812 года. Открывать его год назад приезжал государь. На бульваре, укутанный полотном, стоял памятник. Вокруг копошились мастеровые. Газеты писали, что монумент обещает быть необычным. На вершине скалы сидят два орла, а снизу к ним карабкается дерзкий галл с мечом. Хочет, негодяй, разорить гнездо. Могучий орел сердито взирает сверху на пришлеца и положил ему когтистую лапу на руку, сжимающую меч. За его спиной застыл наготове другой орел. Птицы символизировали две русские армии, соединившиеся под Смоленском. Оригинально и выразительно… Прохожий пояснил, что открыть памятник обещают к сентябрю.

Спал Алексей Николаевич плохо. Ему снился помощник – в кандалах и арестантском халате. Он сказал: курва стала себе цену набивать, я ее и кончил. А писарь с красным носом торопливо занес слова арестованного в протокол.

Утром питерец раздумывал, не пойти ли ему сначала в сыскное отделение. Познакомиться с кадром, расспросить. Полистать протоколы. Но потом он решил, что лучше сделать это после общения с судебным следователем. Резников обещал показать акт дознания. Если Сергея подставили, он, Лыков, увидит нестыковки. И укажет на них Дмитрию Наркизовичу. Тогда тот вернет дело, и начнется привычная сыскная работа, в которой статский советник собаку съел. Азвестопуло сразу вызовут на допрос, Лыков увидит и поддержит своего незадачливого помощника и узнает из первых рук, что же там случилось.

Поэтому ровно в половине десятого статский советник явился в знакомый кабинет. Резников уже был там и опять чаевничал. Он угостил и питерца, затем молча выложил на стол папку и занялся своими делами. А Лыков погрузился в изучение материалов. От нетерпения у него даже руки дрожали. Сейчас все выяснится!

Итак. Августа Евлампиевна Мапететт, урожденная Ерастова, разведенная, проживала в собственном доме в Офицерской слободе, на углу Константиновской и Александровской улиц. Дворника у нее почему-то не имелось, да и остальная прислуга оказалась приходящей. Видать, женщина вела такую веселую жизнь, что лишние глаза ей были ни к чему. Так или иначе, полицию вызвала кухарка, которая пришла к хозяйке в пять часов утра 27 апреля (почему так рано?) и обнаружила жуткую картину.

В спальне на кровати, одетая в нижнюю юбку и корсет, лежала на спине разводка. Она вся была в крови, которая истекала из трех глубоких ножевых ран: двух на груди и еще одной на животе в области селезенки. Все раны были смертельными.

На полу рядом с кроватью безмятежно спал мужчина! Он тоже был в белье, обильно закапанном кровью жертвы. Рядом, возле его правой руки, валялся окровавленный нож.

Дойдя до этих слов, сыщик спросил:

– Дмитрий Наркизович, белье, что сняли с Азвестопуло, где сейчас?

– Здесь, в камере вещественных доказательств. Оно будет предъявляться в судебном процессе.

– Распорядитесь, пожалуйста, чтобы его принесли. Хочу осмотреть и убедиться в одной догадке.

– Хорошо.

Следователь отправился за служителем, а Лыков продолжил читать материалы.

Кухарка Мокрида Сутулова кинулась в полицию и даже догадалась подпереть поленом дверь снаружи, чтобы преступник, проснувшись, не сбежал. Ее предосторожность оказалась напрасной. Тот и не думал скрываться и до самого появления полиции продолжал крепко спать. Прибывшие на вызов чины сыскного отделения кое-как растолкали неизвестного и предъявили дело его рук. Мужчина обалдел и вообще говорил с трудом, настолько был пьян. Он назвал свое имя, вынул паспорт и, чуть позже, полицейский билет, так и выяснилась его принадлежность к Департаменту полиции. Обескураженные сыщики во главе с начальником отделения губернским секретарем Ткачевым послали за полицмейстером и судебным следователем. Пока те ехали, с задержанного сняли первый допрос. Он категорически отрицал свое участие в убийстве, но не мог объяснить, что же тут в его присутствии произошло. Азвестопуло высказал предположение, что его опоили каким-то дурманом, а потом зарезали хозяйку и ушли, подбросив нож и измарав питерца кровью. Столь неправдоподобное объяснение вызвало у чинов отделения понятное недоверие. Вот орудие убийства, вот три пустые бутылки из-под вина… И два участника события: мертвый и живой. Кто мог опоить гостя, а главное, как и когда? Сама хозяйка налила в бутылки дурмана? А потом впустила злодеев, чтобы те ее прикончили? Забавная версия… Но у питерца других не было. Он только попросил немедленно сообщить о происшествии в департамент. Оттуда приедет такой человек, которого не проведешь.

С подозреваемого сняли отпечатки пальцев и выяснили, что они совпадают с теми, что остались на рукоятке ножа.

На этом месте пришлось прервать чтение, поскольку принесли улики. Алексей Николаевич разложил на столе подштанники и нательную рубаху, что были в ту ночь на Азвестопуло. Он стал внимательно разглядывать белье и через минуту удовлетворенно хмыкнул:

– Взгляните, Дмитрий Наркизович. Видите?

Следователь встал рядом:

– Что именно я должен увидеть?

– Как лежат пятна крови.

– А как они лежат? Забрызгало, когда ваш помощник ударял женщину ножом.

– Если бы это было так, пятна имели бы форму, вытянутую книзу. Вот я преступник. Наношу три удара. Кровь брызжет из ран небольшими фонтанчиками, поскольку это не перерезанные артерии, на грудь и живот.

– Ну?

Лыков стал терпеливо объяснять:

– Если удары были нанесены стоя, то брызги из ран летели бы вперед и вниз, под собственной тяжестью. Попав на рубаху, они стекали бы опять же вниз. И каждое пятно крови имело бы соответствующую форму – вытянутую к полу. А что мы видим тут? Аккуратные капли, примерно две дюжины на рубахе и еще немного на подштанниках. Такие, словно их роняли на лежащее тело сверху из пипетки.

Коллежский асессор зачем-то потер пятно ногтем. Вид у него стал озадаченный.

– Дмитрий Наркизович, это же очевидно. Попробуйте провести следственный эксперимент, лондонская полиция часто их практикует.

– Но погодите, погодите, – протестующе поднял руки Резников. – Азвестопуло напал на госпожу Мапететт с ножом, это же очевидно! А пятна… Она сопротивлялась, не хотела умирать…

– Из чего вы делаете вывод, что она сопротивлялась? В таком случае на руках Азвестопуло, на его рубахе остались бы следы крови в виде отпечатков ее пальцев. Они есть? Их нет.

– Но кровь не стекала вниз по той же рубахе потому, что сразу же впиталась в ткань!

– Рубаха не бязевая, а из плотного батиста. – Сыщик тоже потер материю пальцем. – Вся кровь мгновенно впитаться не успела бы. И потом, три удара были нанесены быстро, в движении, люди не стояли как статуи, они перемещались. И брызги летели бы на убийцу так, что испачкали бы его спереди и с боков. Тогда их след на боках был бы косой, от груди к спине. Вы видите такие? Лишь ровные аккуратные капли, нет ни стекающих вниз, ни идущих вбок. Азвестопуло лежал без движения, видимо, опоенный «малинкой». А на него сверху брызгали кровью. Аккуратно, но глупо. Где следы борьбы, сопротивления жертвы? Где заляпанные окровавленными руками госпожи Мапететт простыни? Ничего этого я в протоколе осмотра места происшествия не увидел.

– Но три бутылки вина!

– Что с того? Настоящие убийцы вылили их в помойное ведро или выплеснули в окно, а потом поставили на стол для убедительности. В доме есть водопровод? Заглянули ли сыщики в отхожее?

– Понятия не имею, – пожал плечами следователь. – Я быстро оттуда уехал.

– Уверен, что ребята схватили моего помощника, обрадовались, что убийца пойман, и осмотр провели спустя рукава. Я должен заново осмотреть и обыскать место происшествия.

– Но как? Дознание уже закончено.

– Верните дело в сыскное отделение для повторного дознания. На основании вновь установленных фактов.

Резников вздохнул:

– Алексей Николаевич, вы не убедили даже меня. Хотя я хочу вам помочь. А переубедить прокурора… Он не даст разрешения.

– Вам и не нужно его разрешение. То, о чем я прошу, в вашей власти.

– Формально так. Но коллежский советник в звании камер-юнкера Брок съест меня с потрохами. Я и без того слыву в юстиции либералом и вызвал уже неудовольствие министра. Нет, мне нужны более убедительные доказательства.

Алексей Николаевич развел руками:

– Этих вам мало? Мне как сыщику все уже ясно. И не потому, что я хочу обелить своего помощника. Просто мои коллеги сделали все топорно. Подделка улик очевидна, не семи пядей во лбу ваши фальсификаторы. Если желаете, вызовем экспертов из Петербурга, они вашего камер-юнкера на смех поднимут. Вместе с губернским секретарем Ткачевым. Кто он такой? Если съел подделки и не поморщился, значит, он дитя малое, а не начальник сыскного отделения! Я ему так хвост накручу, что со службы вылетит!

– Не успеете, он скоро уедет из Смоленска.

– Вот оно что… Ткачеву все равно, будет пойман настоящий убийца или пострадает невинный человек?

– Увы, – подтвердил судебный следователь. – Я сейчас же доложу прокурору суда ваши соображения и предложу вернуть дознание в сыскную. Попробую напугать Брока тем, что из столицы приехал статский советник Лыков, доверенное лицо министра… Могу так сказать?

– Валяйте, хоть это и неправда.

– Скажу, поскольку наш камер-юнкер трусоват и не любит ссориться с Петербургом.

– Давайте пойдем вместе, – предложил статский советник. – Я так его пугану…

– Идемте, – буднично ответил следователь. И они отправились в другой конец этажа.

Прокурор смоленского Окружного суда оказался человеком тучным, с розовым лоснящимся лицом и маленькими хитрыми глазками. Точно поросенок, подумал сыщик. Брок выслушал гостя и поддакивавшего ему следователя и задал Лыкову странный вопрос:

– Ваш Азвестопуло женат?

– Да. Но какое это имеет отношение к делу?

– Прямое. Зачем он сюда приехал? Августа Мапететт слыла дамой, неразборчивой в связях. Наблудить решил ваш помощник? Сразу ясно, что он преступного склада ума.

– Даже так? – закусил удила питерец. – В Уложении о наказаниях действительно есть статья за прелюбодеяние, если последует жалоба оскорбленного в чести супруга[22]. Но обычно люди договариваются между собой без вмешательства закона. Иначе в тюрьмах сидела бы половина населения империи… Вы сами, видать, без греха? Никогда чужих жен не лущили?

Прокурор из розового сделался красным:

– Я слышал о вас, господин Лыков. О ваших методах дознания. Вы ведь и в тюрьме успели из-за них посидеть?

– В тюрьме я был, – подтвердил сыщик. – По ложному сфабрикованному обвинению. Попались такие же, как вы, – что ни дай, все съедят.

– Я попрошу… – начал было Брок, но Лыков резко оборвал его:

– Именно потому, что сам стал жертвой судебной ошибки, я ни в коем случае не допущу, чтобы она свершилась еще раз здесь, в Смоленске. И всякий, кто посмеет мешать мне установить истину, будет наказан.

В кабинете стало слышно, как в окно с улицы стучится шмель. Алексей Николаевич понял, что сказал лишнее. Но было уже поздно. Прокурор с оскорбленным видом молча указал ему на дверь, и питерец вышел. Следом за ним выскочил и Резников. Он укоризненно прошептал:

– Вы только все испортили. Теперь я не смогу отправить дело на повторное дознание.

Вдруг он развернул сыщика лицом к лестнице и сказал:

– Вот кого боится сейчас наш камер-юнкер. Видите того господина в серой визитке?

Лыков всмотрелся: возле лестницы стоял знакомый ему по Петербургу человек по фамилии Аванесян. Тот самый присяжный поверенный с лицом абрека, который защищал в суде головорезов «ивана ивановича» Рудайтиса[23]. Тогда сыщик и адвокат сцепились, и Аванесян критиковал правоохранителя за жесткие методы. Но потом они уладили отношения и при встрече в столице вежливо раскланивались.

– А почему Брок боится Аванесяна? – спросил питерец у смолянина.

– Вы его знаете? Он гроза нашего Окружного суда. Выиграл три дела подряд, выставил прокурора в самом дурацком виде. А тот считал свое обвинение абсолютно доказательным.

– Понял, – ухмыльнулся Лыков. – Дайте мне полчаса, и надеюсь, камер-юнкер изменит свое решение.

Он подкрался сзади к Аванесяну и сказал:

– Приветствую вас, Сурен Оганесович. Какими судьбами?

Присяжный поверенный развернулся, увидел сыщика и приятельски протянул ему руку:

– Ба, и вы в Смоленске? Погодите, погодите… Мне только что рассказали, что арестован чиновник Департамента полиции. Его нашли возле убитой им потаскухи. Вы поэтому здесь?

– Да. А чиновник – мой помощник Азвестопуло, вы наверняка его помните.

– Ваш грек? Конечно, помню. Он не похож на убийцу падших женщин.

– Сергей ее не убивал, это очевидно. Но не всем. Я сейчас вдрызг рассорился с прокурором, который отказывается вернуть дело на повторное дознание.

– А вам надо, чтобы вернул? – догадался Аванесян.

– Да, поскольку в этом случае я найду настоящего убийцу. Конечно, я его так и так найду, но все должно идти надлежащим порядком. Опять же, Сергей сидит в следственной тюрьме. За то, чего не совершал.

– Если его посадили, значит, у обвинения на руках крепкие улики…

– Это они так думают, – возразил сыщик. – Я уже обнаружил явные подтасовки, всего-навсего пролистав бумажки. От обвинения камня на камне не останется. Но мне нужно участвовать в дознании. Вы готовы в случае чего защищать Сергея Маноловича в суде? За весьма достойный гонорар.

Адвокат вскинул голову, как строевой конь при звуке трубы:

– Во-первых, я очень молодой. А во-вторых, очень алчный. Конечно, готов!

– Тогда пойдемте сейчас к прокурору и скажите ему это в лицо. Угощение в ресторане за мной.

– К Броку? Лихо я его в последний раз извазякал! Как говорят в кадетских корпусах – мордой об стол.

– Да, он вас сейчас боится, – подтвердил сыщик. – Ну, идемте? В «Кафе-Рояль» очень вкусный судак гримольди. Официант вчера хвалил.

– Я предпочитаю мясо, – закапризничал Аванесян.

Лыков вспомнил старую армейскую остроту:

– Гарантирую обед из трех блюд: курица ребром, курица плашмя и курица боком.

Адвокат хмыкнул:

– Идемте!

Когда прокурор увидел, кого к нему привел надоедливый питерец, его чуть не хватил удар. Разговор вышел очень коротким. Аванесян с легким презрением в голосе сказал:

– Алексей Николаевич рассказал мне свой случай. И предложил выступить защитником Сережи Азвестопуло, если у вас хватит глупости довести дело до суда. Я дал согласие. Мы поняли друг друга?

Брок только буркнул горлом. А питерцы отправились в «Кафе-Рояль». Присяжный поверенный повел себя скромно и объел статского советника всего на семь рублей, если считать с выпивкой. Прощаясь, тот сказал:

– Передайте от меня привет вашему работодателю, Иллариону Саввичу. Ну, в смысле Сергею Родионовичу.

Сыщик назвал настоящее имя «Ивана Ивановича» и то, под которым он жил сейчас. Адвокат рассмеялся и протестующе скрестил руки:

– Могу передать только Сергею Родионовичу.

– Ну, хоть так.

Сыто урча, Лыков прошел к судебному следователю. Тот опять хлебал чай, на этот раз с пряниками. Увидев гостя, Резников со смехом протянул ему распоряжение на имя полицмейстера:

– Держите, вы своего добились.

– Отлично. Белье Азвестопуло я у вас тоже забираю, это отправная точка нового дознания. Дмитрий Наркизович, мне не терпится встретиться с сыскными. Вы не можете вызвать сюда Ткачева? Уж простите за назойливость, но Гепнер будет тянуть волынку, а Сергей Манолович томится в камере за чужой грех. А так бумага ваша напрямую попадет к исполнителю. И я уже через час начну вместе с чинами сыскного отделения повторное дознание.

– Тетенька, дай воды напиться, а то так есть хочется, что даже переночевать негде, – поддел просителя следователь и снял трубку эриксона.

Через полчаса пришел Ткачев – угрюмого вида мужчина средних лет, в готовой паре, с лысиной и солдатскими усами. Следователь представил ему питерца, вручил бумагу и сказал:

– Господин Лыков хочет побыстрее начать повторное дознание, поскольку уверен в невиновности своего товарища…

Ткачев едва заметно улыбнулся, но промолчал. Резников продолжил:

– К этому вас обязывает как мое распоряжение, так и телеграмма директора Департамента полиции. Вы еще не получали ее копию от губернатора? Получите. А пока вот вам приказ, забирайте Лыкова и идите к себе. Введите его в курс дела, ознакомьте официально с актом дознания, своими выводами – ну, сами знаете. Дело не закончено, убийца не найден, а подозреваемый, что сидит в Тюремном переулке[24], пока лишь подозреваемый. У Алексея Николаевича есть большие сомнения в его виновности.

– Виноват, ваше благородие, но мне нужно письменное распоряжение господина полицмейстера.

– Так идите вдвоем к нему, прямо сейчас, и оформите. А я скажу Гепнеру в телефон, чтобы сидел и ждал вас, никуда не убегал. Все, Николай Евдокимович, за дело. Убийца на свободе!

Всю дорогу до полицейского управления Ткачев шел молча, недовольно косясь на питерца. Тот уже понял, что кашу с этим гусем не сваришь. И черт с ним, если он, по словам Дмитрия Наркизовича, скоро уедет из города. Другие-то останутся. Надо наладить отношения с ними. Опять же, завтра появится губернатор и даст всем хорошего пинка. Тогда и поглядим на ваши улики.

Гепнер встретил статского советника злой гримасой:

– Что, добились своего? Решили, нам тут делать нечего, по два раза одно и то же дознавать?

– А как иначе? Если вы халтурите, очевидную липу за чистую монету принимаете. Я лишь пролистал акт и сразу нашел нестыковки.

– Да неужто?

Лыков невежливо взял полицмейстера за пуговицу:

– Желаете пари на тысячу рублей, что Азвестопуло невиновен? Вот начальник сыскного отделения разобьет.

– Пари такого рода на службе не поощряются, – высвободил пуговицу коллежский советник.

– Но и не запрещены. Давайте поспорим. Вы же так уверены в своей правоте.

Гепнер молчал. Алексей Николаевич устал сдерживаться и заявил:

– Слушайте меня оба. Какие вы сыщики, я вижу. Поскольку сам ловлю убийц уже тридцать пять лет и стольких изъял из обращения, что вашего тюремного замка не хватит. И этого поймаю, кто подставил моего помощника. А когда все закончу, представлю рапорт министру внутренних дел, в котором изложу, как было дело. И не просто напишу бумажку, а продолжу наблюдать за вами. Белецкий, Джунковский, Маклаков, Лебедев, Филиппов, Кошко – все будут знать, что вы не на своем месте. Куда бы вы ни уехали.

Гепнер молча наложил на предписание следователя резолюцию: «Ткачеву к исполнению». Тот так же молча приписал внизу: «Грундулю к исполнению». Вручил бумагу сыщику и сказал:

– Я сейчас занят, ваше высокородие. Неотложные дела. Вам на первый этаж в комнату нумер три. Надзиратель Грундуль вел дознание, он в курсе дела.

Лыков вышел в приемную и сказал стоявшему у окна незнакомому чиновнику:

– Ну почему они такие, а?

Тот повернулся к нему и живо ответил:

– Потому, Алексей Николаевич, что оба навострили лыжи в Киев. И здешние дела им уже неинтересны.

– Прошу прощения… Вы знаете, кто я, а…

– Кто я? Титулярный советник Руга, помощник полицмейстера. Зовут Владимир Эдуардович. К вашим услугам.

– Значит, эти два гуся скоро улетят?

– Именно так. Здесь нет никакого секрета. В прошлом году сюда приезжал государь, на торжества по случаю юбилея Отечественной войны. Принимал его тогдашний губернатор Суковкин. Он понравился Его Величеству и на Рождество получил повышение – назначен губернатором в Киев. А Гепнер не сработался с Кобеко и попросил прежнего начальника губернии приискать ему местечко у себя. Тот предложил должность помощника киевского полицмейстера. В тамошней полиции после развала «дела Бейлиса» погром. И Владимир-Карл-Адольф…

– Как-как? – удивился питерец.

– Владимир-Карл-Адольф Карлович согласился. И позвал с собой Ткачева, хотя, по правде говоря, тот далеко не Путилин…

– Все мы не путилины, – заступился за губернского секретаря статский советник. – А кто станет полицмейстером? Вы?

– Нет, я не угодил чем-то новому губернатору, и он ищет замену Гепнеру на стороне. Останусь кем был. Посмотрим, что за человек приедет. Ежели приличный, так и послужим вместе. А сейчас вопрос к вам, Алексей Николаевич: я могу вам чем-то помочь?

– Весьма признателен, Владимир Эдуардович. Хорошо бы вы меня направляли, знакомили с местными особенностями.

– Охотно.

– А прямо сейчас мне нужно отыскать какого-то Грунделя, который должен помочь мне наладить повторное дознание убийства госпожи Мапететт.

– Повторное дознание? – удивился Руга. – Нам сказали, что убийца схвачен на месте преступления.

– Это не так, Азвестопуло стал жертвой провокации.

– Чьей? Полноте, его взяли с ножом возле трупа жертвы! Отпечатки пальцев и все такое…

– На это и рассчитывали негодяи. Боюсь только, они поленились уточнить заранее, кто такой Сергей Манолович. Он, поди, выдал себя за коммивояжера. Полицейский билет никому не предъявлял, поскольку цели у него были… скоромные, скажем так. И убийцы решили: на роль дурака гость подходит. Что Азвестопуло – чиновник Департамента полиции, а тот так просто своего человека не сдаст, ребята не допетрили. Сейчас я их буду за это в хвост и в гриву…

– Ну и дела… – ошарашенно прокомментировал титулярный советник. – В нашем тихом городе сроду не было ничего подобного. Пьяные драки, хулиганство и кражи – все как у людей. А чтобы подделать улики в умышленном убийстве – в первый раз.

– Владимир Эдуардович, обещаю держать вас в курсе дела. Дознавать стану я сам, ваши сыщики будут на подхвате. Но что Грундель? Может он быть мне помощником?

– Может, – заверил питерца смолянин. – Только он не Грундель, а Грундуль. Владимир Иванович замещал всегда начальника отделения, когда тот находился в отлучке. Служит не первый год, тянет лямку честно. Единственный из надзирателей имеет классный чин – коллежского регистратора.

– Но тоже не Путилин? – уточнил сыщик со смешком.

– А вы язва, ваше высокородие, – в тон ему ответил помощник полицмейстера. – Ну, идемте вниз.

Комната сыскного отделения находилась в самом углу, окна смотрели в кремлевскую стену. За столами сидели пятеро. Увидев начальство, они встали. Руга представил им питерца, вручил Грундулю бумагу с резолюциями, но сам не ушел, а уселся в углу наблюдать.

Коллежский регистратор назвал по очереди своих товарищей:

– Полицейские надзиратели не имеющие чина Авдеев, Корнильев и Сапожников, городовой сыскного отделения Майдин.

Лыков обратил внимание на красный нос городового, но промолчал об этом[25]. Он сразу заговорил о главном:

– Я прислан от Департамента полиции дознавать убийство, случившееся у вас двадцать седьмого апреля. В нем обвиняют чиновника департамента Азвестопуло. Никто в столице ни секунды не верит, что Сергей Манолович способен на такое. Вас обвели вокруг пальца, улики сфабрикованы, и сейчас надо заново искать преступника. Или преступников.

Сыскари выслушали речь гостя молча, на их лицах отразилось удивление. Питерец продолжил:

– Вот распоряжение судебного следователя. Вести дознание буду я, вы мне помогаете. Вопросы есть?

– Так точно, есть, – заговорил на правах старшего Грундуль. – Ваше высокородие, а в чем же нас обвели вокруг пальца? Вы там не были, извините, а я был. Все понятно: вот убитая женщина, вот злодей, весь в крови. Финка чуть не в кулаке зажата.

– Вы действительно верите, что чиновник Департамента полиции, который прошел огонь и воду, был «демоном»[26] в Одессе и Ростове, награжден двумя орденами, трижды ранен бандитами, что он может вот так по-глупому прийти к бабе, зарезать ее спьяну и прикорнуть как ни в чем не бывало рядом с трупом в ожидании ареста? Верите?

– Э… чего в жизни не бывает.

– Если бы коллежский асессор Азвестопуло захотел кого-нибудь убить, он бы сделал это так, что его никогда бы не разоблачили. Настолько опытный. Тут настоящие убийцы совершили ошибку. Они не догадались посмотреть его документы. Паспорт, наверное, листнули. А полицейский билет не нашли, поскольку Сергей Манолович прятал его в двойной подкладке. Эта ошибка будет стоить негодяям каторги.

– Но ежели вы основываете свои выводы о невиновности подозреваемого только на суждениях о его характере…

Грундуль совершенно не боялся спорить с чиновником из Петербурга в пятом классе. Это нравилось питерцу. Если такого убедить, он станет хорошим помощником.

– Вот, смотрите. – Лыков разложил на столе окровавленное исподнее. – В это был одет Азвестопуло в ту ночь. Вспоминаете?

– Вспоминаю, – ответил надзиратель; его товарищи по-прежнему молчали. – Кровь на нем, как я и говорил.

– Теперь изучите внимательно характер пятен. Если бы он был убийцей и нанес три удара Августе Мапететт, кровь летела бы из-под ножа на него и вниз. И стекала бы по белью, образуя вытянутые к полу пятна. А что мы видим здесь?

Коллежский регистратор сразу понял питерца. Он наклонился над рубахой и чуть ли не обнюхал ее.

– Так… Так… Аккуратные капли. Круглые.

– Правильно. Не брызги, а капли. Кровь капали на него сверху, когда он лежал на полу без сознания. И делали это слишком старательно.

– Черт! – Грундуль вспыхнул. – Где были мои глаза? Хотя нет, я так просто не сдамся!

Он опять начал рассматривать рубаху со всех сторон, потом взялся за кальсоны.

– Надо проверить, – решил наконец надзиратель. – Провести этот…

– Эксперимент, – подсказал Алексей Николаевич. – Я уже предлагал его судебному следователю. Подвесить на крюк свежую тушу, кому-то из вас надеть белую рубаху и нанести по ней несколько сильных ударов ножом. Только делать это надо на бойне, до того как из туши сольют кровь.

– Можно проще, – возразил смолянин. – Взять какую рубаху, разложить на полу и капать сверху чернилами. С кончика пера. Если вы правы, характер капель будет таким же, как здесь.

– Точно, и на бойню ехать не надо, – подал голос надзиратель Авдеев. Его перебил Сапожников:

– Тушу можно было бы и взять. Для экс… ну, для опыта. А потом мы ее разделим и съедим.

Все, включая Ругу, рассмеялись, и это рассеяло напряжение, которое ощущалось в комнате. А тут еще статский советник вынул из портмоне сотенный билет и бросил на стол:

– Эксперимент будет двойной, и с чернилами, и с тушей черкасского быка. А потом вы его действительно пустите на усиление довольствия.

– Вот это дело, ваше высокородие! – загоготали сыскные. А помощник полицмейстера встал и направился к двери со словами, что он тут больше не нужен.

Когда в комнату вошел Ткачев, его подчиненные с увлечением капали чернилами на купленную специально для этих целей Лыковым батистовую манишку. Выходило как на белье у Азвестопуло: аккуратные кружочки без подтеков. Когда же батист приладили к стене и начали на него брызгать, капли сразу образовали пятна, вытянутые по направлению к полу.

Начальник сыскного отделения постоял-постоял, да и махнул рукой, почувствовав свою ненужность. Когда он вышел, надзиратель Корнильев сказал мстительно:

– А ему говядины не дадим!

Глава 4. Повторное дознание

Лыков быстро наладил отношения с чинами смоленского сыскного отделения. Для этого ему не пришлось прикладывать особенных усилий. Он просто показал класс. И служивые люди поняли, кто к ним приехал…

Началось с экспериментов с пятнами. Сперва на чернилах, потом на туше быка все убедились, что Азвестопуло не мог быть убийцей. Иначе брызги крови выглядели бы совсем по-другому. Этого еще не хватало, чтобы вытащить бедолагу из тюрьмы, но трещина в обвинении уже появилась.

Вторая и более серьезная трещина, которая окончательно доказала невиновность коллежского асессора, прошла по делу на следующий день. Статский советник с утра поехал в Офицерскую слободу делать новый обыск в доме Мапететт. С ним отправились Грундуль с Корнильевым и зачем-то Ткачев. Вероятно, его обязал к этому полицмейстер, чтобы быть в курсе изысканий командированного.

Сыщики вызвали на обыск кухарку Мокриду Сутулову. Посадили грудастую бабу в гостиной на стул и начали шарить по квартире. Та с любопытством наблюдала, потом обратилась к Лыкову, поняв, что он тут главный:

– Ваше благородие, а чего это вы опять взялись? Вроде бы в тот раз сыщики очень довольные уходили.

– Я не благородие, а высокородие, но это дела не меняет. В тот раз не все осмотрели. Надо заново проверить.

И тут же, по наитию, задал вопрос:

– Скажи, а из дома ничего не пропало ценного? Например, у госпожи из шкатулки.

Мокрида мгновенно стала пунцовой:

– Это не я взяла!

Лыков уселся на стул напротив нее:

– Я и не говорю, что ты. Ну, рассказывай.

– Колье изумрудное, – шепотом сообщила кухарка.

– Чего ты боишься? Не ты украла, стало быть, и не бойся. Говори громко, чтобы все слышали.

– У Августы Евлампиевны было оченно дорогое колье. Изумруды с жемчугами, да! Она говорила – восемь тысяч стоит. Истинный крест! Красивое…

– И оно исчезло после убийства?

– Угу. Я поискала, поискала – нигде нетути.

Тут подошел Ткачев и зарычал на бабу:

– А может, ты стянула? Отвечай!

Лыков повернул начальника отделения к себе, взявши за рукав. И тихо спросил:

– Если бы колье украла она, зачем бы ей тогда упоминать о нем? Вы убийцу схватили. Он ценности утащить не мог. Кто бы узнал о пропавших изумрудах? А?

Ткачев похлопал глазами и начал:

– Я такой сорт людей знаю, они…

– Молчать! – рявкнул статский советник. Все в комнате застыли.

Питерец продолжил уже спокойным голосом:

– Мы обнаружили важное обстоятельство, а вы хотите отвести от него внимание. С какой целью? Может, это вы присвоили ценность? Я отстраняю вас от дознания. Идите прочь, вы только мешаете.

– Я вам, ваше высокородие, не подчиняюсь, – с достоинством напомнил губернский секретарь. – И нахожусь тут не по вашей воле, а согласно приказаниям господина полицмейстера.

Лыков вынул из кармана бумагу и протянул Ткачеву:

– Прочтите вслух.

Тот стал разбирать текст:

– «Смоленскому полицмейстеру. Приказываю дело об убийстве Мапететт передать на повторное дознание командированному из Департамента полиции статскому советнику Лыкову. Чинам общей и сыскной полиции оказывать ему полное содействие. Губернатор Кобеко. Подпись скрепил правитель канцелярии титулярный советник Яблонский». Эвона как…

– Все понятно?

– Так точно.

– Ступайте. Полицмейстеру скажите: дознанием руковожу я. Вмешательства в свои дела не потерплю. Вы лично уже доказали свою некомпетентность как руководителя сыскного отделения. Арестовали невиновного, прошляпили пропажу драгоценностей…

– Я…

– Идите и не путайтесь под ногами!

Лыков успел рано утром встретиться с Кобеко. Тот обрадовался сыщику, они некоторое время вспоминали Казань, потом гость изложил начальнику губернии свои соображения по делу Азвестопуло. Кобеко согласился передать дознание в руки питерца и тут же подписал необходимую бумагу. Статский советник не успел показать ее полицмейстеру – тот сибаритствовал и приезжал на службу не раньше двенадцати. В отличие от других губерний, в Смоленске полицмейстеры почему-то не имели казенной квартиры в помещении управления, а снимали жилье в других местах. Гепнер проживал в Солдатской слободе, в Чуриловском переулке. Это было неудобно для дела, но удобно для полицмейстера.

Выгнав начальника отделения, Алексей Николаевич расспросил кухарку про изумрудное колье. Она как могла описала драгоценность. Три нитки, изумруды перемежаются жемчугами, застежка фигурная, золотая. Сокровище лежало обычно в шкатулке на секретере. Сейчас там было пусто.

– Еще что-нибудь пропало? – уточнил статский советник.

– Да вроде нет, – ответила баба. Лыков уловил в ее голосе неуверенность.

– Подумай как следует, Мокрида. Это очень важно. Мужчина, которого ты видела здесь спящим, твою хозяйку не убивал. Его напоили и подвели на роль злодея, но сделали это другие люди. Они и взяли, скорее всего, изумруды. Думали, что никто не узнает: хозяйка мертва, наследников у нее нет. Ведь нет?

– Нет, одна была Августа Евлампиевна.

– Вот видишь, они задумали все хитро. Только ошиблись с подставным убийцей. Так что еще пропало? Серьги, перстни, броши…

Оказалось, что у покойной были и серьги, и броши, но они остались в сохранности. Кроме колье, пропал только перстень с крупным рубином.

– А кто все это дарил?

– Добрые господа.

– Как их зовут? Они по одному были? Менялись или у них собачья свадьба?

Баба схитрила:

– Я не знаю, меня завсегда выпроваживали. Не любила барыня чужих глаз.

Сыщик видел, что она врет, но не хотел пока настаивать. Придет время, и в полиции у нее все выведают. Но кухарка недоговаривала, она молчала еще о чем-то важном.

– Мокрида, вспомни, пожалуйста, нет ли в доме чего странного. Вещи лежат не там, или их переставили.

– Есть, – тут же созналась Сутулова. – Рылся кто-то в этой комнате. И в спальне тоже.

– Искал колье и перстень, – предположил Грундуль, но женщина смело ему возразила:

– А вот и нет. Пропавшее в шкатулке лежало, на самом виду. А он рылся в… как его? Секретере?

– Почему ты так решила? – вцепился Лыков.

– А вот смотрите. Два ящика в нем. И тот, что был нижним, стал верхним, и наоборот.

– Как ты узнала?

– У верхнего ручка вся истертая, а у нижнего еще нет, его реже трогали. Видать, кто-то их вынимал, шарил, а потом вернул назад, да не в том порядке.

Статский советник похвалил кухарку:

– Вот молодец, наблюдательная. Но что было в тех ящиках?

– Бумаги.

– Какие у одинокой барыни могут быть бумаги? Дамские модные журналы?

– Денежные какие-то, я в них не разбираюсь. Но говорю вам истинную правду. Искал бумаги. Рылся очень аккуратно, старался ставить все на прежнее место, но я же вижу! Ящики перепутал. В комоде папка с купонами лежит, так ее вынул, листал, ничего не взял и назад положил. Но перевернул лицом вниз, а было лицом вверх. В спальне опять же ворохом счета валяются, и их все перебрал.

Это была интересная информация, как любил выражаться барон Таубе. И питерец объявил сыскным:

– Господа, особое внимание обращаем на бумаги. Включая письма. Ищите спрятанное, а не то, что лежит на виду.

Обыск занял около часа. Надзиратели проводили его умело, но тайник все-таки обнаружил Лыков. На кухне, за ящиком со щепой и берестой, которые кухарка использовала для растопки, лежал большой конверт, плотно набитый документами. Сразу стало ясно, что их и искал неизвестный. Который, вероятно, и был убийцей.

Статский советник расположился в гостиной и вытряс содержимое конверта на стол:

– Ну-ка… Ого!

Надзиратели нависли над ним и стали разглядывать находки.

– Банковские, – предположил Корнильев.

– Если точнее, то из Крестьянского поземельного банка, – авторитетно заявил Грундуль. – Заявки на покупку заложенных имений и с обозначенной ценой! Вот махинация.

– Тут есть заявки и в Дворянский банк, тоже с ценой, – дополнил коллежского регистратора статский советник.

Грундуля так и распирало. Он возбужденно стал развивать свою мысль:

– Как есть махинация! Банк, значит, выставил на торги заложенное имение. Хутор там или фольварк. Имение отходит тому, кто обозначит наибольшую цену. А ежели в самом банке есть нечистоплотный на руку служащий, он те заявки тайно вскрывает и смотрит, кто сколько дает. А потом сообщает подкупившему его заявителю: ты подмени конверт, поставь цену на десять рублей больше и станешь на торгах победителем! Я про такое слыхал.

– Молодец, Владимир Иванович, правильно мыслите, – одобрил статский советник. – И я слыхал. В земельных делах много такого непотребства. Убитая кокотка украла подмененные заявки. Зачем? Возможно, с целью шантажа. Тогда мы получаем мотив преступления. И направление, где искать душегуба – среди служащих двух банков. А это узкий круг.

– Возражаю, ваше высокородие, – подал голос все тот же Грундуль. – За такое не убивают, преступление несоразмерно ответному действию. Что будет жулику, если начальство узнает об его мошенничестве? Ну, выгонят вон. Неприятно, конечно, однако каждый день кого-то так выставляют на улицу. А чтобы убить за это… Возражаю.

– Во-первых, зовите меня Алексей Николаевич, это относится ко всем чинам отделения. А во-вторых, согласен с вами, Владимир Иванович, что здесь несоответствие. Пока. Надо искать дальше, идти по открытому следу. А именно выяснить круг общения вашей Мессалины среди служащих обоих земельных банков. И еще вам поручение: обойти ломбарды и нечистых на руку ювелиров. Ищите колье и перстень с рубином.

– Слушаемся, ваше… Алексей Николаич, – ответил за обоих надзиратель Корнильев.

– Третье вам поручение – расспросить соседских жителей. Не видели ли они в ту ночь кого-то подозрительного. Может, незнакомые люди терлись возле дома Мапететт или выходили из него? Кстати, почему у нее не было дворника? Выясните и это. Если он был до недавнего времени, но уволился, срочно его ко мне.

– Будет исполнено, Алексей Николаевич, – вытянулся коллежский регистратор, – но позвольте уточнение. Сыскная полиция постарается выяснить круг тех «добрых господ», которые дарили убитой дорогие подарки. Но она была не просто шлюха, а содержанка высоких степеней. Самая, так сказать, престижная в Смоленске для определенного типа мужчин. Туда нам пролезть трудновато. На самую верхушку, я имею в виду.

– Понял вас. Верхушку обследую сам. А уж то, что вам по силам…

– Так точно, немедленно берем к исполнению.

На этом обыск закончили, и сыщики покинули Офицерскую слободу. Уже перед уходом кухарка подбросила Лыкову еще одну косвенную улику. Она уверенно заявила, что помойное ведро утром после убийства было наполнено вином. Из него так и разило!

Все открытия в совокупности внушили Алексею Николаевичу оптимизм. Его догадка, что Сергея подставили, получила подтверждение. Хорошо бы убедить в этом следователя и добиться освобождения помощника как можно быстрее. Азвестопуло опытный, хоть и молодой. В тюрьме он уже сидел, когда числился «демоном»; каталажкой его не удивить. Но все равно греку сейчас несладко. Однако обстоятельства ареста были таковы, что конверта с бумажками и пропажи колье не хватало, чтобы снять с коллежского асессора все подозрения.

Сыщик решил пристально изучить найденные за ящиком документы. Скорее всего, именно их искал убийца. Притом Грундуль прав – за раскрытие мошенничества не убивают! Тут была какая-то загадка.

Алексей Николаевич заперся в номере и стал внимательно разбирать трофеи. Большую часть их составили заявки на участие в торгах по заложенным землевладениям. Таких оказалось девятнадцать. Причем по Дворянскому банку проходило большинство – тринадцать, а по Крестьянскому – только шесть. Фамилии покупателей были разные, ни одна не повторялась. Очевидно, что Грундуль выдвинул самое правдоподобное объяснение. Кто-то хотел купить хутор, выставленный на аукцион за долги хозяина перед банком. Он подавал свою цену и подкупал человека из банка, который мог заранее вскрыть конверты других заявителей. Узнав, на сколько нужно повысить цену, чтобы стать победителем, делец подменял бумагу. А именно подсовывал через сообщника новую заявку, гарантировавшую победу. Старая делалась не нужна, банковский служащий заменял ее, но не уничтожал. Хотя умнее было бы избавиться от такой улики… Каким-то образом первоначальные заявки оказались у Августы Мапететт. Логично предположить, что женщина выкрадывала их у любовника, того самого нечистого на руку банкира.

Так, с этим понятно. Но Августу зарезали. За что? Из страха, что она обнародует махинацию? Если бы ее толкнули в воду либо отравили, такое Лыков еще мог бы понять. Но задумка с подставным убийцей, с проникновением в жилище – это сложная и рискованная операция. Тем не менее душегубы на нее пошли. Почему?

Лыков нашел ответ на этот вопрос в том же конверте. Когда он извлек последнюю бумажку, то сначала даже растерялся. Это был совершенно секретный отчет Военного министерства о проведенной недавно пробной мобилизации. Статский советник знал от Таубе, что русская армия усилила подготовку к неизбежной войне с Тройственным союзом. Осенью прошлого года в гарнизонах Елизаветграда, Пензы и крепости Осовец устроили пробную мобилизацию, чтобы проверить степень готовности и выявить недостатки. И вот отчет об этом обнаружился в Смоленске, за дровяным ларем в Офицерской слободе. Новость не лезла ни в какие ворота. Теперь питерцу требовалось срочно ознакомить с ней военную контрразведку. Происшествие с его помощником выходило на новый уровень.

Однако начал сыщик с судебного следователя Резникова. Он явился в знакомый кабинет и разложил перед хозяином сначала банковские документы:

– Вот что дал обыск в доме Мапететт.

Следователь был поражен. Он и так и сяк вертел бумаги, пытаясь дать им бытовое объяснение. Это-де черновики или отработанные заявки, которые надлежало сжечь, вот их и приготовили на растопку… Сыщику пришлось разъяснять и убеждать. Девятнадцать заявок на разные фамилии, а даты на них – с середины прошлого по начало нынешнего года. Слишком свежие, чтобы пускать бумаги на растопку – отчетный период не завершен. Вовлечены два банка: Крестьянский и Дворянский. Продажа заложенного имущества всегда была скользкой темой. В Москве лет десять назад сложился целый промысел по скупке обремененных земель. Особые дельцы, настоящие жучки, специализировались на подобного рода махинациях. Они искали такие имения, где стоимость активов была многократно выше задолженности перед банком, но хозяин не мог вернуть даже небольшой долг. Тогда жучки гасили основную сумму (по-банковски это называется «тело кредита») и требовали списать накопленные по ней проценты. Иначе, мол, уйдем, и ищите дураков еще сто лет… Банки тушевались: лучше получить хоть что-то, чем ничего. Земельные активы отличаются малой ликвидностью, долгим оформлением и дороговизной совершения сделки. Труд землемера, оценщика, стряпчего, погашение недоимок, окарауливание предмета залога, страховка, оплата объявлений… Одни актовые бумаги и бланки купчей крепости стоят больших денег. Проще скинуть имение первому, кто даст приемлемую цену. Такую, что позволит списать по балансу основной долг, а проценты и другие расходы отнести на убытки. И объясниться с начальством: мол, ну никак иначе было не продать!

Махинация с подменой конвертов укладывалась в описанную схему. Если заявителей было несколько, жучкам нужно было лишь купить человека внутри банка, который за мзду вскроет конверт и заранее подглядит цену конкурентов. Именно такие, подправленные затем заявки и лежали в тайнике. В них – имена жуликов. Взятые за горло, они выдадут сообщников из обоих банков. Или сыскная полиция сама их вычислит в ходе дознания.

– Вы полагаете, госпожа Мапететт хранила бумаги, чтобы шантажировать этих, как вы говорите, жучков? – спросил следователь.

– Убежден.

– И ее за это убили? Маловероятно.

– Убили ее, скорее всего, вот за это.

Лыков выложил перед судейским козырного туза – секретный документ Военного министерства.

Резников опешил точно так же, как час назад сам сыщик:

– Что? Как вас понимать?

– Тут шпионаж, Дмитрий Наркизович. Так и понимайте.

– Только его нам не хватало, – схватился за голову коллежский асессор.

– Расскажите мне о Мапететт.

Резников скривился:

– Сначала вы объясните мне, откуда ваш помощник знал нашу мессалину.

– Очень просто. В конце января мы вместе с ним возвращались из Владивостока. Августа Евлампиевна одиннадцать дней была нашей бессменной попутчицей, ехала в соседнем купе. Ну, Сергей Манолович заинтересовался. Как я понимаю, он оказался такой не один. Интерес мужчин был для нее обычным делом?

Следователь подтвердил:

– До недавнего времени госпожа Мапететт была самой дорогой содержанкой в Смоленске. Город у нас не очень богатый, щедрые саврасы[27] попадаются редко. Поэтому она меняла их осмотрительно. Сказать, что пошла по рукам, – нет, не могу. Была избирательной, знала себе цену. Однако вдруг появилась новая красотка и моложе ее на десять лет. Августа стала сползать с олимпа…

– …и тогда она задумала шантаж, – закончил мысль следователя сыщик. – Чтобы удержать своего покровителя.

– Да, это убедительная версия.

– Достаточно ли она убедительна, чтобы снять подозрение с моего помощника? – оживился статский советник.

– Боюсь, что нет. Его взяли рядом с убитой, кровь, нож, дактилоскопия, беспамятство… Слишком сильные улики, чтобы теперь отпустить его на основе найденных вами бумаг.

– Что, их недостаточно?

– Недостаточно, – твердо ответил Резников. – За шантаж из-за мошенничества с недвижимостью не убивают.

– А за шпионаж? По новому закону вплоть до смертной казни!

– Это в военное время, – возразил судейский. – А у нас пока мир.

– В мирное время присудят каторгу, тоже мало не покажется.

Они помолчали, затем смолянин сказал примирительно:

– Алексей Николаевич, я понимаю ваше желание побыстрее снять подозрения с помощника. Но дайте мне более веские доказательства. Вдруг смерть Мапететт и найденные вами бумаги не связаны друг с другом? Теоретически так может быть.

– Может, – кивнул Лыков. – Но вы сведите все воедино. Кто-то искал в доме жертвы бумаги. Подставной убийца отравлен дурманом, а вино вылито в помойное ведро – у нас есть показания кухарки. Пропали драгоценности на сумму девять тысяч рублей, считая с перстнем. Кто их взял, если в карманах у Сергея Маноловича полиция таковых не обнаружила? Пятна крови попали на белье не в процессе убийства, а их разбрызгало сверху третье лицо, когда питерец лежал на полу без сознания. Все очевидно.

– Все, да не все, – уперся следователь. – Прокурор мне голову откусит, если я подпишу распоряжение освободить Азвестопуло.

– Тогда начнем по новой. Кто такая Мапететт, что вы о ней знаете? Кто был ее муж, как они развелись? Кто стал главным содержателем? Почему в доме нет дворника? Давайте сыпьте что есть. Я приезжий, а вы здешний.

– Про дворника я вам точно ничего не скажу. Черт знает, почему его нет. Муж… Мужа я видал. Это здешний фрондер, состоит в кадетской партии, невеликого ума человек.

– Он богат?

– Едва ли, – пожал плечами коллежский асессор. – Был бы при деньгах, навряд ли тогда Августа ушла бы. Средства на красивую жизнь для нее были самое главное.

– И муж дал жене развод?

– История грязная, о ней в свое время шептались в городе. Чтобы иметь возможность еще раз пойти под венец, эта женщина нашла лжесвидетелей. Те присягнули на суде, что видели ее супруга в объятиях любовницы. Уф…

Резников перевел дух, отхлебнул обязательного чаю и продолжил:

– Вы сказали, что познакомились с Августой в поезде, когда она возвращалась с Дальнего Востока. Так вот, разводка ездила туда расплатиться с главным лжесвидетелем. Говорят, платила она своим телом… Но и деньги тоже понадобились, несколько тысяч рублей как минимум. Где их взяла дама без средств? Понятно где – у своего содержателя. Если домысливать далее, я вижу, например, такой вариант. Она предложила этому саврасу стать ее мужем. Тот заартачился: зачем ему такая жена? Любовница – куда ни шло, но жену с подобной репутацией врагу не пожелаешь. И тогда пошли в ход выкраденные банковские бумаги. Ну и…

– Тут приехал Азвестопуло и попал на главную роль, – подхватил Лыков. – Роль убийцы. К тому времени содержатель уже имел план, поскольку с кондачка такую операцию не провернуть.

– Но все же как он это проделал?

– Августа сама похвалилась любовнику, что к ней аж из Петербурга хочет приехать воспылавший страстью симпатичный грек, – начал излагать сыщик. Но следователь его перебил:

– Мапететт знала, что этот симпатичный грек – чиновник Департамента полиции?

– Нет. У нас не принято сообщать об этом направо и налево. Если бы она знала, убийца подобрал бы на роль дурака другого человека. Так вот, баба похвалилась, а содержатель придумал план, как ему избавиться от шантажистки. Думаю, было примерно так. Скорее всего, этот Икс имел ключи от дома в Офицерской слободе, чтобы приезжать и уезжать, минуя дворника. Накануне появления Азвестопуло он посидел со своей пассией в ресторане, а его сообщник тем временем проник в дом и налил в бутылки с вином дурмана.

– Может быть… – глубокомысленно пробурчал следователь по важнейшим делам.

– Дальше просто. Сергей приехал, выпил для храбрости и начал засыпать. Она давай его тормошить, но бесполезно. Видать, доза «малинки» была убойная. Гость уснул, а вместо него в спальню ворвались убийцы. Хозяйку зарезали, набрызгали кровью на спящего Сергея, вылили бутылки в помойное ведро и стали искать компрометирующие бумаги. Искали аккуратно, потому дело шло медленно. Душегубы так и не нашли их, а пора уже было уносить ноги. Саврас вручил непосредственному исполнителю изумрудное колье и перстень в качестве платы за содеянное…

– Это лишь ваша версия, и не более! – возмутился Резников.

Алексей Николаевич парировал:

– Зато она объясняет пропажу драгоценностей.

– Саврас сам их забрал.

– А чем он тогда заплатил убийце?

– Он же сам и убил!

Сыщик только посмеялся:

– Эх, Дмитрий Наркизович… Вы же не в палате мер и весов служите, а в юстиции. Три удара, все смертельные. Да и гость мог в любой момент проснуться. Нет, саврас взял с собой профессионального головореза. Тот проделал все как надо и получил плату.

– Бр-р-р… – зябко передернул плечами коллежский асессор. – Вы будто там за занавеской стояли… Но убедительно. Что намерены делать дальше?

– Дальше – сыск. В этом, поверьте, я тоже профессионалист. Скажите мне, кто директора двух ваших земельных банков? Может один из них быть тем самым саврасом?

Следователь по важнейшим делам с сомнением покачал головой:

– И Крестьянским поземельным, и Дворянским земельным банками в Смоленске управляет один и тот же человек – статский советник Беланович. Но тут мимо цели. Василий Арсеньевич, по общему убеждению, порядочный. Не годится он в саврасы.

– Тогда надо негласно проверить служащих обоих банков. Тех, кто имеет отношение к торгам и живет не по средствам.

Судейский кивнул и записал что-то.

– Далее, ищем пропавшие ценности. Ломбарды, неразборчивые ювелиры, скупщики краденого. Затем опрос жителей Офицерской слободы, особенно Александровской и Константиновской улиц. Да! Азвестопуло хотел подарить мессалине соболя на воротник! Его в доме тоже не нашли. Добавим мех к перечню разыскиваемых вещей. Что еще я не назвал?

– Вы не назвали секретный документ, – тихо произнес Дмитрий Наркизович.

– В этом вопросе нам понадобятся другие профессионалисты. Я дам кодированную телеграмму в Военное министерство, пусть пришлют человека из Особого делопроизводства ГУГШ.

– Что за лавочка?

– Военная контрразведка.

– Никогда не слышал, – смутился Резников. – Газеты пишут, что такой нету.

– Пускай пишут. Она действует с одиннадцатого года, и в каждом военном округе имеется ее отделение. Существование Особого делопроизводства и КРО[28] засекречено, их офицеры выдают себя за принадлежащих к другим службам.

– Я могу вам чем-то помочь?

– Эх, Дмитрий Наркизович… Выпустите на волю Азвестопуло как можно быстрее. Это все, что мне от вас нужно. Остальное я сделаю сам.

– Не могу, Алексей Николаевич, вот, ей-богу, не могу! Добудьте еще улики.

– Тогда ждите. Я пошел к жандармам. Контрразведчик тут будет, как и я, приезжим. А они здешние и тоже обязаны противодействовать шпионажу. Обрадую начальника губернского управления… Как его зовут?

– Подполковник Пухловский Павел Павлович.

– Чин отчего такой низкий? – подозрительно уточнил Лыков. – Ленив и безынициативен?

– Вроде нет.

– Ладно. Будут вам улики.

По пути в ГЖУ[29] сыщик решил зайти к городовому врачу Помилуйко. Он подписал заключение о вскрытии трупа несчастной кокотки. Лыкова заинтересовала там одна фраза: «Судя по всему, преступник был очень высокого росту». Бумага появилась лишь вчера в конце дня. Руга – вот молодец! – лично принес ее питерцу в номер. Теперь предстояло выяснить, почему эскулап сделал такой вывод.

Помилуйко оказался жовиальным толстяком с белесыми усами и бровями. Узнав, кто перед ним и что нужно гостю, он пояснил:

– Характер ножевых ранений определенно на это указывает. Жертва для женского пола была вовсе не миниатюрная. Ростом примерно как вы или как я. А клинок вошел в ее тело сверху.

– Ну и что? – возразил сыщик. – Убийца замахнулся, подняв руку с ножом над головой. Вот и вышел удар сверху вниз.

– Нет, в этом случае он и ткань бы рассек сверху вниз, по нисходящей. Рана была бы колото-резаная. А она колотая. Тут были сильные и точные выпады. А в живот вообще нельзя ударить сверху вниз, как вы говорите. Тот, кто резал жертву, не мог иначе примериться. Или ему пришлось бы убивать ее, сидя на стуле, а это неудобно.

– Очень большого он роста?

– Колоссального!

Статский советник обрадовался:

– Такого детину издалека видать! Лучшая примета.

Доктор передернул плечами, как недавно следователь:

– Бр-р… Такой должен быть очень силен. И ходит сейчас по городу, я прав?

– Возможно, если не уехал. А вместо него в тюрьме сидит невиновный человек. Доктор, вы абсолютно уверены в этом?

– Обижаете, я свое дело знаю. Могу даже назвать рост убийцы: не менее тринадцати вершков[30]. Если не больше.

– Отлично. Дайте мне официальное заключение на этот счет. Лучше прямо сейчас, я подожду.

Помилуйко не стал упираться, сел и быстро написал требуемую бумагу.

– Следователь Резников меня знает, вопросов не возникнет, – сказал он, протягивая сыщику заключение.

Тот поблагодарил врача и помчался обратно в Окружный суд. По счастью, Дмитрий Наркизович был на месте.

– Господин коллежский асессор, немедленно освободите из-под стражи другого коллежского асессора, – потребовал питерец с порога, с трудом сдерживая радость.

Резников оторвался от писанины и сказал недоверчиво:

– Мы расстались три четверти часа назад. Я попросил вас найти еще улики. Вы обещали. И что? Нашли? Так быстро?

– Именно.

– На дороге, что ли, они валялись?

Лыков протянул следователю сначала заключение о смерти Мапететт, а затем особое разъяснение насчет роста преступника. Тот дважды перечитал бумаги и удивленно вскинул брови:

– Вот это новость… Теперь да, теперь очевидно. С этим не поспоришь. Даже прокурор отступится. Ай да Помилуйко!

Дмитрий Наркизович оформил распоряжение на имя начальника губернской тюрьмы титулярного советника Мальковского, лично записал его в исходящую книгу и вручил сыщику:

– Ну, с Богом!

Лыков хотел успеть до завершения присутственных часов и попросил следователя телефонировать в тюрьму. Тот сразу набрал Мальковского и сказал в трубку:

– Василий Капитонович, к вам скоро подъедет статский советник Лыков. Нет, вы его не знаете, он из Петербурга, чиновник особых поручений Департамента полиции. Да, по делу подследственного арестанта Азвестопуло. Лыков заберет у вас упомянутого арестанта, поскольку только что доказал мне его невиновность. Распоряжение я дал. Никуда не уходите, ждите его высокородие. Можете пока приготовить Азвестопуло. Пусть принесут из цейхгауза его вещи, причешите человека. И оформите два пропуска: один на вход в тюрьму и два на выход. Выполняйте!

Положив трубку на рычаги, Резников встал и крепко пожал статскому советнику руку:

– Очень рад за вашего помощника, что так быстро все разъяснилось. Но только пусть он уезжает. Тут ему оставаться не стоит.

– Я понимаю. Спасибо!

Питерец поймал извозчика и помчался в Заднепровье. Оставил ваньку на углу Витебского шоссе и Тюремного переулка и вошел в каталажку. Там его уже ждали. В кабинете смотрителя сидел на стуле Азвестопуло, взволнованный, но державший себя в руках; рядом стоял чемодан.

– Ну, все готово? – властно спросил сыщик.

– Так точно, ваше высокородие, – ответил смотритель.

– Вот распоряжение следователя по важнейшим делам, он вам телефонировал. Сергей Манолович, у вас жалоб и претензий к тюремным властям нет? – официально обратился шеф к помощнику.

– Нет, Алексей Николаевич.

– Тогда поехали. Честь имею!

Два сыщика молча прошли через все караулы и сели в пролетку. Так же молча они доехали до гостиницы «Европейская», зашли в номер. Лыков запер дверь, Азвестопуло сел на стул и беззвучно зарыдал…

Через десять минут, выпив полстакана коньяка, он немного успокоился и спросил:

– Как вам это удалось?

Шеф рассказал ход событий в подробностях. Заключил он так:

– Поужинаем, и уезжай домой.

– Я хочу помочь в дознании. Как вы один? А у меня к ним теперь личные счеты.

– Домой без разговоров. Ты тут так отличился, что советую всю оставшуюся жизнь объезжать Смоленск стороной.

– Еще чего! – возмутился Сергей. – Я ни в чем не виноват, меня подставили. Вы тоже в Литовском замке полгода просидели, вас же никто не гнал из Петербурга после этого.

– Меня не находили в окровавленных кальсонах возле трупа кокотки!

Азвестопуло сник. Лыков безжалостно продолжил:

– Езжай домой и сиди там тише воды ниже травы, пока я не поймаю настоящих убийц. Тебе еще придется приехать сюда на суд как свидетелю. Будешь давать показания при полном зале, как ты, женатый человек, явился с соболиным воротником к гулящей разводке. Молись, чтобы Мария не узнала. Ведь в газетах пропечатают, ты понимаешь это или нет?

– Дурак я, дурак… – опять заныл коллежский асессор. – Теперь пить – ни в рот ногой! А нельзя заочно показания дать? Чтобы не публично.

– Да я, понимаешь, наорал вчера на прокурора, – признался Лыков. – Но попробую договориться. Надо предъявить головорезов, тогда мне все простят.

Питерцы поужинали и отправились на вокзал. До поезда на Москву оставалось тридцать минут, когда статский советник дал помощнику секретное отношение Военного министерства:

– Вот что еще лежало в том конверте.

– Ух ты! Шпионаж!

– Именно так. Видишь, что написано? «Всего экземпляров тридцать. Экземпляр номер двадцать один». Это след. Передай документ генералу Таубе как можно быстрее. Объясни, откуда он взялся. Пусть скорее пришлют сюда офицера контрразведки. Лучше подполковника Продана – помнишь его?

– А то!

– Я пока отложу визит к жандармам, дождусь подкрепления.

– А мне никак нельзя будет вернуться сюда? Недели через две-три. Кулаки чешутся…

– Я подумаю. А теперь давай прощаться.

Глава 5. По следу убийц

Утром Лыков ввалился в городское полицейское управление. Там скучал в одиночестве помощник полицмейстера. Увидев, что питерец улыбается, Руга спросил:

– С чего это у вас хорошее настроение?

– Азвестопуло освободили.

– Как?! Совсем?

– Из душегубов в чистую отставку!

И статский советник рассказал титулярному о перипетиях последних дней. Тот ахал и охал, потом долго разглядывал находки из конверта. Алексей Николаевич дал ему свести концы с концами и спросил в лоб:

– Кого из банкиров вы подозревали бы на моем месте? Белановича? Он управляющий и там, и там.

Руга запротестовал:

– Василий Арсеньевич не годится по характеру. Могу выдать в том заверенную справку.

– Тогда кто? Вы же знаете в Смоленске всех.

– Не всех, конечно, однако многих. А банковские служащие… Мы в полиции с ними редко пересекаемся.

– Владимир Эдуардович, давайте честно. Я поймал их на мошенничестве. Думаю, тут мотив для убийства Августы Мапететт.

– Шантажировала? А ведь иначе зачем ей хранить такие документы…

– Правильно. Так у кого она была на содержании? Вижу по вашему лицу, что вы уже догадались.

Помощник полицмейстера потер лоб, потом брякнул:

– А, чего его покрывать? Да, догадался. Это Люциан Болеславович Зарако-Зараковский.

– И кто же он?

– Оценщик Крестьянского поземельного и Дворянского земельного банков. Очень важный человек! Как оценит имение, так оно и будет стоить. Правление подписывает его цифры без проверки.

– А оценивает он в зависимости от того, сколько ему сунут в лапу? – предположил сыщик.

– Достоверно я этого не знаю. Но живет Люциан Болеславович не по средствам.

– И он состоял в отношениях с Августой Мапететт?

– Ходили такие слухи, – лаконично ответил титулярный советник.

– Надо провести расследование. Где ваш начальник?

– Гепнер? Думаю, он еще спит. Так рано его на службе не бывает.

– Ничего себе рано – десять часов, – возмутился Алексей Николаевич. – Ехал бы он поскорее в свой Киев, а то тут от него никакой пользы. Но что насчет расследования?

– Лучше поручить его жандармам, – предложил Руга. – А мы, общая полиция, поможем.

– Зарако-Зараковский – личность популярная?

– В кругах любителей рисовать на зеленом сукне цифры столбиком – весьма.

– Картежник?

– Заядлый.

– Если он имеет отношение к убийству Мапететт, как нам не спугнуть его своим расследованием?

Тут Владимир Эдуардович высказал здравое предложение:

– Пускай управляющий пошлет его в командировку по уездам. Дней на пять. За это время выясним его счета, круг общения, есть ли долги, движимое имущество, ценные бумаги и прочее.

– Верно. Но кто попросит об этом Белановича? Жандармы?

Руга протестующе помотал головой:

– Подполковник Пухловский? У них с управляющим взаимная неприязнь. Лучше всего, если бы Белановича приватно попросил об этом сам губернатор.

– С Кобеко я могу поговорить, – сразу рубанул Лыков. – Дмитрий Дмитриевич мне не откажет.

– Вот и поговорите. Если Азвестопуло освободили, очень скоро об этом узнает и пан Зараковский. Тогда он поймет, что открыто новое дознание и он под подозрением. Надо действовать быстро.

Лыков одобрил ход мыслей титулярного советника:

– Вы рассуждаете как заправский сыщик. Не хотите возглавить отделение после ухода Ткачева?

– Кобеко уже нашел ему замену – в Туле. Некий Моисеев. Да и не сыщик я вовсе, а бюрократ-администратор.

– Жаль, я бы вас натаскал, стали бы настоящим сыщиком. Ну, толкну пока Грундуля, я дал ему несколько поручений, пусть доложит, что удалось сделать. А вечером поговорю с Дмитрием Дмитриевичем. Пора взять пана Зараковского под лупу.

Алексей Николаевич отыскал надзирателя в комнате сыскного отделения на первом этаже. Тот писал рапорт. Увидев статского советника, коллежский регистратор встал:

– Здравия желаю, Алексей Николаевич. Вот, формулирую. Опрос жителей Офицерской слободы дал важные сведения.

– Люди видели двух незнакомцев? Один из которых – ухоженный пан, а второй колоссального роста?

Грундуль разинул рот:

– Но откуда?..

Питерец показал смолянину заключение городового врача Помилуйко. А затем сообщил, что обвиняемый-подозреваемый Азвестопуло уже и не подозреваемый, и не обвиняемый. И подъезжает сейчас к Бологому.

– А теперь прошу вас сообщить подробности. Высокого роста – примета знатная, слов нет. Но долговязых бандитов много. Цвет волос, прическа, голос, походка – что-нибудь известно?

– Кое-что узнать удалось. – Грундуль глянул в свои записи: – Да, очень высокий, корпусный, ходит вразвалку, заметно сутулится.

– Голова маленькая?

– Так точно. Алексей Николаич, вы, что ли, уже опознали кого по приметам?

– Пока нет, но подозрения копятся. А второй, похожий на пана?

Коллежский регистратор опять заглянул в листок:

– По второму почти нет сведений. Он был в надвинутой на лицо шляпе… Одет авантажно – вот что вспомнили сразу двое.

– Уходили они под утро?

– Еще в темноте, потому приметы такие расплывчатые.

Лыков прошелся по комнате, глянул в окно, потер виски.

– Так. Что еще? Выяснили, почему у Августы Мапететт не было дворника?

– Выяснили, что до недавнего времени он имелся. А потом уволился.

– Кто он и почему уволился? – остановился напротив надзирателя статский советник.

– Крестьянин Федор Иванов. Непременный член кабака, пьянь. Говорят, он теперь курьер в Окружном суде. Почему взял расчет – выясняем. Хочу с ним сегодня встретиться.

– А ломбарды, ювелиры, барыги?

– Ими занимается надзиратель Сапожников. К вечеру сделает вам доклад.

– Да, Владимир Иваныч, дополните список разыскиваемых вещей соболиной шкуркой. Азвестопуло привез ее в подарок мессалине, а мы мех при обыске не нашли, верно?

– Так точно. Впишу. Через час Сапожников будет сюда телефонировать, я ему сообщу.

Лыков развернул принесенный кулек и разложил на столе дорогой китайский чай, сахар и мятные пряники. Он как человек денежный всегда старался побаловать коллег, получающих скромное жалованье.

– Угощайтесь, это на всех, включая городовых.

– Благодарствуйте, – обрадовался коллежский регистратор. – Ух ты… Я такой и не пил никогда. Кукусин розовый? Сколько же он стоит?

– Да пустяки. Расскажите мне о криминальной обстановке в Смоленске. Много ли преступлений, какие из них массовые? Что с преступным элементом? Свои, приезжие, есть ли беглые? Случаются ли выдающиеся из ряда происшествия? Что с убийствами? Где у вас беспокойные места, притоны и опасные улицы?

Грундуль сначала заварил из самовара чай и только потом стал отвечать:

– Если про убийства, то, слава богу, с этим в Смоленске недобор. О прошлом годе было всего одно, и мы его раскрыли. В этом смысле наш город тихий.

– А другие преступления?

– Я вам, Алексей Николаич, сейчас зачитаю статистику. Мы же каждый месяц отправляем отчет вам в Департамент полиции. Так вот…

Надзиратель снял с полки фолиант, раскрыл в нужном месте:

– Ага… Январь – пятнадцать краж, из которых раскрыто десять. Семь мошенничеств, все раскрыты. Две железнодорожные кражи и один случай сбыта фальшивых кредитных билетов. Февраль выдался тихий, всего шесть краж и четыре мошенничества. Март уже хуже: четыре кражи, мошенничество, один случай торговли «живым товаром» и аж четыре ограбления церквей. Последние все раскрыты. Вы спрашивали про выдающиеся преступления, одно такое как раз случилось в кафедральном Успенском соборе. Некий Ходоренко, мелкий злец, отличился. Задал нам работы! Он обокрал ни больше ни меньше как главную нашу святыню, чудотворную икону Смоленской Божией Матери Одигитрии. Образ знаменитый, много на его украшение жертвовали, и оклад выложен большим количеством драгоценных камней. И этот мерзавец украл четыре бриллианта! Зубами, сволочь, выдирал, когда прикладывался к иконе. Сторожа обнаружили только на другой день. Ходоренко успел снести камни тем самым нечистоплотным ювелирам, которых мы сейчас опрашиваем. Ребята догадались, откуда камни, но купили их не моргнув глазом. За четыреста рублей, два разных ювелира. Один взял более ценные и в тот же день отвез их в Москву, где толкнул другому жулику уже за две тысячи. Второй тоже уехал, в Витебск, и там продал свою долю.

Грундуль откашлялся для солидности и гордо завершил:

– Все камни мы нашли всего за неделю и вернули в оклад. Имею за это благодарность от его превосходительства господина губернатора и денежную награду.

– Очень хорошо, Владимир Иванович, вижу, вы свое дело знаете. А что в апреле? Ближе к лету количество преступлений всегда увеличивается.

– Именно так. В самую точку, ваше высокородие. Месяц только что завершился, итоги мы подбили. Двадцать девять простых краж! Раскрыто лишь десять. Плюс четыре кражи со взломом, из них раскрыты две. Три случая конокрадства, три мошенничества, один поджог и одна растрата.

– И одно убийство, – напомнил Лыков. – Из-за которого я и приехал.

– Да, оскоромились. Кстати, вчера произошло новое убийство, по неосторожности. В саду Грейлиха по Окопной улице мальчик Дмитрий Васильев четырнадцати лет от роду застрелил из револьвера «лефоше» своего товарища, витебского мещанина Василия Шацева девятнадцати лет. Ну, несчастный случай, тут дознавать нечего…

– Понятно. Как и везде, главное злодеяние у вас кражи. А беглые каторжники, к примеру, есть? Которые, по агентурным сведениям, скрываются в городе или окрестностях?

– О прошлом годе имел место случай, – вспомнил надзиратель. – Не здесь, а в Бельском уезде. В пределах Верховье-Малышкинской волости был совершен ряд убийств. С целью грабежа! Подозревали двух местных крестьян, как раз беглых каторжников. Главным был некто Васильев, крестьянин деревни Волково, ранее получивший двенадцать лет и бежавший из Зерентуя. Так вот, когда их увидели, то пустили в погоню стражников. Те захватили Васильева живьем, по-возле станции Издешково Александровской железной дороги. А второго там же окружили, и он, не желая сдаться, вспорол себе живот ножом! Представляете? Как японский самурай…

– Я помню этот случай по сводкам, – кивнул Лыков. – Но он давнишний, июнь прошлого года. С тех пор никто у вас тут не пробегал? Ведь в Смоленске имеется временная каторжная тюрьма.

«Шкурка» – донесение осведомителя.

– Точно так, Алексей Николаич, имеется. На краю города, в Краснинской слободе, обок с арестантскими ротами. Но оттуда никто пока еще не сумел сдернуть. Другие беглецы? Да вроде нет, по «шкуркам» w не видать…

– Какова криминальная обстановка в целом? Где беспокойные места, притоны? По окраинам?

Грундуль крякнул:

– Да где угодно может быть притон. Вон по Зеленому ручью пройтись – черт ногу сломит. Словно в деревне, а не в крепости, в губернском городе.

– Да, я обратил внимание, когда хотел там прогуляться, – поддержал смолянина Лыков. – Сам-то нижегородец, и у нас тоже есть кремль, на сто лет старше вашего. Но он втрое меньше и весь ровный-вылизанный. Последние жилые дома оттуда убрали еще при Александре Первом. А у вас полгорода живет внутри стен. И чего там только нет. Но отчего вы кремль крепостью называете?

– Так уж повелось. Кремль не смоленское слово. Мы говорим крепость или стена.

– Понятно. Но вернемся к беспокойным местам.

– Я как раз об этом. В доходных домах или на постоялых дворах мы учет жильцов ведем. Там с пропиской строго. А вот обывательские дома – в них нашего глазу нет. По тому же Зеленому ручью или хоть по Георгиевскому, поселит мещанин у себя темного человека, полиция когда еще узнает… И если даже не одного, а целую шайку? Обыватели нас не любят. И никогда не скажут, если те жильцы не будут им докучать. Население с полицией находится во враждебных отношениях, так повелось по всей Руси. Агентура? Та тоже не все сообщает. Боятся люди.

– Давайте ближе к делу, Владимир Иванович. Значит, притоны могут быть где угодно. Но есть же места, где их больше всего.

– Есть такие. – Грундуль подошел к карте города, висевшей на стене: – Вот самое беспокойное место. Рачевка, главная наша болячка.

Он показал слободу на левом берегу Днепра выше кремля по течению.

– Она начинается прямо под крепостными стенами и занимает немалое пространство. Делится Рачевка на две половины – Духовскую и Окопную. Границей служит ручей с тем же названием. Народ в слободе живет драчливый, буйный. Ходят биться на кулачки с Донщиной и Ямщиной, это местности на другом берегу. Промышленности никакой нет, кроме спичечного завода Чернова. Имеется, правда, еще спиртоочистительный завод, вот он. Но рачевских жителей туда не берут, потому как они имеют обыкновение опиваться до смерти. Слобода тянется вверх по реке почти до Шеина Окопа. Это деревня такая пригородная, где в тысяча шестьсот тридцать четвертом году стояла лагерем армия воеводы Шеина, осаждавшая польский гарнизон Смоленска. Остались следы тех укреплений, отсюда и название. Здесь еще Шейновский мост Риго-Орловской железной дороги, которая переходит по нему на правый берег.

Далее я бы назвал другую слободу, напротив Рачевки, за Крупошевским ручьем. Называется она Садки. Есть Верхние Садки и Нижние. Дальше на восток – староеврейское кладбище, и много евреев проживает в тех Садках. Соответственно, там процветают мошенничество, укрывательство конокрадов, распространение фальшивой монеты и почтовых марок, фабрикация паспортов, скупка краденого, тайная проституция, незаконная торговля вином – весь, как говорится, букет.

Грундуль ткнул в карту левее:

– Вот еще один темный угол – Заднепровье. Оно у нас все лиховатое. На высоком берегу еще почище: присутственные места, парки, гимназии и лучшие магазины. А там, почитай, вся промышленность. Особенно вокруг вокзалов. Паровые мельницы Малеванова и товарищества Розенблюм и Элькинд. Маслобойный завод Девкина. Чугунолитейный Гофмана, катушечная фабрика Гергарди, три пивоваренных завода акционерного общества Ефременкова и Мачульского. Кафельный завод Будникова. Еще шесть кожевенных заводов, десять кирпичных и девять экипажных. А к северу – военный госпиталь, земская больница, два кладбища. Далее, почитай, уже за городом – летние лагеря для войск, интендантские склады, Уволочная дача и казармы Копорского полка. Все вместе плохо просматривается полицией. Особенно вот эти три рынка, включая Толкучий, на котором чуть не в открытую продается краденое. Далее к западу – Донщина, малоустроенная местность, где процветает воровство с железных дорог. Кварталы между Витебским шоссе и Днепром беспокойные в криминальном отношении, хулиганы и все такое. Бойня, товарные станции железных дорог, склады тряпичников, пивные, винные лавки, опасные трактиры и номера, где селят без прописки…

– А что здесь? – Лыков ткнул в улочки правобережья ниже кремля.

– Здесь? Свирская слобода. Примерно то же самое. Правда, казармы войск немного сдерживают разгул местного населения. Софийский полк и Тринадцатый саперный батальон так или иначе дисциплинируют. Но дрянные солдаты всегда отыщут поблизости и водку, и карты, и сговорчивых девок.

Алексей Николаевич еще какое-то время разглядывал карту, словно хотел увидеть на ней крестик с обозначением: «убийцы прячутся здесь». Потом опять стал расспрашивать надзирателя:

– Кражи, хулиганство, мошенничество. Даже был один случай торговли «живым товаром». А посерьезнее есть?

– Вот в январе, к примеру. Городовой Третьей части Афон Куликов арестовал на Ново-Петербургской улице безобразника, избивавшего женщину. Ну, повел его в часть, а на него напали сразу семеро, чтобы освободить своего. Напали зверски, не шутя! Повалили на землю, отобрали шашку. Но Куликов вынул револьвер – и бах! Одного сразу наповал. Остальные разбежались. Аннинскую медаль ему давеча за это прислали.

– Владимир Иванович, вы мне толкуете про то же хулиганство. А разбой случается? Августу Мапететт зарезали с большим знанием дела, профессионально.

Коллежский регистратор развел руками:

– Не смоленское преступление. Грабежи бывают, простые. Раз-другой в году. Про разбои ничего не могу вспомнить.

– Благословенный город! – воскликнул Лыков. – Особенно в сравнении с Ростовом или Иркутском. Вот где надо дослуживать свой век полицмейстером…

Затем развил мысль:

– Значит, мы можем предположить, что убивал разводку пришлый душегуб. Верно?

Надзиратель молча смотрел на питерца и ждал продолжения. Оно не замедлило последовать.

– Жители Офицерской слободы видели в ночь убийства двух неизвестных. Один огромного роста, сутулый – им мы скоро займемся. Второй в шляпе, элегантно одетый. Полагаю, этот второй и есть содержатель госпожи Мапететт. И зовут его Зарако-Зараковский.

– Вот как? – заинтересовался надзиратель. – Вы уже и фамилию знаете?

– Мне ее сейчас подсказал помощник полицмейстера Руга.

– А… Но точно он? Поляк?

– Поляк и, что важно, оценщик обоих земельных банков. К тому добавьте, что живет не по средствам. Видимо, имеет доходы на стороне. Думаю, найденные в тайнике заявки – его рук дело.

– А с разводкой его прежде видали или это лишь предположение господина титулярного советника?

– Владимир Эдуардович сказал, что ходили такие разговоры. Насчет того, что они любовники.

– Горячо! – воскликнул Грундуль. – Все сходится.

– Пока да. Но в сыске часто бывает: улики одна к одной, стройно и красиво, а потом у подозреваемого оказывается алиби. Надо взять светлейшего пана в проследку. Я вечером иду к губернатору, познакомлю его с нашими подозрениями и попрошу отправить Зараковского куда-нибудь в уезд, оценить залог. Пусть несколько дней его не будет в Смоленске. За это время мы наведем о нем справки. В том числе и силами сыскного отделения.

– Понятно.

Лыков порылся в карманах и выложил какое-то отношение:

– Вот еще новость. Когда я узнал, что наш душегуб, что называется, колокольне деверь, то вспомнил одно циркулярное письмо Департамента полиции. Мы рассылали его в начале зимы. Я порылся сейчас во входящих бумагах и нашел. Зачитайте вслух. Текст слово в слово переписан из рапорта поневежского исправника, там странные есть обороты, но не обращайте внимания; главное – смысл.

Коллежский регистратор взял бланк, в это время вошли три остальных надзирателя: Сапожников, Авдеев и Корнильев и с ними городовой сыскного отделения Лягушкин. Питерец приложил палец к губам и кивнул на стулья. Те сели, Грундуль начал читать:

– «Разыскивается как убийца Екатерины Смидович крестьянин Ковенской губернии Поневежского уезда Казимир Адамов Вячис, он же Вячисов. Приметы: росту очень высокого (необыкновенного), сильно сутулый, голова маленькая, волосы на голове носит на лоб, прическу носит набок, глаза серые, на белке имеются кровяные жилки, глаза средней величины, брови большие, темные, округляют глаза, между ними небольшой промежуток, на лбу много морщин, лоб небольшой, переносье тонкое, острое, к концу нос раздается, и ноздри очень широко раздуваются, вздернут кверху. Губы небольшие, сжатые, зубы большие, желтоватые, лицо продолговатое, с выдающимися скулами, худощавое, без усов и бороды, на подбородке имеет с одной стороны несколько светлых волосков, подбородок с разделом, шея длинная, с большим адамовым яблоком, уши большие, кверху вогнутые, походка вразвалку, палец на левой руке с черным ногтем, до половины согнанным. Обладает огромной физической силой. Взгляд угрюмый, говорит тихо тонким голосом, на польском и русском языках; природный его язык литовский». Уф, сколько примет!

Статский советник напомнил:

– Есть и наши: высокий, сутулый, походка вразвалку, маленькая голова.

– Да, совпадений слишком много… Думаете, это он?

– Кто, кто он? – закричали пришедшие. Тут дверь опять распахнулась, и на пороге появился Ткачев. Увидав питерца, он нерешительно застыл. Тот махнул рукой:

– Заходите, господин губернский секретарь, нам надо объясниться.

Начальник отделения зашел и настороженно смотрел на статского советника. Тот начал, стараясь быть максимально вежливым:

– Как вы помните, приказом начальника губернии мне доверен поиск убийц потомственной почетной гражданки Мапететт. После того как вы арестовали невиновного человека…

Ткачев дернулся, но смолчал. Лыков продолжил:

– Нам необходимо наладить служебное взаимодействие. Никто не снимал с вас обязанностей начальника сыскного отделения. И у вас, и у ваших подчиненных есть текущие дела. В их рамках вы по-прежнему даете им приказания, проверяете исполнение – все как обычно. А я занимаюсь самым сложным и первоочередным делом – убийством. Поэтому мои распоряжения идут к исполнению в первую очередь, ваши – во вторую. Так заведено во всех сыскных отделениях от Варшавы до Якутска, так же будет и в Смоленске. Вы меня поняли?

Ткачев погонял по лицу желваки и, видимо, решил не ссориться со столичным волкодавом. Так и так скоро уезжать, лучше перетерпеть.

– Да, понял. Разрешите уточнить, согласовано ли это с господином полицмейстером?

– Пока нет, ибо мне не удалось сегодня обнаружить коллежского советника Гепнера на службе. Что довольно… безответственно с его стороны. Но тут компетенция губернатора. Я увижусь с ним и изложу ситуацию. Думаю, его превосходительство рассудит.

Губернский секретарь предложил:

– Не возражаете, если я пока посижу в сторонке, послушаю? Когда вы закончите, наступит моя очередь.

– Пожалуйста. Более того, если вы примете участие в обсуждении, счел бы это весьма полезным для дела.

Так неожиданно, без объяснений на повышенных тонах два сыщика помирились. В результате статский советник сделал подробный доклад всему штатному составу отделения плюс городовому Лягушкину. Смоленские лекоки узнали, что подозреваемый теперь – оценщик Зарако-Зараковский. И что в сообщниках у него, возможно, состоит разыскиваемый опасный преступник Казимир Вячис.

– Алексей Николаевич, – поднял руку, как ученик в школе, надзиратель Корнильев, – а что там за история? Вячис обвиняется в убийстве какой-то Смидович.

– Да, история вышла невеселая. Ковенская мещанка Екатерина Смидович сдала комнату в своем доме приезжим полякам. Но вскоре заподозрила, что те занимаются шпионажем. В пользу не то Германии, не то Австро-Венгрии. И донесла о своих наблюдениях в губернское жандармское управление. К ней пришли с обыском и обнаружили у жильцов динамитные патроны, кроки крепости Осовец…

На этом месте питерец осекся, хлопнул себя по лбу, но выправился и продолжил:

– … Осовец, а также шифрованную переписку. Одним словом, подозрения подтвердились. Шпионов упекли в тюрьму, а мещанку вскоре нашли зарезанной. Тоже три ножевых раны. Ковенские сыщики сумели установить личность убийцы, но не сумели его поймать. И вот, весьма возможно, хотя и нельзя пока утверждать это с уверенностью, долговязый душегуб прибыл в Смоленск. И что любопытно, снова якшается с поляками.

– Но в Ковно был шпионаж, а у нас рядовое мошенничество, – разумно возразил Ткачев.

– Увы, Николай Евдокимович, если бы так. Я не хотел говорить раньше времени, но сейчас придется. Я нашел в том же конверте, что лежал за кухонным ларем, секретные бумаги Военного министерства. Так что у нас тоже шпионаж.

Чины отделения были поражены. Что делать вражеским шпионам в Смоленске? До границы далеко, крепостей и укреплений нет. Мирный город. Но питерец развеял их сомнения. Четырнадцать процентов населения губернии – регулярные войска! В самом городе квартируют штаб корпуса и три пехотных полка: Софийский, Нарвский и Копорский. А еще местная бригада[31] и Первая артиллерийская бригада. Есть войска и в уездах. В Вязьме стоит Третий тяжелый артиллерийский дивизион, в Гжатске – Тринадцатый мортирный дивизион, а в Рославле – Невский пехотный полк. Военных хоть в бочки засаливай. Семнадцать тысяч общим счетом. А сейчас в армии идут реформы, которые очень интересны предполагаемым противникам.

– Надо сообщить жандармам, пускай они занимаются этим делом, – решительно высказался губернский секретарь.

– Я собираюсь встретиться с подполковником Пухловским, – сообщил статский советник.

– Вот и сдайте все ему.

– Николай Евдокимович, вы же сыщик. У вас в городе убили женщину. Злодей на свободе. Мы знаем, что он безжалостен и опасен. И вы желаете отстраниться? Мы ведем дознание и продолжим его вести. А жандармы нам помогут.

Лыков продолжил инструктаж для чинов отделения. Всю секретную агентуру надо ориентировать на поиск Вячиса. У него столько особых примет, что хватит на пятерых. Черный ноготь, скорее всего, уже слез. А вот сутулость, издалека бросающийся в глаза рост, походка вразвалку – остались. Пусть осведы прощупают притоны, игорные дома, бордели, низкопробные клубы, синематографы и темные трактиры. Гигант сделал свое дело, получил плату и сейчас где-то ее пропивает.

Далее, необходимо немедленно взять под наблюдение Зарако-Зараковского. Днями его отошлют в командировку, и тогда можно будет сделать негласный обыск его служебного кабинета и квартиры. А пока следить, глаз не спускать. Если догадка Лыкова верна, он должен общаться со своим подручным. Вячис в циркулярном розыске, при обнаружении его нужно немедленно арестовать. Но злодей очень силен, надо быть осторожнее и подготовиться. Лучше без статского советника и не пытаться.

– А уж я загну ему салазки, – пообещал питерец. Надзиратели хмыкнули, но он пропустил это мимо ушей. Если придется схватиться с детиной ростом тринадцать вершков, вот тогда и покажем себя…

Последним вопросом повестки был обход ломбардов и ювелиров. Алексей Николаевич потребовал от Сапожникова отчет. Оказалось, что они с Авдеевым сегодня полдня искали колье и перстень. И разделили задачи: Сапожников расспрашивал держателей ломбардов и ссудных касс, а его напарник – ювелиров.

Первым доложил Авдеев, и его отчет разочаровал сыщика. Ювелиры божились, что в глаза не видели никаких изумрудов с жемчугами. Если они и врали, то весьма убедительно.

– Константин Дмитриевич, – обратился к надзирателю питерец, – тех ювелиров, что замарались в краже бриллиантов с оклада Одигитрии, вы тоже допросили?

– С них первых я и начал, – ответил Авдеев. – Но впустую. Думаю, им тогда хорошую острастку дали. Суда над Ходоренко еще не было, и с ребят могут спросить. Вот они и опасаются, ведут себя осторожно.

– Весьма вероятно, – поддержал не имеющего чина статский советник и обратился к Сапожникову: – Николай Степанович, а что у вас?

Второй не имеющий чина лукаво улыбнулся:

– У нас кое-что есть.

Сыскные навострили уши. Надзиратель продолжил уже серьезно:

– Я начал с опроса агентуры, и один освед дал наводку. Есть такой Левон Бодрецов, армянин. Держит ссудную кассу на Бельской улице. Освед пробовал сдать ему нынче пенсне из нового золота. Будто бы на базаре нашел, но, скорее всего, врет, стащил он его… Так вот. Бодрецов разговаривать с ним не стал, велел зайти позже. Он был очень оживлен, как будто провернул удачную сделку. А перед этим от него вышел хлопец очень высокого росту!

Надзиратели загалдели, но статский советник хлопнул по столу:

– Тихо, господа! Это все, Николай Степаныч?

– Не все, но главное. Я пытался по горячим следам допросить и армяшку, но жена сказала, что он спешно уехал в Москву. Не иначе продавать или колье, или перстень, или все сразу.

– Или мех соболя, – добавил Лыков.

– Какого еще соболя? – удивились сыскные. – Про это речи не было.

– Азвестопуло взял его с собой для подарка разводке. Мех исчез, значит, убийца его тоже присвоил.

Тут заговорил Ткачев:

– Что же вы раньше молчали, Алексей Николаич? Я видел сегодня хороший воротник в городском ломбарде. Раньше его там не имелось. Соболя до Смоленска нечасто доходят.

– Давайте подробнее, Николай Евдокимович. Где этот ломбард?

– В здании городской думы на Большой Дворянской.

– Криминальное место? Часто вы там ловите краденое?

– Нет, что вы, – удивил питерца Ткачев. – Заведующий ломбардом – весьма почтенный человек, Иосиф Львович Короновский. Он уже тринадцать лет на должности, навел там порядок. За безупречную службу получил звание почетного гражданина. У Короновского с ворами разговор короткий!

– Значит, если я приду к нему, покажу полицейский билет и попрошу рассказать про мех, он честно все мне сообщит?

– Конечно, – заверил питерца начальник сыскного отделения, и надзиратели его поддержали.

Итак, план ближайших действий сложился. До разговора с губернатором трогать Зарако-Зараковского было нельзя, и поход в ломбард сыщик решил перенести на завтра. У него возникло странное ощущение, что вчера в Офицерской слободе он что-то упустил. Недосмотрел, недоделал. Надо поехать туда снова, теперь уже одному, и в тишине спокойно осмотреться еще раз.

– Господа. – Статский советник поднялся. – Поручаю вам покамест допросить бывшего дворника убитой. Когда взял расчет и почему? Видел ли что-то подозрительное? Подтверждает ли связь Мапететт с оценщиком? Займитесь окружением покойной. Были ли у нее подруги? Есть разговорчивые кумушки, помешанные на сплетнях, – хорошо бы найти такую.

– А что делать с Левоном Бодрецовым? – спросил Грундуль. – Может, налететь, пока его нет, да обыскать все как следует? Найдем подозрительное, возьмем его по приезде за пищик.

Но питерец не одобрил:

– Это если найдем. А что, если нет? Только насторожим. Пускай вернется домой. Возьмем его на вокзале, теплым. Если барыга скинет изумруды с перстнем в Москве, то приедет с большой суммой. Ему трудно будет объяснить, откуда такие деньги!

Не имеющий чина Авдеев возразил:

– Из Москвы только прямых шесть поездов в день, а еще проходящие. Как мы узнаем, каким из них вернется Бодрецов?

– Придется выставить круглосуточный пост. Задержать прямо на перроне и сюда, на обыск и допрос.

– Следователь не даст ордер, он большой законник.

– Я поговорю с Резниковым, ордер будет.

Вмешался Ткачев:

– А что с ломбардом? Мне сходить туда вместе с вами?

Лыков хотел провести разговор с заведующим ломбардом один на один, поэтому ответил:

– Нет, я сам, и не сегодня. Завтра.

– Но соболей к тому времени могут уже купить.

– Пускай. Нам же нужны не сами меха, а тот, кто их принес. Если Короновский – честный человек, он назовет продавца.

Губернский секретарь недоумевал:

– Зачем нам терять целый день? В сыске, вы же не хуже меня знаете, принцип такой: куй железо, пока горячо.

– Николай Евдокимович, ковать пока особо нечего. И ссудная касса, и ломбард могут оказаться ложным следом. А вы по нему сейчас побежите сломя голову. Вы всех барыг в городе обошли?

– Нет, – хором ответили смоленские сыщики.

А Корнильев даже стал загибать пальцы:

– Захар Цвирко с Толкучего, Калиник Герасимов с Чуриловки, Стратон Матвеев с Вылуповой улицы… Темный все народ. Колье с изумрудами они не потянут, но перстень вполне.

– Трактир Абрамовича на Базарной площади – самое скверное место, хозяин скупает краденое, – дополнил Сапожников. – И сбывает в Витебск.

Это была старая уловка блатер-каинов[32]: обмениваться купленными вещами. Смоленские сыщики будут искать перстень с рубином у себя, а его уже перекинули в другой город. Там он ляжет на прилавок чистым и будет продан без опаски…

– Вот видите, господа, у вас куча дел, – резюмировал статский советник. – А вы: налететь, обыскать, взять с поличным… Черта с два вы возьмете с поличным опытного жулика! Такие вещи надо готовить. Агентуру возле них иметь. Ну, разошлись по своим делам. Встречаемся здесь в шесть пополудни. Дайте мне ключи от квартиры Мапететт, и я пойду. Хочу еще раз все там осмотреть. Николай Евдокимович, у вас есть свои поручения надзирателям?

– Целый ворох, ваше высокородие, – хмыкнул Ткачев.

– Тогда ваша очередь давать им приказы. Помните только, что мои приказы важнее.

Лыков забрал ключи и вышел, успев услышать слова губернского секретаря:

– Грундуль, ты нашел, кто вынес с катушечной фабрики Гергарди полтора пуда бабита?

Командированный поднялся наверх, надеясь поймать наконец полицмейстера. В приемной сидел Руга и давился от смеха.

– Что такое?

– Да вот, Алексей Николаевич, читаю рапорты приставов.

– И много забавного?

Титулярный советник начал цитировать:

– Пристав Третьей части Алейник дает описание подозрительных людей, которые воровали брусья с плотов: «Лица у обоих лиц загорелые». Лица у лиц – каково?! Из Второй части сообщают: рабочий Лебяткин при переноске дров упал в Днепр и извлечен из воды уже мертвым. Страдал болезнью «припадок». Есть, оказывается, и такая болезнь…

– Понятно. А где полицмейстер?

Руга отложил рапорты и пояснил:

– Он недавно телефонировал, сослался на плохое самочувствие и велел прислать ему бумаги, требующие решения, на дом. Вот сижу готовлю.

– Владимир Эдуардович, у меня к вам будет просьба.

– Слушаю, Алексей Николаевич.

– В понедельник шестое мая, рождение государя, неприсутственный день. Я хочу пройтись по тем смоленским достопримечательностям, которые еще не видел. Будет у вас время мне их показать? И сопроводить пояснениями.

Помощник полицмейстера задумался:

– Я ведь не чичерон какой, многого и сам не знаю. Вам бы Грачева попросить, он считается сведущим человеком.

– И все-таки?

– А что вы хотите увидеть?

Питерец развел руками:

– В кафедральном соборе я до сих пор не был. Потом, говорят, у вас есть храмы, построенные до вторжения Батыя, и даже не один. Еще хочется побывать на том месте, где зарезали несчастного князя Глеба.

– Ну, это и я смогу показать, тут нам Грачев не понадобится, – повеселел Руга.

– Значит, время у вас в праздник найдется?

– Вполне.

– Благодарю вас!

Лыков спустился вниз и двинул к бирже извозчиков у входа в Лопатинский сад. Он понял, что еще надо сделать на квартире Августы Мапететт. Она ведь была женщина довольно молодая, причем с соответствующими запросами. При обыске статский советник искал бумаги, объясняющие, кто мог ее убить. Но ведь там были и другие бумаги: счета, рецепты из аптеки, реклама, банковские выписки…

Через полчаса Алексей Николаевич вошел в знакомую гостиную и осмотрелся. Было тихо, никто не мешал сыщику делать обыск.

В воздухе висел тот недобрый запах убийства, который физически ощущается в таких местах. Но Лыков отмел его и приказал себе сфокусироваться на поисках. И начал, как водится, от двери к окну слева направо.

Методичный обыск – дело долгое, и у питерца ушло на него два с половиной часа. Он сложил добычу на столе и начал ее тщательно изучать. Итак… Многое о женщине говорит косметика, которой она пользуется. Верисгофенское торментиловое мыло ксендза Кнейппа от веснушек, прыщей и угрей, с этикетом. На этикете красовался портрет самого ксендза с благообразным скучным лицом. Модная новинка! Ольга Владимировна, жена сыщика, тоже пользовалась ею. Так же как и кремом от морщин «Метаморфоза». Никаких метаморфоз Алексей Николаевич на лице супруги не замечал, но благоразумно помалкивал. Косметика была дорогой и указывала на то, что, во-первых, кокотка была озабочена своей внешностью. А во-вторых, у нее имелись на это средства.

Особняком лежала палка черного фиксатуара. Это была вещь из мужского мира – не иначе ее оставил любовник.

Далее сыщик взялся за счета. Женщина-врач Зеленская-Дыхно выставила к оплате счет на двенадцать рублей, акушерка-массажистка Зельбст – на двадцать семь. Ого! На бланке Зельбст было указано, что она ездит по приглашению. Что странно, обе женщины принимали по одному адресу: Нижне-Никольская улица, дом Мозжакова.

Третий счет оказался от доктора Розенблата. Он принимал в доме Преображенской по Троицкому шоссе, возле Соборной лестницы. Место было престижное, и счет ему соответствовал: сорок девять рублей. Из бланка следовало, что Розенблат лечит венерические болезни. Вот бы влип Сергей, если бы успел добиться от бабы того, за чем он к ней прикатил!

Алексей Николаевич вспомнил, как они ехали втроем в одном поезде много дней. И однажды у них с Азвестопуло зашел разговор о соседке. Лыков сказал, что юбка на ней слишком короткая, уже на грани приличий. А Сергей возразил, что, наоборот, по его мнению, юбка слишком длинная. Разводка уже тогда ходила по краю: даты заявок, поданные в банк, начинались с мая прошлого года. Но ведь далеко не всех содержанок убивают! Что же такое она сделала, если ошибка стоила ей жизни? Украла шпионские бумаги? И потребовала, чтобы любовник женился на ней, иначе она отнесет их жандармам? Все может быть.

Последним сыщик изучил счет от портнихи. Та проживала на углу Кадетской и Одигитриевской, в доме Гумберта, бывшем Корта. Тоже не на краю города. Похоже, Мапететт выбирала лучших из лучших и не глядела на цены.

Лыков решил начать обход именно с портнихи. Вскоре он уже звонил в колокольчик. Портниху звали заковыристо: Христина Кфоржерон. Полная женщина лет пятидесяти, аккуратная, ухоженная… Увидев полицейский билет гостя, она сразу догадалась о причинах его визита.

– Если вы насчет Августы Евлампиевны, то напрасно тратите время, – заявила хозяйка. – Я ничего не знаю!

– Что именно вы не знаете? – попытался срезать женщину статский советник.

– Ни-че-го!

– Давайте сядем и поговорим, – примирительно предложил гость. – Я бы чаю попил…

Так он втянул портниху в нужный ему разговор. После второго стакана Христина стала поддаваться. На вопрос, кто оплачивал расходы заказчицы, ответила: элегантный господин, по разговору – поляк. А были ли задержки с оплатой? Да, были, особенно в последнее время. Августу Евлампиевну это раздражало? Еще как. Она ругалась трехэтажными словами и грозила, что уйдет от скупого друга. Но не уходила? Нет, держалась за него до последнего…

Затем Лыков расспросил врача и акушерку-массажистку, благо что обе женщины принимали в одном доме. Здесь разговор тоже задался не сразу. Но сыщику удалось выяснить, что госпожа Мапететт в июле прошлого года попросила акушерку о досрочном изгнании плода. Тут был тонкий момент. По закону преступный выкидыш карается тюрьмой. Поэтому массажистка сначала открещивалась от содеянного. Лыков убедил ее сознаться без протокола, обещая не заводить дела. И тогда госпожа Зельбст подтвердила, что сначала потчевала клиентку отваром донского можжевельника. Когда это не помогло, то прибегла к так называемым наружным средствам. А именно к массажу маточного дна через брюшные покровы. После выкидыша женщина долго лечилась, даже несколько месяцев не могла вести половую жизнь. Кто был ее постоянным другом? Какой-то пшек, о котором Августа отзывалась со все нараставшим раздражением.

Напоследок статский советник навестил доктора Розенблата. Тот оказался самым откровенным. Да, он пользовал Мапететт от гонореи. Подцепила она эту заразу от пана Зарако-Зараковского, оценщика земельного банка. Пришлось лечить обоих, да. В случае необходимости он готов дать показания хоть в кабинете следователя, хоть на суде.

Вроде бы Лыков не узнал ничего важного, что направило бы дознание в новое русло. Но уверенность, что он идет по правильному следу, укрепилась. Отношения между любовниками были сложные. Саврас не захотел ребенка, поделился с содержанкой срамной болезнью и стал ограничивать ее в тратах. А женщина между тем старела и начала терять привлекательность. Как она расценивала происходящее? Видимо, догадывалась, что пан Зараковский скоро найдет себе игрушку помоложе. И начала готовиться к этому, воруя у него компрометирующие бумаги. Но недооценила опасность, просчиталась, когда утащила вместе с банковскими бумажками шпионский документ. Тут любовник не выдержал и принял решение избавиться от шантажистки. Как раз появился Азвестопуло, который называл себя коммивояжером. Если свалить на него убийство, причем так, чтобы он попался с поличным, сыскная не будет особенно стараться. Бумаги им с Вячисом в спешке найти не удалось. Но, учитывая обстоятельства, это казалось неопасным. Подозреваемый сразу же стал обвиняемым, и других версий полиция не разрабатывала.

Лыков вернулся в сыскное отделение и, как только вошел, почуял неладное. Все четверо надзирателей сидели вдоль стены в ряд, с одинаково постными лицами. А начальник что-то им внушал. Увидев вошедшего, смоляне поднялись. Ткачев доложил срывающимся голосом:

– Ваше высокородие! Имею честь… короче говоря, вот. Курьер Иванов, бывший дворник Августы Мапететт, повесился на черной лестнице Окружного суда. Заведующий городским ломбардом господин Короновский скоропостижно скончался. А ссудная касса Левона Бодрецова сгорела.

Алексей Николаевич помолчал, осмысливая услышанное. Потом спросил:

– Что, все это за полдня?

– Так точно.

– Давайте подробности.

Перебивая друг друга, сыщики стали докладывать.

Крестьянин Федор Иванов, что ранее служил у убитой содержанки дворником, в пьяном виде повесился на черной лестнице помещения Окружного суда. Почти одновременно с ним скончался у себя в кабинете почетный гражданин Короновский. Доктор заключения еще не дал, вскрытие не закончено, но, по его предварительному мнению, с заведующим ломбардом случился удар.

Пока эти двое прощались с жизнью, на Бельской улице вспыхнул пожар. Он начался в бараночном заведении Титова и перекинулся на соседние строения. Обширное владение Бодрецова включало в себя целых три дома, в которых помещались гостиница, ресторан Шмакова и ссудная касса. Все они сгорели дотла. Вместе с ними огонь уничтожил еще четыре строения, итого всего семь. Жертв нет, убытки подсчитываются.

Лыков не успел сказать ни слова, как губернский секретарь дополнил:

– Еще утонул в помойной яме в доме Кравцовой по Третьей линии Солдатской слободы крестьянин Иван Нилов Дружинин. Тоже в нетрезвом виде.

– Это еще кто?

– Мой освед, – пояснил из угла Сапожников. – Тот, что дал наводку на ссудную кассу.

– Да, дела… – вздохнул командированный. – Три покойника зараз. И касса сгорела. Надеюсь, никто не думает, что это совпадение?

– Ваше высокородие… – Сапожников споткнулся, но докончил: – Но как они узнали?

– Очень просто, Николай Степанович, – ответил тот. – Выяснили, что Азвестопуло из-под стражи освобожден, и догадались, что дознание обращено теперь на них. Ах я дурак! Надо было выпустить Сергея Маноловича по-тихому, секретно. И без помех подбираться к пану Зараковскому. А теперь он настороже и уничтожает улики.

– Кто же мог предположить… – сокрушенно поддакнул Ткачев.

Они долго молчали, потом Лыков заговорил:

– Арест Бодрецова не отменяется. Жена даст ему телеграмму о случившемся, он на всех парах помчится домой. Надеюсь, с деньгами. Чтобы через час на вокзале уже стоял пост.

– Слушаюсь, – буркнул губернский секретарь. – А дальше-то что?

– Поедем сейчас в ломбард искать соболей. Вдвоем. Остальные, кто не дежурит на вокзале, щупают блатер-каинов, как и договаривались.

Два сыщика примчались на Большую Дворянскую, но здесь их ожидало очередное разочарование. Никаких соболей в хранилище не обнаружилось, и по документам они тоже не проходили. Приемщик залогов пояснил, смущаясь:

– Был воротник. Иосиф Львович сказал, что взял его на пробу от знакомого, а документы оформит потом. Он иногда так делал.

– Куда же делся мех? – строго спросил Ткачев.

– Не могу знать. Днем к заведующему приходил какой-то господин, они поговорили, даже выпили чаю. Может, он унес? А потом у Иосифа Львовича случился сердечный приступ…

– Как выглядел тот господин? Видели ли вы его раньше?

– Хорошо одетый, росту… как вы. Лица не разглядел, видел только со спины.

Сыщики вышли несолоно хлебавши. Статский советник приказал губернскому секретарю:

– Ступайте сей же час к доктору Помилуйко и попросите его, когда будет делать вскрытие, обратить особое внимание на один вопрос. Понятно на какой?

– Так точно, – ответил Ткачев. – Думаете, его отравили?

– Очень на то похоже.

До вечера Лыков пытался свести концы с концами и найти новые направления для дознания. Сразу несколько нитей оборваны. Пан Зараковский теперь настороже. Вот если бы удалось отыскать его помощника со светлыми волосками на одной стороне подбородка…

Смоленские сыщики опросили свидетелей и выяснили, что по черной лестнице Окружного суда спускались трое, один из которых был высокого роста, с несоразмерно маленькой головой. Примерно в то время, когда сторож повесился. Ясно, что его сунули в петлю насильно. Но трое… Значит, преступников больше, чем казалось Лыкову.

Вечером статский советник пришел к губернатору. Он подробно рассказал Кобеко обо всех событиях последнего времени и попросил убедить управляющего банками помочь дознанию. А для этого – отправить пана Зараковского в уезды на несколько дней, так, чтобы внезапная командировка не вызвала у него подозрений. А потом дать негласно обыскать кабинет оценщика и изучить его бумаги.

Дмитрий Дмитриевич пробежал глазами заявки, что лежали в конверте, и сказал:

– Мне придется вызвать управляющего сюда. Пусть увидит, как далеко зашло дело. Иначе он откажется помогать.

– А можно сделать это прямо сейчас? Я уже протянул время и лишился сразу трех свидетелей…

Глава 6. Земельный вопрос

Кобеко телефонировал Белановичу и, не объясняя причин, попросил его немедленно явиться. Статский советник шел чуть ли не час, хотя ему всего-навсего надо было пройти Блонье. Все это время Алексей Николаевич дополнял свой рассказ подробностями о шпионаже.

Наконец управляющий появился на пороге. Губернатор представил двух статских советников друг другу, и Лыков, чтобы не тянуть резину, выложил на стол заявки на аукционы.

– Вот, взгляните.

– Наши заявочки? – весело заговорил Беланович. – Где вы их подобрали? Неужели дурак-уборщик выкинул в мусорный ларь?

– Ларь там действительно присутствовал, – начал объяснять сыщик. – Из-за этих заявочек несколько дней назад убили женщину.

Банкир всплеснул руками. По мере изложения его лицо стало наливаться кровью так, что Алексей Николаевич забеспокоился. Хватит ему удара Короновского… Он предложил собеседнику воды, но тот отмахнулся:

– Продолжайте! Стыд и срам, если все это правда…

Дослушав до конца и узнав, что оценщика надо срочно отправить в уезды, Беланович заявил:

– Сделаю все, о чем вы просите.

– Только надо отослать пана так, чтобы он ничего не заподозрил.

– Он регулярно выезжает на осмотр предметов залога, так что не заподозрит. Сколько дней вам нужно, чтобы его не было в городе?

– Хотя бы три-четыре.

Управляющий задумался:

– Скоро именины государя, неприсутственный день. Люциан Болеславович может вернуться.

– А вы отошлите его подальше, – посоветовал губернатор.

– Могу и в Витебскую губернию пульнуть, мы там тоже ведем операции.

– Как считаете, Алексей Николаевич, – спросил Кобеко, – может, действительно пульнуть подозреваемого далеко и надолго?

– Больше чем на неделю не следует, Дмитрий Дмитриевич.

Банкир удрученно молчал, потом встал:

– Приходите ко мне завтра к концу дня, господин Лыков. Зараковский в это время уже будет в пути. Мы все обсудим, и я дам вам возможность ознакомиться с его бумагами. Он служит оценщиком в обоих банках, но кабинет его находится в Дворянском земельном.

– Василий Арсеньевич, а другие поляки там есть?

– Вы опасаетесь? – сразу догадался финансист.

– Да, у них большая взаимовыручка.

– Хм… Я не подумал. И правда, в Дворянском банке служат господа Следзевский и Польский-Шипилло, они приятели с Зарако-Зараковским.

– Это фамилия такая – Польский-Шипилло? – удивился губернатор.

– Да, он непременный член правления, уважаемый человек, состоит в чине надворного советника.

– Зараковский тоже имеет классный чин? – испугался Лыков. – Тогда следователь семь раз подумает, прежде чем даст разрешение на его арест.

– Нет, он служит по вольному найму, – успокоил его Беланович. – Ах, Люциан Болеславович, Люциан Болеславович… Какой будет позор на нашем учреждении, когда все всплывет. Скажите, а нельзя провести все как-нибудь без огласки? Секретно, тихим макаром?

Лыков уверил статского советника, что скандал не нужен и полиции, тем более поляк подозревается еще и в шпионаже. При слове «шпионаж» финансист окончательно скис. Губернатору пришлось отпаивать его чаем. Наконец Беланович успокоился и заявил:

– Уволю эту дрянь сразу, как вы мне разрешите. Делайте с ним, что положено в таких случаях. Мне же предстоит трудное объяснение с Петербургом. Хорошо еще, что по вольному найму… Так ведь и в отставку недолго вылететь!

– Вам на него поступали сигналы? – продолжил расспросы сыщик, воспользовавшись тем, что банкир передумал уходить. – Судя по заявкам, он творит махинации два года как минимум.

– Увы, господин Лыков… Если бы вы знали, как туго идет дело с земельными операциями. Покупателей мало, а продавцов пруд пруди. Люди с деньгами неохотно покупают отводы. Тем более здесь, в Смоленской губернии.

– Чем же так плоха наша губерния? – обиделся Кобеко.

Беланович пояснил:

– Вы, ваше превосходительство, начальником здесь только три месяца, четвертый пошел. И, видимо, не до конца понимаете специфику. Губерния у вас в подчинении особенная. Помните, сколько в ней населенных пунктов? Четырнадцать тысяч! Причем большинство мелкие, незначительные. Всего восемь слобод и пятьсот шестьдесят сел, а остальное – хутора, выселки, фольварки… Густо рассыпаны: одно селение на три с небольшим квадратных версты. Число жителей в среднем девяносто семь человек на селение. Как говорится, шагу ступить некуда. А земля худая, плохо кормит, поэтому многие занимаются отхожими промыслами…

– Точно, – обрадовался непонятно чему Кобеко. – Мне вчера подали цифры в самах. Вот, Алексей Николаевич, взгляните.

Сыщик взял предложенную ему бумагу и прочитал: урожайность пшеницы сам четыре и две десятых. Не лучше было и с другими культурами: овес – сам три, рожь – сам три и четыре десятых… Хуже всех родила гречиха – сам две и шесть десятых.

– Вот потому у нас так плохо со здоровьем новобранцев, – не унимался губернатор. – Средний рост – меньше пяти вершков, по-новому – сто шестьдесят три сантиметра. Освобождение от воинской службы получает каждый пятый, а отсрочку по невозмужалости – вообще каждый третий!

Управляющий дал губернатору высказаться и продолжил:

– Так вот, земля худородная, и потому многие кормятся отхожими промыслами. Юхновские землекопы и дорогобужские каменщики известны по всем центральным губерниям. Из Гжатского и Сычевского уездов многие работают на московских мануфактурах. Из Рославльского уезда каждую весну едут в область Войска Донского, где нанимаются на металлургические заводы или на шахты.

– К чему вы нам это рассказываете? – попытался остановить финансиста сыщик.

– К тому, что оно имеет отношение к банковским операциям. Четырнадцать тысяч населенных пунктов, и в каждом земля в чьей-то собственности, а надел мал, урожаи дрянь, приходится выживать. И норовит такой хозяин, если он не в общине, землю продать или хотя бы заложить. Началось это, как вы помните, восемьдесят три года назад…

– Не помним, Василий Арсеньевич, разъясните, – попросил Лыков.

– С самого начала изволите? Ну, попробую. Можно еще чаю?

Беланович вцепился в стакан и начал:

– В тысяча восемьсот тридцатом году в Польше произошло Ноябрьское восстание, в котором сильно была замешана шляхта. И у правительства кончилось терпение. Про шляхту надо рассказывать?

– Надо, – хором ответили слушатели.

– Ну, это такое сословие, аналог нашего дворянства, но со своими отличительными чертами. История там длинная, с четырнадцатого века. Короче говоря, в землях Речи Посполитой шляхта решала все, она могла даже сместить короля. И когда эти территории присоединили к России, наши государи получили не только множество евреев, как довесок к Польше, но и сословие, избалованное особыми правами. Петр Первый рюриковичей за бороды таскал, а они ему при этом руки целовали! А тут огромная прослойка людей, которые короля называли «пан-брат». И при случае могли его попросить вон… Нашим государям такие подданные были как нож острый, а тут еще измена за изменой. То с Наполеоном идут поляки на Русь, то восстают. Николай Павлович шуток не понимал и начал их конопатить. Был создан Особый комитет по делам западных губерний. Он стал шляхту уничтожать, что получило название «разбор шляхты». Все, кто причислял себя к ней, должны были подать об этом подтверждающие бумаги. Вышел знаменитый указ «О проверке документов о дворянском происхождении». В Царстве Польском тогда пятнадцать процентов населения находили у себя голубую кровь, а в Мазовии, например, двадцать пять! То есть каждый четвертый, ха-ха. В России, напомню, дворянство имел один процент жителей.

Так вот, подавляющее большинство шляхтичей, конечно, никаких документов представить не смогли. Оформлять их было дорого, а часто и невозможно. Поскольку у многих фамилий шляхетству было сотни лет, поросло оно бурьяном, грамоты с королевскими печатями не сохранились или же отсутствовали изначально…

– А почему? – спросил Лыков. Он все еще недоумевал, зачем финансист рассказывает ему про поляков, но решил проявить терпение.

– Потому как шляхтичем мог стать, например, рядовой солдат. За проявленную на поле боя храбрость. Шляхта – это привилегированное воинское сословие в Царстве Польском и Великом княжестве Литовском. Податей оно не платило, владело землей от казны, а взамен обязано было воевать, когда начиналась заварушка. Шляхтич приходил на место сбора со своим конем и оружием, да еще приводил ратников. И вот эти ратники тоже могли проскочить наверх, если славно дрались. Бумаги в давние времена писали неохотно, люди и без того знали, что пан, к примеру, Довбор-Мусницкий (это один из наших клиентов) – природный шляхтич. А при Николае Павловиче, решившем проредить капризное сословие, устные предания власти не интересовали. И в результате двести тысяч вчерашних дворян записали в крестьяне-однодворцы. Панцирные и путные бояре угодили в крестьянство поголовно.

– Требуется пояснение, – воздел руки губернатор, которого услышанное заинтересовало больше, чем сыщика.

– Кто это такие? – догадался финансист. – Сейчас расскажу. Шляхта была неоднородна. Она делилась аж на пять разрядов. На самом верху председательствовали магнаты, они владели целыми городами. Ниже стояла заможная шляхта, имевшая одну или несколько деревень. Следом шла фольварковая, которая владела одним или несколькими фольварками. Четвертый разряд – застенковая шляхта, она же загродковая или околичная. Это та, которая имела хозяйство, но не имела крестьян. То есть просто землю, и все; владелец должен был сам ее обрабатывать. Точнее, нанимать работников, поскольку шляхтичу запрещалось трудиться на земле, за это его исключали из благородного сословия.

– Даже так? – ухмыльнулся Кобеко.

– Положение обязывает, – хмыкнул в ответ банкир. – Кстати, запрещалось также заниматься ремеслом или торговлей, но сие легко обходили: просто нанимали арендатора, как правило жида, который и делал профит, только делился им с хозяином. Так вот, пятый, самый низший разряд – голота, безземельная шляхта. Эти люди не имели ни крестьян, ни даже земли, но чувствовали себя равными магнатам. Тут отличительная черта. Она выражена в поговорке: «Шляхтич на загроде равен воеводе», то есть на своем дворе он кум королю. Напомню, шляхта могла изгнать не угодившего ей короля, заменить его другим. Она имела право на рокош – слышали такое слово?

– Нет.

– О, удивительное явление! Рокош – это право ослушаться короля. Ни больше ни меньше. Или, например, шляхтич, избранный в сейм, мог в одиночку отменить его решение, даже если все остальные депутаты проголосовали за. На чем я остановился?

– На панцирных боярах, – подсказал Алексей Николаевич. – Почему панцирные и почему бояре?

– Слово «бояре» пришло к панам из Литвы. В тысяча триста восемьдесят пятом году литовец Ягайло стал королем Польши и объединил ее с Великим княжеством Литовским, это называется Кревская уния. Но лишь в тысяча четыреста тринадцатом году по Городельской унии литовские бояре вошли в польское гербовое братство. Был принят так называемый акт об адопции. Тогда и появилась впервые белорусская шляхта.

– Такая была? – вновь удивился губернатор.

– Она существует и по сию пору, мы сейчас до этого дойдем. Ляхи называли их «наши литвины». Себя они именовали коронными, а литовцев считали людьми второго сорта и называли жмудами. Слово «панцирные» пришло из Средних веков, когда слуги шляхтича выходили вместе с ним на бой в тяжелом, то есть панцирном, вооружении.

– Слуги? Они тоже воевали? Что-то вроде английских йоменов? – сообразил Кобеко.

– Совершенно верно, ваше превосходительство, – подтвердил финансист. – В Англии был такой слой крестьян-аристократов, которые в мирное время работали на земле, а в военное – сражались. Так и наши. Но, конечно, с магнатами их никто на одну доску не ставил. Особенно здесь, в нынешней Смоленской губернии.

Дмитрий Дмитриевич опять попробовал обидеться, но Беланович его опередил:

– Наша губерния, позвольте напомнить, является переходной от великоросского народа к белорусскому. Восточные уезды населены русаками. Я говорю о Гжатском, Сычевском, Юхновском уездах. Такие же русские почти весь Вяземский и большая часть Бельского. А в западных живут белорусы. Это Смоленский, Дорогобужский, Духовщинский, Краснинский, Поречский, Рославльский и Ельнинский уезды. До исконно польских земель далеко, но это не мешает панам и сегодня мечтать о присоединении Смоленщины к Речи Посполитой, буде она возродится вновь. Я напомню – это важно – годы правления здесь королей. В тысяча четыреста четвертом году Витовт присоединил Смоленск к Литве – на сто десять лет. Потом русские отбили его назад – на девяносто шесть лет. Но началось Смутное время. В тысяча шестьсот девятом году поляки осадили город и после двадцати месяцев осады взяли его. Начался второй отсчет. В тысяча шестьсот пятьдесят четвертом войско царя Алексея Михайловича вернуло его обратно, и по Андрусовскому договору Смоленск отошел России. Сначала временно, а потом и насовсем. То есть собственно паны (литовцев таковыми не считаем) хозяйничали здесь всего сорок три года. Но успели ополячить многих, в том числе и раздавая шляхетское звание.

Управляющий перевел дух и перешел уже ближе к делу:

– Королям требовалась опора на вновь присоединенных территориях, и они стали служилым людям раздавать в награду землю. Тогда-то и появились здесь панцирные и путные бояре. Мерой земли у них был так называемый волок – в переводе на наш счет это надел площадью девятнадцать с половиной десятин. Панцирные были освобождены от тягловых повинностей, а взамен должны были всегда быть готовы на своем коне и со своим оружием защищать границы староства[33]. Им полагалось от трех до десяти волок, то есть надел получался внушительный. Путные бояре несли почтовую службу, ловили по дорогам дезертиров, охраняли сборщиков податей. Ну и еще ряд обязанностей числился за ними – например, такая странная, как давать солому на покрытие крыш в корчмах… Платой за это становились два волока земли.

Так вот, когда после восстания начался разбор шляхты, все эти бояре оказались вдруг перелицованы в крестьяне. Но ребята с этим не смирились, по крайней мере в душе. Они всегда ставили себя выше крестьян и до сей поры относятся к ним свысока, даже с презрением. Все бывшие бояре, хоть и белорусы по крови, ярые полонофилы. Если честно, они культурнее, имеют тягу к образованию, лучше ведут хозяйство. И стараются подражать полякам в манерах, носят польские фуражки-мацеювки, а в сундуках хранят старые кунтуши и слуцкие пояса[34]. Бывшие бояре поголовно грамотные, а среди остального крестьянства, напомню, на сто человек грамоте обучены лишь пятеро.

Когда случилось второе восстание, Январское, то есть восемьсот шестьдесят третьего года, шляхта опять выступила с оружием в руках против правительства. Гонения и в этот раз были сильные, многие сгнили в Сибири. Полякам запретили покупать землю в губерниях Западного края. И они начали потихоньку использовать белорусских шляхтичей в качестве подставных лиц, чтобы приобретать поместья. Это заметно главным образом в шести северо-западных губерниях[35]. Но и досюда паны тоже добираются, хотя и не в таких масштабах.

– А вот тут, пожалуйста, подробнее, – заявил Алексей Николаевич. – Фамилии в подмененных заявках вам знакомы?

– Конечно. И все они белорусские шляхтичи – как правило, потомки панцирных и путных бояр. Формально крестьяне, а на самом деле полудворяне, которые подражают ясновельможным панам даже в мелочах.

– Но это же плохо, – начал кипятиться Лыков. – Идет скрытая полонизация наших западных губерний. И до Смоленской уже добрались. А вы потакаете!

– С точки зрения банкира, мне и нужно им потакать, – ядовито парировал Беланович. – Я же обязан думать о прибыли, о возврате кредитов. А поляки лучше ведут хозяйство, чем наши. Если я вижу, что закладывать имение пришел белорус, но арендатором у него поляк, то выдаю ссуду охотнее. Так больше шансов, что она вернется, увы, господа. Даже понимая, что здесь афера, что белорус – фиктивный владелец, а на самом деле хозяином является польский якобы арендатор, я чувствую себя спокойнее. Ибо русские землевладельцы, а особенно из дворян, – это такая публика! Дал им деньги – можешь с ними проститься.

– Неужто так плохо? – ужаснулся действительный статский советник.

– Дело пахнет керосином, и уже давно, – убежденно продолжил банкир. – Учет задолженностей русского землевладения впервые был произведен в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году, сразу по окончании Крымской войны. Результаты оказались такими, что выдачу ссуд из казенных кредитных учреждений прекратили. К примеру, здесь, в Смоленской губернии, к тому времени было заложено и перезаложено семьдесят процентов всех имений! А после отмены крепостного права нужда в деньгах у помещиков только возросла. Например, чтобы нанимать для обработки земли крестьян, теперь свободных, выкупных платежей не хватало. В конце концов ссуды стали выдавать снова, но в размере не более пятидесяти процентов от стоимости имения. Когда появились частные банки, примерно с тысяча восемьсот семьдесят первого года, они начали активно вливать кредиты в сельское хозяйство. Количество заложенных земель резко выросло, хотя казалось, куда уж больше? Заемщиков спасали лишь высокие цены на хлеб и вывоз его за границу. В восемьдесят восьмом году учредили Государственный Дворянский земельный банк, начался новый рост задолженности и переход земли в другие руки. Тут и появились в Западном крае паны. Польское общество тогда, после двух неудавшихся восстаний и репрессий правительства, взяло курс на «создание материальной силы нации», как они это назвали. Там много придумали терминов: органический труд, работа у основ… Появились «угодовцы», то есть соглашатели. И скрытая полонизация Забранного края приняла организованные формы. Первой жертвой ее стали русские помещики. Земля уходила от них к панам.

– И вы как управляющий сразу в двух земельных банках видите все это, понимаете и поощряете? – сердито спросил Кобеко.

– А куда прикажете деваться, ваше превосходительство? – еще более сердито ответил Беланович. – Дать ссуду мужику? Зная, что он ее пропьет… Во вверенной вам губернии два процента земли казенные, а остальные поделены преимущественно между дворянскими и крестьянскими владениями. Двадцать процентов у первых, шестьдесят у вторых. Земли обладателей голубых кровей заложены-перезаложены, а деньги они тратят на поездки в Париж. Крестьянские хозяйства более живые, наша губерния лучше других в этом смысле. Мужики активно выделяются из общины на хутора и отруба, уже тридцать одна тысяча укрепила надельную землю в личную собственность. А это четырнадцать процентов всех хозяйств! Но, правду сказать, наделы небольшие… А владельческие хутора бывшей шляхты размерами побольше, они-то и есть самые успешные.

– Давайте подводить итог, а то уже двенадцатый час ночи, – предложил сыщик. – Заявки я вам вернул, вы уж сами проведите по ним внутреннее расследование, хорошо? Тем более фамилии, вы сказали, все вам знакомы. Будете отменять результаты аукционов?

– По совести, надо бы, – смутился финансист. – А по уму не стоит. Более подходящих и честных покупателей мы не найдем, их просто нет. Старых выгоним, а кто придет на их место?

– Полагаю, вы правы, – поддержал его губернатор. – Усильте контроль, сделайте так, чтобы мошенничества стали впредь невозможны. А ворошить прошлое какой смысл?

Беланович встал и протянул сыщику руку:

– Жду вас завтра у себя в Дворянском банке к пяти часам пополудни. Зарако-Зараковский в это время будет далеко. Банк уже закроется, все разойдутся, и мы с вами вдвоем посмотрим бумаги оценщика. Согласны?

– Спасибо, Василий Арсеньевич!

Глава 7. Федот, да не тот!

Утром следующего дня Лыков объявил надзирателям сыскного отделения, что подозреваемый поляк вот-вот уедет в длительную командировку. И тогда можно будет обыскать его вещи и навести негласно справки. А сейчас нужно активизировать поиск долговязого убийцы.

– Берем общую полицию и начинаем облаву, – предложил он. – Прочешем все темные места в один час. Пивные, бильярдные, публичные и секретные дома[36]. Парень у нас видный, тринадцати вершков росту, должны отыскать.

На этих словах Сапожников встал и сказал:

– Есть такой, как раз тринадцати.

– Где? – обрадовался статский советник. – Как вы его нашли?

– Ночью встретился со своим осведом, тот и рассказал. Живет орясина в гостинице «Крым» на Ново-Петербургской улице, по паспорту, чин чином. При деньгах. Часто уезжает куда-то, потом возвращается. Очень силен! Раз согнул пятак на глазах у моего человека. И говорит по-русски с акцентом.

– Давайте его брать, – загорелся питерец.

– У меня другое предложение, – спокойно осадил его надзиратель. – Нынче в полдень они вдвоем будут мыться в банях Сизова. Вот там и накроем парня. Голеньким.

Предложение единогласно одобрили. Куда он денется без штанов?

До ареста случилось еще кое-что. С вокзала привезли владельца ссудной кассы Бодрецова, которого подозревали в скупке пропавших у Мапететт драгоценностей. Тот возмущался, но как-то фальшиво… Лыков велел обыскать армянина и особое внимание обратить на имеющиеся при нем деньги.

Подозрительных вещей при задержанном не оказалось, а вот денег насчитали много – восемь тысяч шестьсот рублей.

– Откуда столько? – поинтересовался статский советник.

– Продал заклады. В Москве денег больше, туда и вожу в последнее время.

– Что продали в этот раз и кому?

Бодрецов замялся. Алексей Николаевич навис над ним:

– Соврать не получится, поедешь с нашим агентом обратно и покажешь. Это изумрудное колье с жемчугами и перстень с рубином?

– Да, – сразу сознался барыга. – Но в чем тут преступление? Я держу кассу ссуд, все законно.

– Законно, если не покупать заведомо краденное. А ты?

– Ваше высокородие, как отличить заведомо от не заведомо? Любой, кто занимается ссудами, вам скажет, что всякий раз точно выяснить это нет никакой возможности. Когда-нибудь да и нарвешься. Пришел детина ростом с жирафа, принес хорошие вещи. Вижу, что вроде бы они ему, что называется, не по чину. Но прогонишь его – он к другому скупщику пойдет. Прибытка не получишь. Я и соблазнился…

– Этот человек – убийца, а принесенные им вещи взяты с трупа!

Бодрецов закусил губу:

– Значит, их конфискуют?

– Конечно. Вдвоем с надзирателем дуйте в Москву, вернешь покупателю деньги, заберешь обратно драгоценности, мы отдадим их следователю.

– Вах! У меня три дома сгорели, касса сгорела, а теперь еще и деньги отдать? А жить я на что буду?

– А ну заткнись! – стукнул кулаком по столу Лыков. – Имущество у тебя застраховано, я узнавал. Сколько ты заплатил Вячису? Тысячи две, много три. Этих денег ты действительно лишишься, наказание тебе за то, что купил заведомо краденное.

Бодрецова увели, и пора было готовиться к аресту опасного человека. Бани Сизова стояли прямо на берегу Днепра, но местность вокруг была неустроенная. Дровяные склады, пакгаузы, хибары обывателей средней руки… Если Вячис вырвется наружу, ловить его будет трудно.

Сапожников, в чьем участке находились бани, предложил план. Мужское отделение располагалось на первом этаже и имело особый выход в палисадник. В хорошую погоду посетители прямо нагишом рассаживались на скамейках, курили, пили пиво, а потом опять шли париться. Там надзиратель и предложил поставить засаду. Один человек сунется через главный вход и поднимет шум. Его цель – спугнуть убийцу. Тот бросится в палисадник и попадет прямо в руки арестной команды.

Алексей Николаевич после схватки с Жоржиком Могучим не рвался подраться с еще одним гигантом и охотно уступил эту честь смоленским сыщикам. На себя он взял роль пугача.

Учитывая большую физическую силу подозреваемого, к его аресту привлекли пять человек; статский советник шел шестым. Корнильев и Грундуль, подкрепленные городовыми Майдиным и Лягушкиным, должны были ждать в палисаднике, еще один городовой – караулить главный вход.

Когда полицейские шли к бане, Лыкова поразил неприглядный вид окрестностей. Весь берег Днепра был завален пользованными вениками. Вниз к реке тянулись мыльные разводы от выплеснутой воды. Полная антисанитария, куда смотрит городская управа?

Команда тихо заняла свои места. Лыков убедился, что все готовы, и ввалился в раздевальню. Он сразу увидел огромного парня, остриженного под польку. Тот сидел напротив двери и ковырял пятку. Поймав на себе взгляд сыщика, детина, как и предполагалось по плану, вскочил и бросился к задней двери. Оттуда послышались крики и шум борьбы.

Алексей Николаевич, не очень торопясь (мало ли что?), вышел в палисадник. И увидел эпическую картину. Все четверо полицейских в разных позах лежали на земле и пытались встать. А вдоль по набережной чесал голый геркулес, от которого в разные стороны шарахались испуганные прохожие. Догонять его уже не имело смысла.

Статский советник помог Грундулю подняться. Тот отряхнулся, проводил беглеца глазами и вздохнул:

– Черт египетский, едри его копалку…

– Владимир Иванович, успели ли вы разглядеть подозреваемого?

– Не успел, ваше высокородие. Как двинул он мне под клетку, думал, и дух из меня вон… До сих пор дышать трудно.

Остальные полицейские тоже встали, потирая бока и ругаясь. У Лягушкина под глазом быстро наливался синяк. Попытка ареста закончилась полным позором, разбойник дал тягаля. Но Лыкову было важно другое. Он отвел коллежского регистратора в сторону и сказал:

– А ведь это был не он.

– Как не он? – растерялся тот. – Не Вячис?

– Да.

– Но… Алексей Николаевич! Рост, физическая сила… Акцент, наконец.

– Да, совпадений много. Поэтому мы и обмишурились.

Подошли городовые, поняли, о чем речь, и загалдели:

– Как это не наш? Тринадцать вершков, корпусный, вон как нас помял! Да такой паратый[37].

Лыков остановил их взмахом руки:

– Федот, да не тот! У этого сзади, под левой лопаткой, косой шрам. Пока вы лежали, я успел разглядеть его спину.

– Ну и что? Может у Вячиса быть шрам? Может. А что его нет в приметах, еще ни о чем не говорит.

Побитые полицейские никак не хотели согласиться с тем, что огребли от постороннего. Но статский советник не стал дальше спорить, а увел отряд в управление. Там пришлось объясняться с полицмейстером, который неожиданно явился в присутствие. Гепнер и Руга выслушали рассказ и долго смеялись. Ну, бывает… Голый геркулес несется по улицам – такая картина запомнится обывателям надолго. Куда он делся? Забежал в чей-то дом, схватил одежду, прикрылся. Попробуй такому возрази. Искать беглеца будут, но шансов немного. Особенно если у него имеются сообщники.

Отчитавшись, Лыков пошел в картотеку и долго искал там нужные бумаги. Потом спустился в сыскное отделение и шлепнул ими об стол:

– Вот, глядите, кого вы сейчас пытались взять.

Надзиратели столпились вокруг него, Грундуль взял учетную карточку и стал зачитывать:

– «Стефан Осипов Андролойц, крестьянин Виленского уезда Ворнянской волости деревни Ковали. Приметы: рост тринадцать с четвертью вершков, русые волосы… Под левой лопаткой шрам сверху вниз под углом, длиной три вершка. Член банды “Кишки наружу”». Никогда не слыхал о такой!

– Она не отсюда, а из Могилева, – пояснил статский советник. – После пятого года лихие люди стали давать шайкам всякие громкие названия. В Екатеринодарской области, например, появились «Степные дьяволы», в Одессе – «Кровавая рука». Могилевские назвались вот так.

– А что они делают у нас в Смоленске? – не унимался Грундуль.

Но Ткачев сообразил первый и предположил:

– Здесь у них укрытие?

– Верно, Николай Евдокимович. Думаю, вы попали в точку. Банда очень опасная, а у вас о ней нет никаких сведений. Смоленск – крупный железнодорожный узел, в нем сходятся три дороги. Если осесть в городе, создать бивуак и выезжать отсюда на грабежи, то местная полиция ничего не узнает. Разведали, подготовились, налетели, взяли хабар и сели в поезд. Здесь затаились на месяц-два, и опять за дело.

Местные сыщики молчали, но на лицах их читалось сомнение. Лыков заметил это и продолжил:

– В марте банда убила в Варшаве кассира русско-итальянского общества волокнистых изделий. Вместе с охранником. Взяли двадцать четыре тысячи рублей.

– Большие деньги… – осторожно прокомментировал Корнильев.

– Им нужно еще больше, они готовят побег своего атамана.

Все заинтригованно слушали, и Алексей Николаевич продолжил:

– Еще в декабре прошлого года в Могилеве арестовали Востроножикова, главаря банды «Кишки наружу». Фамилия настоящая и очень негодяю подходит. Патологический тип. Всегда носил с собой лопату без рукоятки: вдруг придется закапывать труп? Любил убивать жертв шилом в висок. Сколько на нем загубленных жизней, сосчитать не удалось, но много. Сейчас он сидит в каторжной тюрьме. Кстати, не в вашей ли? Ткачев, выяснить и доложить.

– Слушаюсь, ваше высокородие.

– В отсутствие атамана бандой командует есаул, Артемий Ксандров по кличке Мамелюк. Тоже злодей первого сорта, хотя до Востроножикова ему далеко. Другие персонажи – это Безлыжин по кличке Фимка Каторжный, Мосолов – Пашка Мосол и наш знакомый Андролойц, прозвище Мальчик-с-пальчик. Вот такие у вас, господа смоленские сыщики, появились гости.

– М-да… – заговорил Ткачев. – Если мы впятером не смогли взять одного этого… мальчика, то как остальных будем брать? В Смоленске таких злодеев отродясь не было. Армию, что ли, привлечь?

– Надо вызвать людей Филиппова из Петербургской сыскной. Там волкодавы будь здоров, – предложил Лыков. И увидел, что лица смолян приняли общее выражение облегчения. Пожалуй, и впрямь надо так сделать, решил питерец. Ткачев и его подчиненные не готовы сразиться с патентованными убийцами. У них просто нет такого опыта, город слишком спокойный. Пришельцев с Коржем из Екатеринодара или Блажков с Англиченковым из Ростова[38] придавили бы эту могилевскую шваль без разговоров. Корж бы даже не поперхнулся, ему все равно, кто перед ним, – он самого черта повяжет. Вот бы кого сейчас сюда. Но Коржа нет, а есть Ткачев, который считает дни, чтобы перевестись в Киев. Как ему пойти на ножи?

Еще командированный подумал: везет мне в эту весну на атлетов. То Жоржик Могучий, то Вячис, а теперь и Мальчик-с-пальчик. Вон он как четверых распластал. Нет уж, пусть приедет столичная команда и заберет подлецов. Надо найти их «малину» и телеграфировать в столицу. Банда «Кишки наружу» – одна из самых опасных, ее ловят третий год. Атамана схватили, а остальных никак не получается.

– Правильно, – вслух сказал статский советник. – Я дам экспресс Белецкому, он распорядится. Но укрытие банды следует отыскать.

И повернулся к Ткачеву:

– Николай Евдокимович, вы еще здесь? Бегом к тюремному инспектору!

До визита в Дворянский банк Лыков успел выяснить, что атаман Востроножиков и правда отбывает вечную каторгу в Смоленской временной каторжной тюрьме. Стало понятно, почему «Кишки наружу» выбрали именно этот город для лагеря. Не только потому, что тут скрещиваются железные дороги, по которым удобно скрываться с места преступлений. Но и потому, что у них здесь атаман! И, по всей видимости, ребята хотят его освободить.

Алексей Николаевич, получив сведения, сразу поехал на Краснинскую дорогу. Там располагалось Смоленское арестантское исправительное отделение с временной каторжной тюрьмой. Каторжников здесь сидело почти семьсот человек, а так называемых ротных арестантов – всего двести. Поэтому главной заботой начальства были, конечно, кандальники. Угрюмый четырехэтажный корпус возвышался над окрестностями. Окна были наполовину заложены кирпичом, по периметру тюрьму окружала высокая стена.

Лыкова встретил смотритель, титулярный советник Орлов. Он был уже предупрежден по телефону от полицмейстера и сказал:

– К вашим услугам, господин статский советник. Что от меня требуется?

– У вас отбывает срок Востроножиков.

– Да. Бессрочный, сидит в шестой камере.

– Это «иванская»?

– Можно и так сказать, – ответил смотритель.

– Кто у него соседи?

Орлов наморщил лоб:

– Их там двадцать с лишком, всех сразу не упомнишь. Три бакинских татарина сидят, абреки. Один даже знатного рода, не помню, как это у них называется. Хан баба Шахмелиев звать. Эмир, что ли?

– Скорее бек.

– Пускай будет бек. Еще есть теплые ребята: Расписной, это ему за татуировки такая кличка, или Серега Шкилет. Кадр у нас что надо: двадцать восемь человек сидят за убийство и двести семьдесят пять за разбой.

– А кто правит в шестой камере?

– Востроножиков и правит. Татары сначала противились. Гордые очень… Трое против одного, опять же. Но вмешался царь тюрьмы и назначил атамана набольшим.

Лыков заинтересовался, что это за царь, и смотритель объяснил. Смоленской временной каторжной тюрьмой командовал матерый «иван» по фамилии Лишневский. Недавно он в очередной раз подтвердил свое право казнить или миловать, зарезав доносчика прямо в камере, на глазах у всех. Приговоренному к бессрочной каторге, ему уже нечего было терять – больше вечности не дадут.

Походив вокруг да около, сыщик спросил:

– Внутрикамерное осведомление у вас там есть?

Титулярный долго молчал, потом нехотя признался:

– Ну, есть…

– Кто?

– Шурка Крендель, разбойное нападение, семь с половиной лет.

– Мне надо с ним поговорить.

– Это если он согласится. Сами понимать должны.

Алексей Николаевич надавил:

– Нужно, чтобы согласился. Востроножикову готовят с воли побег.

– Да вы что? – переменился в лице Орлов. – А сведения точные? Кто готовит?

– Сообщники, – пояснил сыщик. – Ведь вся его банда на свободе. Давеча они зарезали в Варшаве кассира, взяли двадцать четыре тысячи с мелочью. Деньги у ребят имеются.

– Сколько? Большая сумма. Тут любой не устоит.

– Вот и я об этом, Михаил Николаевич. Давайте объединим усилия. Если атаман сбежит, вас по головке не погладят.

– Это к гадалке не ходи, – вздохнул смотритель. – Ну что за жизнь? Стараешься, стараешься, а какой-нибудь стервец обязательно подгадит, пес его заешь!

– Ну, мы договорились? Зовите своего Кренделя. Я служу в полиции тридцать пятый год, все понимаю… Не наврежу.

Через четверть часа в допросную к Лыкову привели вихлястого мужчину с разбитным лицом.

– Здравия желаю, не знаю, как к вам обращаться, – поклонился он с порога.

– Зови «ваше высокородие».

– Так точно. Едва не генерал!

– Не знаю, выслужу ли, – доверительно ответил сыщик. – Вот разве ты мне поможешь?

– Смотря в чем, – осторожно возразил доносчик. – Тут и голову могут отрезать.

– Меня интересует сосед твой, Востроножиков. Правда, что ему с воли побег готовят?

Крендель склонил голову и долго молча смотрел на Лыкова. Потом вынул из кармана лычный[39] портсигар арестантской работы и протянул сыщику:

– Ваше высокородие, купите. Недорого прошу. Сам мастерил. Гля, какая хорошая работа!

Статский советник повертел вещицу в руках. Говоря по правде, сделана она была топорно.

– Сколько хочешь за нее?

– Пятерину бы… – ответил арестант. – Ну, ежели по вкусу.

– Нет, пятерину за такую штуку мало. Плачу вдвое больше – червонец. Точно ты сам делал? Как с выставки…

– Благодарствуйте, – польщенно расплылся в улыбке Шурка. Но, когда питерец протянул ему красненькую, отстранил ее: – А можно получить с вашей милости рублями? Не то увидят, разговоры пойдут. Целковыми же я расплачусь в лавке, как бы из сдельщины, никто и не приметит. Выписку[40], значит. Эх и кусну сейчас на голодные зубы!

– А ты, Шурка, хитрец, – одобрил Лыков, выкладывая на стол рубли. – Ну, теперь давай.

Они уселись и внимательно посмотрели друг другу в глаза. Потом сыщик заговорил с арестантом как с равным:

– Я знаю, что банда его здесь, в городе. Тут у них укрытие. Выскочат, облебастрят – и обратно в логово. В марте они зарезали кассира в Варшаве, взяли больше двадцати больших[41]. Уверен, средства пойдут на подкуп стражи. Смотритель у вас честный?

– Так точно, – ответил Крендель. – Ни одного побега до сих пор не было из самой, значит, тюрьмы. Только с внешних работ. Каталажка крепкая.

– Как Востроножиков поддерживает связь со своими?

– Баба к нему ходит по пятницам. Вроде как супружница, хотя, конечно, невенчанная. Передачи носит. Богатая – в тую пятницу пирог с визигой притащила.

– Баба… Это хорошо. Вот только откуда она взялась? Я читал дело, не было там никакой бабы.

Разбойник тряхнул головой:

– А есть! Он ее прятал, берег от сыщиков. А теперь, когда Куприян Захарович уже сидит без срока, то перестала она прятаться.

– Как зовут?

– Епистинья, а фамилии не знаю. Чай, в конторе скажут.

Сведения были важные, питерец не зря ехал на край города. Можно было на этом и закончить, но он продолжил расспросы:

– Очень страшный Куприян Захарович?

– Да не страшнее Лишневского. Тот, может, слышали, своей рукой капорника[42] казнил. Ножом прямо в брюхо! Я рядом стоял, меня даже кровью обрызгало…

Арестанта передернуло. Алексей Николаевич не удержался и спросил:

– Как же ты не боишься после этого?

– Их благородие обещают в другую тюрьму перевести. Через год. Кандалы сняли, я теперь в отряде исправляющихся[43]. Пошлют меня в Елизаветград, в тамошнюю цинтовку. У меня там мамка с сеструхой живут… навещать будут…

Голос бандита дрогнул, и он отвел глаза.

Когда осведомителя увели, статский советник приказал смотрителю принести переписку Востроножикова. Тот вдруг вспомнил:

– А ему нынче письмо сдали, еще не успели вручить.

– Покажите.

Орлов кликнул дежурного, и тот вскоре принес лист бумаги.

– Там ничего интересного нет, я уже смотрел. Так, бабская одна глупость, и ничего больше.

– Часто эта Епистинья навещает Востроножикова?

Орлов опять наморщил лоб:

– Два раза в месяц дозволяется. Свидание то есть, по пятницам. А в другие две пятницы только письма да передачки, но без свиданий. Так она и ходит, ни одной пятницы не пропускает. Вы не думайте, мы следим строго. Хлеб там или колбасу – все ножом тыкаем, нет ли пилки или секретной записки. Покуда ничего не нашли.

Лыков слушал смотрителя, а сам вертел письмо и так и эдак, даже поглядел на просвет. Титулярный советник снисходительно сказал:

– Мы свое дело знаем. Письмо как письмо.

Алексей Николаевич взглянул на тюремщика с иронией:

– Знаете? До тонкостей?

Тот обиженно дернул плечами:

– Ваше высокородие, позвольте! По какому праву вы делаете мне оскорбительные намеки?

– Арестанты изобрели новый способ тайнописи. Один лист кладут на другой, смачивают… Не слышали?

– Нет, – растерялся смотритель.

– Так слушайте. Способ свежий, очень быстро расходится по тюрьмам. Лист бумаги, назовем его лист А, кладут на десять минут в воду. Потом вынимают и плотно прижимают к стеклу. Разглаживают, чтобы не было морщин. Сверху прямо на мокрый лист кладут сухой, назовем его лист Б. И пишут на нем секретный текст, несильно нажимая на грифель. После этого сухой лист Б сжигают, а мокрый, который А, сушат. И проглаживают на горячей поверхности, например на самоваре…

– У нас на каторжном этаже есть самовар, – спохватился смотритель. – Ах они, шельмы!

– Я докончу, с вашего разрешения. На высушенном листе пишут текст невинного содержания, вот как здесь, к примеру. Чтобы прочитать секретное сообщение, нужно лишь положить лист А в воду. И через пять минут буквы станут видимыми. Ну, давайте проверим?

– Давайте, – загорелся Орлов.

Надзиратель по его команде принес миску с водой. Исследователи с интересом занялись экспериментом. Положили письмо Епистиньи в воду и начали всматриваться. Вскоре на бумаге проступили буквы.

– Ага! – вскричал титулярный советник. – Тайнопись! Они хотят подломать тюрьму!

Сыщик осторожно вынул письмо и прочитал:

– «Стефан едва не попался. Мы спрятали его в Шембелевке. Побег лучше пока отложить». Михаил Николаевич, что такое Шембелевка?

– Такая пригородная местность, на правом берегу Днепра под Девичьей горой. Слыхали о горе?

– Которая напротив Молодецкой горы, что в Шейновке? – вспомнил питерец.

– Точно так. Деревня и дачи поблизости. Место малолюдное.

Лыков потирал руки от удовольствия. Есть след! Он заторопился – пора было ехать в Дворянский банк.

– Михаил Николаевич, я уезжаю. Благодарю вас за содействие. Отмечу это в разговоре с губернатором.

– И вам спасибо, Алексей Николаич, – растрогался смотритель. – Такую беду, считай, отвели. У меня в тюрьме еще ни одного побега не было! Ну, я его, стервеца, прижму. Двадцать четыре тысячи они скопили… Это ж мое жалованье за пятнадцать лет… А взамен лишь крест в петлицу и ишиас в поясницу.

– Отберите всю переписку Востроножикова, если он ее по прочтении не уничтожает, и проверьте. Вдруг в прошлых письмах что-то важное?

– Да-да, я сейчас же распоряжусь.

Глава 8. Разыскные действия, день рождения государя и прочее

Управляющий ждал сыщика на Кадетской и даже накрыл у себя в кабинете стол: чай, коньяк и легкие закуски. Выпив по рюмке, они отправились по пустому коридору в закуток. Беланович отпер заранее приготовленным ключом кабинет оценщика, сел в угол и сложил руки на коленях:

– Дальше дело за вами, а мне позвольте наблюдать.

– Это может занять много времени.

– Ничего, Алексей Николаевич, я обожду. Придется объясняться с начальством, поэтому я должен быть в курсе всего.

Лыков приступил к обыску и быстро понял, что не найдет ничего интересного. Бумаг оказалось мало, и все они носили рабочий характер. Межевые акты, перечни живого инвентаря, акты оценки движимого и недвижимого имущества, степень износа, расчет недоимок по кредиту… Статский советник бегло их просматривал, передавал другому статскому советнику, тот тоже изучал и клал на пол возле себя. Меньше чем через час обыск был закончен.

– Пусто, – констатировал сыщик. – Он подготовился и все заранее вынес.

– А как Зараковский мог догадаться?

Алексей Николаевич ответил так же, как давеча чинам сыскного отделения:

– Очень просто. Узнал, что Азвестопуло освобожден, понял, что дознание возобновили и он первый среди подозреваемых.

И добавил то, о чем прежде умалчивал:

– Кто-то из полиции ему помогает.

– Что же дальше? – спросил банкир. – Обыск на квартире? Если Люциан Болеславович вынес все отсюда, значит, он и там ничего вам не оставил.

– Разумеется. Похоже, Василий Арсеньевич, у нас есть лишь те улики, что успела украсть Мапететт. Давайте просмотрим их вместе, в четыре глаза. Мне понадобятся ваши комментарии.

– Тогда вернемся в мой кабинет, – предложил управляющий.

Два статских опять сели за стол с закусками и махнули еще по рюмке. Лыков обратил внимание на самодельный плакат, что висел рядом с картой губернии. Там было написано: «Гася тело кредита, думай о душе!»

– Часто у вас случаются невозвраты?

– Бывают… Любая активная операция несет в себе риск для того, кто расстается с деньгами.

– Неужели любая? – удивился Алексей Николаевич. – А если взять обеспечения втрое больше, чем дали денег?

– И что? Есть такое понятие, как ликвидность, – это время, за которое я смогу обратить залог в деньги. Вот заложили мне двадцать десятин вместе со строениями на них где-нибудь в Буднице Бельского уезда. Кредит не вернули. Сделался я счастливым обладателем той земли, и какая мне с этого радость? Кому нужны двадцать десятин? Разве если скопидом, сельский кулак, начнет тянуть банку жилы. Готов, мол, купить за бесценок и с рассрочкой на пять лет. Других желающих не видать.

– Вы сказали, что бывшие шляхтичи, а тем более поляки, хозяйствуют лучше?

– Сказал и готов подтвердить. Увы, как более культурная нация паны успешнее русаков. Поляк купит сельскохозяйственные машины, применит удобрения и в результате повысит урожайность. В нем нет косности: если не родит рожь, он посадит лен. Не выгорит со льном – перейдет на картофель…

– А что делать тут с картофелем? – заинтересовался питерец.

– Можно сдать на ректификационный завод, там всегда купят. Потом, в западных губерниях картофель потихоньку вытесняет хлебные злаки, его едят все больше и больше. Он вкуснее, чем родилка[44]. А наш русский землепашец так и будет биться с рожью, как его отец и дед, да бранить власти…

Лыков опять взялся за те отбракованные заявки, которые нашел за кухонным ларем.

– Все эти соискатели из белорусской шляхты?

– Все до единого.

– Как вы это установили? По фамилиям?

– Многих я помню лично, они приходили сюда, – пояснил Беланович. – Потом, есть волостные списки собственников земли. Там бывшие панцирные и путные бояре числятся уже как крестьяне. Но шляхтичей в самом деле часто видно по фамилиям. Я имею в виду дворян, но и среди нынешних крестьян попадаются. Вот взгляните, к примеру.

Банкир вручил сыщику такой список по волостям Поречского уезда. Тот начал его листать и нашел много знакомых фамилий:

– Около-Кулак! Когда я служил на Сахалине, у меня был подчиненный. Правда, там его звали Кулак-Акула, но это ведь одно и то же? Бонч-Осмоловский… На Кавказе я знал такого. Рупейто-Дубяго! И он тут! Я арестовал бывшего кирасира с такой фамилией много лет назад[45].

– Да, это все здешние шляхетские рода. Они есть и в Могилевской губернии, и в Витебской. Сейчас, увы, прежние богачи обеднели. И чаще продают дедовские земли, нежели покупают. Поэтому, если я вижу потомка хорошей фамилии в числе заявителей, конечно, у него будет преимущество.

– Здесь есть потомки настоящих древних фамилий? – удивился сыщик. И, видимо, наступил на любимую мозоль управляющего. Тот оживился:

– Я увлекаюсь генеалогией и скажу так: древние фамилии вырождаются повсеместно. Вы вот знаете, сколько русских дворянских родов определенно происходили от Рюрика? Нет? Сто тридцать! А до наших дней из них дошло лишь тридцать семь, остальные пресеклись. Сегодня, в тридцать втором поколении, рюриковичами могут назвать себя не более двухсот человек. Так что… и Кулаку-Акуле дашь кредит от безысходности.

– Но откуда обедневший шляхтич вдруг взял средства на покупку? – заострил вопрос сыщик.

– Какое мне до этого дело? – парировал банкир.

– Но все-таки: те, кто покупал фольварки через Зараковского, они кто? Дворяне или формальные крестьяне?

– Крестьяне, я проверял. Потомки путных и панцирных бояр, но сейчас числятся в мужиках.

Алексей Николаевич свернул разговор:

– Давайте по последней рюмке, и разойдемся. Мне еще обыскивать квартиру Зарако-Зараковского, да и по другим банкам надо пройтись.

– По каким банкам, зачем? – насторожился финансист.

– А вот…

Лыков вынул из кармана газету и прочитал объявление:

– «Городской общественный Пестрикова и Ланина банк предлагает безопасные ящики в стальной кладовой. Стоимость пять, семь, десять и пятнадцать рублей в год в зависимости от размера. Можно платить по полугодиям». У Зараковского вполне может быть там тайник.

– Не исключено, я об этом и не подумал, – одобрил догадку сыщика управляющий. – Но придется тогда все банки обойти, где предоставляют депозитарные ящики. Наши два земельных в стороне, мы такими вещами не занимаемся, хотя я предлагал начальству расширить перечень услуг.

– А другие?

Беланович стал загибать пальцы:

– Общество взаимного кредита первое в Смоленске обзавелось ящиками. Потом отделения Московского и Соединенного банков. И четыре частные банковские конторы: Шварца, Швейцера, Зеликина и Барча.

– Пошлю надзирателей, пусть землю роют, – стал собираться Лыков.

Обыск на дому у Зарако-Зараковского также ничего не дал. Оценщик жил в шикарно обставленной пятикомнатной квартире на Большой Одигитриевской улице. Там не оказалось ни одной бумаги! Алексей Николаевич понял, что поляк его перехитрил. Не принес результата и обход банков. Внезапно выяснилось, что безопасный ящик, который Зараковский держал в Обществе взаимного кредита, он вчера закрыл. Как же слежка это пропустила?

Утром Алексей Николаевич получил телеграмму от Авдеева, которого приставили к подозреваемому. Надзиратель сообщил неожиданную новость: объект наблюдения приехал в Можайск! И поселился там в гостинице «Московская». В то время как управляющий выписал ему командировку в город Белый… А еще через два часа пришла новая телеграмма. Зарако-Зараковский бросил вещи в номере и скрылся в неизвестном направлении.

Раздосадованный Лыков высидел полдня в сыскном отделении, ведя пустые разговоры, а потом поднялся к Руге.

– Пойдемте гулять.

– Охотно, – согласился титулярный советник. – С чего начнем?

– С собора, конечно!

По случаю дня рождения государя город был украшен флагами и гирляндами из цветных лампочек. Но народ веселился мало, улицы оказались пустынными. Полицейские взяли извозчика и спустились к Троицкому шоссе. Громада собора нависала над ними. Пройдя через надвратную Богоявленскую церковь и двор за ней, посетители вошли в сам собор. Лыков был поражен его размерами и убранством. Успенский кафедральный собор вдвое превышал одноименный московский, в котором венчались на царство все русские цари. Руга шел рядом и шепотом рассказывал питерцу о святынях. Он сообщил, что храм стоит на месте самого древнего собора Смоленска, выстроенного в 1101 году еще Владимиром Мономахом. Когда в 1611 году поляки взяли город штурмом, то его последние защитники взорвали находившиеся поблизости запасы пороха. В результате взрыва огромной силы храм разрушился и стал братской могилой для укрывавшихся в нем горожан.

Тот храм, который увидел сейчас сыщик, был возведен в 1677–1740 годах, после возвращения Смоленска в состав русского государства. Украшенный в стиле киевского барокко, он особенно славился своим резным иконостасом удивительной работы. Алексей Николаевич осмотрел его с восторгом и, конечно, приложился к знаменитому образу Смоленской Божией Матери Одигитрии. Согласно преданию, святая чудотворная икона была написана евангелистом Лукой. Она хранилась сначала в Иерусалиме, затем в Константинополе. Когда византийский император Константин выдал свою дочь Анну за Всеволода, сына князя Ярослава, он благословил ее этой иконой. Анна же затем благословила образом сына, Владимира Мономаха, который, став удельным князем Смоленским, и поставил его в первоначальном Успенском храме. Чудотворная Одигитрия пережила все взрывы, нашествия и вторжения и по-прежнему помогала верующим.

Выйдя из собора под сильным впечатлением, сыщик попросил показать ему древние храмы. Но только те, что выстроены еще до монгольского нашествия. Их в городе насчитывалось целых три. В сопровождении Руги Лыков осмотрел церковь Иоанна Богослова на одноименной улице, храм Петра и Павла в Заднепровье и Свирскую церковь напротив казарм Тринадцатого саперного батальона. Затем сыщика отвезли к устью пересохшей речки Смядынь, где подвели к старому колодцу. Он указывал место, где в 1015 году по приказу Святополка Окаянного зарезали юного муромского князя Глеба…

Осматривая святыни, Алексей Николаевич постоянно видел плоты, что плыли вниз по Днепру. Давний лесопромышленник, сплавляющий лес по Ветлуге, он захотел узнать, как поставлено дело в Смоленске. Поэтому у саперных казарм он простился со своим любезным чичероне. Руга поехал наверх, а турист прогулялся вдоль реки, заговаривая с дубовиками, как здесь называли старших плотовщиков. Их легко было отличить по одежде. Рядовые плотовщики, все как один крепкие, широкоплечие, ходили в серых потертых свитках. Старшины щеголяли в насовах, обшитых кожей и украшенных цветной тесьмой[46]. Еще вместо маргелок, крестьянских шапок, дубовики покрывали головы брылями из тонкой соломки.

Лыков разглядывал плоты и вступал в разговоры, проявляя неподдельный интерес. Как только люди замечали, что любознательный господин знает толк в лесе, тон беседы менялся. Мужики отвечали, показывали, а потом спрашивали сами. Стороны оставались довольны друг другом.

Как правило, днепровские плоты состояли из двух плениц, каждая до тридцати саженей в длину и до пяти в ширину. В одну пленицу увязывали примерно сто семьдесят колод, то есть бревен. Их клали в два ряда: нижний поперек течения, а верхний вдоль. Если вода была глубокой, могли положить сверху и третий ряд. Пленицы составляли из гребенок, те – из тафлей, а тафли, в свою очередь, из торок. Торками здесь называли первичные звенья плота, то есть связанные вместе три-четыре бревна. Десять-двенадцать плотов составляли гонку, которая и шла вперед подобно поезду из длинных-предлинных вагонов. На каждой гонке имелся особый плот с домиком, там стояла печь, где готовили пищу работникам. В том же домике жили хозяин и дубовик. На каждый плот полагалась команда числом не более пяти человек и своя лодка.

Статский советник записывал новые слова в книжку и делился своими познаниями. На Ветлуге, говорил он, торки называют звеньями, пленицы – челенами, а гонки – соймами или грузовиками. И наваливают один на другой до шести рядов бревен. Дубовики удивлялись и завидовали. Днепр здесь мелководен, больше трех рядов класть нельзя. В некоторых местах его глубина не превышает полтора фута! Зато можно плыть, управляясь одними шестами, без тяжелых лотов.

Еще питерца удивило большое количество обработанной древесины. Поверх бревен то тут, то там лежали брусья-мауэрлаты, или ванчесы, – остроконечные брусья с тремя отесанными гранями и одним закругленным краем. Такой лес стоит много дороже обычного. Сплав до Херсона продолжается три месяца и сопряжен со многими трудностями. Поэтому лучшими плотовщиками на Днепре считаются пинчуки, жители Пинского уезда Минской губернии. Это сильные и жилистые люди, привычные к трудностям. Зато они любят выпить, а в пьяном виде неизменно затевают драки с местными. Когда гонка чалится на ночь к берегу возле какого-нибудь селения, торговки спешно собирают товары. А их мужья так же спешно разбегаются по избам из винной лавки…

Удовлетворив свое любопытство и нагулявшись, статский советник поднялся на Блонье. Вечером, согласно уговору, он потчевал ужином Ругу. Титулярный советник хвалил пиво, которое варят в Заднепровье. Завод находился возле родника Здоровец, славящегося особенно вкусной водой. Два полицейских перепробовали все выпускаемые заводом сорта: баварское, пльзеньское, мартовское, портер, мюнхенское (двенадцать месяцев выдержки!) и пиво собственной разработки «монополь». Последнее более всего полюбилось сыщику, и он злоупотребил им. Азвестопуло уехал, ни одной близкой души рядом не осталось, и с тоски сыщик перегнул палку.

Они сидели в «Эрмитаже», чье меню питерец успел выучить наизусть. В этот вечер в дело пошли борщ из молодых бурачков, котлеты де воляй, лещ а-ля-крем, грибы в сметане, телятина и салат с огурцами. Короче говоря, день рождения государя удался…

Утром 7 мая Алексей Николаевич явился в сыскное отделение с легким шумом в голове. У окна в одиночестве сидел Грундуль и что-то мучительно сочинял.

– Здравствуйте, Владимир Иваныч. А где все?

– Ткачев разогнал по участкам, – пояснил надзиратель. – Скоро Вознесенская ярмарка, пять дней полиция будет сбиваться с ног. Вся округа приедет, да и соседние губернии тоже. Надо подтянуть торговцев.

– А что Авдеев?

– Вернулся из Можайска несолоно хлебавши. Привез чемодан Зарако-Зараковского, но там ничего нет, я смотрел.

– Совсем ничего? – вскинулся питерец.

– Совсем, если не считать подштанников. Опытный…

– Да…

Лыков сел и уставился в окно. Там привычно маячила Копытенская башня. В висках покалывало, хотелось совершить какой-нибудь подвиг, лишь бы перестало болеть.

– Владимир Иванович, а Мальчик-с-пальчик так и сидит в Шембелевке?

– Надо полагать, а что?

– Давайте поедем и заарестуем его.

Грундуль отстранился и с интересом посмотрел на питерца:

– Вы же хотели из столицы специалистов вызвать.

– Да ну их! Сами справимся.

Надзиратель потер ушибленную грудь:

– Стоит ли? Лучше установить наблюдение за этой бабой, что ходит к атаману в тюрьму. И всех через нее выследить. После чего попросить подмоги у Петербурга.

Но командированный уже загорелся:

– Сколько домов в этой деревне? Десяток?

– Поболее, да еще дачи кругом.

– Полицейский отряд незаметно проникнуть в этот клоповник не сможет. А мы с вами пролезем тихо.

– Пролезем, – согласился коллежский регистратор. – А дальше что? На этого медведя переть? Нас тогда четверо было. Стефан этот, зеваный черт, славно по нам пробежался! У Лягушкина до сих пор фингал не зажил.

– Не путайте хрен с гусиной шеей, – осадил подчиненного начальник. – На этот раз я сам займусь медведем. А вы в случае чего стреляйте ему в ляжку.

Грундулю очень не хотелось арестовывать гиганта, но все же сделалось интересно, как чин пятого класса собирается взять его в одиночку. В результате он извлек из стола «наган», сунул сзади за ремень и сказал:

– Поехали!

Сыщики отправились в рискованную экспедицию. До Сенной площади они добрались за пятачок на трамвае; Лыков впервые воспользовался этим транспортом. На углу Ново-Московской заняли пролетку за два рубля и отправились на восток. Навстречу тянулись возы с сеном, овсом и картофелем. На Московском шоссе сделалось свободнее, гнедая пошла веселее.

Шембелевка притулилась у подошвы невысокой Девичьей горы. В ней было два десятка крестьянских домов и примерно столько же новых дач. Полицейские отыскали старосту, и Лыков сказал начальственным тоном:

– Мы ищем детину тринадцати вершков. Стрижен под польку, угрюмый. Ну?

– Есть такой, – тут же подтвердил староста. – Угрюмый страсть, из дому токмо вечером покурить выходит.

– Веди.

Втроем они дошли до крепкой дачи с аккуратной железной крышей. Новый забор, крашеные наличники – все указывало на достаток хозяина.

– Чья? – тихо поинтересовался Лыков у старосты.

– Владельца кефирного заведения провизора Ханина. Сам он тут не бывает, сдает в наем.

Едва полицейские приблизились к крыльцу, дверь распахнулась – и выскочил Мальчик-с-пальчик.

– Не дури, – приказал ему статский советник. – Здесь не город, не убежишь.

– А-а!!! – заорал бандит и бросился на противника. Он попытался ударить Лыкова кулаком в голову, но не попал. А взамен получил такую банку в грудь, что ноги подкосились – и он рухнул на колени.

Алексей Николаевич глянул через плечо на старосту и буркнул:

– Отвернись.

Тот послушался. Сыщик не спеша примерился и врезал Андролойцу в челюсть. Геркулеса после этого пришлось отливать водой. Когда его усадили в пролетку, надзиратель на всякий случай связал пленнику ноги вожжами. Вдруг опять побежит? Но трепка подействовала так, что всю дорогу головорез молчал и только испуганно косился на статского советника.

Появление троицы в полицейском управлении произвело фурор. Сбежались все свободные чины Первой части, которая сидела в том же здании. Явились Гепнер с Ругой, откуда-то взялись и сыскные надзиратели. Грундуль вел арестованного с таким видом, словно поборол его в одиночку.

Лыков подошел к полицмейстеру и сказал:

– Уведите всех и сами пока удалитесь. Он почти сломался, попробую дожать.

Через минуту в комнате сыскного отделения остались только свои. Андролойца усадили на середину, и Лыков стал для чего-то рыться на столе Ткачева.

– Ага, вот оно!

Он взял бумагу, сел напротив пленника:

– Грамотный?

– Да.

– Тогда читай вслух.

Мальчик-с-пальчик взял документ:

– «Министр внутренних дел в очередной раз напоминает о недопустимости незаконных и позорящих честь полиции насильственных действий по отношению к арестованным. Все исключительные случаи, когда чины полиции могут применять силу, указаны в законе, смотри приложение к статье шестьсот восемьдесят восемь второго тома Свода законов издания тысяча восемьсот девяносто второго года».

– Все понял? Силач Бамбула… поднял четыре стула…

– Так точно…

– Скажи, что именно ты понял?

– Бить будете…

– Правильно. Если не скажешь мне то, что я хочу знать, в муку изотру.

Лыков прошелся по комнате, топая штиблетами. Перед Ткачевым он остановился и приказал грубым голосом:

– Тащите сюда чересседельник и оглобленный тяж потолще. Нет, два тяжа. Вдруг я один сломаю? Об этого бамбулу…

Все в комнате молчали, втянув головы в плечи. Питерец гаркнул:

– Бегом исполнять команду!

На этом месте бандит не выдержал, вскочил и воздел огромные кулачищи:

– Пощадите, ваше благородие, я все скажу!

– Вот это будет умно. А не врешь? Смотри!

– Все честно, только не бейте…

Андролойц выдал сообщников, и в тот же вечер полицейские изловили их по одному. Пашку Мосла захватили на выходе из синематографа «Грезы». Фимка Каторжный отыскался в публичном доме на Базарной площади, именуемом в народе «Чикаго», в объятиях проститутки Жучки. Артемий Ксандров по кличке Мамелюк был единственным, кого не удалось арестовать. Он проживал в «Варшавских номерах». Увидев поднимающихся по лестнице полицейских, есаул забаррикадировался в комнате и выстрелил себе в рот.

Банда с вызывающе дерзким названием «Кишки наружу» перестала существовать.

Руководящая роль командированного была столь очевидна, что полицмейстер Гепнер теперь готов был снимать с него пылинки. В Петербург Маклакову улетела телеграмма за подписью губернатора, в которой сообщалось о ликвидации неуловимой прежде банды. И о заслугах статского советника Лыкова в этом деле.

Глава 9. Прозрение

Алексей Николаевич заперся в номере и уже несколько часов пребывал в странном возбужденном состоянии. Некая мысль крутилась у него в голове. Но он никак не мог ее поймать…

Сыщик разложил на столе найденные им на кухне у Мапететт заявки. Получился странный пасьянс. В нем была какая-то логика. Что-то все это значило, тут имелось одно простое объяснение. Но какое?

Так-так… Так-так… Он взял самую раннюю из заявок. Она была подана в Крестьянский поземельный банк еще год назад. Некий Хоткевич, крестьянин Смоленского уезда, намеревался приобрести выставленное за долги на аукцион земельное владение другого крестьянина, Ватутина, жителя деревни Шеин Острог, иначе именуемой Шейновка. Предлагал за все про все три тысячи четыреста рублей. Дом, дворовые постройки, овин на огороде, баня, свой колодец… Земли общим счетом четыре целых семь десятых десятины. Но это приусадебный надел, пахотной земли нет вовсе. За такое добро три с лишним тысячи сыщику показалось многовато, хотя он не знал цен на землю. Может, оттого что близко к городу?

Алексей Николаевич решил съездить туда и поглядеть. Расторопный парень из обслуги быстро раздобыл ему пролетку. На козлах сидел затурканный мужичок в синем азяме.

– В Шейновку сгонять туда-сюда – сколько возьмешь?

– Дык, барин, три рубли, как хошь, бы надо…

– Креста на тебе нет… Два с полтиной, и поехали.

Экипаж покатил вниз на Армянскую улицу, потом через Духовскую и Окопную направился к Шеину Острогу. Ехать пришлось недолго. По дороге сыщик вспоминал рассказы титулярного советника Руги. Во время недавней экскурсии Владимир Эдуардович упоминал и об этой местности, хотя они до нее не добрались. Руга поведал, что история деревни связана с осадой Смоленска русскими войсками под командой воеводы Михаила Шеина в 1633 году. Осада длилась пятнадцать месяцев и закончилась поражением. Польский король Владислав Четвертый пришел городу на помощь. Сначала он отогнал войско Шеина от города в укрепленный лагерь, а потом окружил, после чего оно сложило оружие. Король оставил русским знамена и отпустил, но забрал оружие и припасы. На месте лагеря сохранился курган славы короля Владислава, насыпанный по его приказу. Алексей Николаевич собирался все это осмотреть, уж коли дознание привело его в такое историческое место.

Королевский курган сыщик так и не нашел. Местные жители только пожимали плечами. Бог его знает, где сей курган… Может, вон там? И указывали на небольшой пригорок, уже изрядно осыпавшийся. Чуть дальше на восток виднелась небольшая деревенька Новоселки, в которой сыщик насчитал всего двадцать домов. В Шейновке их было около сорока. Так себе деревушка, хоть и с героическим прошлым… Между селениями остались еще развалины Духовского монастыря. Даже не развалины, а несколько холмов. Другой достопримечательностью являлась Молодецкая гора. На том берегу неширокого Днепра хорошо была видна Девичья гора, у которой статский советник недавно отлупил бандита Андролойца.

Последним, на что обратил внимание Лыков, стал Шейновский мост Риго-Орловской железной дороги. По нему пути переходили на правый берег Днепра. Алексей Николаевич дождался, когда мимо пробежит грузовой состав, и направился искать старосту.

Вдвоем они дошли до нужного сыщику дома. Выглядел он довольно запущенно. На двери замок, двор порос бурьяном, только цветущая сирень скрашивала картину упадка.

– А где теперь прежний хозяин? – спросил сыщик старосту.

– Подрядился на Ярцевскую мануфактуру присучальщиком. Земля-то не родит…

Ярцевская бумагопрядильная и ткацкая фабрика Товарищества мануфактуры Хлудовых располагалась в Духовщинском уезде, это было крупнейшее во всей губернии промышленное предприятие.

– А новый хозяин, Хоткевич, часто показывается?

– На Пасху последний раз приезжал, – обстоятельно ответил староста. – Да не один, а с приказчиками. Ходили они по деревне и все окрестности тоже смотрели. Монастырь, старые окопы… На мост даже лазили. Говорили, хотят тут промысел начать, поташ выгонять. Приедут-де летом углежоги, зачнут костры палить. А по мне, глупость это. Лес вокруг плохой, на дрова едва годится. Какой из него может быть уголь?

Лыков вернулся в номер в задумчивости. Потребовал себе завтрак и бутылку «Монополя», сел у окна и подпер голову руками. Мысль опять свербела внутри, просилась наружу. Что же насторожило сыщика? Он стал перебирать наблюдения. Вдруг Алексей Николаевич вспомнил фразу старосты: «На мост даже лазили». Для чего углежогам лазить на мост?

Он бросился к бумагам, разложенным на столе. Там была еще одна зацепка! Где? Ага, вот. Выселок Строгань. Это должно быть близко к станции Строгань Данково-Смоленской линии Рязанско-Уральской железной дороги. Когда сыщик ехал в Смоленск, он обратил внимание на особенное место. В трех верстах за Строганью в сторону Смоленска Данково-Смоленская линия пересекает по железному путепроводу полотно Риго-Орловской дороги. Здесь же от станции Духовская параллельно Данковской идут рельсы третьей, самой главной дороги – Александровской. Которая связывает Москву с Варшавой и далее с заграницей. Алексей Николаевич тогда еще подумал: не дай Бог случится здесь крушение, встанут сразу три железки! Неужели это простое совпадение?

Успокаивая себя, статский советник стал расхаживать по комнате. Кажется, он нащупал… Но зачем и кому это понадобилось? Давным-давно в Туркестане сыщик дознавал необычное дело. Шайка вороватых интендантов вместе с местными барантачами[47] прокручивала мошенничество. На землях туземных аулов убивали русского офицера. По закону аул за это наказывался – у него отбирали значительный кусок земли. Потом этот кусок выставляли на продажу, и он переходил в нужные руки. После чего выяснялось, что именно тут будет строиться станция проектируемой железной дороги. Дирекция дороги покупала участок по заоблачной цене, мошенники оказывались в большой выгоде[48].

Ну, хорошо, там операции с землей были экономически оправданы. Хотя разгадать махинацию Лыкову удалось с трудом. А здесь в чем выгода? Может быть, сыщик вцепился в случайное совпадение? Один участок куплен возле моста, второй – возле путепровода. Но всего заявок девятнадцать. Ну-ка… Он пересмотрел оставшиеся и обнаружил еще одну. Некто Линевич выразил желание приобрести из залоговой массы Дворянского земельного банка фольварк близ деревни Чуй. На обороте заявки рукой Зарако-Зараковского было написано: «Мост шестьдесят саженей, на каменных опорах». Опять мост!

Лыков протелефонировал в сыскное отделение. Трубку взял Ткачев, и статский советник приказал ему срочно доставить в гостиницу карту Смоленской губернии. Чем крупнее масштаб, тем лучше!

– Будет сделано, – лаконично ответил губернский секретарь. И уже через полчаса городовой принес сыщику нужную карту.

Командированный разложил ее на полу и стал накладывать сверху клочки бумаги с указанием местоположения земельного участка. Первыми он приложил Шейновку и Строгань, а когда взялся за Чуй, выяснилось, что деревня находится возле станции Приднепровская уже знакомой Данково-Смоленской линии Рязанско-Уральской дороги. И там на тридцать первой версте от Смоленска действительно есть мост через Днепр.

Это уже никак не могло быть совпадением. Сыщик принялся ползать по полу и раскладывать на карте заявки. Одна из них оказалась аж из Витебской губернии, из Двинского уезда. Видимо, смоленская контора Дворянского Земельного банка распространяла свои операции и на соседей. Эту заявку Лыков пока отложил, а другие пристроил на указанные места. Потом встал над картой, скрестив руки, совсем как Мольтке-старший, и залюбовался. Красивая картина!

Больше всего клочков находилось вблизи железных дорог. Сразу бросилась в глаза бумажка возле станции Гнездово Александровской дороги, до прошлого года именовавшейся Московско-Брестской. Здесь пути главной железки пересекали рельсы Риго-Орловской дороги, уходящей на северо-запад. Еще одно бутылочное горлышко…

Остальные заявки сыщику увязать в общую картину пока не удалось. Места были самые разные. Фольварк возле хутора Незаметного к северу от Смоленска… Ни мостов, ни рельсов. Чем он интересен? Хотя поблизости летнее лагерное место войск смоленского гарнизона. Наблюдать отсюда за маневрами? Почему бы нет?

По другим заявкам у сыщика не возникало даже таких сомнительных догадок. Ну, усадьба в Вязьме. Домовладение в самом Смоленске возле Чертова оврага за Офицерской слободой. Деревня Сычики Гжатского уезда – а чего в ней интересного? Тем не менее кто-то купил там себе за долги двадцать семь десятин земли с деревянным балаганом, изношенным на восемьдесят пять процентов. Гхм…

И все равно Алексей Николаевич был собой доволен. Нить он отыскал. Если расспросить того же Ругу, тот даст объяснения некоторым из участков. Вблизи от них могут быть военные арсеналы, мобилизационные запасы войск, станции военного телеграфа или нефтяные резервуары. Ведь лежал же в конверте секретный документ о пробной мобилизации! Все подводило Лыкова к мысли, что он нащупал шпионский след. Опять, опять он, уголовный сыщик, вляпался в военный шпионаж. Где подполковник Продан, почему он до сих пор не здесь? Неужели статскому советнику придется идти в губернское жандармское управление, показывать свои находки и сообщать догадки? Могут и на смех поднять…

Тут, как бывает только в романах, в дверь постучали. Питерец отворил ее – на пороге стоял коридорный Клим.

– Ваше высокородие, к вам господин.

– Зови.

Клим посторонился, и в номер прошел… Продан. Тот самый, о ком статский советник только что вспоминал.

– Ну, здравствуй, Игорь Алексеевич! Что так долго ехал ко мне? Я переслал вам через Азвестопуло бумагу неделю назад!

Продан был в штатском платье. Лыков знал, что офицеры контрразведки имеют право ходить не в форме, если того требуют обстоятельства. Им даже выделяли из казны по двести рублей на обзаведение партикулярным платьем. Если подполковник сменил мундир, значит, он занят в Смоленске секретными делами. И бумага, переданная с Сергеем, возымела действие.

Контрразведчик дал лакею удалиться и ответил:

– Мы проверяли отчет о пробной мобилизации. Пытались выяснить, у кого его похитили.

– Выяснили?

– Кажется, да. Следы ведут в Можайск.

– Вот даже как? – удивился сыщик. – Как раз там пропал оценщик и, видимо, вражеский резидент Зарако-Зараковский. Вместо ревизии земельных отводов поляк уехал туда. Бросил вещи в номере и исчез, оставив следивших за ним в дураках.

– Да, это человек опытный, – кивнул Продан. – А под Можайском находится Клементьевский полигон – лагерное место смоленской артиллерии. Думаю, поляк завербовал себе осведомителя из ее состава и прорывался на встречу с ним. Увиделся, взял нужные бумаги и исчез.

– Какие бумаги?

Подполковник сел на стул и недовольно посмотрел на статского советника:

– Какие-какие? Секретные. По итогам войны с Японией был написан новый устав полевой службы, учитывающий полученный опыт. Он еще не доведен до войск и существует в пяти экземплярах. Один находился у командира Третьего тяжелого артиллерийского дивизиона полковника Сопоцко-Сырокомли. Неделю назад дивизион прибыл в Клементьевку, расположился в палатках. И устав тут же исчез.

– Сопоцко-Сырокомля… Поляк? Как и Зараковский?

– Настоящее имя оценщика – Франтишек Бжищ. Он резидент австрийской разведки по кличке Людвиг. Осел в России аж десять лет назад под видом солдата-дезертира. Имеет капитанский чин. Все это, кстати, выяснил твой сын Павел Лыков-Нефедьев. Можешь его поздравить с первым орденом. Он в марте вернулся из Галиции, где с риском для головы добыл важные сведения. И не только об агентах-пилсудчиках в наших западных губерниях. Павел также сумел выкрасть и доставить в Огенквар квартирное расписание всей австро-венгерской армии! С указанием начальствующих лиц вплоть до командиров батальонов включительно. Секретным приказом государя награжден за это орденом Анны третьей степени.

– Молодец Павлука, – одобрил папаша. – А то у Николки уже два ордена, а у этого лишь юбилейная полтавская медаль.

– Так что след мы взяли, спасибо тебе за находку позади кухонного ларя. И странным образом почти одновременно с этим к нам в руки пришли сведения из Галиции. Отец с сыном постарались! Ну а это что у тебя на полу валяется? Как говорит мой денщик, сплошной хавоз.

– Вовремя ты появился, Игорь Алексеевич, – спохватился сыщик. – Без тебя в таком деле не разберешься. Слушай, что я обнаружил…

И он сообщил подполковнику свои догадки. В доказательство привел земельные отводы возле мостов и виадука. Тот посмотрел и согласился, что таких совпадений не бывает.

Они стали вместе разбирать остальные заявки. Военные знания Продана тут же пригодились. На вопрос, что интересного может быть для шпионов в Двинском уезде Витебской губернии, офицер заявил:

– Сразу видать, что ты не кончал академию Генерального штаба и не учил военную географию. Там через Двину переброшен мост Петербургско-Варшавской железной дороги. Сто двадцать одна сажень в длину, на трех каменных быках. Гордость русской инженерной мысли. А в пролете этого моста под Варшавской дорогой проходит Риго-Орловская, та самая, что пересекает Смоленск.

– То есть, взорвав мост через Двину, враг парализует сразу две наши артерии? – сообразил Алексей Николаевич.

– Именно.

– Скажи тогда, знаток военной географии, что привлекло шпионов в Вязьме? Вот заявка, они купили там городскую усадьбу.

– В Вязьме находятся крупные артиллерийские склады. На которых именно сейчас ведутся особые работы.

– Снаряды протирают ветошью, чтобы красиво смотрелись во время проверки? – ехидно предположил Лыков.

– Почти угадал, – серьезно ответил Продан. – Снаряды эти начинены бездымным порохом. А он имеет неприятное свойство портиться. Поэтому через каждые десять-двенадцать лет хранения нужно делать так называемое освежение боеприпасов. Заменить шрапнельные трубки, а часто и сами снаряды, а их там сотни тысяч…

– И за этими манипуляциями сейчас, возможно, пристально наблюдают агенты Людвига?

Контрразведчик и сыщик работали над картой целый час, и даже после этого у них еще оставались вопросы. Некоторые хутора не удалось привязать ни к одному важному объекту. Требовалась помощь местных, и лучше всего офицеров. Продан велел товарищу собрать бумаги и идти с ним.

Прогулка получилась короткой, только до Королевской улицы, до штаба Тринадцатого армейского корпуса. Там Игорь Алексеевич познакомил Лыкова с капитаном Сфериным.

– Вот кто нам нужен, – сказал он. – Аристарх Павлович – старший адъютант штаба корпуса. А еще представляет здесь контрразведывательное отделение штаба Московского военного округа. Аристарх Павлович, давайте сразу к делу. Сын Алексея Николаевича штабс-капитан Лыков-Нефедьев раздобыл важные сведения о польских агентах на австрийской и германской службе. А именно о тех, кто сейчас скрывается в наших землях, шпионит и готовится к войне. Мы знаем, что австрияки передали своей агентуре тридцать пудов взрывчатки. Для диверсий, понятное дело. Но взрывчатка спрятана была ненадежно, и германские коллеги предложили им перепрятать ее в холодильнике. Как это понимать? Какие у вас тут есть холодильники? Не вагоны-рефрижераторы имеются в виду, а что-то другое…

Сферин ответил не задумываясь:

– Думаю, надо нам ехать в Черный Бор и искать там.

– Черный Бор? Это дачная местность по Витебскому шоссе? – вспомнил сыщик.

– Да. Лет пятнадцать назад Военное министерство вернуло городу две загородные дачи – Черный Бор и пустошь Пронина. В пустоши и сейчас ни коня, ни воза, а Бор управа усердно межует на дачные участки. Скоро их начнут продавать. Но часть этой местности мы оставили себе и довольно спорыми темпами возводим на ней большой холодильник для нужд интендантского ведомства.

– Ага! – хищно вскричал Продан. – Попались!

– Скорее всего, – согласился капитан. – Стены с крышей уже возведены, идет установка холодильных машин. Работы поручены германской – заметьте – фирме «Ридингер» из Аугсбурга. Работают восемь человек. Вот их список.

Аристарх Павлович вынул из стола бумагу и прочитал:

– Верц, Лехнер, Остертиз, Рендль, Фукс, Шретер и Шустер – рядовые служащие, все они баварцы. Старший над ними – некто Лулих, пруссак и унтер-офицер запаса. Это он так нам назвался. А на самом деле может оказаться и не Лулихом, и не унтером.

– Вы за ними приглядываете? – уточнил сыщик.

– Вполглаза, на всякий случай. До сегодняшнего дня. Сейчас, когда выяснилось, что в холодильнике могут прятать взрывчатку, возьму ребят под круглосуточное наблюдение.

Сферин порылся в столе и извлек еще бумаги:

– Они активизировались. Готовятся к войне. Вот, приехал агент-маршрутник, проверяет готовность сети. Не поверите – цыган!

– Шпион – цыган по национальности?

– Да. Австрийский подданный Франц Циурон, пятидесяти пяти лет, католик. Родом из города Бриска. Предъявил в полиции годовой паспорт, выданный санкт-петербургским градоначальником. Живет тут четвертый день, шляется по городу, очень осторожно проверяет, нет ли за ним слежки…

– А официально какую ваш чавелла назвал цель приезда?

– Покупка экипажа.

– В Австрии кончились экипажи своей работы? – ухмыльнулся Продан.

Лыков заступился за шпиона:

– В Смоленске девять экипажных заведений, есть с очень хорошей репутацией. Вот цыган и ходит, выбирает…

Между тем настало время обеда. И статский советник попросил сводить его в военное собрание. Дом, в котором оно находилось, казался питерцу самым красивым в городе. Его выстроил вблизи Дворянского собрания и украсил плитками владелец кафельного завода Будников. Снаружи здание больше походило на этнографический музей, чем на приют слуг Марса. Алексей Николаевич не мог сам попасть внутрь, для этого требовалась рекомендация хозяев.

Сферин охотно согласился показать штафирке живописные хоромы. Втроем они пообедали в буфете и обсудили дальнейшие совместные действия. В частности, Продан сказал:

– Мы должны быть благодарны Алексею Николаевичу. Дознавая рядовое убийство, он выложил нам на блюдечке всю здешнюю резидентуру. Девятнадцать заявок – это девятнадцать агентов. Твою находку следует немедленно засекретить. Теперь это дело ведем мы, военные.

– Убийство нам, а шпионов вам? – уточнил сыщик.

– Все по уставу! Кто знает о банковских заявках?

– Чины сыскного отделения, включая городовых. Полицмейстер Гепнер с помощником Ругой. Управляющий банками Беланович, губернатор Кобеко. Возможно, и вице-губернатор Фере.

Продан покосился на капитана и приказал:

– Обязать всех подпиской о неразглашении.

– Даже губернатора? – смутился тот.

– А чем он лучше других? Если понадобится, привлечем для убедительности Михаила Васильевича[49].

Два офицера и штатский отобедали и перешли к кофе с ликерами. Алексей Николаевич спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Какими будут наши дальнейшие действия?

– Наши? – насмешливо переспросил подполковник. – Мы с Аристархом Павловичем займемся искоренением агентурной сети. Если даже нынешние агенты разбежались вслед за резидентом, должна остаться запасная сеть. Так полагается и у них, и у нас. А ты лови тринадцативершкового убивца. Зарако-Зараковского вряд ли отыщешь; думаю, он уже подъезжает к Вене.

– Справитесь? Вас всего двое. Могу подбросить своих надзирателей. Полицмейстер Гепнер мне не откажет… после совершенных подвигов.

Продан только вздохнул:

– Э-эх… Смоленским делом занимается КРО штаба Московского военного округа. Отделение обслуживает плюсом к Москве еще и Казанский округ, всего двадцать три губернии и две области. А также двенадцать уездов из состава соседних губерний. В штате – восемнадцать человек. Как хочешь, так и крутись. А знаешь, Алексей Николаевич, сколько всего в России контрразведчиков?

– Нет, это секретные сведения. Догадываюсь, что мало.

– Мало не то слово. На всю империю – сорок два офицера и сто двадцать четыре наблюдательных агента. И денег дают с гулькину шишку. На содержание конюшен и манежа Николаевской академии Военное министерство тратит ежегодно пятьсот шестьдесят тысяч рублей. А на контрразведку, всю-всю контрразведку, – пятьсот восемьдесят. Как тебе? И ничего нельзя поделать. Так что от помощи полиции не откажемся.

– А жандармы? – вспомнил Алексей Николаевич. – Если уж по уставу, то они тоже должны быть в деле.

– Привлечем, когда понадобится. Я ведь в Смоленске уже третий день…

Лыков откинулся на спинку стула:

– Третий день? А ко мне пришел только сегодня.

– Третий день, – повторил Игорь Алексеевич. – Видел тебя вчера, как ты шел через Блонье, и спрятался. Нельзя было показываться.

– И чем же ты эти три дня занимался?

– Изучал в архиве документы по смоленской шляхте.

– Погоди, – остановил подполковника статский советник. – Беланович много мне об этом рассказывал. Про панцирных и путных бояр, и вообще… Но он называл их белорусской шляхтой. А ты суживаешь до смоленской.

– В архивах она называется так. Ты заметил, что агентура противника имеет ступенчатый характер? Австрийцы наняли поляков. Это еще как-то объяснимо – паны давно хотят независимости, хотя всего лишь поменяют русскую узду на австрийскую. Но дальше что? Поляки, в свою очередь, наняли эрзац-шляхтичей из западных губерний. Которые живут здесь сотни лет, но по-прежнему смотрят на панов как на людей высшей расы. Что за чушь? Смоленск был под властью их короля всего сорок три года, причем давным-давно. Как меньше чем за полвека народ так перековался?

– Может, потому что во времена Алексея Михайловича и Владислава Четвертого наши порядки казались им хуже, чем польские? – предположил статский советник. – Ведь после присоединения Смоленска к Руси немало людей перебежало в Речь Посполитую. А те, кто остался, видели разницу между русской деспотией и польской вольницей. Рекрутчина, огромные подати, всевластие воевод, навязывание православия…

– Католики тоже свою веру навязывали силой. И налоги взимали не хуже нас.

– Да, но при Сигизмунде Третьем Смоленск и окрестные города получили магдебургское право[50]. На Руси о таком и мечтать не приходилось.

Подполковник не сдавался:

– Шляхта присягнула Алексею Михайловичу два с половиной века назад, желая сохранить в новом для них государстве прежние права и владения. Цари их права блюли. А шляхтичи до сих пор на запад косятся!

Статский советник не полез за словом в карман:

– Не забывай, что Михаил Глинка и Николай Пржевальский тоже шляхтичи. За что же ты всех мажешь одной черной краской?

– Но агентурная организация Людвига целиком состоит из них!

Алексей Николаевич рассердился:

– Вы, контрразведка, за деревьями уже не видите леса. Смоленские дворяне – верные слуги царю, я тебе назвал громкие фамилии, но не убедил. А ведь именно здесь война с Наполеоном стала восприниматься как Отечественная. Именно смоленские дворяне обратились к Александру Первому с просьбой создать народное ополчение, и здесь он подписал свой знаменитый рескрипт об этом. Не путай их с белорусской шляхтой. Смоляне присягнули Алексею Михайловичу добровольно. Кстати, на Девичьей горе. Кто не хотел, уехал в Речь Посполитую, и власти им в этом не препятствовали. Дворянство быстро приняло православие, стало русским по духу и по привычкам. А белорусская шляхта попала в Россию после раздела Польши, на полтора века позже и не по своей воле. Они успели полонизироваться, принять католичество. Ты подменил одно другим и даже не заметил этого. Люди, которых контрразведка поймала на шпионстве, – потомки не смоленских дворян, а путных и панцирных бояр. Это низшая категория бывшей шляхты, тех, кто приехал сюда как в колонию, при польских королях. У них застарелая обида: были слуги королю, а стали при Николае Первом крестьянами-однодворцами. Почитай повесть Лажечникова «Внучка панцирного боярина», там про это написано. Их мало, но они сплочены. И действительно ставят себя выше мужиков, а на панов смотрят снизу вверх. Готовый кадр для польской агентуры.

Смутившийся было Продан ухватился за последнюю фразу:

– Вот! Поляки всему виной!

Алексей Николаевич посерьезнел:

– Я часто бываю в Варшаве. И давно уже понял, что поляков нам в составе империи не удержать. По совести, отпустить бы надо. Большой самостоятельный народ – почему они не могут жить в своем государстве?

– А как это сделать? – так же серьезно ответил Продан. – Нация поделена, как они сами говорят, между тремя черными орлами[51]. Предположим, мы отпустим наших поляков. А два других орла? То, что ты предлагаешь, – химера. Если уж создавать независимую Польшу, такое решение должны принять все три императора. Но это же невозможно…

– Проблем полно, согласен. Даже если императоры согласятся, сами паны упрутся и все испортят. Там же фантомные боли прежней Речи Посполитой от можа до можа[52]. Сорок три года, что они владели Смоленском, для них достаточно, чтобы снова забрать его себе.

– Вот! – Игорь Алексеевич обратился к молчавшему до сих пор капитану Сферину. – Сам все понимает, а только играет мне на нервах.

– Не на нервах я играю, а ищу решение. Легкого нет, но и оставлять так, как есть, нельзя, – стал оправдываться Лыков. – Начнется война – на чью сторону встанет десять миллионов российских поляков?

Продан опять сел на любимого конька:

– Йозеф Пилсудский за них уже решил. Готовит на деньги Габсбургов будущую польскую армию. И шпионов-диверсантов в наших городах! Ах, шляхта, шляхта. Мало ее Николай Первый драил, так и не выветрил панский дух. Хорошо, пусть не смоляне, пусть белорусы… И не все, а только обиженные боярские потомки… Не поверишь, Алексей Николаевич: весь восемнадцатый век они фрондировали. Бежали православия, читали польские книги, жен себе брали с запада, а не с востока. При Анне Иоанновне за польские книги начали бить кнутом и ссылать в Сибирь. И браки с паненками запретили. Вроде бы шляхтичи притихли, стали в наши храмы ходить… А вот так столкнешься и поймешь, что все это маскировка.

Подполковник подумал и добавил:

– Надо еще разобраться с управляющим. Как его – Беланович? Фамилия нерусская. Тоже из шляхты? У него перед глазами агенты недружественного государства опутали шпионством всю губернию. А он ничего не замечал. Подозрительно! Приголубил панов, всем говорит, что они хозяйничают лучше, чем русские. Нет, я впишу его в рапорт начальству как лицо, в отношении которого необходимо провести секретное расследование.

Лыков опешил, потом сказал неодобрительно:

– Когда начнется война, вы, военные, заберете большую власть. И своей шпиономанией запугаете и общество, и себя. Такое начнется… За нерусскую фамилию в тюрьму будете сажать?

В «десятом классе» – в ящике под вагоном.

Продан нахмурился и скомкал разговор. Сыщик простился с офицерами и пошел в полицейское управление. Надо было искать Вячиса. Огромного сутулого бандита, говорящего по-русски с акцентом, никак не удавалось найти. Не такой уж большой город Смоленск, но убийца как в яму провалился. Как говорят армейские, приспособился к местности. Или он уже сбежал в другие края? Выехал в «десятом классе» w и теперь гуляет по России?

Алексей Николаевич собрал весь состав отделения и начал его песочить:

– Чего сидим сложа руки? Почему не трясем агентуру?

– Трясем, да толку нет, – оправдывался за всех Грундуль. – Видать, не все норы я знаю. Затаился и ждет, ждет… Понятно чего.

– Это чего же? – не понял Лыков.

– Ярмарки Вознесенской, вот чего. В город приедут тысячи людей, такая толчея начнется, что слон и тот затеряется. И под шумок Вячис выскочит наружу.

– М-да… Видимо, на это у него и расчет, – согласился питерец. – Когда начнется ярмарка?

– Двадцать третьего мая, в праздник Вознесения, и продлится пять дней.

– Надо успеть до праздника.

– Надо успеть, – согласились все надзиратели.

Как уже бывало, руку поднял Сапожников:

– Есть наводка, не знаю, насколько она серьезная. Мишка Бульенов в пивной лавке Буренковой купил вчера корзину пива.

– Ну и что? – хмыкнул Ткачев. – Купил пива… Эка невидаль. На то и пивная лавка.

– Но целую корзину! Сорок бутылок. Во-первых, зачем ему столько? А во-вторых, откуда у Мишки такие средства?

Алексей Николаевич приказал:

– Давайте подробно. Кто такой Бульенов? Фамилия странная. Это кличка?

– Так точно. Настоящая фамилия его – Деверилин. Он грабитель.

– Почему же не в тюрьме?

– Отсидел полтора года, вышел и пока не попался, – объяснил надзиратель. – Но я за ним приглядываю. Опять же, пивная лавка Буренковой – это притон. В самой середке города, в ста саженях от кафедрального собора. Лавка стоит на Резницкой улице. Не улица, а ущелье! Овраг, по дну которого протекает Смолигов ручей. Застройка дикая – черт ногу сломит. Если там местный житель кого спрятал, то шиш отыщешь. Особенно если гость сидит в норе тихо и никому не мешает. А Вячис так и должен сидеть. Деньги у него есть, он платит за укрытие. По бильярдным не шляется, у винной лавки не дерется. Как его найдешь? Никак.

– И тут корзина, в которой сорок бутылок пива, кажется подсказкой, – завершил его мысль статский советник.

– Именно, – подтвердил Сапожников. – Если бандит забился в нору, пить-есть ему все же надо. Кто-то снабжает. Бульенов на такую роль вполне годится. Человек из блатного мира, проверенный.

– Другие догадки у кого-нибудь есть? – обратился к надзирателям Алексей Николаевич. Но те лишь молча покачали головами.

– Тогда давайте разбирать версию Николая Степановича. Где живет грабитель?

Все тот же Сапожников ответил:

– Прописан в Рачевке на Озерищенской. Но чаще пребывает у своей марухи на Малой Богословской, по-возле Чуриловского оврага. Любит, стервец, овраги…

– Смоленск не Москва, как нам поставить за ним наблюдение?

Сыщики задумались. Действительно, как? На пустых улицах филера видать за версту. Аким Репьян, городовой, прикомандированный к сыскному отделению, предложил здравую мысль: почаще меняться. То есть следить за негодяем всем по очереди, чтобы лица не примелькались. Ткачев добавил, что одного сыскаря надо поселить около пивной лавки на Резницкой. Пусть ходит в лавку как на службу, изображает пьяницу и разговаривает с местными галманами. Глядишь, что-то и разнюхает. Роль была такой, что сыграть ее захотелось каждому. Пришлось тянуть жребий. Удача выпала Афанасию Корнильеву. Статский советник немедля выдал ему двадцать пять рублей на пиво, сказав, что средства эти из сыскного кредита Департамента полиции. Еще столько же он передал при всех начальнику отделения. Пояснил, что это награда тому осведомителю, кто укажет на логово Вячиса.

– А если мое предположение выведет нас на логово? – ревниво поинтересовался Сапожников. – Начнем сейчас следить за Бульеновым да и обнаружим долговязого?

– Тогда эти деньги ваши.

– Все свидетели! – радостно обратился к товарищам надзиратель. – Ну, Мишка, не подведи!

Началась муторная слежка вшестером за одним. Надзиратели менялись через два часа, а иногда, по ситуации, и чаще. Грундуль гримировался то под старика в свитке, то под мазурика в драном пиджаке, перешитом из солдатского мундира. Кроме Репьяна, следил еще и городовой Маркиан Ослопов, малый смышленый, а наружностью смахивающий на фартового. Именно Ослопов к концу дня телефонировал в сыскное и сообщил:

– Кажется, Мишка нас засек.

– Почему ты так думаешь? – спросил в трубку Ткачев.

– Он торчит на одном месте уже полчаса и не уходит.

– Может, ждет кого?

– Не похоже. Скорее Бульенов тянет время, чтобы потемну уйти от слежки.

– Сколько вас там? – заволновался губернский секретарь. – И где вы?

– Мишка около водоразборной будки на Собачьей площадке. Нас двое с Репьяном. Я перекрыл Вторую линию, Аким стоит в Выгонном переулке.

– Сейчас пришлю подмогу. Надо его брать!

Ткачев положил трубку и пояснил сидящему напротив Лыкову:

– Бульенов на Собачьей площадке. Это место в Солдатской слободе, напротив гимназии Воронина. Он увидал наших городовых, хочет драпануть, ждет только темноты.

– Едем!

Когда сыщики появились на Второй линии, Маркиан доложил:

– За будкой он прячется. Что-то задумал, а что – не пойму.

– То есть? – вскинул голову начальник отделения.

– Видите столб? Мишка недавно подошел и что-то там проделал. Кажется, знак на нем нарисовал.

Вдруг со стороны Чуриловского переулка показался всадник. К удивлению питерца, он был в пожарной каске. Всадник медленно ехал к площади и внимательно осматривался по сторонам.

– Сам ты знак! – рассердился начальник отделения. – На столбе была кнопка пожарной сигнализации. Он разбил стекло и нажал ее. А парень в каске – пожарный разведчик. Он едет разобраться, что за сигнал – пожар или ложный вызов.

– А зачем Мишке понадобился пожарный? – недоуменно спросил Ослопов и тут же сообразил: – Ах он, анцыбал!

Сыскные кинулись к грабителю с трех сторон, но опаздывали. Всадник уже поравнялся с ним. Бульенов схватил разведчика за штаны, сбросил с коня, вскочил в седло и поскакал прямо на Репьяна. Тот едва успел увернуться. Промчавшись галопом саженей пятьдесят, фартовый оказался за оцеплением. Ему оставалось долететь до конезаводства и скрыться в Краснинской слободе. Вдруг конь сделал козла: резко припал на передние ноги и задрал круп. Бульенов перелетел ему через голову и распластался на земле.

Минуту спустя бежавшие следом сыскные уже сидели на грабителе верхом и вязали ему руки. Рядом крутился пожарный разведчик и все норовил пнуть фартового сапогом по голове…

Когда помятого грабителя доставили в отделение, выяснилось, что у него сломана ключица. Полицейские не обратили на это никакого внимания. Пленника взяли в оборот и стали дознаваться: где убийца Августы Мапететт?

Однако Бульенов оказался крепким орешком. Как его ни запугивали, как ни давили, он отвечал одно: знать ничего не знаю. Гулял по улице, никого не трогал. Налетели фараоны, сломали кости, чуть не убили – а за что? Я в прокурорский надзор пожалуюсь, есть и на вас управа.

Бить негодяя никто не решился, даже Лыков. Вдруг действительно нажалуется? Потом не отмоешься. Вон Маклаков особый циркуляр выпустил на этот счет. И Алексей Николаевич сказал:

– Суньте его в камеру временного содержания. Сегодня Вячис останется без пива. И без еды. Сколько он так продержится?

– Без шамовки – несколько дней. А если у него нет и воды, тогда сутки, может, чуть больше. Но за водой могут сбегать хозяева.

– Думаю, тот, кого мы ищем, спрятался в нежилом доме. Иначе не Бульенов носил бы ему пиво, а хозяин.

Лыков ждал возражений, не услышал их и продолжил:

– А где на Резницкой улице скрывающийся от полиции человек может достать воду?

Ткачев немедленно возразил:

– Алексей Николаевич, почему вы решили, что Вячис прячется именно на Резницкой?

– Ну, давайте расширим круг поиска. Вот карта. Где может быть его логово? Вы местные, вам виднее.

Смоленские сыщики столпились у карты и долго спорили между собой. Потом объявили голосование. Победила версия, что убийца может прятаться на тех улицах, где полиции труднее наблюдать за порядком. В первую очередь на подозрении четыре протекающих через кремль ручья: Пятницкий, Резницкий, Георгиевский и Зеленый. По их берегам тянутся ряды неавантажных строений, с птичниками, банями, сараями… Часть из них стоят брошенные или пустые. Там и надо искать.

В результате у полицмейстера провели совещание, на котором собрались приставы Первой и Второй частей и чины сыскного отделения. Решали вопрос, как ловить убийцу. Приставы постановили усилить ночные обходы, привлечь караульщиков, сторожей и дворников, раздать всем обывателям приметы разыскиваемого. Лыков отобрал четвертной билет у Ткачева и вручил его Гепнеру. Честно говоря, более всего он рассчитывал на деньги. За двадцать пять рублей у человека, который знает и молчит, должно проснуться желание заговорить.

Так и вышло. Едва ночные сторожа узнали, что можно заработать четвертной, они начали строго следить за своими участками. Сразу сгорели три или четыре притона, где по ночам воры играли в карты и пользовали девок. А через сорок восемь часов попался и Казимир Вячис. Его обнаружили по сигналу караульщика. Негодяй действительно скрывался в Резницком овраге, в заброшенной лазне[53]. Ночью, охваченный жаждой, он вылез из убежища набрать в ручье воды. А утром к нему пришли полицейские. Обессиленный, завшивевший, потерявший человеческий облик, гигант не стал сопротивляться. А первым делом попросил чаю…

Допрос быстро дал результат. Владелец ссудной кассы Левон Бодрецов опознал в арестованном продавца колье и перстня. Сторож с Александровской улицы показал, что видел жмуда в ночь убийства Мапететт поблизости от ее дома. Медицинское заключение о том, что убийца чрезвычайно высокого роста, добило Вячиса. Он сознался, что зарезал женщину по приказу Зарако-Зараковского и получил в награду ее драгоценности. А вместо себя подставил гостя кокотки, подвернувшегося под руку. Вячис сам налил в вино «малинку», полученную от поляка. И брызгал потом на бесчувственное тело Азвестопуло кровью погибшей. Да, они искали затем какие-то бумаги, но спешили и не нашли их. Зараковский велел сжечь дом через несколько дней – пусть бумаги сгорят вместе с ним. Но приехал сыщик из Петербурга, повернул вспять так хорошо обстряпанное дело, и пожар запоздал.

Глава 10. Возвращение домой отменяется

Восемнадцатого мая Лыков сидел в номере и читал газеты. Он был доволен собой. Сергея окончательно обелили, настоящий убийца схвачен и дал признательные показания. Можно ехать нах хаузе.

Газетные новости, как всегда, удручали.

Особое присутствие Харьковской палаты с сословными представителями признало бывшего начальника Киевского сыскного отделения Мищука и агентов Падалку и Смоловика виновными в том, что они инспирировали находку вещей убитого Ющинского («дело Бейлиса»). И приговорило их к лишению прав состояния и году исправительных арестантских отделений. Союзники[54] перелицевали уголовное преступление в ритуальное убийство, якобы совершенное евреем. Постыдная, грязная история… Малодушный Мищук, которого Алексей Николаевич хорошо знал по прежней его службе в Петербургской сыскной полиции, не устоял. Он решил отличиться, топорно подделал улики и теперь должен будет сесть за это в тюрьму.

Родной Департамент полиции издал циркуляр о слиянии охранных отделений с губернскими жандармскими управлениями. Сразу восемь «охранок» были ликвидированы. Остальные пока уцелели, но Джунковский определенно собирался к концу года прикончить их все, кроме трех законных – Петербургского, Московского и Варшавского. Генерал-майор царской свиты, а вреда от него больше, чем от всех террористов, вместе взятых…

В столице, чуть не под лыковскими окнами, Морское министерство открыло и торжественно передало городу памятник миноносцу «Стерегущий», чей героический экипаж так отличился в бесславной войне с японцами. Таубе, потерявший в той кампании руку, до сих пор стонет по ночам от боли. Об этом по секрету сообщила Алексею Николаевичу баронесса. Руки уже восемь лет как нет, а она все еще болит…

В родном сыщику Нижнем Новгороде произошло несчастье. На Московском вокзале паровоз тащил несколько вагонов, чтобы прицепить их к поезду. Неожиданно машинист на ходу упал с локомотива. Никем не управляемый состав на большой скорости мчался к перрону, где пассажиры рассаживались по вагонам. Стрелочник в последний момент успел перевести его на запасной путь. Паровоз проломил ограждение и вылетел на улицу, где убил двоих прохожих и еще троих ранил.

В Варшаве к двум годам крепости приговорен некий Гольдберг и к трем годам – некий Баговник, оба австрийские шпионы. Вот распоясались негодяи… А в Вене дали двадцать лет каторжной тюрьмы русскому агенту обер-лейтенанту Ядричу. И почти в тот же день в Поле арестован морской офицер Август Биркгофер, также работавший на русскую разведку. Он пытался покончить с собой, но врачи спасли ему жизнь, чтобы он провел ее остаток в тюрьме. Павлука, Павлука, это ведь все твои люди…

Вершиной шпионских новостей стало сообщение, что в Вене застрелился полковник Редль, изобличенный в государственной измене. Ну и дела… Уже полковники начали продаваться. А генералов мы еще не покупаем? Надо будет спросить при случае у сына.

Между тем государь Николай Александрович благополучно вернулся из Берлина и начал торжественный объезд городов в связи с трехсотлетием дома Романовых. Каждому свое…

Внимание сыщика привлекло сообщение об очередном полете управляемого аэростата «Лебедь» над Петербургом. Летали шесть часов и успешно приземлились; командовал капитан Нижевский. Алексей Николаевич в свое время на том же «Лебеде» гонялся за бандитами. И навсегда сохранил эти воспоминания о земле, увиденной с высоты птичьего полета: и восторг, и страх одновременно…[55]

В Варшаве по приговору военно-окружного суда повесили беглого каторжника Джинковского, убившего помощника начальника Люблинской губернии Венглинского. Ишь ты, почти Джунковский. Может, Владимир Федорыч тоже из шляхты? Следует дома поинтересоваться.

Уголовная хроника, как всегда, была богата на преступления. В окрестностях Екатеринославля на перегоне Письменная – Ульяновка неизвестные остановили петардами скорый поезд № 2 и ограбили двадцать пассажиров. Ну, словно ковбои в Америке или хунхузы в Харбине.

В Шавлях Ковенской губернии объявилась опасная банда. Она уже убила в городе двоих человек и еще двоих в уезде, шестеро ранены. Губернатор лично занимается поимкой злодеев. Делать ему нечего? Когда Маклаков был черниговским губернатором, он тоже гонялся за разбойником Савицким во главе полицейского отряда. Верхом на лошади и с «наганом» в кобуре. Толку от этого не было никакого, зато административные дела оказались сильно запущенными.

В Полтаве из экономии графа Мусина-Пущина украли железную кассу, в которой хранилось двести восемьдесят пять тысяч рублей! А говорят, титулованное дворянство совсем обеднело…

На реке Селенге восемь замаскированных злоумышленников ограбили лодку, перевозившую с приисков в Благовещенск девять пудов золота. Убиты золотопромышленник и один из его служащих, второй ранен. Как же он уцелел? Если бы статский советник вел это дознание, выживший был бы первым на подозрении… В последнее время внепартийные нападения окончательно вытеснили былые политические эксы. Но крови от этого меньше не стало.

Закончив с чужими новостями, Алексей Николаевич перешел к смоленским.

В казарме Шестой батареи Первой артиллерийской бригады открылась школа урядников. Курс обучения проходят тридцать стражников и восемнадцать частных лиц, желающих служить в полиции. Хорошее дело. Командированный сам уже провел в школе по просьбе Гепнера несколько занятий. Он учил кандидатов в урядники составлять внешнеопознавательные приметы, а также грамотно обыскивать помещения.

Губернатор Кобеко предложил городской управе ввести сразу сто двадцать восемь новых должностей городовых. Согласно правилам, полагается иметь одного городового на четыреста жителей. В Смоленске насчитывалось якобы свыше девяноста семи тысяч населения, а в штате состояло сто семнадцать человек. Вот губернатор и призвал расширить штаты. Однако управа решила потянуть время и сначала провести однодневную перепись населения. Интересно, где Дмитрий Дмитриевич насчитал девяносто семь тысяч? По данным самой полиции, смолян всего семьдесят пять тысяч с хвостиком. Неужели и здесь приписки?

Крестьянин Гущин на берегу Днепра сцепился с черкесом Эльдаровым, охранявшим сложенные у реки бревна. Хотел стащить пару, а не дали. Тогда мужик так хватил черкеса багром по голове, что того увезли в больницу в тяжелом состоянии. А говорят, русские люди побаиваются кавказцев…

В Рачевке на Тарасовой улице местный хулиган по кличке Кыстя ранил ножом в грудь человека, пришедшего в соседний дом на именины. Погуляли…

Из оружейного магазина «Винкер» на Большой Благовещенской улице украли тринадцать револьверов. Теперь жди пальбы.

Жандарм Смоленского вокзала Риго-Орловской дороги Капатун у себя в кабинете избил сторожа городской управы Малахова, после чего тот на другой день умер в больнице. Жандарма отдали под суд.

Началась сессия Окружного суда с участием присяжных заседателей. К рассмотрению предложено восемь дел о кражах, два о грабежах, одно убийство в драке, один поджог, одно изнасилование и одно нанесение раны. Тихий городок…

В качестве анекдота сообщалось о краже из лавки мещанки Боровковой в доме Купеческого общества на Большой Благовещенской улице осетра весом тридцать фунтов[56] и стоимостью десять рублей. Дознание выяснило, что рыбу похитила не имеющая определенных занятий и квартиры смоленская мещанка Авдотья Зеинднер. Часть осетра, около шести фунтов, у нее отобрали и вернули хозяйке, остальное найти не удалось. Зеинднер своей вины не признала, заявив, что осетра она купила.

Еще газеты подробно писали об аресте в гостинице «Лондон» барона де Мерни, который на поверку оказался мещанином Енисейской губернии Патылициным. Мошенник вербовал в свое несуществующее имение работников и брал с них задаток, аж пятьсот рублей. Чтобы потом утечь с собранной суммой.

Алексей Николаевич любопытства ради посидел на одном из допросов «барона». Тот сознался, что купил паспорт в Москве на Хитровке. Скользкий мужчина с бегающим взглядом не понравился статскому советнику. И выйдя с допроса, он отбил телеграмму в Главное тюремное управление: попросил вне очереди проверить пальцевые отпечатки енисейского мещанина. По требованию сыщика эти отпечатки были отосланы в Петербург с курьером. Теперь питерец ждал подтверждения своей догадки[57].

Время шло ко второму завтраку. Так Лыков называл свою давнюю привычку – в одиннадцать часов, если позволяли обстоятельства, выпить рюмку водки и закусить чем бог пошлет. На этот раз в качестве закуски шли балтийские салаки пряного посола. Статский советник опростал серебряную чарку, подцепил вилкой рыбинку пожирнее, но в рот отправить не успел. В дверь требовательно постучали. Тут же она распахнулась, и вошел подполковник Продан.

– Игорь Алексеевич, как ты вовремя! – обрадовался командированный. – У меня как раз сигнал «свистать к водке!». Слыхал про такой?

– Да, ты в прошлый раз меня уже просветил.

– Как, составишь компанию? Или…

– Пожалуй, составлю, – немного неуверенно ответил контрразведчик.

Махнул рюмку, закусил салакой и сразу, без предисловий, перешел к делу:

– Никак домой собираешься?

– Точно так. Злодеи за решеткой, справедливость восторжествовала. Что мне еще делать в Смоленске?

– Например, помочь нам.

Повисла пауза, потом Алексей Николаевич кивнул на ворох газет:

– Государь катается повдоль Волги, и Джунковский вместе с ним. Я этим двоим не нужен, собирался съездить на Ветлугу. Думаю, надо продавать лесное имение. Осталось убедить в этом сыновей. Как сам думаешь?

Продан понял его с полуслова:

– Ты насчет войны?

– Насчет нее, окаянной. Сколько осталось?

Подполковник ответил гримасой:

– Я же не кайзер Вильгельм…

– А все-таки?

Игорь Алексеевич вынул серебряный папиросник, открыл окно, закурил и стал выдыхать дым наружу. Потом ответил:

– Сухомлинов надеется, что в семнадцатом году.

– Почему в семнадцатом?

– Мы к этому времени завершим перевооружение армии.

Сыщик невесело усмехнулся:

– А германцы дадут нам его завершить?

– Нет, конечно. В пятнадцатом грянет. Если наши друзья сербы не устроят раньше провокацию. Имею основания думать, что такое не исключено.

Алексей Николаевич истребил салаку и подхватил:

– Германцы, австрияки и турки. Кто еще? Итальянцы и, может быть, румыны. Так?

– Болгары.

– Не может быть! – ахнул статский советник. – Мы же столько русской крови пролили, чтобы дать им государство.

– Давно дело было, – махнул рукой подполковник. – Здесь политика, в политике сантиментам не место. Наши дипломаты считают, что балканские славяне у них навроде дворовых людей… А там хотят играть свою музыку!

– Игорь Алексеевич, ты человек военный, не то что я, штафирка. Скажи честно: мы эту войну сдюжим?

Продан затянулся, долго думал, потом ответил:

– Если по правде, то не знаю. Но имение лучше продай, пока не поздно.

Так они и объяснились. Когда вопросы мировой политики были обсуждены, сыщик спросил:

– А чем я могу вам помочь?

– Вскрыть их агентурную организацию, и запасную тоже.

– Я же дал тебе ключ. Девятнадцать аукционных заявок. Полагаю, не все они для прописки агентуры, но большинство. Вы проверили адреса?

– Проверили. Похоже, две заявки действительно обычное жульничество. Остальные землевладения наверняка куплены для будущих диверсий.

Питерец оживился:

– Даже та, что возле Чертова оврага? А какие диверсии могут быть в Офицерской слободе?

– Ну, во-первых, там неподалеку, на Костельной Казинке, стоит артиллерия. А во-вторых, в самом овраге – машины городского водопровода. Можно их взорвать, а можно и воду отравить. Когда начнется война, все станет дозволено.

– М-да… А Шейновка? Дом взят под наблюдение?

– Шейновский мост старый, тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года постройки. Достаточно подорвать одну опору – и кранбек!

– Чего? – не понял сыщик.

– Это аминь по-немецки. Риго-Орловская железка надолго встанет. Мы вызвали старосту, обязали его секретной подпиской следить за домом Хоткевича, бывшим Ватутина. Если вдруг объявится новый владелец или его «углежоги», он должен сразу сообщить в штаб округа капитану Сферину.

– А другие адреса?

Игорь Алексеевич ответил обстоятельно. Большая часть земельных участков, купленных на аукционе с подменой заявочной цены, расположена вблизи железной дороги. Мосты, путепроводы, стрелки, водокачки, ремонтные мастерские, крупные склады и пакгаузы. Есть участки возле лагерных мест войск, артиллерийских складов, складов мобилизационных запасов.

– Вот пример. У станции Строгань Рязанско-Уральской дороги выстроена особая ветка до лежащей в ста саженях от нее станции Колодня Александровской дороги. Короткая, но очень важная в стратегическом смысле: по ней ведется передача грузов в обе стороны, с одной чугунки на другую. Взорви ее – и опять встанут сразу две артерии.

– Что вы предприняли, чтобы защитить ветку? – озаботился сыщик.

– Там поблизости экономия Левыкина – и при ней лесопильный завод. Давеча на нем появился новый приказчик, который занят отправкой лесных материалов. Служба трудная, приходится дневать и ночевать на станциях. Так что наблюдение мы поставили…

– Не пойму – зачем они пошли по такому дорогому пути? Приобретать целые фольварки… Дорого и трудно. А нельзя было арендовать дачу или дом?

Подполковник пояснил:

– Аренда – вещь ненадежная. Каждый адрес в твоем списке – это базис диверсионной группы. Значит, надо заблаговременно поместить там взрывчатку, оружие, снаряжение, фальшивые документы, одежду и провиант. А вдруг аренду на другой год не продлят? Хозяин передумал или нашел жильцов получше. Перетаскивать динамит в другое место? Нет, только покупка.

Контрразведчик докурил, закрыл окно и сел напротив сыщика:

– Наблюдение мы поставили. Там, где были подменены заявки. А много еще есть углов, где наших глаз и ушей нет. Давай поговорим начистоту.

– Даже так? Ну, валяй.

Продан начал издалека:

– У меня и у твоих сыновей Николая и Павла шеф один – начальник Огенквара генерал-майор Монкевиц. Только Лыковы-Нефедьевы занимаются добывающей разведкой. А я контрразведчик – ловлю таких, как они, в нашей державе.

Мы сейчас говорили, что война неизбежна и начнется уже скоро. Подтверждение этому – активизация австро-венгерской секретной службы. Последнее время они каждый год увеличивают ассигнования на разведку против России на восемьсот тысяч крон. Каждый год! Недавно Эвиденцбюро – это их Огенквар – начало пользоваться услугами Бельгийского агентурного бюро. Которое является своего рода европейской шпионской биржей. Агенты бельгийцев добыли сверхсекретные документы, касающиеся нашего Черноморского флота. И смотровые отчеты[58] по войскам Казанского и Московского военных округов.

Продан оглянулся на дверь и понизил голос:

– Я сейчас выдам тебе очень важную тайну. Забудь ее побыстрее, хорошо?

– Может, не надо?

– Надо, Алексей Николаевич, иначе ты ни черта не поймешь. Мы узнали, что в прошлом году Эвиденцбюро только из Варшавского военного округа получило сто восемьдесят семь оплаченных агентурных донесений. И четыреста двенадцать – бесплатных, от так называемых польских патриотов. Понял теперь?

– У вас есть агент внутри, в самом Эвиденце, – сообразил статский советник.

Продан молча смотрел на него, не подтверждая и не отрицая этого. Потом уточнил:

– Что еще ты понял?

– Что поляки – весьма опасный противник. Как бы я ни симпатизировал их независимости.

– Правильно, – выдохнул подполковник. – И хотя война в первую очередь придет в приграничные губернии, этот город не отсидится в стороне. Смоленская губерния сделается прифронтовой. И нам тут шпионы с диверсантами не нужны.

Лыков вспомнил:

– Вы нашли тридцать пудов динамита?

– Да.

– На интендантском холодильнике?

– Да. Наглецы спрятали взрывчатку у военных под носом!

– И что вы с ней сделали?

Продан пояснил:

– Оставили как есть, чтобы не спугнуть. Но заменили капсюли и бикфордовы шнуры на негодные. И назначили сторожей, чтобы записывали, кто ходит к германцам.

Сыщик одобрительно засмеялся. И тут же спохватился:

– Так зачем тебе я? Бомбы вы обнаружили, наблюдение обеспечили…

Игорь Алексеевич устало откинулся на спинку стула:

– Уф… Всю голову сломал… Как ты думаешь, Зарако-Зараковский знает, какие именно заявки его содержанка прятала от него?

– Достоверно – нет, – убежденно заявил сыщик. – Они с убийцей, этим верзилой Вячисом, искали бумаги, но не нашли. Оценщик приказал Вячису сжечь дом Мапететт. Он догадывается, что часть агентуры мы по этим заявкам можем выявить. Но кого именно?

– Я так же размышлял, – подхватил Продан. – Поставь себя на место резидента. Сеть частично провалена. Точнее, возможно, что она провалена. Но организация большая, в ней десятки агентов. Жалко взять и бросить их всех на основе только лишь подозрения. Что бы ты сделал?

Алексей Николаевич начал понимать, что имеет в виду приятель:

– Думаешь, они отправят ревизора? Проверить, кто цел, а кто попался?

– Они уже его отправили, – многозначительно ответил подполковник. – Причем с Дальнего Востока. И это женщина.

– О-хо-хо! Попрошусь в шпионы, пусть дамочка завербует меня. Только чур через постель!

Контрразведчик не поддержал шутливого тона:

– Все очень серьезно. Помнишь Насникова?

– Поручика Насникова? Олега Геннадьевича?

– Он уже штабс-капитан. Повышен в чине за успешную операцию, в которой и ты участвовал.

– Рад за него. Но к чему ты вспомнил ту историю?

Лыков не гордился операцией, которую он провел в январе этого года в Приморье[59]. Резидента китайской разведки Тунитая не удалось не только арестовать, но даже выслать за переделы России. Как был при делах, так и остался. Самый опасный человек на Миллионке, ее ночной комендант.

Игорь Алексеевич продолжил мысль:

– Именно Насников вышел на след австрийской подданной Елены Маргуллы. Она осела в Иркутском уезде, но имеет знакомства по всей Сибири вплоть до Владивостока. Особенно любит кружить головы военным…

– А что, хороша собой? – заинтриговался статский советник.

– Не знаю, я ее еще не видел. Она приезжает в Смоленск. Завтра.

Сыщик опешил:

– Завтра? А мы с тобой сидим, водку пьем!

Подполковник на этих словах налил себе еще рюмку и спокойно ее опрокинул. Закусил каперсом и ответил:

– Ну, пьем. Адмиральский час. Что такого?

– Но ведь шпионка вот-вот будет здесь!

– Пускай. Я вызвал четырех наблюдательных агентов из Москвы, они уже несколько дней осматриваются в городе, изучают проходные дворы и прочее. Возьмут ее под наблюдение. Мы даже знаем, где состоится встреча Маргуллы с вице-резидентом.

– А это вы как узнали? – Алексей Николаевич успокоился и тоже махнул рюмку.

– Перехватили письмо, там сказано: «Встреча у Гедройцев». Мадам шпионка едет домой в Австрию и по дороге ревизует отделения агентурной сети.

Сыщик нахмурился было, но контрразведчик махнул рукой:

– Не ломай голову, это вредно в твоем почтенном возрасте. Я уже спросил у всезнающего Руги, что эта фраза может обозначать. Он тут же вспомнил, что на католическом кладбище возле костела есть фамильная усыпальница семьи Гедройц. Думаю, это то самое место. Я только что оттуда. Все заросло кустами, укромно, тихо…

– Так-так… Игорь Алексеевич, чего-то ты недоговариваешь. Бабу вы ведете, место встречи знаете. Я вам зачем?

Подполковник опять полез за папиросником с расстроенным видом:

– Ты же знаешь, что контрразведка не имеет права производить аресты, обыски или выемки бумаг. Только МВД.

– Обратись к жандармам.

– По правилам я так и должен сделать, – сказал в сердцах Продан, пуская в окно новую струю дыма. – И до Рождества буду ждать ответа из ГЖУ. Все шпионы за это время разбегутся.

Сыщик не понял и потребовал объяснений. Игорь Алексеевич рассказал, что начальник КРО подполковник князь Туркестанов должен выйти с просьбой на производство ареста подозреваемых в шпионстве сначала на генерал-квартирмейстера штаба Московского военного округа. Тот из Первопрестольной напишет в Смоленск начальнику здешнего ГЖУ подполковнику Пухловскому. Который станет долго изучать представленные доказательства, и не факт, что признает их убедительными. На все это уйдут недели.

– А я чем тебе помогу? – взвился сыщик. – Приду в ГЖУ, построю личный состав управления и заставлю выполнять строевые приемы? Я же голубым мундирам не начальник.

– Но право ареста имеет еще и общая полиция, – разъяснил свою мысль Продан.

– Полицмейстер Гепнер? Да, он может арестовать кого угодно. Но такой приказ ему должен отдать его непосредственный начальник, губернатор Кобеко.

– Которого ты можешь об этом попросить, – закончил фразу контрразведчик.

Алексей Николаевич задумчиво сказал:

– После того как я им всех бандитов переловил – да, пожалуй, Дмитрий Дмитриевич мне не откажет. Только доказательства вины должны быть железными!

– Возьмем с поличным. В принципе, ты уже знакомил губернатора с находками с кухни убитой Мапететт. Он в курсе дела. А тут приезд ревизора. Австрийская разведка решает важный вопрос: как обстоят дела в Смоленске? Они могут переместить агентурную сеть в другую губернию. А могут законсервировать ее здесь, и она проявит себя, когда начнется война. Это называется скрытое отмобилизование распорядительным порядком. Кобеко нужна спящая шпионская организация под боком?

– Нет, конечно.

– Вот тогда пускай поможет контрразведке.

Лыков подумал и возразил:

– Жандармы обидятся, что обошлись без них.

– Привлечем потом, когда не будет спешки. Ты же знаешь, что все начальники контрразведывательных отделений хоть и подчиняются Сухомлинову, служат по корпусу жандармов. И считаются прикомандированными к нам, военным. Так что договорятся… Ворон ворону глаз не выклюет.

– Идем к губернатору, объяснимся, – встал сыщик.

Наудачу Кобеко оказался на месте. Он и раньше относился к статскому советнику с уважением. А события последних дней только укрепили это чувство.

Алексей Николаевич представил ему контрразведчика, и тот сделал обстоятельный доклад. Известие о том, что в Смоленской губернии существует агентурная организация австрийской разведки, смутило Дмитрия Дмитриевича. Но Продан тонко его успокоил:

– Ваше превосходительство, если вы думаете, что это у вас одного, то ошибаетесь. Австрийский Генеральный штаб два года назад принял решение создать агентурные сети не только в наших приграничных военных округах, но и во всех остальных. Включая даже сибирские!

– Моя губерния входит в Московский округ, который никак не приграничный, – напомнил действительный статский советник.

– Да, – согласился подполковник. – В картотеке Особого делопроизводства ГУГШ хранятся учетные карточки лиц, подозреваемых в шпионаже. Австрийских агентов там больше всех. Им очень часто помогают поляки. Которых у вас почти двенадцать тысяч!

– Одиннадцать, чтобы быть точным, – поправил Кобеко.

– Ну одиннадцать. Разве это мало? А еще евреи, тоже падкие на габсбургские кроны.

– Но почему вы хотите привлечь к аресту общую полицию, а не жандармов? – никак не мог понять мотивы контрразведчика начальник губернии.

Продан стал объяснять, а Лыков – помогать ему. Так дело пошло лучше. В конце концов губернатор согласился дать команду полицмейстеру совершить аресты и выемки бумаг, если таковые просьбы поступят от военных.

На прощание Игорь Алексеевич постарался еще более успокоить нервного администратора:

– Мы, контрразведка, стараемся не арестовывать подданных других государств. Я имею в виду агентуриста, ревизора, даже маршрутника, если он въехал под своим именем. Проследим максимально незаметно. Иногда, если нужно для дела, возьмем, отнимем шпионскую почту и вышлем из России. А вот с теми, кого они завербовали, с подданными российской короны, – с ними разговор другой. Поэтому международного скандала можете не опасаться.

С тем они и удалились. Лыков очень хотел увидеть приезжую шпионку и просил у Продана разрешения погулять на католическом кладбище. Но тот категорически запретил:

– У тебя такой сыщицкий вид, что ты их сразу спугнешь.

Статский советник обиделся:

– Я буду в гриме! Пройдешь мимо и сам меня не узнаешь.

Но подполковник был непреклонен. Тогда Алексей Николаевич с сокрушенным видом простился с ним и ушел. Но не куда-нибудь, а в сыскное отделение. Там отобрал у Грундуля гримерное депо и отнес его к себе в номер. Затем сыщик отправился на Нижний базар. Купил на толкучке костюм нищего попрошайки и католический крестик. Дольше всего он искал необходимую медаль, но ему предлагали все какие-то не те. Или за войну с Наполеоном, или за крымское сидение… Наконец попалась медаль «За взятие штурмом Геок-Тепе», хоть и светло-бронзовая, а не серебряная, зато на георгиевской ленте. Продавец, жадина, требовал пятерину и никак не хотел уступать. Пришлось отдать.

Утром постоялец предупредил коридорного, что задумал шутку-маскарад, надо держать это в секрете и ничему не удивляться. Потом началась работа по превращению чина пятого класса в нищеброда. Гримерные материалы у смоленской полиции были дрянь. Гуммозного пластыря, чтобы вылепить нос, не оказалось вообще. Морщины на лбу и на руках выходили неправдоподобными. А якобы старческая розовая кожа больше смахивала на румянец молодухи… Алексей Николаевич провозился с гримом вдвое дольше обычного и все равно остался недоволен. Он даже усомнился, стоит ли идти на кладбище. Вдруг ряженый будет замечен и все испортит. Но сыщику стало жалко отданных за медаль денег, и он тронулся в путь.

Гостиницу питерец покинул через черную лестницу, под конвоем коридорного Клима. Образ Лыков выбрал самый обычный: старик в теплых бурках, в драном кывняровом насове[60], но с цацкой на груди. Говорить по-польски сыщик не решился и выдавал себя за контуженого ветерана, который лишь мычал… Медленно, постоянно отдыхая, нищий добрался до костела. На Молоховской площади его сначала обругали, потом дали две копейки. В начале девятого дедушка уселся в воротах кладбища и не желал уходить. Наглеца попробовали вразумить и даже позвали городового. Пришел целый околоточный, но увидел медаль на георгиевской ленте и удалился, не сказав ни слова. В конце концов и служки костела, и другие нищие махнули на новенького рукой. И он смог оглядеться.

Место для наблюдения Алексей Николаевич выбрал удачно. Усыпальница Гедройцев оказалась от него в пятидесяти саженях, в конце дорожки. Осталось опознать филеров контрразведывательного отделения. Продан сказал, что их будет четверо.

Двух мужиков, что подправляли могилу, сыщик сразу причислил к топтунам. Третий попавший под подозрение, солдатского вида крепыш, ходил с букетом вдоль ограды. Четвертого было не видать.

Долгих два часа нищий с медалью сидел в воротах кладбища и набрал за это время полтора рубля милостыни. Ровно в одиннадцать часов на дорожке появилась дама. В пыльнике, под зонтиком, в другой руке лорнет в черепаховой оправе. Дама близоруко озиралась вокруг, но уверенно дрейфовала в сторону усыпальницы. Алексей Николаевич отметил, что она вполне себе ничего: с тонкой талией, высокой грудью и приятным лицом. Так вот ты какая, Елена Маргулла…

Ревизорша тем временем прошла мимо склепа Гедройцев и едва не столкнулась с мужчиной в драповой двойке. Лыкову показалось, что дама что-то быстро сунула драповому в карман. Тот отошел в боковую аллею, задержался на секунду перед могильным памятником… Вдруг сыщик увидел, как он выбросил из кармана на землю маленький сверток. И сделал это так ловко, что, похоже, кроме питерца этого никто не заметил.

Как быть? Скорее всего, агент получил секретную депешу от Маргуллы. Но из осторожности тут же от нее избавился. Значит, скоро мимо той могилы пройдет третий человек. Он наклонится, чтобы зашнуровать ботинок, возьмет письмо и удалится, никем из филеров не срисованный.

Так и получилось. Едва вице-резидент вышел за ограду, его сразу взяли под руки два «могильщика». От другого выхода крепыш с букетом уже вел упиравшуюся даму. Пока филеры брали этих двоих, на кладбище появился человек в тужурке железнодорожника. Он подошел к условному месту, нагнулся… Пора!

Лыков поднялся, надел картуз и быстрым шагом направился к железнодорожнику. Вдруг откуда-то сзади выскочил парень в кубовой рубахе. Он крепко взял сыщика за локоть:

– Куда это ты, дедушка, так сиганул? А ну, пойдем со мной.

Вот он, четвертый наружник, понял Алексей Николаевич. Он оглянулся: шпион с пакетом уходил прочь. Как быть?

Статский советник взял парня за ремень, оторвал от земли на пару вершков и сказал шепотом:

– Я от Игоря Алексеевича. Беги за железнодорожником и тащи его к подполковнику. Будь осторожен: у него за поясом револьвер.

После чего вернул наружника на землю. Тот сообразил мгновенно и бегом кинулся в глубь кладбища. А Лыков пошел к костелу.

Там уже собралась целая толпа. Продан с сердитым лицом что-то выговаривал своим людям. Драповый не менее сердито кричал на подполковника. Дама с зонтиком верещала и грозила большими неприятностями. Рядом с безразличным видом стоял пристав Первой части. Филеры не нашли депеши и теперь чувствовали себя одураченными, догадался питерец.

Он приблизился к контрразведчику, и тот сразу же переключился на него:

– Ты что за чучело? Откуда взялся?

Лыков спокойным тоном сказал:

– Сейчас приведут человека в тужурке, письмо у него во внутреннем кармане.

– Как? – Подполковник растерялся. – Вы кто?

Но через секунду сообразил:

– Алексей Николаевич! Батюшки… И что за тужурка?

На этих словах филер в кубовой рубахе притащил железнодорожника, завернув ему за спину руку. И доложил:

– Ваше высокоблагородие, пытался бежать, был при оружии. Вот он мне на него указал.

И кивнул на нищего старика.

Продан грубо обшарил задержанного и обнаружил у него сверток.

– Что это? – обратился он к незнакомцу.

Тот ответил:

– Не знаю. Лежало, я поднял. Думал, кто деньги обронил. Поглядеть не успел, как меня того… и руку так грубо… Я буду жаловаться приставу! Чего он молчит и отворачивается? Безобразие!

Игорь Алексеевич вопросительно посмотрел на сыщика. Тот пояснил:

– Так и было. Драповый выбросил пакет, как только получил его от Маргуллы. А этот поднял.

Ревизорша, услыхав свое имя, сразу перестала кричать. И у драпового слова тоже кончились. Всех троих рассадили по пролеткам, Лыков с Проданом уселись в подъехавший мотор. Вскоре участники задержания оказались в штабе Тринадцатого корпуса.

Первым делом установили личности смоленцев. Выяснилось, что вице-резидент – это пристав Окружного суда Довгило-Хморович. А железнодорожник – служащий мобилизационного отдела Рязанско-Уральской дороги Огонь-Догановский. Ясновельможные паны! В свертке лежали инструкции по перефотографированию секретных документов. Игорь Алексеевич раскрыл их и зачитал один абзац:

– «При съемке цветных планов следует иметь в виду, что синий цвет почти не выходит. Но, если использовать желтый фильтр, он становится черным». Ну, господа, чем вы это объясните?

Успех был полный. Подполковник первым делом доложил о происшествии генерал-лейтенанту Алексееву. Он взял для доклада Лыкова, и тот познакомился с командиром корпуса, которого очень хвалил Таубе. Сыщик не преминул сообщить об этом с первых слов.

Алексеев, очкарик с неулыбчивым серьезным лицом, при упоминании Таубе хмыкнул в усы:

– Да, я его ученик, чем горжусь. Служил в свое время в канцелярии Военно-ученого комитета под командой Виктора Рейнгольдовича. А вы не тот ли Лыков, который ходил с ним давным-давно в дагестанские горы? Тогда орден с мечами, врученный штатскому, наделал шуму.

– Да, это был я.

– Рад, сердечно рад познакомиться!

Алексей Николаевич знал, что его собеседник – сын рядового солдата, выслужившего храбростью майорский чин; что в турецкую войну он был адъютантом у самого Скобелева; что, наконец, Алексеев считается одним из лучших наших генералов. И когда случится война, ему придется доказывать это на деле…

Подполковник доложил начальству о проведенном задержании, особо отметив самовольное вмешательство сыщика, которое и обеспечило нужный результат. Командир корпуса поблагодарил штафирку. Потом через телефон Алексеев связался с губернатором и ввел его в курс дела. В конце аудиенции генерал сокрушенно констатировал:

– Поляки спят и видят, как бы выскочить из наших дружеских медвежьих объятий. Жалко народ. А куда деваться? Сейчас они заигрывают с Австро-Венгрией. Но поглядите на их армию, с которой нам скоро воевать! С бору по сосенке. Самих австрийцев и немцев всего двадцать девять процентов от боевого состава. Еще восемнадцать – мадьяры, вояки приличные. Зато славян сорок семь процентов, румын – пять, и еще один процент армии составляют итальянцы. Больше половины состава ненадежны. И как Франц-Иосиф собирается вести их в бой?

Вечером в кабинете Сферина подполковник сообщил сыщику:

– Мы провели обыск у схваченных сегодня панов. Взяли много интересного. Самое важное нашли у судебного пристава. Должность скромная, но он величина! Правая рука сбежавшего Зарако-Зараковского, имеет собственную агентурную организацию, и знаешь где? В крепости Осовец.

Лыков сразу вспомнил:

– В конверте, что насобирала Мапететт, тоже был документ оттуда.

– Верно. Я срочно выезжаю туда. Улик, подсказок, зацепок считай, что нет. Вскрыть сеть будет трудно. Поехал бы ты со мной, а?

Алексей Николаевич растерялся:

– На каком основании? Я не в отпуске, а на службе. Кто меня отпустит?

– Сам говорил, что начальству сейчас не до тебя. Государь разъезжает, его надо караулить. Вот ты под шумок и того, посмотришь на крепость. Неужели не интересно?

– А ты мне прогонные выпишешь от Военного министерства?

Продан фамильярно усмехнулся:

– Алексей Николаич, побойся Бога! Ты человек со средствами, лесное имение скоро продашь.

– То есть помогать тебе я буду за свои деньги?

– Точно так.

– Нахалы вы там все… Дай подумать.

– До завтра думай, а утром я еду в Осовец. К семи утра чтобы был как штык!

Глава 11. В крепости Осовец

Статский советник вызвал на допрос Вячиса. Тот явился небритый, с серым угрюмым лицом, замер у стола и уставился в пол.

– Ну что, гросс колоссаль, несладко в тюрьме сидеть? – поддел арестанта сыщик. – Жестко спать на легумате[61]? А зачем людей резал?

Литовец смолчал.

– Ты обвиняешься в двух убийствах. Это лет двенадцать каторжных работ. Причем без шпионажа! Ну?

– Не пойму, о чем вы говорите, ваше высокородие.

– Я говорю о твоих делах с Зарако-Зараковским. Он был резидентом австро-венгерской разведки. А ты состоял при нем для поручений. Скажешь, какие поручения выполнял, – тебе это зачтется на суде. А не скажешь – намотают на полную катушку с фабрики Гергарди. Об этом я особо позабочусь.

Вячис замотал головой, по-прежнему разглядывая пол.

– Спрашиваю один раз: ты ездил с Зараковским в крепость Осовец? Или в ее окрестности?

– Никак нет, не ездил.

Лыков вынул из кармана и положил на стол некий предмет:

– Вот часы фирмы Борель, что были при тебе во время ареста. Томпаковые, закрытые, с тремя крышками. Узнаешь?

– Да.

– На цепочке я вижу брелок из нового золота…

Бандит заметно напрягся, а сыщик продолжил:

– …на нем надпись: «какая разница Л.З.». Кто такая эта Л.З.?

– Не знаю, купил в ломбарде.

– В каком? Когда?

– В Ковно, в феврале.

– Врешь, в феврале ты уже бегал от полиции, в Ковно тебя не было с декабря.

Гигант смешался:

– Ну, мог ошибиться… Не помню точно…

Алексей Николаевич поднялся, приблизился к арестанту. Тот зажмурился.

– Не хочешь говорить? Я тебя научу ершей с хвоста обгладывать! В каторгу инвалидом пойдешь. Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?

Вячис продолжал молчать, и сыщик отправил его к фотографу. Убийцу сняли в фас и в профиль и вернули в камеру. Лыков уже понял, что взял след, поэтому первым делом вызвал к себе Ткачева. Однако вместо него явился Грундуль:

– Алексей Николаевич, Ткачев перевелся в Киев. Я временно исправляю должность начальника отделения.

Лыков показал ему часы арестованного и сообщил, как тот застыл, когда услышал вопрос про Л.З.

– Это женщина, которую убийца от нас скрывает. Видимо, она ему близка. Хорошо бы найти бабу.

– Разослать телеграммы в Ковно, Вильно… – начал коллежский регистратор.

– Осовец, Ломжу…

– Почему туда, Алексей Николаевич?

– Вячис полгода скрывался в тех местах.

– А…

Вдвоем они сочинили телеграмму начальникам сыскных отделений упомянутых городов: «Прошу срочно опросить ювелиров, кто делал такой брелок. Требуется выяснить имя заказчицы». Лыков сам подписал депешу. Сыщики в империи знали его – кто понаслышке, а многие и лично. Такую просьбу они не смогут игнорировать.

Закончив одно дело, Алексей Николаевич занялся другим. Он явился к всезнающему Руге и спросил:

– У вас есть евреи – купцы первой гильдии?

Владимир Эдуардович отложил бумаги, хитро поглядел на питерца и ответил:

– До черта таких.

– А поточнее?

– В Смоленске аж пятьдесят девять человек имеют первую гильдию, из них пятьдесят пять – евреи.

– Эх! А русским места уже нет? – возмутился командированный.

Титулярный советник со смехом обвинил гостя в антисемитизме. Потом добавил:

– Если быть точным, то здесь живут лишь двадцать четыре иудея. Остальные тридцать один человек торговли в Смоленске не ведут, а только выбирают документы на звание.

– Мне нужен список подобных негоциантов. Нет ли среди них жителей Осовца, что в Ломжинской губернии?

– В крепости им прописываться запрещено, – напомнил Руга. – А местечко Осовец слишком незначительное для купцов первой гильдии. Но есть один человек, который ведет большие обороты в Граево, на прусской границе. Это близко от крепости.

– Первой гильдии и живет в Граево? Там ведь по ту сторону станция Просткен?

– Именно так, – подтвердил помощник полицмейстера.

– Как зовут вашего купчину?

– Гиля Ельевич Шалыт.

Лыков сделался чрезвычайно серьезен:

– Владимир Эдуардович, мне нужно, чтобы этот человек честно ответил на мои вопросы. Я собираюсь в те места по… просьбе военных.

– Понятно, – кивнул титулярный советник.

– Как лучше построить разговор? От искренности Шалыта многое зависит.

– Он вполне порядочный человек, в торговых операциях безукоризненно честен. Торгует льном, больше моченцовым, но и стланцевым тоже[62]. Недавно расширил свои операции на лес, выстроил на станции Граево большие склады. Что еще сказать? Пользуется кредитом в Пруссии.

– И как это поможет разговору?

Руга предложил:

– Вы побеседуйте с ним откровенно. Про шпионаж не надо, а вот про то, что ищете убийцу, упомяните. И задайте ваши вопросы.

– Без всяких экивоков?

– Да. С Гилей Ельевичем лучше по-честному, фальшь он почувствует и замкнется.

– Понял. Подскажите, где его найти.

Лыков записал адрес и удалился. Он не верил в честность купцов первой гильдии, тем более евреев, но чем черт не шутит?

Вечером статский советник встретился с подполковником Проданом и сказал, что готов ехать. Но сначала ему надо попасть в Граево. Контрразведчик удивился:

– Что ты там забыл?

– Есть идея. Зарако-Зараковский, возможно, ездил за секретным документом о пробной мобилизации Осовца в саму крепость…

– Кто бы его туда пустил!

– Ну, в окрестности, – поправился сыщик. – Или крепость торчит как пуп земли и вокруг нее пустота?

Игорь Алексеевич примирительно поднял руки:

– В точку попал, твое высокородие. Вокруг множество деревень. Населены они жмудами, поляками, евреями, даже немцы есть в изобилии. Так что все секреты на виду.

– Кто отвечает за соблюдение тайны? Крепостная жандармская команда?

– Да. Выходит это у них так себе, судя по твоим находкам, – скривился контрразведчик.

– Я привезу с собой фотографии Вячиса. Велел напечатать с клише[63] пятьдесят копий. Парень видный, такого должны были запомнить. Думаю, он был при Зараковском наподобие денщика. И есть еще зацепка: на часовой цепи убийцы висел брелок из фальшивого золота с инициалами какой-то женщины. Вдруг люди эту историю вспомнят? Некая Л. З. Я разослал телеграфные запросы начальникам сыскных отделений ближайших городов. Они обойдут дешевых ювелиров, наведут справки.

– Почему именно дешевых?

– Потому, твое высокоблагородие, что настоящие ювелиры с новым золотом не работают. Ну, когда наш поезд?

– Завтра в семь до полудни.

– Еще успеем испить пива фабрикации акционерного общества Ефременкова и Мачульского.

Через сутки Лыков вышел на дебаркадере станции Граево. Продан остался в крепости толковать с жандармами.

Статский советник не раз бывал в Германии, но всегда въезжал в нее через другую пограничную станцию – Вержболово. Граево играло не менее значимую роль в русско-германской торговле, но пассажиров здесь было мало, все больше товарные грузы. Обороты с Кенигсбергом и Данцигом проходили через этот пункт. Потому и таможня здесь имелась первого класса, такие ставили лишь на самых важных станциях. Собственно местечко Граево Щучинского уезда Ломжинской губернии славилось разве что огромной фабрикой по производству тесьмы.

Алексей Николаевич не стал тратить время на туризм, хотя прусская станция Просткен-Зальцведель была в полуверсте отсюда и заграничный паспорт у сыщика имелся. Он сразу отправился на поиски нужного ему человека.

Контору Товарищества «Шалыт и компания» отыскать оказалось несложно. Она располагалась прямо напротив таможни. Расторопный еврейчик на входе лишь глянул на гостя и сразу же раскусил его. Он сунул голову в кабинет хозяина и сказал по-русски:

– К вам господин оттуда.

– Откуда еще «оттуда»? – раздраженно спросили в ответ, тоже по-русски, но с характерным акцентом.

– А увидите!

– Проси.

Лыков зашел в кабинет среднего размера, уставленный деловой мебелью без напускной роскоши. Его стоя встретил низенький человек лет шестидесяти, в тройке, очках и со счетами в руках.

– Ах да… Теперь я вижу, – сказал он, откладывая счеты. – Проходите. Чем обязан?

Сыщик протянул хозяину полицейский билет. Тот раскрыл его, и на лице мелькнула гримаса:

– Департамент полиции, чиновник особых поручений… Не охранное отделение и не жандармы. Или это лишь… маскировка? Извините мой наивный вопрос, я торгую льном и… ну, вы поняли.

– Я понял, господин Шалыт. Могу сразу успокоить: я уголовный сыщик и занимаюсь розыском убийц.

– Убийц? – Негоциант отшатнулся. – Но при чем здесь я?

– Сейчас объясню. Но сначала скажите, знаете ли вы этого человека?

Алексей Николаевич выложил на стол фотокарточки Вячиса. Шалыт взял их осторожно, словно бомбу, и стал внимательно рассматривать. Через минуту положил и сказал твердым голосом:

– Это лифляндец из Поневежиса. Он приходил ко мне однажды в Цемношке.

– Простите?

– Местечко недалеко от крепости Осовец, где у меня дом. Здесь контора, а дом там.

– Продолжайте, пожалуйста. Фамилия лифляндца – Вячис. Он приходил к вам один? С какой целью?

Купец первой гильдии замешкался, но все же от-ветил:

– Сам по себе он слишком незначительная фигура, чтобы ходить к таким, как я. И вообще… опасная личность. Как раз по вашей части, господин Лыков.

– Вы правы, он убийца. Так кто был второй? Зарако-Зараковский?

– Да. Видимо, вы все знаете сами…

– Зараковский просил сделать ему пропуск в крепость?

Шалыт так и сел. Сокрушенно покачал головой и тихо повторил:

– Вы все знаете сами…

– Почему он обратился именно к вам? – продолжил расспросы статский советник.

– Я поставляю в Осовец лесные материалы, известь и бетон. Они сейчас много потребляют бетона.

– И Зараковский, зная об этом, попросил вас о содействии… Чем оценщик земельного банка объяснил свой интерес?

Торговец попытался встать, но гость сел сам и махнул ему рукой: сидите.

Шалыт ответил:

– Там хотят проектировать новый форт, пятый по счету. На левом берегу реки, к востоку. Люциан Болеславович намеревался поучаствовать в этом: скупать земли по поручению военного ведомства. Для этого ему требовалось заручиться рекомендациями и знакомствами в крепости.

– Вполне правдоподобное объяснение, – прокомментировал сыщик.

Купец ободрился:

– Я тоже так решил. Но, подумав, отказал ему в содействии.

– Почему?

– А из-за этого… С черным ногтем.

– Вячиса? Он повредил ноготь, когда убивал в Ковно свою предыдущую жертву. В Смоленске зарезал следующую.

– Бедную Августу Евлампиевну? – всплеснул руками Шалыт. – Так это он?

– Он. Я арестовал негодяя, сейчас ведется следствие. Но убивал женщину Вячис по приказанию Зараковского, который сумел улизнуть. Сейчас мы его ищем, и важны любые подсказки, даже мелкие. Мне важно знать, с кем здесь общались эти двое. Вот, например, у литовца на часах был брелок из нового золота с чьими-то инициалами. Полагаю, женскими. Возможно, эта знакомая выведет нас на след оценщика. Ну? Что вы имеете сказать?

– Да я уже все сказал, господин статский советник, – растерянно ответил купец первой гильдии. – Брелок, инициалы, женщины – не ко мне. Понятия не имею. Я торгую льном.

– И еще бетоном для Военного министерства, – напомнил Лыков.

– Ну и что? Хороший бетон. Какое в том преступление?

– Зараковский – австрийский шпион.

Еврей опять сник. Если бы он не сидел, то, наверное, упал бы…

– Шпион? Я… я не знал. И напомню, пропуск не стал ему выпрашивать, хотя это было несложно, мне бы не отказали. Вы узнайте, узнайте!

– Гиля Ельевич… Вы позволите?

– Да, прошу вас.

– Так вот. Зараковский не просто шпион, он резидент, руководитель целой сети предателей. Говорить об этом никому не надо, однако знайте. Ваши поставки в крепость, как бы так помягче сказать, висят на волоске.

– Но…

– Меня звать Алексей Николаевич.

– Алексей Николаевич! При чем тут мои поставки?! Я очень ответственный человек, ни разу не сорвал ни одной сделки. Какой-то случайный знакомый – как он может помешать моему сотрудничеству с военным ведомством?

– Но вы не сообщили крепостной жандармской команде о подозрительной просьбе оценщика, – мягко пояснил сыщик.

– Я же не знал! Сами сказали, что объяснение он дал убедительное.

Они помолчали, потом Лыков заговорил:

– Гиля Ельевич, расскажите мне все, что знаете об этой парочке. Все! Тогда я отобью вас у жандармов. Иначе будет трудно. Это не шантаж, поверьте. Я не денег с вас прошу, а сведений, которые помогут поймать убийцу и шпиона.

– Да, да, я сейчас возьму себя в руки…

Шалыт долго думал, собирал морщины на лбу, потом виновато сказал:

– Только одно помню, да и то узнал случайно.

– Все важно, говорите.

– Тот страшный человек… От него исходили какие-то волны зла… Я видел его на другой день на улице.

– Здесь, в Граево?

– Нет. Недалеко от шоссе есть деревня Волька Бржозова. Там живут поляки, но много и евреев. Я навещал ребе, и вдруг на улице эта… каланча? Так?

– Так, – подтвердил сыщик. – На улице деревни. Где именно? И что делал человек-каланча?

– Он шел с женщиной. Еврейкой! Я удивился, спросил у ребе, как здесь оказался этот жмуд, да еще с нашей. Ребе погрустнел и ответил, что она из такого семейства, что хуже некуда… И вот итог: дочка Якова Зака спуталась с разбойником.

– Дочь Зака? А как ее зовут?

– Либа. На идише означает «любимая». И досталась вон кому.

Лыков обрадовался, но не подал виду. Инициалы Л. З., скорее всего, означают Либа Зак. Но не факт. Нужно проверить.

– А кто такие эти Заки?

Купец фыркнул презрительно:

– Только с разбойниками им и родниться! Они все контрабандисты, старый Яков и двое его сыновей. Вся округа это знает, и пограничная стража. Но семейство вполне процветает. Ибо… сами понимаете.

– Стража в доле, – кивнул статский советник. – А тащат контрабанду они из Пруссии?

– Ну не из Бельгийского Конго, само собой!

– Понятно. Это все?

– Да. Извините, мне нечего больше добавить. Если бы вы спросили меня про лен… а теперь и про цемент с бетоном, я бы мог сказать много. А про этих…

– Благодарю вас, Гиля Ельевич. Насчет поставок можете не беспокоиться. Я все улажу. О нашем разговоре никому ни слова!

По железной дороге сыщик добрался до станции Осовец и нанял там фурмана до самой крепости. Экипаж проехал сначала мимо бетонных укреплений, расставленных вдоль дороги; затем появились большие земляные редуты. Или люнеты, черт их разберет… Фурман оказался русским, запасным фейерверкером, который отслужил в крепости срочную, женился и остался здесь, в мокром болотном углу. Он тут же выдал сыщику все военные тайны:

– Это, ваше высокоблагородие…

– Высокородие.

– Виноват, высокородие, называется по-нашему, по-военному, тет-де-пон. Предмостное укрепление. А по схеме – Зареченский форт, он же форт номер два. Гарнизону в нем маловато… Задача, как бы вам сказать, охрана подступов к мостам. А при случае и дебушировать противника. Знаете, что такое дебушировать?

– Знаю – выходить из теснины на широкое место.

– И не просто выходить, а чтобы атаковать!

Они проехали вдоль большого земляного укрепления, усиленного бетонными козырьками, и оказались на деревянном мосту. Рядом по железному мосту как раз проходил поезд. Чичерон продолжил:

– А это река Бобр. Ужас какая неприятная речка. Ширина, как бы вам сказать, всего двадцать пять саженей. И во многих местах ее можно перейти вброд. Однако берега топкие, пехота и та еле-еле, а про артиллерию нечего и говорить. Вот для недопущения переправы и поставлен наш Осовец.

Последние слова фейерверкер произнес с гордостью.

– Чего же тут обеспечивать? – спросил для поддержания разговора сыщик. – Справа болото и слева болото, а посредине речка…

– Как чего? Вот эти два моста. Только по ним может пройти вражеское войско. Если ударят по нам из Восточной Пруссии, то Варшаву под корень отрежут. Мы прикрываем не просто мосты, а дорогу на Царство Польское от атаки с севера.

Лыков одобрительно сказал:

– Молодцы твои офицеры, разъяснили задачу на всю ее стратегическую глубину.

– Так и есть. Еще Суворов говорил, что каждый солдат должен знать свой маневр. Вот мы там в крепости все его знаем. И в случае чего, как бы вам сказать… А! Скажу прямо, без запятых. Хрена с два германцы здесь пройдут!

На левом берегу Бобра сыщику открылась панорама крепости во всей ее воинственной красоте. Словоохотливый фурман продолжил рассказ:

– Вот они, наши три форта левого берега. Номер один, он же Центральный, затем номер три, он же Шведский, и самый дальний – номер четыре, или Новый. А? Сила!

– Ты где служил?

– А вон ее видать, бронированную батарею на Скобелевом холме.

За болтовней, из которой сыщик, тем не менее, узнал много интересного, экипаж доехал до верков Центрального форта. Часовые у ворот были предупреждены, и подчасок сопроводил статского советника до штаба. Продан уже был там и повел гостя к начальству.

Лыков представился сразу двум звездоносцам: коменданту крепости генерал-лейтенанту Шульману и начальнику артиллерии генерал-майору Бржозовскому. Сыщик пришел в замешательство. Речь шла о борьбе с германо-польским шпионством, а заслушивали доклад немец и поляк. Алексей Николаевич знал, конечно, что подавляющее большинство офицеров с такими фамилиями служат честно. Однако в глубине души имел сомнения.

Разговор со старшим в чине не занял и пяти минут. Шульман выслушал подполковника, поручил вопрос секретности Бржозовскому и удалился. А вот поляк, как в этом скоро убедился питерец, оказался лучше любого русского. Умный, образованный, с широким военным кругозором, он схватывал все на лету. И быстро предлагал оптимальное решение.

Бржозовский, не дожидаясь вопросов, начал с небольшой лекции о значении и особенностях крепости Осовец. Видимо, он хотел донести до собеседников важность темы. В общем, генерал повторил главную идею фурмана, но сделал это куда профессиональнее.

– Крепость наша закрывает коридор между Неманом и системой рек Висла – Нарев – Буг. Река Бобр считается непроходимой даже для отдельного человека. Это, конечно, не так: зимой болота замерзают, а летом в сильную жару речка пересыхает. И тогда пехота без труда может перейти на наш берег. Однако артиллерии это не под силу, а пехоту мы отгоним. Пушки и другое тяжелое вооружение могут наступать к мостам только по дамбе длиной три версты. Вся она доступна нашему огню.

К сожалению, Осовец недостаточно силен для настоящей осады. Он совершенно не защищен с тыла, с юга. Если противник нас обойдет (а глубокий охват возможен), то возьмет голыми руками.

В первоклассных крепостях, таких как Новогеоргиевская, имеется система фортов, которая охраняет главную цитадель на дальних подступах. Здесь такого нет, мы крепость третьего класса. Имеется тет-де-пон на правом берегу Бобра, Заречный форт. Это пятиконечный земляной люнет, усиленный бетонными укрытиями и рвом с водой. Но там всего одна стрелковая рота и артиллерийский взвод. Впереди него, вынесенные на две с половиной версты, устроены прифортовые сооружения, так называемая Зареченская позиция. Фланги ее упираются в реку, орудия крепости могут поддержать огнем; словом, какое-то время мы там продержимся и нанесем противнику потери.

Теперь левый берег. Главные наши силы здесь. Три форта на холмах соединены гласисами[64], полевыми укреплениями и ходами сообщения. Общая длина позиции – шесть верст. Мы хотим продлить ее на правом фланге, выстроив пятый форт на Гониодзских высотах. Это еще четыре версты на восток. Не знаю только, успеем ли…

– Николай Александрович, – перебил генерала сыщик, – а почему один из фортов называется Шведским?

– Это давняя история, – ответил тот. – Форт номер три охраняет шоссейную переправу через реку. В этом месте ее наладил еще Карл Двенадцатый в тысяча семьсот восьмом году. Но я продолжу.

Единственный в России дот не был достроен до начала боевых действий в 1914 году.

Итак, мы имеем крепость-заставу, которая словно пробка в бутылочном горлышке. Силы обороны невелики: два артиллерийских батальона[65], всего до двухсот орудий, из которых большинство малых и средних калибров. Пехотный полк насчитывает двадцать четыре пулемета «максим». Имеются лишь два шестидюймовых[66] орудия Канэ, и строится укрепленная позиция для третьего, еще мощнее. Это будет уникальное для России военно-инженерное сооружение! Броневая башня системы «Галлопин», а внутри самое современное орудие фирмы «Шнейдер-Крезо» калибром двести три миллиметра. Вот только опять есть сомнения, что мы успеем его достроить до того, как все начнется…w Три года назад был составлен план усиления военно-инженерной подготовки русской армии. На нужды крепостей испрашивалось аж четыреста пятьдесят восемь миллионов рублей! Частями, в течение тридцати лет. Но пока мы не получили по этому плану ни рубля.

А между тем дел в крепости и на внешних ее рубежах непочатый край. По табели вооружения из восемнадцати имеющихся батарей дальнего боя лишь четыре находятся в бетонных укрытиях. Еще десять – в земляных, а четыре батареи вообще открыто стоят на валах, на подставках-барбетах. Хотя для стрельбы с закрытых позиций я лично вручил командирам гониометры[67]. А противоштурмовые пушки не имеют даже брустверов! Я уж не говорю про валганги.

Артиллерист увидел недоумение в глазах слушателей и пояснил:

– Валганг – это верхняя часть крепостного вала, защищенная бруствером. Так вот, в фортах много пушек устаревших образцов, у которых сильный откат после выстрела. А валганги настолько узкие, что пушка может попросту скатиться вниз от собственной отдачи. Между тем высота вала на Центральном форте достигает восьми саженей. Представляете, если во время горячего огневого боя пушка полетит с такой верхотуры вниз, на наших солдат?

– Так присыпать их, и весь разговор, – подал совет контрразведчик. – Как говорит мой портной – надставить.

– Это огромные дополнительные затраты, которые не предусмотрены никакими планами. Потом, есть вещи поважнее. Взять те же бронеколпаки. На самой сильной нашей позиции, на Скобелевом холме, их всего восемь. А только для наблюдателей требуется пятнадцать. А еще для командиров батарей, для телефонистов, для начальников артиллерийских групп. Или телефоны. Холм опутан проводами. Пущенными поверху, на шестах! Всю эту паутину в первом же бою порвет на куски. И даже не вражескими осколками, а нашими же залпами, когда воздух начнет от них сотрясаться. Нужны подземные телефонные кабели, которые переживут обстрел. Или мы останемся без связи.

А загромождение крепости ненужным ей имуществом? Казематы и склады необходимы нам самим, для хранения огнеприпасов и укрытия гарнизона. Так нет! Центральный форт забит под завязку снарядами Тридцать первого парка полевой артиллерии. Я пишу, пишу в штаб округа, чтобы забрали от нас чужие бомбы, а толку шиш.

Генерал-майор перевел дух и продолжил:

– Теперь, господа, насчет секретности. Крепостная жандармская команда явно не справляется. И никогда не справится без помощи контрразведки. Вокруг деревни и хутора, там живут люди, у которых есть глаза и уши. В девятьсот шестом году хотели их отселить, но, как водится, не нашли денег. Мужчины заняты на строительстве, а в Осовце вечно что-то строят. И как тут уберечь секреты?

– Николай Александрович, давайте позовем начальника жандармов, – предложил статский советник. – Я тут кое-что разведал…

– Где? – вскинулся Игорь Алексеевич.

– В Граево, у поставщика бетона купца первой гильдии Шалыта.

Бржозовский сразу уточнил:

– Это порядочный человек и надежный поставщик.

– У меня сложилось такое же мнение. Но нужен жандарм!

Вскоре явился ротмистр Бахчевников, щеголеватый, веселый. Но как только сыщик заговорил, всю веселость с него как ветром сдуло.

Лыков рассказал о хвосте, который тянется к крепости Осовец аж из Смоленска. Совершенно секретный отчет о пробной мобилизации обнаружился за кухонным ларем у любовницы австрийского резидента. Сам резидент недавно пытался проникнуть в крепость со своим подручным. Купец первой гильдии Шалыт отказал ему в помощи. Но не факт, что план шпионов провалился…

Далее сыщик сообщил свои догадки насчет семьи Заков. Все они контрабандисты, а дочка спуталась с убийцей Вячисом, тем самым подручным резидента. Можно допустить с высокой долей вероятности, что эти Заки – ячейка агентурной сети противника в окрестностях Осовца. И они вынюхивают наши военные тайны.

Ротмистр тут же предложил:

– Взять всю семейку в оборот и тряхнуть!

Статский советник с подполковником дружно рассмеялись. Продан поучительным тоном сказал:

– Тряхнуть – это самое простое. И самое бессмысленное. А если не найдем улик? А если Заки не расколются? Что тогда? Нет. У артиллеристов, его превосходительство меня поправит, есть такой термин: контрбатарейная борьба.

– Есть, – подтвердил генерал, внимательно вслушиваясь в слова подполковника.

– Вы, ротмистр, должны создать вокруг крепости контрагентуру. Враг окружил вас соглядатаями? Ответьте тем же. Заведите своих среди местных жителей. Платите им деньги. Пусть часть из них составят агенты-дублеры, это даже полезно.

– Кто, простите? – не понял Бахчевников.

– Дублеры – это двойные агенты, которые служат и нашим, и вашим.

– А зачем они нам?

– Через них мы будем проводить контролируемую утечку информации.

Жандарм ничего не понял, но записал новые слова в книжку. Игорь Алексеевич продолжил:

– Я помогу вам. Со мной приехал наблюдательный агент КРО Московского военного округа. Еврей, но проверенный и опытный! Он осядет где-нибудь поблизости и откроет шинок или пивную. Где лучше?

– Вольки Песячи у нас без пивной, – тут же сообразил ротмистр.

– У вас там есть кто-то на связи?

– Староста присматривает.

Продан покачал головой:

– Официальные лица не годятся.

Тут вмешался Лыков:

– Меня от станции вез сюда фурман. Русский, запасной фейерверкер, служил в крепости. Разговорчивый – страсть. Но патриотического образа мыслей.

– Фамилию не спросили? – опять взялся за перо Бахчевников.

– Нет. Жетон номер сорок три – найдете.

Ротмистр стал рассуждать, не стесняясь генерала:

– Если патриот, то поможет пристроиться нашему человеку. Советом или рекомендацией. Только кто вашему еврею будет платить?

– Мы, и деньги на обзаведение пивной тоже дадим, – ответил Продан. – Готовьте обоснование, я протащу его через Петербург. Крепость ваша хоть и считается на бумаге третьестепенной, но на самом деле первостепенная. Будем создавать здесь контрагентурную организацию.

Генерал-майор Бржозовский обратился к ротмистру:

– А вы ведете учет уволенных в запас нижних чинов, отслуживших в крепости и оставшихся здесь? Вот как тот фурман.

– Нет, ваше превосходительство. А зачем? Это задача уездного воинского начальника[68].

– Напрасно. Хороший солдат всегда пригодится. Пять-десять таких запасных, о которых имеются положительные отзывы, – вот вам и костяк агентурной организации. Пусть освещают настроения в народе, наблюдают за подозрительными сношениями, так сказать, изнутри.

Совет был настолько дельный, что подполковник Продан попросил у генерала разрешения вставить его в рапорт. Тот дал согласие и продолжил:

– Это особенно важно в таких местностях, как наша. Все больше поляки да евреи, жмуды да германцы. Великороссов почти нет. А вы, ротмистр, ими разбрасываетесь. Ставлю вам на вид.

Глава 12. Завершение дел

После совещания Лыков мог уезжать. Больше от него здесь проку нет, а болтаться под ногами у контрразведки не имело смысла. Продан остался легендировать своего наблюдательного агента, а сыщик отправился до отхода поезда гулять по крепости. Когда еще попадешь в такое необычное место?

Он обошел ядро укрепления, Центральный и Шведский форты. Всюду торчали жерла пушек, из амбразур капониров высовывались пулеметы. Валы, гласисы, валганги, барбеты… Алексей Николаевич опознал только рвы. Часть их была сухой, а часть – заполненной водой. Любопытно, есть ли там караси? Он хотел спросить об этом у солдат, но потом решил проверить их бдительность. За три часа гуляния никто не поинтересовался у штафирки, что он тут делает…

Разочарованный Лыков отправился в Смоленск. По пути пришлось делать три пересадки. Сначала сыщик по Бресто-Граевской дороге доехал до станции Старосельцы. Оттуда соединительная ветка доставила его до Белостока. Далее поездом Петербургско-Варшавской дороги он добрался до Динабурга, где пересел на Риго-Орловскую железку.

Когда в Смоленске, немного отдохнув, командированный явился в сыскное, его встретил незнакомый мужчина. Он представился:

– Начальник отделения коллежский регистратор Моисеев Семен Егорович. Меня предупредили насчет вас.

Недолго Грундуль исправлял должность, подумал Лыков. Он побеседовал с новым начальником и выяснил, что тут он тоже без надобности. Следствие по делу Мапететт близится к завершению и скоро будет передано в суд. Других занятий командированному никто не предлагал. Началась ярмарка, вся полиция на ушах, назначены ночные патрули для поддержания порядка. Не возглавить ли один из них? С этой идеей статский советник обратился к Руге. Заодно спросил всезнайку, кто будет председательствовать в суде над Вячисом.

Владимир Эдуардович от души повеселился. Он сказал, что если бы брал, согласно тарифу справочного стола, по пятнадцать копеек за справку, то стал бы богат, как Ротшильд. Но потом сжалился и ответил, что дело забрал себе сам председатель Окружного суда действительный статский советник Труханович-Ходанович. И тут шляхта! Делать нечего, питерец пошел в суд.

У него имелось к судье щекотливое дело. Лыков, сама скромность, явился в кабинет председателя и попросил не вызывать на процесс в качестве свидетеля Азвестопуло. Коллежский асессор и без того пострадал невинно. А тут его станут публично спрашивать, что он делал в спальне убитой… Женатый человек проявил слабость – пусть его допросят заочно. А показания зачитают скороговоркой, как несущест-венные.

Труханович-Ходанович сначала насупился, потом ответил добродушным тоном:

– Вашего коллегу можно понять. Я сам едва не увлекся этой дамой года два назад.

Подумал и добавил:

– А может, три. Вот сейчас был бы скандал…

– Так я могу надеяться, ваше превосходительство?

– Можете, ваше высокородие. Особенно после того, как изловили гниду Вячиса. Кто бы я был, если бы отказал вам после этого? Честь имею!

Повеселевший сыщик отправился гулять по Смоленску. Вечером они с Ругой смотрели в летнем театре Лопатинского сада «Бал на дне» – пародию на пьесу Горького. Шутки со сцены летели такие низкопробные, что полицианты удалились посреди действия. Запить неудовольствие получилось в ресторане сада. Пюре из фазана, стерлядь по-императорски, цыплята с трюфелями и много водки сгладили впечатление.

После ужина статский советник пробился к губернатору. Тот был на нервах. Впервые при нем открылась Вознесенская ярмарка, и сразу начались скандалы. Улицы заполнили «авдотки» – крестьянки в живописных народных костюмах. Но и карманники не зевали, то и дело отмечались удачной выгрузкой.

– Если можно, то быстро, Алексей Николаевич, – попросил начальник губернии.

– Всего на два слова, Дмитрий Дмитриевич. Я свои дела у вас заканчиваю. Вот мой отчет о дознании, прочтите, завтра я его заберу. Если что-то не понравится, скажите – попробую сгладить.

– Спасибо! И вообще, хорошо, что департамент прислал именно вас.

– А больше все равно некого.

– Тем не менее, – запетушился Кобеко, – другие валандались бы дольше. И уж всяко не показали бы отчет… Так что примите мою благодарность.

Понизив голос, он спросил:

– Что там со шпионами?

– Продан вышел на кадр организации, теперь дело за Петербургом.

– Алексей Николаевич, а когда, по-вашему, начнется война?

Лыков посерьезнел:

– Сам постоянно спрашиваю об этом друзей-военных. Армия, согласно программе перевооружения, должна быть готова к семнадцатому году. Но искры уже летят. Франция только что утвердила закон о трехлетнем, вместо двух лет, сроке службы. И удержала под знаменами старослужащих. Мы тоже удержали триста пятьдесят тысяч человек. Правда, в марте их все-таки уволили в запас. Зато перевели в западные округа дополнительные кавалерийские части. Боюсь, все случится намного раньше, чем мы будем готовы.

– А германцы?

– Германцы ответили единовременным обложением капиталов и недвижимых имуществ сразу на миллиард марок.

– На миллиард? – ахнул губернатор. – Все Круппу достанется?

– Да, это средства на вооружение. Говорят, болгары тоже могут переметнуться к Тройственному союзу. Румыны, как всегда, торгуются, кто больше даст…

Алексей Николаевич поспешил закончить разговор, памятуя, что его просили быть кратким. На прощание он сунул на подпись Кобеко свой командировочный лист. И попросил датировать его двумя днями позже. Дмитрий Дмитриевич подмахнул и лишь потом спросил:

– А зачем вам это?

– Государь еще катается, из Переславль-Залесского поехал в Троице-Сергиеву лавру. Потом три дня в Москве будет дым коромыслом… Джунковский обо мне и не вспомнит. Хоть отосплюсь дома.

Завершив все дела в Смоленске, Алексей Николаевич выехал в Петербург. К удивлению сыщика, на Николаевском вокзале его поджидал Сергей. Он был делано развязен, но смотрел тревожно.

– Как там? Скоро ли суд?

– Скоро.

– А… Мм…

– Ты начальству доложил? – спросил о самом важном шеф.

– Кафафову, в общих словах. Свалил все на вас. Мол, провокация, вы ее разоблачили, нашли истинных виновников. Когда вернетесь, расскажете подробно.

– А Мария?

– Она ничего не знает.

Шеф не стал долго мытарить помощника и поведал о своем визите к председателю Окружного суда. Азвестопуло начал потихоньку оттаивать. Лыкову даже стало его жаль. Столько нервов украл у него смоленский эпизод… Он получил жестокий урок. Неясно, правда, насколько его хватит.

– У вас что нового?

Сергей стал рассказывать, как они с Лебедевым готовят совещание по улучшению сыска, намеченное на конец июня.

– Что Джунковский?

– Погряз в празднествах. Тут его давно не видели. Государь после Москвы отправится в финские шхеры и прихватит с собой генерала. Потом Джун уедет лечиться; говорят, поизносился с этими юбилейными торжествами.

– Маклаков?

Коллежский асессор величественно заявил:

– Мне он ничего не говорил о своих планах. Пока. Но май, скоро лето! Спрячется в своей подмосковной, только его и видели.

Действительно, министр внутренних дел при каждом удобном случае отпрашивался у государя пожить в своем имении в селе Ярцево Дмитровского уезда.

– Таким дождем его осыпали, фу-ты ну-ты, – продолжил Сергей. – Дали сразу Аннинскую ленту, в обход Станислава первой степени и Владимирских крестов. А вчера Маклаков сделан гофмейстером. Так государю понравилась поездка…

– Что с Ольгой Константиновной Белецкой?

– Открыла глаза, – по-доброму улыбнулся Азвестопуло. – Врачи обнадеживают: будет жить.

– Значит, директор вернулся на службу?

– Начал приезжать на час, потом опять к жене в больницу. Но она идет на поправку, скоро Степан Петрович вновь засядет в кабинете.

Лыков сказал строго:

– Ему, как ты понимаешь, я обязан доложить всю правду. Как ты помчался с соболями к содержанке австрийского шпиона…

Помощник понурился:

– Можно ведь смягчить.

– А зачем? Ты до конца, похоже, так и не проникся. Если я смягчу, через год опять вляпаешься. Ты легкомысленный.

– Легкомысленный, – не стал спорить коллежский асессор. – Зато надежный.

– Подумаю, – резюмировал шеф. – Тащи сюда извозчика, соскучился я по дому.

Через два дня статский советник сел за свой стол в маленьком кабинете, окнами выходившем на чахлое дерево и внутреннюю тюрьму департамента. Он начал разбирать накопившиеся бумаги.

Все три его начальника – Маклаков, Джунковский и Белецкий – по-разному накладывали резолюции. Маклаков был министр-лирик и писал соответственно: «Сколько это можно терпеть?», «Неужели нельзя принять меры?», «Доколе это будет?». Товарищ министра ниже лаконично приписывал: «К делу». А директор департамента сочинял целые трактаты вместо резолюций, со вступлением и эпилогом…

Бумаг за месяц отсутствия сыщика накопилось много, но важных среди них было всего две-три. Быстро с ними разобравшись, Алексей Николаевич пошел в приемную директора, где скучал без начальства секретарь.

– Мне позвонить, – сказал ему статский советник.

В кабинете Белецкого был установлен аппарат дворцовой телефонной станции, абонентов которой запрещалось прослушивать. Поэтому старшие чины департамента старались вести приватные разговоры с него. Секретарь безропотно открыл перед чиновником особых поручений дверь. Тот уселся в директорское кресло, снял трубку и назвал номер Таубе. Едва они договорились о встрече вечером, как дверь распахнулась и вошел Белецкий.

– Что, тебя уже назначили на мое место? – желчно спросил он.

Сыщик быстро переместился на стул:

– Как Ольга Константиновна?

– Ей лучше, много лучше, – с облегчением ответил директор. – Слава богу!

Они оба перекрестились, после чего действительный статский потребовал от просто статского устного отчета о командировке.

Алексей Николаевич честно рассказал о глупой поездке Азвестопуло к распутной бабе и о том, что его там ожидало. Далее он коснулся шпионской организации, раскрытой им в Смоленске, о разгроме банды «Кишки наружу» и о прочих перипетиях дознания.

Степан Петрович слушал молча и заключил так:

– Разбаловал ты своего грека!

– Может быть. Зато он надежный. У тебя много таких вокруг?

– Ни одного.

– Вот видишь. Такого и баловать не жалко. Что, ты к чужим женам никогда не шастал? Шастал, как все. Нечего других обвинять.

– Наградных к Рождеству я его все-таки лишу, – категорично заявил Белецкий. – Будет наука.

Сыщик скосил глаза: мол, твое право его обремизить[69]. И потребовал:

– Дай шестьдесят рублей!

– Это за что?

– Слышал же. Червонец Шурке Кренделю за лычный портсигар, четвертной надзирателю, чтобы пожил возле пивной, и столько же за выслеживание Вячиса. Скажи спасибо, что еще сотню за тушу быка не прошу, взятого для эксперимента; запишу на свой счет.

Алексей Николаевич вынул портсигар из кармана и протянул начальнику:

– Вот, возьми на память.

Белецкий задохнулся от возмущения:

– У тебя есть на эти цели аж пять тысяч!

– Не на эти, а на свою агентуру. Платить из них смоленским обывателям – моветон. И нарушение инструкции.

Деньги секретного фонда Департамента полиции хранились на личном счете директора в Государственном банке. На руках он имел чековую книжку.

Степан Петрович надулся, как французский петух, но достал книжку и выписал чек.

– Держи, вымогатель.

Это была старая уловка департамента, о которой знали немногие. В смутные годы промелькнул на должности министра внутренних дел Булыгин. Правил сановник всего девять месяцев и запомнился всем своей «булыгинской думой», которая так никогда и не была созвана. Но он успел также выжулить повеление от 29 августа 1905 года, написанное от руки в виде высочайшего доклада. Благодаря этой бумаге Департамент полиции получил первые «секретные» деньги, сроком всего на один год. Но крючкотворам от правопорядка этого оказалось достаточно. С тех пор драгоценный документ хранился лично у директора, и тот благоговейно передавал его преемнику перед уходом с должности. На основе единичного разрешения Министерство внутренних дел, толкуя его расширительно, каждый год испрашивало средства «на известные Его Императорскому Величеству нужды». При этом само повеление не показывали ни Министерству финансов, ни Государственному контролю, на него только ссылались…

Для Лыкова началась привычная кабинетная служба. Они вместе с Азвестопуло готовили совещание, которое открылось на Фонтанке 26 июня. Название придумали длинное, неуклюжее, но всем понятное. Совещание о мероприятиях по борьбе с преступностью, упорядочению уголовного сыска и развитию планомерности его организации длилось девять дней. На него съехались, кроме обязательных Филиппова и Кошко, три полицмейстера: бакинский, новороссийский и тобольский. Их дополнили два исправника – Московского и Санкт-Петербургского уездов, несколько судебных следователей, три или четыре начальника ЖПУЖД[70], товарищ прокурора Петербургской судебной палаты и старший юрисконсульт Министерства юстиции. Самые нужные люди – начальники провинциальных сыскных отделений, для которых все и задумывалось, почти отсутствовали.

Джунковский открыл заседание, сказал речь и укатил. Иногда он заезжал на четверть часа, но большая часть прений прошла без него. Вместо товарища министра председательствовал Белецкий. Участники обсудили организацию розыска, программу будущей школы для агентов, инструкцию чинам сыскных отделений, даже служебное собаководство. Для ознакомления с последним участники совещания в полном составе посетили Старую Деревню. Там инициатор этого дела в России статский советник Лебедев организовал полицейский питомник. Обученные собаки показали до пятнадцати приемов: поиск спрятанных предметов, подачу голоса при обнаружении злоумышленника, розыск по следам и прочие.

На другой день съезд долго разбирал вопрос о недопустимости в деятельности сыскных отделений побоев, угроз и насилия в отношении обвиняемых. Повестку навязал сам Джун. И даже поучаствовал в прениях, как всегда, выдавая банальности под видом новаций. Лыков в этот день на всякий случай при-болел.

В последний день съезда обсудили взаимодействие между сыскными отделениями и кабинетами научной судебной экспертизы. Совсем недавно такой имелся лишь в столице. Теперь учредили еще три новых: в Москве, Киеве и Одессе. На этом совещание было окончено. На прощание все его участники снялись в группе, но Лыков и Азвестопуло не поместились на карточку и остались за кадром.

В начале июля Джунковский уехал в Крым. Алексей Николаевич испросил отпуск и подался в Варнавинский уезд, в Нефедьевку. Туда же он вызвал на разговор сына Павла и жену Николки Анастасию; сам Николка застрял в Месопотамии. В совещании также принял участие сильно сдавший Титус.

Лыков дал всем рассесться и бухнул:

– Нефедьевку надо продать.

Титус крякнул, хотя давно знал об этом намерении товарища. Помолчав чуток, он напомнил:

– Ребята, вы знаете, что за последние три года лесные материалы подорожали на сорок процентов, а дрова – аж на семьдесят пять?

– Знаем, дядя Яша, – ответил Павлука. – Но я согласен с отцом. Иначе можем не успеть.

– Опять же, Яков, тебе пора на покой, хватит трепать оставшиеся нервы, – подхватил статский советник. – А начнется война – всем станет не до покупки имений.

В результате спора не получилось. Отец с сыном сговорились еще в Петербурге, жена второго сына доверилась их мнению. Да и Титус едва тянул хлопотную должность. Ему поручили поиски покупателя. Оценили Нефедьевку предварительно в семьсот пятьдесят тысяч рублей. Алексей Николаевич особо оговорил: вырученные деньги в золотой монете нужно будет вывезти во Францию и положить на давно открытые там именные счета. Все понимали, что это означает… Скоро заговорят пушки, и в России сделается небезопасно. Причем надо бояться не столько войны, сколько ее последствий. Сыщик часто вспоминал слова капитана Духонина в пересказе Гучкова: войну мы, может, и переживем, а вот демобилизацию… Лыков даже написал давнему приятелю полковнику Лаврову, который жил в Провансе в образе пенсионера. На самом деле Владимир Николаевич возглавлял там агентурную организацию Огенквара № 30, освещающую Германию. Статский советник просил полковника поискать поблизости имение, не большое и не маленькое, где все Лыковы-Нефедьевы могли бы укрыться в случае бури. Так сказать, Ноев ковчег недалеко от Лазурного побережья.

Несколько дней сыщик провел с внуками. Павлука привез жену Эллу и обоих сыновей – близнецов Пифку и Сопелкина. Анастасия тоже прихватила единственного сына Ванечку, оперативный псевдоним – Чунечка Чунеев. Компания собралась шумная и веселая, особенно когда проводила время на реке. Под Нефедьевкой в Ветлугу впадала Лапшанга, образовывая большой остров. Титус велел выстроить там балаган с кухней, и беззаботная публика являлась туда утром и не уходила домой до темноты. Лыков потом часто, в горькую минуту, вспоминал те счастливые дни… Как впоследствии выяснилось, это был последний раз, когда почти вся семья собралась вместе.

Улучив минуту, папаша спросил у сына:

– Я читал в газетах, что в Вене застрелился полковник Редль, пойманный на шпионстве. Он был ваш агент? Вы там даже полковников вербуете, ловкачи?

Павел ответил, осторожно подбирая слова:

– Наш, и высокие должности занимал. В Эвиденц-бюро служил помощником начальника. Ни я, ни даже Самойло никогда его не видели. Только по почте обменивались: он нам сведения, мы ему деньги. Я вел его заочно и знал как адресата под литерой «Р»… Жалко! Нам с австрийцами скоро воевать, и такой агент пропал[71].

Пятнадцатого июля статский советник, загорелый и отдохнувший, явился на Фонтанку. Его тут же вызвал к себе директор. Он протянул подчиненному два телеграфных бланка. На одном было написано: «По делу Мапететт открылись новые обстоятельства. Просим командировать сс[72] Лыкова. Полицмейстер Смоленска капитан фон Вернер». Второй текст был короче: «Сферин пропал. Если можешь, помоги. Продан».

– Вернер – новый полицмейстер Смоленска, Продан – подполковник из контрразведки, – заговорил Белецкий. – Это я догадался. А вот кто такой Сферин?

– Старший адъютант штаба Тринадцатого армейского корпуса, – пояснил вчерашний отпускник. – Помнишь, я тебе о нем рассказывал? По делу Мапететт.

– Это когда твоего грека чуть в каторгу не укатали? Помню, как не помнить.

Алексей Николаевич почувствовал боль в темени, что предвещало большие хлопоты.

– Что ж… Надо ехать.

Белецкий вынул заранее приготовленный приказ о командировке.

– Военный министр уже телефонировал нашему, просил командировать именно тебя. Когда Азвестопуло вернется из отпуска?

Сергей с женой укатили в Париж через Вену, оставив детей бабушке.

– К первому августа.

– Справишься там один? – Степан Петрович посмотрел на подчиненного с сомнением. – Вдруг ты на отдыхе расслабился, нюх потерял? Могу дать Анисимова.

Лыков отмахнулся:

– Он аналитик, а там скорее нужен сыскарь. Справлюсь.

– Езжай.

Глава 13. Происшествие с Генерального штаба капитаном Сфериным

Вот опять смоленский вокзал и опять силуэт Успенского собора, даже издалека поражающий своим величием… Лыков по-молодецки спрыгнул на перрон и протянул руку встречавшему его Грундулю:

– А где Моисеев? Зазнался?

– Его то и дело вызывают в Тулу свидетелем на суд, по старым делам, – обелил начальника коллежский регистратор. – В его отсутствие я за главного. Полицмейстер вас ждет, Алексей Николаевич. Едемте к нему.

– Что у вас за вновь открывшиеся обстоятельства? – спросил питерец, усаживаясь в казенный экипаж.

– Разрешите доложить там, все сразу.

До самой Королевской улицы сыщики ехали молча. Лыков видел, что его спутник нервничает, но сдерживается.

В знакомом кабинете питерца встретил моложавый капитан с аннинским темляком на шашке:

– Фон Вернер Борис Васильевич. Много слышал о вас, рад познакомиться.

Из угла шагнул Продан, пожал руку:

– Коричневый, будто с моря приехал… А я вот без отдыха.

На этот раз подполковник был в мундире.

Все расселись, и командированный вопросительно посмотрел на Игоря Алексеевича:

– Ты старший в чине, вот и рассказывай.

Но первым заговорил Грундуль:

– Неделю назад ночью вдруг загорелся дом покойной Мапететт. Если помните, Зараковский в свое время поручал Вячису его спалить.

– Но лифляндец в тюрьме. Суд уже состоялся?

– Так точно, неделю назад приговорили к двенадцати с половиной годам каторжных работ. Это я к тому, Алексей Николаевич, что поджечь дом бандит никак не мог. Значит, у них есть еще люди. Которых мы тогда не нашли.

– Понятно. Дворника Мапететт на черной лестнице Окружного суда вешали трое. Это не все?

– Не все, – подключился полицмейстер. – В бане угорел запасной ефрейтор Ложкин-Пукирев, ночной караульщик отделения Московского банка. Он пришел в полицию и сообщил, что у них в банке есть потайной несгораемый шкаф, в котором заведены четыре безопасных ящика. В одном из них хранил что-то пристав Окружного суда Довгило-Хморович. Тот, кого контрразведка арестовала в мае. Когда шло дознание, руководство банка заявило, что пристав не является их клиентом. Солгали, значит. А с какой целью?

– Надо арестовать управляющего и спросить, – предложил питерец.

– Да он сбежал! – сорвался Продан. – Обвел нас вокруг пальца. В ящике, разумеется, уже пусто.

– А смерть ефрейтора вы считаете насильственной?

– Вспомните, Алексей Николаевич, – опять заговорил Грундуль. – В мае тоже люди мерли как мухи. Замешанные, значит, в этом деле. Один будто бы повесился, а на голове у него доктора потом шишку нашли. Второй утонул в выгребе по пьяному делу. Скорее всего, напоили и столкнули. Насчет смерти управляющего городским ломбардом Короновского до сих пор ничего не ясно. Были ведь там соболя! Они исчезли, а Иосиф Львович скоропостижно скончался.

– Кто-то сообщал резиденту о ходе дознания, – завершил мысль статский советник. – И мы до сих пор не знаем кто. Борис Васильевич, этот неизвестный, скорее всего, где-то здесь. Надо засекретить розыск.

Полицмейстер аж выгнулся в кресле:

– Где здесь? В полиции?

– Да. Вы человек новый, кадра еще не знаете. Надо привлечь вашего помощника Ругу. Он старожил, пускай и ищет осведомителя.

На этих словах сыщик повернулся к контрразведчику:

– Ну а у тебя что?

– Бесследно исчез капитан Сферин.

– Давно?

– Пятый день как нет.

Лыков обратился к полицейским:

– Господа, этот вопрос мы с подполковником станем разбирать отдельно. Но для меня очевидно, что пропажа капитана и незаконченное дело Мапететт связаны между собой. Я буду вести оба дела. От вас, от полиции, требуется найти предателя. Срочно!

Фон Вернер вызвал Ругу. Пока титулярного советника искали, Лыков заговорил с Грундулем:

– Владимир Иваныч, вы в своих людях уверены? Может утечка исходить из сыскного отделения?

Тот принялся чесать затылок:

– Вроде бы ручаться за них могу, люди испытанные. А в душу как заглянешь? Особенно прикомандированным городовым. Посулят большие деньги – кто-то и не устоит…

– Вот как мы поступим…

Собеседники навострили уши. Алексей Николаевич предложил:

– Надо отлить пулю. А еще лучше две. Будто мы что-то обнаружили, важную улику. Один слух будет для чинов сыскного отделения, другой – для канцелярии. Так и поймем, где изменник.

Полицмейстер смотрел недоуменно, зато коллежский регистратор сразу сообразил:

– Моим скажем вот что. Будто бы вы, Алексей Николаевич, раздобыли в квартире пропавшего офицера такую улику, которая повернет ход дознания в нужное русло. Я с загадочным видом об этом объявлю, прикажу помалкивать. И запру «улику» в свой стол. Ночью он за ней полезет, как пить дать!

– А вы, Борис Васильевич, проделайте то же самое со своими, на втором этаже. Сколько людей в канцелярии?

– С вольнонаемными писцами около десяти. Но ведь из них не все допущены к секретам.

Тут вошел Руга. Его быстро ввели в курс дела и приказали думать, как отлить вторую пулю. Владимир Эдуардович начал перебирать чинов канцелярии поименно. И сразу же сказал:

– Первая часть сидит вместе с городским управлением, это одно целое с нами. Люди курят, пьют чай, ходят друг к другу из кабинета в кабинет. Надо и их проверить.

– Верно, – одобрил питерец. – Но как?

– Тоже сообщить, что Лыков нашел важную улику, и сунуть ее в мой стол. На виду у всех.

Игорь Алексеевич запротестовал:

– Уши торчат! Если наш изменник сидит внутри аппарата, он может узнать, что такую же штуку проделали в сыскном отделении. И догадается о ловушке.

С этим доводом нельзя было не согласиться. Разговор чуть было не зашел в тупик. Но Руга быстро нашелся:

– Пуля пусть будет одна. Та, которую придумал Грундуль. Улика у него в столе, такая, что ух! Сразу выведет на след. А сплетню насчет нее пустим по всему управлению и по Первой части тоже. Ходим все с загадочными лицами, шушукаемся и будто невзначай проговариваемся. А вечером сыскное в полном составе идет на облаву. Как у вас налажено, Владимир Иванович? Один всегда остается на дежурстве?

– Так точно. Иначе непорядок.

– А кто решает, кому остаться? Есть очередь?

Грундуль опять мигом сообразил:

– Я вас понял, ваше благородие! Вы полагаете, что, если изменник в сыскном, он захочет остаться на дежурстве? Чтобы залезть ко мне в стол.

– Верно.

Сыщик опять взялся тереть затылок:

– Мм… Я предложу остаться желающему. Кому, мол, неохота ночью по задворкам таскаться, пускай сидит у телефона. Предатель, если он из моих, скажет что-нибудь вроде нога болит или спину ломит… И останется.

Предложение сразу утвердили. Но Вернер задал правомерный вопрос:

– Если предатель со второго этажа, как он залезет в стол к Грундулю? Там сидит дежурный, он не позволит.

Возник спор. Покричав немного, участники совещания решили: нечего думать за предателя! Пусть как хочет, так и изворачивается. Или зовет сообщника, чтобы тот отвлек дежурного. Или выманивает его каким приемом. Сходи, мол, за пивом, вот тебе деньги, а я покуда покараулю… Важнее решить, как ловчее поставить засаду.

На этом месте все посмотрели на коллежского регистратора. Тот был сегодня в ударе и сразу предложил:

– Поскольку я теперь не начальник, то и кабинет начальника не мой, а Моисеева. Поэтому «улику» я на глазах у всех запру в свой стол, который стоит в общей комнате. Моисеев уехал в Тулу и не вернется еще день-другой. Там и надо поместить засаду. Я незаметно впущу ее внутрь.

– Кабинет запирается? – спросил Лыков.

– Дверь закрыта, но не заперта. Нет-нет да приходится туда шастать: журнал взять или вещественные доказательства в шкаф положить. А спрятаться удобней всего за портьеру, она там бо-ольшая…

– Можно я встану в засаду? – попросил Руга. – Ни разу еще не стоял…

– Это опасно, – предостерег помощника полицмейстера Лыков.

– Ой ли? С ножом он на меня кинется? В здании всегда кто-то есть, прибегут, ежели что. И потом, изменник не шпион, он подслушивает секреты и продает их за деньги. Маленький незаметный человек. Зачем ему брать на себя статью за сопротивление властям?

Так и решили. После чего Лыков хлопнул Продана по плечу:

– Едем на квартиру Сферина добывать «улику».

Сыщик и контрразведчик прошли в штаб корпуса на другой стороне улицы. Как оказалось, подполковнику выделили там кабинет. Закрыв плотно дверь, Игорь Алексеевич выложил на стол папку:

– Здесь все, что нашли в комнате Аристарха Павловича.

– Значит, пятый день как он пропал? При каких обстоятельствах?

Продан взлохматил редеющую шевелюру:

– Вечером, как всегда, закрыл кабинет на ключ и отправился в военное собрание. Сферин холостяк. Поужинал, почитал газеты, сыграл партию на бильярде…

– С кем беседовал, что сказал?

– Поручик саперного батальона Трусколявский собирается поступать в академию и постоянно одолевает Сферина вопросами. В тот вечер тоже приставал. Другие так, перебросились парой фраз…

– Трусколявский поляк?

– Да, звать Цезарь Францевич. Но он безукоризненного поведения, честный офицер.

Лыков тоже стал чесать затылок, потом отдернул руку. Грундуль их всех заразил!

– Домой, как я понимаю, Аристарх Павлович не пришел?

– Пришел, переоделся в статское и ушел. А после туда проникли неизвестные, переворошили бумаги. То, что я собрал, видимо, только часть.

– Сферин носил домой секретные документы?!

– Нет, с этим у нас строго. Старший адъютант – ответственный человек. Дома хранилась личная переписка, черновики лекций, которые он читал в собрании. Взгляни, все тут.

Алексей Николаевич раскрыл папку, отложил то, что подсовывал ему Продан, а взялся за простенький замызганный блокнот.

– Так…

Очень тщательно, просматривая каждую запись, сыщик пролистал блокнот. Наконец он ткнул в одно место:

– Что это значит?

Игорь Алексеевич зачитал:

– «Купон два руб. тридцать семь коп.». Ну, видимо, какой-то купон. И указана его доходность.

– Сферин имел доходные бумаги?

– Какие доходные бумаги могут быть у русского офицера? – фыркнул подполковник. – Все мы, за редким исключением, живем жалованьем.

– Ты проверял? – жестко спросил сыщик.

– Нет. Я и внимания не обратил.

– Немедля проверить!

– Хорошо. Только объясни мне, что это нам даст? Ты подозреваешь Аристарха Павловича?

– Эх, а еще контрразведчик. Любая запись карандашом, на бегу сделанная, может стать ключом к разгадке. А тут такой необычный купон.

– Чего необычного? – набычился подполковник.

– Доходность странная: два рубля тридцать семь копеек. Ни то ни се. Я, в отличие от русского офицерства, имею процентные бумаги. И потому знаю, что обычно профит назначают круглыми цифрами. Два рубля десять копеек меня бы не удивили. А тридцать семь…

Лыков перебрал остальные бумаги, но ничего интересного не нашел. И потому опять вцепился в блокнот.

– Определенно, тут что-то есть. Мы хотели изобразить липовую улику, но в этой записи спрятана настоящая зацепка.

Продан сидел и молча наблюдал за действиями приятеля. Потом сказал:

– Я считаю тебя очень хорошим сыщиком…

– Ну спасибо! Сообщи об этом моему начальству, пусть произведут меня в действительные статские советники.

– …очень хорошим. И потому надеюсь. Надеюсь, что ты совершишь чудо, кульбит, фокус, назови как угодно. Но совершишь. И отыщешь Аристарха Павловича живым. Он же не просто так пропал, не к бабе подался. Пятый день уже. Его выкрали шпионы. И сейчас допрашивают, что ему известно об их делах. Может, даже мучают. А может, уже и убили.

В комнате повисла тревожная тишина. Алексей Николаевич замахал руками:

– Погоди хоронить человека. Найду я капитана, рано или поздно найду.

– Лучше не поздно.

Сыщик взялся за дело. Сначала он вытребовал «Биржевые ведомости». Просмотрел колонки с доходными бумагами и сказал:

– Вот они.

Продан склонился и прочитал, куда ткнул пальцем Лыков:

– «Облигации Товарищества Лодзинской ткацкой мануфактуры. Эмиссия тысяча девятьсот девятого года, номинальная цена – сто рублей, квартальный доход – два рубля тридцать семь копеек». Ну, возможно, они. А может, и нет.

– Других бумаг с таким доходом я не нашел. Одной газеты мало, нужно поискать в других источниках. Я немедленно дам телеграмму в департамент, там есть такой Анисимов, он разузнает точно.

– Объясни, почему ты так вцепился в эту запись, – потребовал контрразведчик. – Неужели только лишь из-за странного профита?

– Потому что больше не во что – это первое. И запись свежая, сделана незадолго до того, как Аристарх Павлович пропал, – это второе. Что-то его заинтересовало в связи с лодзинской облигацией. Ты знаешь, чем капитан занимался в последнее время. И кстати, скажи: те два австрийских агента, которых мы взяли на кладбище, признались?

– Нет, оба молчат. Твердые ребята, не удается их расколоть. И улик для полноценного обвинения маловато.

– То есть Сферин продолжал дознание по этому делу?

– Да, ему поручили найти новые доказательства.

– Ага. Он искал и наткнулся на странный купон. Ты вот что, высокоблагородие, займись-ка тоже делом. А именно изучи местные газеты – не мелькает ли там наша облигация. Смотри объявления: или предлагают к погашению, или продают, или кто-то нашел на улице и ищет хозяина.

Продан задумался:

– Полагаешь, это пароль?

– Или сигнал. Еще просмотри арестованную корреспонденцию тех двух агентов – не мелькал ли в их бумагах такой купон.

– Слушаюсь, ваше высокородие!

– А я пойду еще раз обыщу квартиру капитана. Не верю, что вы ее хорошо осмотрели. Где он живет?

Игорь Алексеевич погрустнел на глазах:

– Может, уже и не живет…

– Не кисни, а скажи адрес.

– Козловская гора, дом Азанчевской.

Приятели расстались до вечера. В начале шестого Алексей Николаевич пришел в штаб корпуса. Продан уже ждал его в своей комнатушке. Завидев, вскочил и шлепнул на стол газету:

– Ну, ты сыщик! С заглавной буквы «С».

– ??

Игорь Алексеевич чуть не в пояс согнулся:

– Оказался прав в обеих своих догадках. Записи Огонь-Догановского, того самого, с железной дороги, содержат аналогичную пометку про рубли с копейками. А в «Смоленском вестнике» накануне ареста на кладбище было помещено вот такое объявление.

И подполковник указал на короткое сообщение: «Найден купон ценой два рубля тридцать семь копеек. Потерявшему обращаться по адресу Малая Энгельгардтовская, напротив Шеиновой башни».

– Сигнал к встрече, – уверенно заявил подполковник.

– Ты выяснил, чей это адрес?

– Не успел, – виновато развел руками Продан. – Времени не хватило. Потом, лучше наводить справки негласно.

– В сыскном отделении, где сидит предатель?

– Думаешь, он там, а не в канцелярии полицейского управления?

– Там, сволочь. Слишком быстро этот человек узнавал детали дознания. Письмоводитель из канцелярии так бы не смог.

Игорь Алексеевич посмотрел на товарища, как смотрят дети в цирке на фокусника:

– Может, и имя назовешь?

Статский советник ответил не задумываясь:

– Назову! Самый неприятный там человек – городовой Лягушкин. Всегда он мне не нравился.

– Не нравился, и только?

– Нет, не только. Цепочка от часов у него золотая. На какие шиши? Он ее прячет, но я видел кончик и запомнил.

– Наградные получил, – предположил ради спора подполковник.

– Тут амбиция. Вот увидишь: сегодня с поличным мы схватим именно его. На облаву Лягушкин не пойдет, вызовется сидеть на телефоне. Когда узнает про «улику».

– Да, – спохватился контрразведчик, – пора идти в городское управление пускать слух! А то скоро уже вечер.

Дальше они разыграли спектакль как по нотам. Явились с таинственными и важными лицами в приемную, заперлись у фон Вернера и вскоре вызвали туда Грундуля. Тот сообразно роли вышел от полицмейстера с маленьким свертком и шепотом сообщил секретарю:

– Во дела! Господин Лыков обыскал квартиру пропавшего капитана и такое нашел, что все дознание с ног на голову… Сыщик от Бога! Теперь мы всех злодеев быстро поймаем.

То же самое он повторил в комнате сыскного отделения, когда собрал весь его личный состав. Руга в это же время распространял слух о необычайно важной находке по управлению и Первой части. Не забывая дополнить, что улика у Грундуля.

На глазах у всего кадра Владимир Иванович запер сверток в своем столе. После чего объявил:

– Нынче вечером идем облавой на Поперечно-Моховую улицу. Приказ господина полицмейстера.

– А что там делать? – удивился Корнильев.

– Вот у начальства и спросишь, – отрезал коллежский регистратор. – Ну, кто желает остаться на эриксоне?

Сразу несколько человек начали канючить – никому не хотелось ночью шарахаться по Заднепровью. Но громче всех кричал причисленный к сыскному отделению городовой Лягушкин. Про боль в самом нутре, про невозможность ходить и упадок нервов. Он и победил в споре.

– Ладно, Лягушкин, оставайся, – приказал Грундуль. – Но в следующий раз учти: я все помню! Продолжишь волынить – вернешься в участок, будешь день и ночь на посту кемарить.

Когда стало темнеть, сыскные гурьбой вышли на двор. Дежурный сопроводил их до гимназии и вернулся обратно. За это время Руга успел забежать в кабинет начальника отделения и спрятаться там за портьеру.

Для титулярного советника потянулись трудные часы ожидания. Он не умел, как бывший пластун Лыков, долго стоять без движения. К тому же ему хотелось чихать и кашлять, чесался нос, и зудела спина. А тут еще городовой дважды заходил в кабинет и рылся в бумагах на столе начальника отделения.

Наконец Руга услышал, как дежурный запер входную дверь изнутри. Началось! Владимир Эдуардович вылез из укрытия и припал к замочной скважине. В полной темноте предатель на ощупь ковырялся в замке стола Грундуля. Кое-как открыл его, стал шарить внутри. Чертыхнулся, зажег огарок, при его свете отыскал нужный сверток, раскрыл и поднес к глазам. На листе бумаги было написано крупными печатными буквами: «ТЫ ДУРАК».

В эту секунду титулярный советник щелкнул выключателем. Яркий свет застал Лягушкина врасплох, он дернулся и выронил «улику». Помощник полицмейстера навел на него «наган» и взвел курок:

– Замри, иуда. А то выстрелю, и мне за это крест дадут. Владимирский!

Наступила тишина, и вдруг Лягушкин заплакал:

– Не губите…

Вместо ответа Руга пальнул в потолок. На выстрел сбежались перепуганные соседи. Когда спустя минуту Лыков с Проданом явились в сыскное отделение, предатель сидел на стуле и по-детски безутешно рыдал.

Статский советник взял его за ворот и спросил стальным голосом:

– Кому ты должен был передать секретные сведения?

Тот поднялся, вытер мокрое лицо рукавом и доложил:

– Депо шляп Кунина напротив Окружного суда, приказчица Анна Клуженштейн.

В этот момент в комнату ввалились остальные чины отделения во главе с Грундулем. Владимир Иванович услышал фразу и все понял. Грозно поводя усами, он подошел к подчиненному и с размаху дал ему в зубы…

Всю ночь полицейские были заняты незаметной чужому глазу работой. Первым делом обыскали комнату, что Лягушкин снимал у обывателя на Клинке – так называли смоляне поворот с Молоховской площади на Рославльское шоссе. За иконой нашли полторы тысячи рублей, два серебряных папиросника и австрийский альбом с порнографическими фотографиями… Начальника паспортного стола подняли с постели и заставили дать справку на шляпную приказчицу и на дом напротив Шеиновой башни. Выяснилось, что женщина служит в магазине третий год, числится замужем, только муж появляется в Смоленске редко. Большую часть времени Франц Клуженштейн проживает в имении Морево наследников Герна. Успешная экономия занимала площадь почти полторы тысячи десятин земли, на которых арендаторы вели пятипольные севообороты с улучшенным зерновым хозяйством. В имении разводили шампанскую рожь, французский овес, четырехрядный ячмень, красный клевер и картофель «император Рихтер». Также имелись молочное стадо в сто голов лучших швейцарских пород, сыроварня и молочный завод.

Глянув на карту, Лыков сразу обратил внимание контрразведчика на местоположение экономии. Всего десять верст от моста через Днепр Данково-Смоленской дороги! А между имением и мостом – деревня Чуй, выселок у которой купили шпионы через оценщика Зараковского. Он же резидент Людвиг… Алексей Николаевич поднял указательный палец и сказал со значением:

– Капитана Сферина прячут там.

Военные не стали откладывать дело в долгий ящик. К паровозу прицепили вагон, в который набились: Лыков, Продан, Руга, смоленский уездный исправник коллежский советник Подлуцкий и еще взвод солдат Третьего пехотного Нарвского генерал-фельдмаршала князя Михаила Голицына полка. Десант сошел на станции Конец, где уже ждали местные крестьяне с подводами.

Через два часа экономия была окружена, всех ее работников бесцеремонно согнали в здание конторы. Кто противился, того подгоняли прикладом. Подполковник Продан с шашкой и револьвером на портупее выглядел очень воинственно. Он жестко осадил ухоженного поляка, управляющего имением. Тот пробовал спорить и требовал разрешительные бумаги.

– Молчать! Где капитан Сферин?

– Идите прочь, я не знаю никакого капитана, – высокомерно ответил пан.

– Слушай, дрянцо с пыльцой, – тихим голосом начал подполковник, – или ты мне его сейчас отдашь. Быстро. Или я сам его отыщу, но уж тогда бере-гись.

– Пошел вон, – так же тихо ответил поляк.

Его увели и посадили в сыроварне под замок. Лыков с Проданом начали допрашивать служащих, стараясь угадать, кто быстрее расколется. Через десять минут они уже знали, что пленник сидит на дальней мызе. Его допрашивают каждый день, морят голодом, а воды дают в обрез, только чтобы не помер…

Сыщик с контрразведчиком помчались к мызе со всех ног. Караульщик пленника увидел облаву и успел улизнуть. Статский советник рывком выдернул пробой, распахнул дверь и крикнул:

– Аристарх Павлович, выходите!

В ответ раздался слабый, но веселый голос:

– Ну наконец-то. Заждался я, Алексей Николаич! У вас с собой пожрать ничего нет?

Вечером Сферин сидел в кабинете командира корпуса и рассказывал о своем приключении. Слушателями выступали Лыков с Проданом, Алексеев и начальник штаба корпуса генерал-майор Пестич. Капитана побрили, отмыли и накормили, но все равно ввалившиеся щеки делали его похожим на узника замка Иф.

Аристарх Павлович поведал, как угодил в плен. Он разгадал уловку с объявлением и навестил дом на Малой Энгельгардтовской. Для визита капитан нарядился коммивояжером швейных машин «Зингер». Но оказалось, что шпионы знали его в лицо. Хозяин квартиры кликнул двух дюжих молодцов, они связали офицера и усыпили хлороформом. В бессознательном виде Сферина доставили в экономию и четыре дня допрашивали, стращая каленым железом и моря голодом.

Операция по вызволению пленника ставила крест на австрийской запасной агентурной организации в Смоленске. Арестованные в Морево рядовые агенты дали показания. Гауптвахта смоленского гарнизона не смогла вместить всех арестованных – их набралось больше полусотни. Ячейки в Ельне, Вязьме и Гжатске тоже провалились. Продан ходил гоголем и готовил место для ордена.

А статский советник поехал домой. Провожать его на вокзал пришли контрразведчики вместе с Ругой. Они выпили в вокзальном буфете весь коньяк. Захмелевший Лыков с трудом забрался в вагон. Звякнул колокол на перроне, зашипел паровоз. В окне виднелись Успенский собор и башни кремля. Алексей Николаевич помахал им рукой:

– Прощайте!

Эпилог

Начальники Лыкова все кончили плохо. Маклакова и Белецкого расстреляли публично 5 сентября 1918 года в Петровском парке, в первый же день красного террора. Перед этим их из Петрограда в числе других заложников привезли в Москву. Очевидцы утверждали, что перед самой казнью Степан Петрович якобы ударился в отчаянный и безнадежный побег. Но китайцы его догнали и прикладами возвратили к стенке… По некоторым сведениям, Маклаков мог спастись. С разрешения властей он лечился в частной клинике Конасевича в Питере и мог бежать оттуда: больного караулили формально. И даже сбежал. Но не захотел подводить врачей, которые выступали гарантами того, что бывший министр не скроется, и вернулся в клинику. Если это правда (а теперь уже трудно отделить правду от вымысла), то это делает Николаю Алексеевичу честь. Знал, что погибнет, но не подставил вместо себя других.

Дольше всех на свободе провел Джунковский. Советская власть оценила заслуги человека, разрушившего политический сыск в армии, ликвидировавшего охранные отделения и заставившего экстрапровокатора Малиновского покинуть Государственную думу. Он даже получил пенсию как лояльный офицер. Но потом все-таки попал в жернова и сменил несколько тюрем. В 1921 году Джунковского освободили. Он зарабатывал на жизнь как церковный сторож и писал мемуары. Существует легенда, что бывший шеф жандармов тайно консультировал Дзержинского и Артузова, когда те плодили провокаторские антисоветские организации типа «Треста» и «Синдиката». Не понимаю, чему этот дилетант в белой свитской шапке мог научить столь умелых и прожженных людей. Разве что тому, как не надо делать. Закончил Владимир Федорович все той же стенкой, его расстреляли 21 февраля 1938 года на Бутовском полигоне.

Кобеко умер в Смоленске в ноябре 1914 года от воспаления легких. За две недели до этого он был отставлен от должности смоленского губернатора по требованию Главного начальника санитарной и эвакуационной части принца А. П. Ольденбургского. Принц, известный своим вздорным характером, обвинил Дмитрия Дмитриевича в «нераспорядительности к больным и пленным туркам». Психопат и неврастеник сломал много судеб. Кобеко пытался защитить свое честное имя, ездил в столицу, но ничего не добился. На обратной дороге простудился и скоропостижно умер, оболганный.

Польша по итогам Первой мировой войны обрела желанную независимость. Белорусские земли были кое-как поделены между ней и Россией. Смоленск на два десятилетия опять сделался приграничным городом.

Крепость Осовец вошла в историю: ее героическая оборона стала гордостью русской армии. Особенно если учесть эпизоды обратного… Самая крупная и сильная крепость – Новогеоргиевская – сдалась германцам всего через четыре дня после того, как они открыли по ней огонь. Комендант, генерал от кавалерии Н. П. Бобырь, сбежал к противнику! И оттуда отдал приказ о капитуляции. Врагу практически без боя достались 1204 орудия и миллион снарядов. Гарнизон численностью 83 000 штыков послушно сложил оружие.

Ковенская крепость продержалась десять дней и тоже сдалась. Ее комендант, генерал от кавалерии В. Н. Григорьев, сбежал в тыл – но хотя бы к своим, а не к немцам. Был арестован и получил за измену пятнадцать лет каторги, которую, разумеется, не успел отбыть – империя пала.

Осовец, самая маленькая и слабая из приграничных крепостей, сражалась за троих. Первый предварительный штурм в сентябре 1914 года был отбит сравнительно легко. Генерал-лейтенант Шульман получил за это Георгиевский крест и убыл к новой должности. Его заместил генерал-майор Николай Александрович Бржозовский, храбрый и волевой человек. Именно он стал душой обороны крепости, когда немцы взялись за нее всерьез.

В феврале-марте 1915 года они неоднократно атаковали русские укрепления, бомбили с воздуха, сутками обстреливали из тяжелых орудий. Все попытки были отбиты с большими потерями для неприятеля. Передохнув и собрав силы, враг начал третий штурм. Он продолжался почти два месяца, с июля по август того же года. Защитники Осовца выдержали и его. Выдержали и газовую атаку 24 июля, когда вся листва в крепости пожелтела, орудия покрылись окислом, а часть защитников погибла, часть получила сильные отравления. Именно тогда состоялась знаменитая «атака мертвецов», когда остатки 13-й роты 226-го пехотного Землянского полка под командой подпоручика В. К. Котлинского, погибшего в той атаке, штыками отбили германскую пехоту.

Лишь после Горлицкого прорыва, когда началось общее стратегическое отступление русских армий из Галиции и Польши, храбрый гарнизон по приказу командования оставил крепость Осовец. И как это разнилось с поведением русских полков в Новогеоргиевской и Ковенской крепостях… И там, и там воевали генералы и офицеры, которые учились в одних академиях, служили по общим для всех уставам, прошли единую военную школу. Однако 83 000 человек, давших присягу, выполнили изменнический приказ сбежавшего к врагу командира и без сопротивления сдались в плен. Люди хотели жить, их можно понять. И они охотно спаслись, когда кто-то взял за них ответственность на себя. Как адмирал Небогатов в Цусимском проливе. Была команда – и дисциплинированный офицер ее выполнил. Хотя Бобырь отдавал команду уже из германского плена, куда сбежал со страху, и по правилам всех армий мира такой приказ не подлежит исполнению.

Это, возможно, самая большая загадка войны. Почему одни люди при угрозе смерти отступают, бегут, сдаются, малодушничают. И если есть лазейка даже в виде незаконного приказа, они ею пользуются. А другие в той же ситуации почти неизбежной гибели стоят до конца, стреляют, стараясь поразить как можно больше врагов. И уже понимают, что умрут, а все равно не бросают оружие и не поднимают руки вверх.

Не знаю.

Сноски

1

Лемберг – название столицы Галиции – города Львова в Австро-Венгрии. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Эвиденцбюро – австрийская разведка и контрразведка.

3

Огенквар – отдел генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба, русская военная разведка.

4

Королевство Галиции и Лодомерии с Великим княжеством Краковским (Малой Польшей) и княжествами Освенцим и Затор – название коронных земель Австрийской монархии после раздела Речи Посполитой в 1772 году.

5

Переходное – демисезонное.

6

Арестованного в марте 1913 года во Львове за шпионаж русского подпоручика Яцевича через три месяца обменяли на обер-лейтенанта австрийской армии Валолоха, попавшегося русской контрразведке.

7

Кавярня – кофейня.

8

Ирредентизм – в XIX – начале XX века движение по объединению народа, разобщенного по разным государствам, в одно национальное государство.

9

Ландвер – запас регулярной армии в Австрии и Германии.

10

Австро-Венгрия как двуединая монархия делилась на Цислейтанию (австрийские коронные земли) и Транслейтанию (венгерские коронные земли).

11

Острый Меч – прозвище начальника Эвиденцбюро полковника Августа Урбанского фон Остерлица в русской военной разведке.

12

Отправительная – передающая.

13

Сыгнивка – еврейский квартал во Львове.

14

См. книгу «Паутина».

15

ПОО – Петербургское охранное отделение.

16

Горчишник – хулиган.

17

См. книгу «Взаперти».

18

ПСП – Петербургская сыскная полиция.

19

Жевешка – женщина-врач (разг.).

20

Махер – делец.

21

См. книгу «По остывшим следам».

22

Согласно ст. 1585 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, уличенному в прелюбодеянии супругу по жалобе другой стороны назначалось тюремное заключение на срок от 4 до 8 месяцев с последующим церковным покаянием.

23

См. книгу «Паутина».

24

Там находилась губернская тюрьма с камерами для подследственных.

25

Впоследствии, 5 марта 1914 года, городовой Майдин был уволен из полиции за пьянство.

26

«Демон» – сотрудник полиции, внедренный в преступную среду.

27

Саврас – бабник.

28

КРО – контрразведывательное отделение.

29

ГЖУ – губернское жандармское управление.

30

Имеется в виду 2 аршина 13 вершков, то есть 2 метра. Тогда часто указывали рост сверх 2 аршинов, не упоминая их.

31

Имеется в виду Смоленская резервная бригада.

32

Блатер-каин – скупщик краденого, барыга.

33

Староство – административно-территориальная единица в Речи Посполитой.

34

Слуцкий пояс – элемент костюма шляхтича.

35

Губернии Северо-Западного края: Виленская, Ковенская, Гродненская, Минская, Могилевская и Витебская.

36

Секретный дом – подпольный бордель.

37

Паратый – быстрый.

38

См. книги «Кубанский огонь» и «Фартовый город».

39

Лычный – сплетенный из лыка.

40

Выписка – покупка арестантами в лавке разрешенной провизии на заработанные средства.

41

Большая – тысяча (жарг.).

42

Капорник – доносчик.

43

Каторжники носили кандалы лишь первое время, когда находились в отряде испытуемых.

44

Родилка – хлебный суррогат, который крестьяне западных губерний от бедности часто ели вместо хлеба. В рожь добавляли жмых, отруби, ячмень и картофель. Мука такой родилки не очищалась и не отсеивалась, зерно не отвеивалось.

45

См. книгу «Выстрел на Большой Морской».

46

Насов – верхняя одежда с низким воротом, в талию; насов носили в западных губерниях вместо сюртука.

47

Барантач – то же, что басмач: разбойник и похититель скота.

48

См. книгу «Туркестан».

49

Имеется в виду командир Тринадцатого армейского корпуса генерал-лейтенант М. В. Алексеев.

50

Магдебургское право – средневековая система городского права, закреплявшая независимость городов от феодалов.

51

Орлы были на гербах всех трех империй, которые разделили Польшу: Германской, Австро-Венгерской и Российской.

52

От можа до можа – от моря до моря (польск.). Поляки считали необходимым вернуться к прежним границам Речи Посполитой, когда ее владения простирались от Балтийского моря до Черного.

53

Лазня – баня.

54

Союзник – член Союза русского народа, черносотенец.

55

См. книгу «Восьмое делопроизводство».

56

12,3 кг.

57

По итогам проверки арестованный, называвший себя сначала бароном де Мерни, а потом минусинским мещанином Патылициным, оказался известным мошенником Алфеевым, сыном саратовского дьякона, обвиняемым, помимо всего прочего, еще и в краже лошадей, и в двоеженстве.

58

Смотровой отчет – отчет по результатам смотра войск.

59

См. книгу «На краю».

60

Кывняровый насов – балахон с широкими полами, не сужающийся в талии; такой носили в западных губерниях.

61

Легумата – откидная койка в камере (жарг.).

62

Моченцовый лен-сырец вымачивался в специальных мочальнях, стланцевый – выстилался на лугах, где он вымачивался росой.

63

Клише – здесь: негатив.

64

Гласис – пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости, возводилась для улучшения условий обстрела атакующего противника.

65

Крепостная артиллерия в отличие от прочей делилась не на батареи и бригады, а на батальоны и полки.

66

122 мм.

67

Гониометр – угломер для навесной стрельбы с закрытых позиций.

68

Уездный воинский начальник – аналог нынешнего районного военного комиссара.

69

Обремизить – поставить в невыгодное положение, лишить.

70

ЖПУЖД – жандармское полицейское управление железных дорог.

71

Павел Лыков-Нефедьев ошибался. Агент «Р» в августе 1914 года передал русской разведке последнее донесение и сообщил, что больше сотрудничать не будет – война! К. К. Звонарев в книге «Агентурная разведка» сообщает, что Огенквар имел в австрийской армии четырех агентов в больших чинах. Полковников Редля и Яндржека австрийская контрразведка разоблачила, но еще два «крота» уцелели и спокойно доживали свой век в Австрии. «Р» был одним из них.

72

Сс – статский советник.

Content

Николай Свечин
В отсутствие начальства

Глава 1. Бегство из Лемберга

Глава 2. Тихий апрель

Глава 3. В отсутствие начальства

Глава 4. Повторное дознание

Глава 5. По следу убийц

Глава 6. Земельный вопрос

Глава 7. Федот, да не тот!

Глава 8. Разыскные действия, день рождения государя и прочее

Глава 9. Прозрение

Глава 10. Возвращение домой отменяется

Глава 11. В крепости Осовец

Глава 12. Завершение дел

Глава 13. Происшествие с Генерального штаба капитаном Сфериным

Эпилог

Сноски