Светлана Бардина

Это бред! Можно ли осмыслить безумие?

© Светлана Бардина, текст

© ООО «Издательство АСТ»

Введение

Психические расстройства интересуют далеко не только психиатров – о них говорят социологи, антропологи, философы, правозащитники, социальные работники, чиновники, писатели и сами пациенты. Все они имеют совершенно разные представления о том, что такое психическое расстройство: антрополог видит в нем проявление базовых традиций изучаемой культуры, а философ-экзистенциалист – изменение способа существования человека в мире. В обыденном языке тоже сочетаются самые разнообразные представления о психической болезни: от «неполадок в голове» до «угрозы обществу». Язык официальной медицины, обыденный язык, языки социальных наук и философских теорий и, наконец, язык самих пациентов, – каждый из них описывает психическое расстройство с той или иной стороны.

В число тех, кто имеет свое видение психической болезни, входят и философы. Лучше понять саму идею постичь смысл психического расстройства с помощью философии позволяет следующая история. В статье «Каузальные и „понятные“ связи между жизненной ситуацией и психозом при dementia praecox (шизофрении)» Карл Ясперс дает жизнеописание одного пациента. В начале развития заболевания молодой человек сильно увлекся размышлениями над философскими вопросами (особенно ему импонировал Эдмунд Гуссерль) и понял, что не может работать «прежде, чем для него все станет ясным в философском отношении»[1]. Дальнейшее течение болезни сопровождалось изменением философских взглядов, разочарованием в Гуссерле и переходом на позицию скептицизма. Вот как выглядела система его взглядов на тот момент, когда он уже пребывал в госпитале. «Он довел свое сомнение при случае до логического конца: „я не могу утверждать истину ни одного предложения, даже этого предложения, я не могу утверждать ничего, не имеет смысла разговаривать со мной, я сам совершаю бессмыслицу, если я думаю для чего-то другого, а не для сиюминутного удовольствия“. Его друзья, хотя и находили такую позицию неопровержимой и логичной, считали, однако, что ее реализация возможна только в сумасшедшем доме. При этих словах больной внезапно вспоминает, где он находится, и смущенно говорит: „Ах, я ведь в сумасшедшем доме“»[2].

Суть этой истории не только в том, что шизофреник может с интересом читать философские труды, и не в том, что философы и психически больные иногда задаются схожими вопросами. Этот случай наглядно иллюстрирует, что в психическом расстройстве есть содержание, которое может даже иногда производить впечатление «неопровержимых и логичных» мыслей. Можно ли исследовать и осмыслить это содержание? Психиатрия отвечает на этот вопрос отрицательно. Между тем в философии не раз предпринимались попытки найти средства, которые позволили бы говорить о смысловом пласте психической болезни.

В конце прошлого века возникло движение, которое получило название «философия психиатрии» (philosophy of psychiatry). В этом движении провозглашалась[3] необходимость совместной работы философов и психиатров. В основу идеи совместной работы легла метафора «улицы с двухсторонним движением»[4], на которой найдется место и философским, и психиатрическим траекториям мысли.

Сама идея, что возможно знание о психической болезни, которое непосредственно связано с клинической работой, но в то же время остается философским, звучит весьма необычно. Но если такая идея может быть реализована, это означает, что само содержание психического расстройства, которое остается за рамками психиатрического объяснения, может быть осмыслено и исследовано. В этой книге мы попробуем ответить на вопрос, насколько успешной оказалась философия психиатрии и какое новое знание о психических расстройствах удается получить в результате философских исследований.

Глава 1

Философия и психиатрия: история взаимного интереса

Безумие и безумцы в классической философии

Психические расстройства существовали задолго до того, как возникла психиатрия. Слово «психиатрия» появляется в XIX веке; самостоятельной дисциплиной психиатрия стала не ранее XVIII века[5]. Однако с определенными оговорками можно говорить о существовании «психиатрии» и «терапии душевных болезней», начиная с намного более древних времен.

Психиатр и историк Юрий Каннабих находит упоминания о психической болезни и об аналогах современной терапии уже в библейском тексте. В Книге Царств есть следующий фрагмент: «А от Саула отступил Дух Господень, и возмущал его злой дух от Господа. И сказали слуги Сауловы ему: вот, злой дух от Бога возмущает тебя; пусть господин наш прикажет слугам своим, которые пред тобою, поискать человека, искусного в игре на гуслях, и когда придет на тебя злой дух от Бога, то он, играя рукою своею, будет успокаивать тебя. ‹…› И когда дух от Бога бывал на Сауле, то Давид, взяв гусли, играл, – и отраднее и лучше становилось Саулу, и дух злой отступал от него»[6]. Каннабих интерпретирует эту историю так: «Когда, приблизительно за 2000 лет до нашей эры, царь Саул болел какими-то депрессивными приступами, – библейский летописец с полной уверенностью определил их причины: бог покинул царя, и тогда злой дух вселился в него. Кем-то, однако, была предложена наиболее действительная терапия: посылали за молодым человеком Давидом, который должен был играть на струнном инструменте и петь мелодичные песни, которые он сам слагал»[7].

Понятно, что мы не можем с достоверностью говорить о «депрессивных приступах» библейского героя и о том, что игра Давида на гуслях была «действенной терапией». Тем не менее, первое знание о психической болезни и первые практики лечения действительно возникли очень рано, в так называемый допсихиатрический период. Тогда же появились и первые «теории» того, чем является психическая болезнь (например, результатом воздействия злого духа, как в приведенном примере). И уже в этот «допсихиатрический» период философия играла важную роль в объяснении психических расстройств.

Это связано с общими закономерностями развития психиатрической мысли. Бил Фулфорд утверждает[8], что на протяжении всей истории описания и исследования психической болезни выделялись два основных полюса. Один из них – «ценностное» рассмотрение психической болезни, через призму ценностей и мировоззрения, другой – «фактическое», с позиции нарушения функционирования человеческого организма. «Ценностный» подход объясняет психическую болезнь комплексно, используя психологические и даже метафизические объяснения, «фактический» фиксируется на нарушениях органического характера. Фулфорд полагает, что в любую эпоху мы можем найти теории психической болезни, которые принадлежат как первому, так и второму направлению. Концепции психической болезни, принадлежащие «ценностному» подходу, часто основывались на идеях философов соответствующей эпохи.

Первая философская модель психической болезни (по крайней мере, в европейской культуре) возникла в античной медицине. Именно в этот период начали формироваться связные системы представлений о расстройствах психики. По словам Беннетта Симона, «терминология, категории и ключевые способы рассуждения о сознании и о нарушениях психики, которые развивались в античной Греции, наложили несмываемый отпечаток на всю последующую мысль о душевной болезни»[9]. В античной мысли одновременно существовали три различные модели психики и душевной болезни: поэтическая, философская и медицинская (на практике лечение осуществлялось иногда исходя из всех трех моделей сразу). Две модели из трех, «поэтическая» и «философская», активно заимствовали философские идеи.

«Поэтическая» модель была основана на предпосылке, что психика (душа) подвержена влияниям извне, прежде всего, божественным. Эта теория «подтверждалась» отсылками к героям трагедий, которые испытывали необычные душевные состояния, инспирированные божественными силами. В «Илиаде» Агамемнон говорит, что эринии сделали его безумным, в «Одиссее» Елена аналогично утверждает, что безумием ее «наградила» Афродита[10]. Такое объяснение было достаточно наглядным; поэтому в медицинской литературе вплоть до эпохи Возрождения упоминались герои античных трагедий, сведенные с ума богами.

«Философская» модель психической болезни представлена, например, в сочинениях Платона. Платон создал концепцию безумия как слабости психики[11]. Душа понималась им как разделенная на части (разумная, яростная, страстная), а безумие возникало как результат доминирования низших частей. Таким образом, лечение должно было состоять в исправлении этого дисбаланса. Для этого следовало, с одной стороны, соблюдать диету и выполнять телесные упражнения, а с другой – посвящать время обучению.

Другой пример «философской» концепции психического расстройства в античности – теория стоиков, согласно которой душевные болезни – это расстройства суждения. С точки зрения Цицерона, здоровье души, как и здоровье тела, заключается в гармонии. Для тела гармония заключается в правильном сочетании и взаимодействии частей организма, а для души – в правильном согласовании суждений и отсутствии нездоровых страстей[12]. Цицерон писал, что существуют три возможных добродетельных, здоровых страсти души: радость (gaudium), желание (voluntas) и предосторожность (cautio). Все прочие страсти можно назвать отклонениями или расстройствами, в частности наслаждение (laetitia), вожделение (libido), страдание (aegritudo), и страх (metus). Нездорово в этих чувствах то, что они волнуют душу куда сильнее, чем здоровые. Эти нездоровые страсти (расстройства) могут становиться причиной острых заболеваний, а те, в свою очередь, – хронических. Например, жажда денег (вожделение) может привести к острой скупости, а та – превратиться в хроническое состояние души. Таким образом, причиной психических расстройств являются неправильные, нездоровые, слишком сильные страсти.

Исходя из этого, Цицерон сформулировал следующее правило: «чтобы избавиться от несчастий, нужно исцелиться душой, а этого нельзя достичь без философии»[13]. Знаменитые стоические призывы к невозмутимости (ataraxia) и бесстрастию (apatheia) можно понимать как конечную цель терапии, которую осуществляет сам человек либо его учитель. Вырабатывались даже некоторые практические приемы «терапии» (постепенность в избавлении от страданий, обсуждение со страдающим человеком как судьбы в целом, так и конкретных обстоятельств его жизни и т. п.).

Мы видим, что в тот период, когда формировались основные понятия, модели и представления о психической болезни, «ценностный» подход играл значимую роль; концепции психической болезни того времени были основаны на философских идеях. При этом такие «метафизические» модели совершенно естественно сочетались с представлениями античных медиков, что психическое расстройство – это органическое нарушение.

Сосуществование «ценностного» и «фактического» подхода в объяснении психической болезни было характерно не только для античности. В Средние века «ценностный» подход был представлен христианской мыслью, для которой безумие было проявлением одержимости. В эту эпоху «ценностный» подход апеллировал не к философии, а к религиозному знанию. Христианские модели объяснения психической болезни были распространены и в эпоху Возрождения. В XIX веке отдельные философские идеи вновь начинают влиять на теории, объясняющие психические расстройства. В наибольшей степени это влияние нашло свое отражение в немецкой психиатрической мысли (Иоганн Христиан Рейль, Иоганн Хайнрот и др.), на которую повлияли работы Иммануила Канта и Фридриха Шеллинга[14]. Однако это не означает, что до возникновения немецкой романтической психиатрии философы не интересовались темами, имеющими отношения к душевным болезням.

В ту эпоху, когда философы не исследовали подробно вопрос о природе психической патологии, они, тем не менее, проявляли большой интерес к тематике сумасшествия. В большей части философских работ, написанных до XX века, в которых упоминалось безумие, авторы не задавались вопросом, что такое «безумие» или «безумец» и не пытались предложить теорию психической болезни. Но философы использовали фигуру сумасшедшего, чтобы показать противоположность рационально рассуждающему субъекту.

В XI веке Ансельм доказывает существование Бога, апеллируя к библейской фразе: «сказал безумец в сердце своём: нет Бога». Ансельм рассуждает так: «конечно, этот же самый безумец, слыша, как я говорю: „Нечто, больше чего нельзя ничего себе представить“, – понимает то, что слышит; а то, что он понимает, есть в его уме (in intellectu), даже если он не имеет в виду, что такая вещь существует (si nоn intelligat illud esse)»[15]. Воспроизводя «ход рассуждений» безумца и анализируя смысл его высказывания, Ансельм, очевидно, предполагает, что на его мышление распространяются простые законы: он не может не понимать значения выражения «нечто, больше чего нельзя ничего себе представить». В то же время этот персонаж безумен, а потому может допустить ошибку в более сложном рассуждении: он не осознает, что то, больше чего нельзя ничего себе представить, должно существовать не только в уме, но и в действительности.

Безумец в этом рассуждении – очень важная фигура. С одной стороны, существуют вещи, которые понимает даже безумец. Фигура сумасшедшего выступает своеобразным гарантом истинности: то, что понимает даже безумный, с необходимостью очевидно. С другой стороны, сумасшедший может допустить логическую ошибку, которую должен прояснить рациональный субъект.

В философии Нового времени мы вновь находим примеры противопоставления безумца и рационально мыслящего субъекта. В «Размышлениях о первой философии» Декарт рассуждает следующим образом: «Да и каким образом можно было бы отрицать, что руки эти и все это тело – мои? Разве только я мог бы сравнить себя с Бог ведает какими безумцами, чей мозг настолько помрачен тяжелыми парами черной желчи, что упорно твердит им, будто они – короли, тогда как они нищие, или будто они облачены в пурпур, когда они попросту голы, наконец, что голова у них глиняная либо они вообще не что иное, как тыквы или стеклянные шары; но ведь это помешанные, и я сам показался бы не меньшим безумцем, если бы перенял хоть какую-то их повадку»[16]. В этом примере тоже видно, что безумец – это фигура, благодаря которой создается контраст с рациональным и методологически корректным рассуждением Декарта. Сомнение «безумцев» в существовании собственного тела сравнивается с другими абсурдными предположениями, например о том, что их голова сделана из глины.

Фуко, анализируя это рассуждение, приходит к выводу, что безумие для Декарта – это предел, который ограничивает рациональную научную мысль: «путь, пролегающий между начальным замыслом разума и первоосновами науки, – это путь по берегам реки безумия; не соскользнуть в эту реку удается лишь благодаря этическому выбору»[17]. Научному рассуждению сопутствует постоянная угроза безумия как альтернатива, которой требуется избегать. Потому на фоне отвергнутого безумия утверждается необходимость разума.

Позже безумие фигурировало в философских текстах в более неожиданной ипостаси. Например, для Ницше безумие было метафорой, отражающей саму суть философской работы. Философ должен постоянно пересматривать и «преодолевать» разные философии, рассматривая их с противоположных позиций[18]. Для этого необходимо в некотором смысле становиться больным. Ницше писал, что нужно «рассматривать с точки зрения больного более здоровые понятия и ценности»[19]. Если для философов Нового времени безумие было примером ошибки, для Ницше оно, напротив, стало символом наиболее предпочтительного способа философской работы. Но, вне зависимости от того, оценивается эта роль позитивно или негативно, «безумие» во многих философских текстах – это некоторый тип рассуждения, который противостоит нормальному и рациональному. Для таких философских рассуждений о безумии не имели никакого значения реальные клинические картины.

Феноменологическая психиатрия

Первой серьезной попыткой построения философской теории психической болезни была феноменологическая психиатрия, возникшая в начале XX века, а также появившийся чуть позже проект Dasein-анализа. Это движение явным образом противопоставляло себя существующей психиатрической науке и предлагало альтернативную модель понимания психической болезни. Деятельность представителей феноменологической психиатрии и Dasein-анализа пришлась, по большей части, на первую половину XX века (хотя отголоски этого проекта звучали до конца столетия)[20].

Главной задачей, которую ставили перед собой представители экзистенциально-феноменологической психиатрии, был поиск нового основания для психиатрической науки и практики. Они стремились уйти от позитивной науки, склонной к упрощениям и рассматривающей больного исключительно как «объект», и найти другие средства описания и объяснения того, что происходит с психически больным человеком. Кроме того, они хотели выработать новые методы воздействия на состояние больного. Работа была сосредоточена по двум направлениям: критика традиционной психиатрии – с одной стороны, и поиски новых методов – с другой.

Критика психиатрии велась в русле актуальных на тот момент дискуссий по поводу статуса наук о человеке. Карл Ясперс, основатель феноменологической психиатрии, осуждал современную ему психиатрию за то, что та оперирует естественнонаучными методами; человек воспринимается в психиатрии как природная реальность, стоящая в одном ряду с объектами естественнонаучных дисциплин. Ясперса не устраивало заимствование естественнонаучной, «объяснительной»[21] методологии применительно к области душевной жизни. Кроме того, Ясперс критиковал психиатрию за использование схем. Позитивная наука использует обобщения; более того, она претендует на то, что типизации и схемы действительно отражают исследуемый объект. Но «сущность» человека в принципе непредставима в научных понятиях; когда ее пытаются описать с помощью обобщенных категорий, «знание заходит в тупик»[22]. Психиатрия претендовала на статус естественной науки, исследуя человеческую психику; потому, с точки зрения Ясперса, она двигалась в тупиковом направлении.

Медард Босс и Мартин Хайдеггер, создатели Dasein-анализа, тоже критиковали психиатрию за использование методов естественных наук. В частности, они критиковали положение в том, что феномены делятся на физические и психические, причем физические измеримы, а психические – нет[23]. Как утверждает Хайдеггер, когда мы имеем дело с явлениями, связанными с человеком, все не так просто. Эти феномены не являются однозначно физическими (т. е. измеримыми) или психическими (неизмеримыми)[24]. Например, к какому типу явлений относятся слезы? С одной стороны, мы можем вычислить объем жидкости и таким образом «измерить» слезы. Но будет ли такое измерение адекватным показателем страдания? Психиатрия, основанная на методах естественных наук, игнорировала специфику человеческого и не могла дать ответ на этот и подобные вопросы.

Если же говорить о «позитивной» программе, т. е. о стремлении найти новые методы для работы с душевной болезнью, то главной задачей экзистенциально-феноменологической психиатрии было описание мира психически больного человека «изнутри», обращаясь к его опыту. Для решения этой задачи использовались методы, заимствованные из философии: феноменология и экзистенциальная аналитика. Цель феноменологической работы понималась как «проникновение во внутренний мир больного»[25]. Главный вопрос, который должен задавать себе человек, исследующий патологические переживания в рамках феноменологической психиатрии, – это вопрос: «А это действительно переживается?» Экзистенциальная аналитика использовалась для описания изменений в способе «бытия человека как целого»[26], а также его окружающего мира.

Для представителей феноменологической психиатрии было очень значимо, что некоторые переживания психически больных в той или иной степени перекликаются с повседневным опытом каждого из нас. Поэтому они стремились описывать опыт пациентов так, чтобы суть происходящего была понятна и психически здоровому человеку. Вот, например, как анализируются переживания при депрессии в теории Штрауса[27]. Он пишет, что в депрессивном состоянии человек утрачивает течение времени, перестает стремиться к будущему; «стрелки часов движутся, сам же он не продвигается вперед». Время превращается в простую последовательность и действительно сводится к движению часовых стрелок. Из-за изменения «течения времени» человек не видит путей изменения ситуации в будущем, поэтому каждый неверный поступок в прошлом вызывает у него сильнейшее чувство вины.

Разумеется, теоретические построения экзистенциально-феноменологической психиатрии не сводились к таким примерам, однако эти описания хорошо иллюстрируют основные идеи и методы этого движения. Патологический опыт описывался так, чтобы он был понятен, а проблемы психически больного человека могли вызывать сопереживание. Поскольку психиатр, в конечном счете, такой же человек, как и его пациент, он в состоянии воспринять тот опыт, который переживает больной.

Итоги этой первой серьезной попытки привлечения философских методов в психиатрию были неоднозначными. Представителям экзистенциально-феноменологической психиатрии в итоге не удалось создать методологию, которая могла бы прийти на смену традиционной психиатрии. У них получалось описывать отдельные феномены душевной жизни больных, однако, в конечном счете, четкой эффективной методологии работы с психически больными так и не было выработано. Реальная терапевтическая практика зачастую оказывалась довольно причудливой: психиатр пытался понять внутренний мир больного, одновременно «на всякий случай» оказывая традиционное медикаментозное лечение.

«Оркестр без дирижера»: философы о шизофрении

Кроме того, в прошлом веке философы, которые не имели непосредственного отношения к клинике, стали еще чаще обращаться к примерам психических расстройств для прояснения теоретических проблем, например вопроса о природе сознания, статусе личности и т. д.

Предметом наибольшего интереса со стороны философов в прошлом веке была шизофрения. По словам Гелдера, «среди основных психиатрических синдромов шизофрения – самый трудный для определения и описания»[28]; в то же время (а отчасти – именно из-за неопределенности понятия в психиатрии) шизофрения стала одним из самых привлекательных для философского анализа психиатрических диагнозов.

Сам термин «шизофрения» был введен Эйгеном Блейлером в 1908 году. Этот термин был модификацией понятия dementia praecox, предложенного в 1880-х гг. Эмилем Крепелином. Однако существует мнение, что мы можем найти примеры «шизофрении» задолго до того, как это расстройство получило название. Например, Жан Гаррабе начинает свою книгу «История шизофрении»[29] с описания состояния героя романа Бальзака «Луи Ламбер». Герой бледен, имеет проблемы со сном, механически трет голени друг о друга, издавая ужасающий звук. «Луи продолжал стоять, как я его видел, и день и ночь, с неподвижным взглядом, не опуская и не поднимая веки, как мы это обычно делаем… Я пытался несколько раз с ним заговорить, но он не слышал меня. Это был обломок, вырванный из могилы, нечто вроде победы, одержанной жизнью над смертью или смертью над жизнью. Я там находился приблизительно в течение часа, погруженный в необъяснимую задумчивость, во власти тысячи печальных мыслей. Я слушал мадемуазель де Вильнуа, которая мне описывала эту жизнь от ребенка в колыбели во всех подробностях. Вдруг Луи прекратил тереть свои ноги одна о другую и произнес медленным голосом: „Ангелы – белые!“» Гаррабе указывает, что симптомы, которые мы можем наблюдать у героя, могли бы быть истолкованы как проявления шизофрении.

Представления о шизофрении менялись неоднократно: шизофрению то описывали как состояние, вызывающее необратимые процессы в организме, то поэтично определяли как «целый мир странного бытия души»[30]. В современной классификации шизофрения принадлежит к группе «Расстройства шизофренического спектра и другие психотические расстройства». Согласно Руководству по диагностике и статистике психических расстройств, шизофрения характеризуется следующими симптомами: бред, галлюцинации, бессвязная речь, дезорганизованное или кататоническое поведение, изменения в проявлении эмоций. При этом даже в официальном справочнике указывается, что этот диагноз предполагает крайне разнородные проявления: «симптомы шизофрении включают ряд когнитивных, поведенческих и эмоциональных нарушений, но нет единого симптома, который был бы характерен для данного расстройства»[31].

Концепции шизофрении почти всегда были тесно связаны с философскими вопросами о природе сознания и единстве личности. Это объясняется тем, что исходно в качестве основы этого заболевания называли нарушения субъективности. Эмиль Крепелин, описывая dementia praecox, метафорически сравнивал расстройство с «оркестром без дирижера». Он исходил из того, что ключевая черта сознания – его внутреннее единство, а потеря этого единства приводит к расстройству. То есть вопрос о единстве сознания изначально был главным для понимания природы шизофрении. Концепция шизофрении Блейлера тоже отсылала к «философским» вопросам. Блейлер считал ключевыми характеристиками расстройства особый тип мышления и отношения к реальности. «Аутистическое мышление создает новый, фантастический мир, который для шизофреников так же реален, как и другой»[32]. Для шизофрении потому характерно «преобладание внутренней жизни, сопровождающееся активным уходом из внешнего мира»[33].

Так, мы видим, что в первых концепциях шизофрении она понималась как нарушение единства самосознания, расстройство способности мыслить и осознавать реальность. В дальнейшем идея о том, что шизофрения – это в первую очередь расстройство субъективности, нашла свое отражение в более современных концепциях[34].

Неудивительно, что шизофрения заинтересовала и философов. Случаи расстройства мышления, изменения типа восприятия реальности и разрушение единства сознания ставили под вопрос многие базовые философские понятия. К опыту шизофреников обращались практически все представители феноменологической психиатрии и Dasein-анализа, которые описывали внутренний мир пациентов. Рональд Лэйнг считал шизофрению стратегией выражения своих внутренних переживаний, отличающихся от общепринятых. Для Лэйнга шизофрения была следствием невозможности соответствовать стандартным моделям внешнего поведения, «успешной попыткой избежать приспосабливания»[35]. В теории «двойного послания» (double bind)[36] Грегори Бейтсона шизофрения исследовалась через анализ типов коммуникативных сообщений[37]. Жиль Делёз и Феликс Гваттари создали модель шизоанализа[38], в которой это расстройство понималось как предел социального развития. Последний пример мы рассмотрим несколько подробнее. Он интересен тем, что для Делёза и Гваттари понимание шизофрении позволяет создать новую философскую модель устройства реальности.

В своих работах Делёз и Гваттари обращаются к примерам конкретных шизофреников. Описания их опыта довольно сложно представимы из перспективы «нормального» человека. Например, больные переживают части своего тела как отдельные сущности. Или шизофреник говорит, что находится в ситуации «вечного выбора», когда он проходит через серию состояний, в которых он соотносится с различными историческими фигурами и не может отождествить себя с какой-либо одной сущностью.

Делёз и Гваттари полагают, что то, что проживают шизофреники, в некотором смысле очень значимо для всех, но в шизофреническом опыте представлено наиболее ярко и наглядно. Поэтому, изучая такие случаи, можно выйти к «реальным вопросам, которые актуальны для всех людей, но с которыми психотики имеют дело наиболее прямым образом»[39]. Разумеется, это не значит, что для всех людей актуальны, к примеру, переживания органов тела как отдельных сущностей. Однако, исходя из модели шизоанализа, проблемы, с которыми сталкиваются шизофреники, имеют отношение к реальности психически здоровых людей на более глубоком уровне. Так возникает новое понятие шизофрении – и эта «шизофрения» уже не связана непосредственно с психиатрическим диагнозом. Делёз и Гваттари предлагают общую схему для описания действительности. Эта схема описывает реальность как «шизофреническую». Делёз и Гваттари не имеют в виду, что опыт шизофреников дает наиболее адекватное представление о мире. Но они акцентируют в своей модели те аспекты действительности, которые в наиболее явной форме были описаны шизофрениками.

Делёз и Гваттари предполагают, что за теми единствами, с которыми мы сталкиваемся: человеческая личность, историческая эпоха, вещь, отношение, – скрывается работа гораздо более мелких механизмов. На уровне «видимых» единств существует целостность; на этом уровне мы можем говорить о таких вещах, как конкретный индивид, его желания и смыслы. Однако на более глубоком уровне существуют «желающие машины», элементы, которые работают только в соединении друг с другом, то есть их существование определяется бесконечным взаимодействием друг с другом. Их соединение не производит целостность; они фрагментарны (так как не существуют вне связей), но не являются фрагментами целого. Поскольку эта система принципиально не завершена, она постоянно функционирует в неосуществленном состоянии «то ли – то ли», представляя собой «систему возможных замен между различающимися элементами»[40], оставаясь в состоянии выбора, смещения, соскальзывания. Этот скрытый уровень Делёз и Гваттари описывают как «шизофренический».

Свою систему Делёз и Гваттари связывают с шизофренией отчасти потому, что эта модель имеет некоторые сходные черты с теми характеристиками, которые мы наблюдаем, анализируя переживания шизофреников[41]. Например, можно сопоставить работу «желающих машин», фрагментарность, состояние «вечного выбора» с шизофреническим переживанием деперсонализации, то есть отсутствием самотождественности «я».

Опыт шизофреников используется Делёзом и Гваттари как иллюстративный материал для построения философской теории. Но «шизофрения» как философский концепт в их работах все же сильно отличается от реальных клинических картин. Вот, например, одно из определений фигуры шизофреника, которое формулируют Делёз и Гваттари: шизофреник – это «пролетарий и ангел-истребитель. Он смешивает все коды, он несет раскодированные потоки желания»[42]. Очевидно, что такое описание весьма далеко от того, как видит шизофрению психиатрия, и вряд ли оно может быть так или иначе связано с клинической практикой.

«Кандидаты на роль главы сознания»: философы о диссоциативном расстройстве идентичности

Другой яркий пример расстройства, которое интересовало философов, – это диссоциативное расстройство идентичности (другое название – расстройство множественной личности). Истории некоторых пациентов настолько необычны, что они ставят под вопрос наше интуитивное понимание того, что такое человек, и затрагивает такие вопросы, как целостность «я», единство личности, психофизическая проблема. В качестве таких примеров можно назвать историю Ширли Ардель Мэйсон, история которой легла в основу книги «Сивилла»[43], историю Билли Миллигана[44] или историю Мэри, о которой пишут Дэниел Деннет и Николас Хамфри[45]. Эти случаи «привлекают внимание философов отчасти потому, что обращение к историям пациентов позволяют увидеть на „настоящем“ материале теоретические трудности, связанные с идеей единства личности»[46].

Об одном из таких случаев повествуют Деннет и Хамфри. Мэри страдала от депрессии и провалов в памяти. Ей ставили разные диагнозы, от шизофрении до биполярного расстройства, иногда подозревали симуляцию. Беседа с доктором, который специализировался по диссоциативным расстройствам, выявила, что воспоминания Мэри о подростковом возрасте очень смутны. В частности, она не могла вспомнить, как научилась играть на гитаре; периодически в рассказе об этом периоде времени она использовала третье лицо («она») или множественное число («мы»). Также доктор обнаружил, что записи в дневнике Мэри сделаны как будто бы разными людьми – почерк существенно различался. В ходе терапии было принято решение попробовать гипноз, и под гипнозом Мэри произнесла: «Я – Салли, Мэри – тряпка». Салли периодически «появлялась» во время сеансов гипноза, рассказывая истории, которые не помнила Мэри. В дальнейшем оказалось, что «личностей» у Мэри было несколько, и каждая из них обладала особым нравом: Салли – игривая и кокетливая, Хейти сердится, Пегги – мягкая и послушная. Переходы между личностями были спонтанны, их можно было предугадать только по мимолетной пустоте в глазах пациентки. Каждая из личностей рассказывала разные детали из биографии Мэри; вне гипноза Мэри отрицала, что знает что-то про эти «личности» и их роли. Пытаясь объяснить причины раскола личности, врач, основываясь на информации от разных «личностей», в итоге составил следующую историю: четырехлетняя Мэри столкнулась с сексуальным насилием со стороны отчима; он называл ее Сандрой и говорил, что «любовь к папочке – это их с Сандрой маленький секрет». В этот момент Мэри «уходила», и все происходило с Сандрой. И Мэри, и Сандра распались на части, каждый аспект опыта сексуального насилия был связан с отдельной личностью.

Истинность такой истории, разумеется, остается под вопросом. «Распад» личности могла выдумать пациентка; подобный нарратив мог быть и следствием внушения со стороны врача. Тем не менее с 1980-х годов диссоциативное расстройство идентичности стало признанным диагнозом. Надо сказать, что до 1980-х годов врачи практически не описывали подобные случаи: за все время до 1972 года было обнаружено не более двенадцати людей, страдавших диссоциативным расстройством идентичности[47], однако к середине 1980-х насчитывались уже тысячи пациентов. Такая бурная «эпидемия» вызвала в научном сообществе вопрос о причинах подобного «диагностического бума». Многие были уверены, что это расстройство существовало и ранее, но только сейчас врачи наконец-то научились правильно диагностировать это заболевание[48]. Другая позиция заключалась в том, что диагноз был попросту «изобретен» самими врачами, что повлекло за собой волну «чрезмерного диагностирования»[49]. Еще одна точка зрения состояла в том, что диссоциативное расстройство идентичности – ятрогенное, то есть вызванное самой терапией заболевание: под гипнозом терапевт внушает пациенту, что его проблемы вызваны наличием другого «я».

На данный момент, согласно официальной точке зрения, для диагностики диссоциативного расстройства идентичности необходимо наличие у человека двух и более отдельных личностей или состояний личности, каждая из которых обладает своим способом восприятия себя, реальности и особым типом мышления и получает контроль над поведением человека.

Появление этого расстройства как неотъемлемой части медицинской практики и литературы стало предпосылкой его философского осмысления. Идея множественной личности противоречит интуитивным представлениям о единой природе субъекта. Случаи диссоциативного расстройства идентичности проблематизировали идею единства личности; поэтому они представляли интерес для философов, которые занимались проблемой субъекта.

Свои теории личности, объясняющие существование диссоциативного расстройства идентичности, предлагают Стефен Брауде[50], Джениффер Радден[51], Кэтлин Уилкс[52], Оуэн Фланаган[53].

Для нас наибольший интерес представляет концепция личности, предлагаемая Деннетом и Хамфри. В этой концепции обращение к примерам диссоциативного расстройства идентичности позволяет предложить новое понимание личности. Деннет предлагает такую модель личности, для которой случаи диссоциативного расстройства идентичности оказываются ключевым примером. То есть истории пациентов позволяют в наиболее явной форме продемонстрировать то, что, с точки зрения Деннета и Хамфри, неотъемлемо присуще любой личности.

В работе «Говоря от лица нас самих» Деннет и Хамфри предпринимают попытку создать такую концепцию субъекта, которая могла бы непротиворечиво объяснить случаи диссоциативного расстройства идентичности. Существующие на тот момент модели этого расстройства представляются им неудовлетворительными: «до тех пор пока не будет продемонстрировано, что расстройство множественной личности[54] теоретически возможно, – то есть, продемонстрировано отсутствие как логического, так и научного противоречия – все дискуссии о доказательствах его существования, вероятно, будут скомпрометированы априорным недоверием»[55]. На первый взгляд основная задача Деннета и Хамфри состоит в том, чтобы создать непротиворечивую модель «множественной личности» пациентов. Но в результате своего исследования они создают весьма нетривиальную концепцию субъекта, которая имеет значение не только для патологических случаев.

Деннет и Хамфри не ставят задачи ответить на вопрос, что такое диссоциативное расстройство идентичности в действительности. Но они стремятся показать, как это расстройство возможно теоретически. Деннет считает, что способ объяснения расстройства зависит от выбора той или иной концепции «я» (self). Он противопоставляет две крайние позиции. Одна из них – это концепция «proper-self» («реализм»), наследующая представлениям о душе. Согласно этой концепции, «я» – это некая реальная сущность, «призрачный надзиратель, живущий в голове»[56]. Противоположная концепция «fictive-self» («ревизионизм») основана на идее, что «я» – это объяснительная функция. Ревизионисты полагают, что «я» – это не сущность, а «теоретическая фикция»[57], удобный объяснительный принцип. Для того чтобы описывать поведение или поток сознания, удобно представлять существование сознательного внутреннего «я». Такое «фиктивное» «я» (или такие «фиктивные» «я») не предполагают, что в действительности за описаниями «я» стоит что-то реальное.

С позиции ревизионизма, человек – это сложная система, состоящая из множества подсистем, каждая из которых выполняет определенные действия. Система функционирует слаженно и производит впечатление «целенаправленной и интегрированной»; тем не менее, в реальности работа подсистем не координируется единой инстанцией, которой, с позиции «реалистов», и должно быть «я». Деннет приводит примеры, которые служат наглядной иллюстрацией этой позиции. Например, когда мы наблюдаем работу колонии термитов, у нас может создаться впечатление, что за их деятельностью стоит некое единство, единая воля. Тем не менее мы понимаем, что термиты – это автономные живые существа, не управляемые единым сознанием. Каждый термит выполняет свой участок работы, но, благодаря групповой сплоченности, вся колония способна выполнять скоординированные действия больших масштабов. Согласно Деннету, ту же модель можно применить для описания работы человеческого сознания, отдельные подсистемы которого автономны и в этом смысле подобны термитам.

Другой пример, который приводит Деннетт, – это американское общество. Когда мы просто описываем устройство общества, мы можем делать это так, как будто бы это общество обладает некоторым внутренним «я». Например, мы можем приписывать обществу интенциональные состояния («Америка ненавидит коммунизм»)[58]. В реальности, однако, не существует никакого «мистера американское „я“» (Mr. American Self). Но в отличие от примера с термитами, в случае Соединенных Штатов существует лицо, которое, по мнению Деннетта, все-таки может считаться «представителем» национального Я. Считается, что президент страны представляет (represent) различные ее части и, в силу этого, может говорить от ее имени. Соответственно, Деннет и Хамфри используют эту метафору как модель для объяснения человеческого сознания: как у государства есть глава, так и у сознания (mind) может быть свой глава, который аналогичным образом репрезентирует целостную жизнь сознания.

На основе этого метафорического сопоставления строится концепция личности, у которой нет единого «я», но есть условный «глава сознания». Согласно этой модели, человеческое существование начинается с состояния, когда никакого «я», никакого «главы сознания» нет в принципе; есть лишь непрерывный поток сознания. Далее происходит «знакомство» человека с различными моделями «я». Так начинают формироваться fictive-selves, «кандидаты» на роль «главы сознания», представителя человека во внешнем мире. Выбор между этими «кандидатами» – это «выбор без выбирающего», т. е. без некой инстанции, которая принимает решение. Такой «выбор» происходит в сознании каждого человека; но в сознании человека, страдающего диссоциативным расстройством идентичности, эти процессы имеют свою специфику. Продолжая параллель с выборами, можно сказать, что различные fictive-selves пациента настолько сильны, что не получается «выбрать» одну личность, репрезентирующую все «государство» сознания. Ситуация напоминает ситуацию постоянных перевыборов, когда различные личности не готовы признать результаты «выборов». Разные представители сознания берут верх в разное время; «временно победивший» представитель контролирует поведение человека, «предполагая его действия своими действиями, опыт – своим опытом, воспоминания – своими воспоминаниями»[59]. Эта же аналогия объясняет характерную для расстройства амнезию: личность, которая временно победила, стремится переписать личную историю (так же, как победившая политическая сила переписывает историю государства). Деннет предлагает даже возможный вариант реализации этой метафоры в терминах нейрофизиологии, указывая на то, что «события, очень напоминающие выборы, происходят в мозге постоянно – каждый раз, когда связанные паттерны активности соперничают за контроль над одной и той же системой»[60], например, когда сталкиваются два различных визуальных образа.

Эта модель человеческой личности не зависит от того, применяется ли она к психически больному или здоровому человеку. «В вопросе „я“ внутри нас, нет точно установленной границы между нормальными людьми, такими как мы, и больными»[61]. Диссоциативное расстройство идентичности – это в некотором смысле «парадигмальный» случай; случай, где все те черты, которые характерны для каждого человека, выражены наиболее явно. Расстройство оказывается иллюстрацией, позволяющей продемонстрировать, как работает модель Деннета, а также обозначить ее различия с традиционным пониманием личности.

Можно ли сказать, что расстройство имеет для Деннета исключительно иллюстративный характер, всего лишь сопровождает его утверждения о сознании (за это, в частности, критикует эту модель Хакинг)[62]? Отчасти эта критика оправданна, поскольку результаты, полученные при обращении к случаям расстройств, распространяются на более широкий контекст. В то же время речь идет не о простой иллюстрации; Деннет и Хамфри предполагают, что их концепция может объяснить действительные случаи патологии.

* * *

Приведенные выше примеры философских исследований психопатологии сильно отличаются друг от друга. Во времена Платона и Цицерона представления о душевной болезни были разрознены, Ясперс и Бинсвангер создавали свои идеи в ситуации существования клиники и общепризнанной системы диагностики. Объединяет все эти проекты отсутствие модели конвертации философских идей в клиническую работу.

Глава 2

От социальной критики – к гуманизации психиатрии

В XX веке представления о психической болезни претерпели серьезные изменения. С одной стороны, они были вызваны развитием психиатрии. В начале века внутри самой дисциплины складывается мнение, что психиатрия обладает внутренним единством. По выражению психиатра Петра Ганнушкина, каждый деятель из области психиатрии на этот момент наконец может «чувствовать себя участником большого строительства, строительства, у которого есть ясно осязаемый план, есть большое будущее, есть надежды и чаяния»[63]. В психиатрии появляется понятная единица исследования – болезни как таковые. В 1929 году психические расстройства впервые появляются в Международной классификации болезней

В середине XX века в психиатрии происходит революция в используемых методах лечения. В 1950-е годы врачи впервые начинают использовать лекарственные препараты, такие как хлорпромазин и имипрамин, для лечения отдельных расстройств. Впоследствии психофармакология активно развивается; на сегодняшний день список лекарственных средств, которые используются в психиатрии, насчитывает сотни наименований. Широкое внедрение фармацевтических препаратов в психиатрическую практику получило название «фармакологическая революция»[64]. Позже в психиатрии стали использоваться методы нейронаук[65] для изучения специфики нейрохимических механизмов нервной деятельности в нормальных и патологических случаях[66]. Использование этих методов в большой степени способствовало легитимации психиатрии в качестве научной дисциплины, обладающей собственной четкой и работающей методологией.

В то же время именно в XX веке психиатрия стала объектом радикальной критики. Эта критика пришла со стороны антропологии, социальных наук и общественных движений.

Сумасшедший, шаман или святой? Относительность нормы

Переворот во взглядах на психическую болезнь начался с этнографических исследований. Статья Рут Бенедикт «Антропология и ненормальное»[67], опубликованная в 1934 году, сильно повлияла на существующие представления о том, что такое психическая норма и психическая патология. Бенедикт анализирует исследования простейших обществ индейцев и пытается ответить на вопрос, являются ли норма и патология универсальными категориями.

Обширный этнографический материал явно демонстрировал, что наши базовые представления о нормальном и ненормальном не воспроизводятся в других культурах. Некоторые типы поведения, которые в западной культуре считаются ненормальными (и являются симптомами психических расстройств), в другой культуре могут служить, напротив, знаком избранности. Например, состояния, которые мы называем «транс» или «каталепсия» и которые являются симптомами серьезных расстройств, у калифорнийских индейцев воспринимаются как признак того, что человек обладает сверхъестественными способностями.

Вот, например, как звучит типичная для индейцев шаста история о том, как женщина была «избрана» и впоследствии стала шаманом. «Внезапно она услышала голос, обращавшийся к ней с невероятной силой. Обернувшись, она увидела мужчину, державшего лук и стрелы. ‹…› Она упала без чувств и лежала еле дыша. Через несколько часов она начала стонать и кататься по земле, дрожа и повторяя слова песни, которую она услышала в трансе»[68]. С позиции западной культуры, такое поведение могло бы быть опознано как симптомы серьезного психического расстройства. Однако для индейцев шаста «симптомы психического расстройства» опознаются как способность вступать в контакт со сверхъестественными силами. В конечном счете, наличие таких «симптомов» позволяет получить статус шамана, дающий привилегии. Бенедикт подчеркивает, что для шаста такой «ненормальный» опыт вовсе не ненормален, а наоборот, вписан в жизнь сообщества. Даже находясь в трансе, человек строго следует правилам и ожиданиям своей культуры, и «его опыт обусловлен культурными правилами»[69].

Эти наблюдения приводят Бенедикт к выводу о том, что психическая норма полностью определяется принятыми в данной культуре традициями. Поэтому разница между человеком, разговаривающим с духами, и человеком, который не делает этого, оценивается в зависимости от того, какому обществу он принадлежит. В одном случае это поведение одобряется культурой, в другом – нет: в Западном обществе человек, который разговаривает с духами, будет назван сумасшедшим, у индейцев – шаманом. Сказать, что из этого действительно нормально, не учитывая культурную специфику, мы не можем.

Бенедикт считает, что тезис о культурной относительности нормы и патологии распространяется не только на поведение отдельных людей, но и на правила сообществ в целом: нормы одного общества могут показаться представителям другой цивилизации совершенно противоестественными. Она ссылается на исследование одного из племен северо-западной Меланезии[70]. Фортун описывает сообщество, которое мы, возможно, могли бы охарактеризовать как общество параноиков. Жители этого племени воспринимали все действия своих соседей и соплеменников как проявления черной магии. Например, если кому-то удавалось собрать богатый урожай, соплеменники воспринимали это как случай неприкрытого «воровства»: им было очевидно, что с помощью магических средств этот человек украл урожай у менее удачливых соседей. По этой причине сбор урожая проводился в строжайшей секретности – ни один из жителей не хотел прослыть колдуном. Более того, абсолютно нормальным, рутинным состоянием меланезийцев было ожидание отравления со стороны любого из соседей. Поэтому при приготовлении пищи они не могли позволить себе оставить блюдо без присмотра даже на миг.

Интересно, что в этом сообществе были свои критерии психического расстройства, и у них был свой местный сумасшедший. Ненормальным жители считали мужчину «жизнерадостного и доброго нрава, который любил работать и помогать другим»[71]. Соплеменники не заговаривали с ним без усмешки, и он имел репутацию дурачка, тогда как этнографу, воспитанному в христианской культуре, он показался «славным парнем».

Приведенная картина выглядит гротескно. Правила поведения, принятые в этом сообществе, с точки зрения любого европейца, могут выступать основанием для вынесения коллективного диагноза и предположений о распространении массового психоза. Тем не менее жители этого общества имели вполне стабильный общественный уклад и социальные отношения, основанные на таких «параноидальных» правилах.

Описания сообществ, где представления о нормальном и ненормальном столь не похожи на аналогичные представления западной культуры, приводят Бенедикт к идее о том, что норма в принципе культурно обусловлена. «Нормальность определяется культурой; этот термин обозначает социально разработанный сегмент человеческого поведения в отдельной культуре, а аномальность – термин для сферы поведения, которая не используется в данной культуре»[72]. Бенедикт считает, что норма может различаться не только в разных сообществах, но и одной цивилизации в разные эпохи. В Средние века экстатический опыт расценивался как знак святости; но некоторые описания жизни святых с позиции сегодняшней культуры также могли бы быть оценены как проявление ненормальности[73].

Так, Рут Бенедикт сформулировала тезис, согласно которому представления о «ненормальном», в том числе о психической норме и патологии, задаются обществом и различаются в разных культурах. Сегодня этот тезис кажется очевидным, однако почти столетие назад эти идеи произвели настоящий переворот во взглядах на природу психической болезни. До этого все, кто исследовал психические расстройства, пытались понять, что представляет собой сама болезнь. Бенедикт показала, что невозможно понять, что такое психическое расстройство, не принимая во внимание нормы и установки той культуры, которой принадлежат люди, которых мы считаем психически больными.

«Общество выражается через свои психические заболевания»

Благодаря данным этнографических исследований была подвергнута сомнению идея об универсальности нормы и патологии. Однако эти исследования не давали ответа на другой вопрос: почему в обществе (или в разных обществах) именно такие формы поведения считываются как знак психической ненормальности? Антропология позволяла показать, что те же самые действия считаются нормальными или ненормальными в разных культурах, но не объясняла, с чем связаны эти различия.

В социальной науке был сделан следующий шаг, который позволил ответить на эти вопросы. Ответ состоял в том, что само различие между психической нормой и психической патологией – это отражение социальных различий, и, соответственно, психическая болезнь может быть полностью объяснена социально, через исследования проблем и противоречий общества. В явной форме этот тезис был сформулирован Мишелем Фуко. Полемизируя с Бенедикт, Фуко утверждает, что наделение какого-либо типа поведения статусом ненормального неслучайно. То, что некоторые действия считаются ненормальными, многое говорит об общественной структуре: «общество позитивно выражается через демонстрируемое его членами психическое заболевание, и происходит это вне зависимости от того, каким статусом оно наделяет эти болезненные формы»[74] (то есть вне зависимости от того, подвергается ли психически больной исключению или становится центром религиозного культа).

В трактовке Фуко различие между психической нормой и патологией – это отражение различий на социальном уровне. С его точки зрения, действительные социальные конфликты (конкуренция, эксплуатация, классовая борьба) и социальное отчуждение – это условия возникновения психической болезни. Психиатрия, по сути, просто придает легитимность этим различиям, утверждая, что ненормальность – это предмет медицинского рассмотрения. Более того, из-за действий психиатров существующее отчуждение усиливается; человек, признанный психически ненормальным, не только исключен социально, но лишается юридического статуса и подвергается изоляции. Таким образом, согласно Фуко, психиатрия, с одной стороны, затемняет действительную социальную природу нормы и патологии, а с другой – воспроизводит социальные различия, подводя под них основания.

Похожее мнение позже высказывали представители социально-ролевого подхода. В их понимании «болезни – это девиантные социальные роли, вызванные теми же силами, что и „нормальные“ роли»[75]. Согласно этой концепции, общество устроено таким образом, что в нем с необходимостью присутствует шкала распределений, на которой представлены как нормальные, так и отклоняющиеся роли. Сумасшествие – это пример «отклоняющейся» роли, которая неизменно воспроизводится в разных обществах. Надо отметить, что при таком подходе нет принципиальных отличий между психически больными и представителями иных «ненормальных» ролей.

Вывод о социальной природе психической болезни позволил поставить следующий вопрос: зачем обществу нужна фигура безумца, которая обладала столь разным обликом на протяжении веков и в разных сообществах, но регулярно воспроизводилась? Историк Клаус Дёрнер формулирует этот вопрос следующим образом: «почему вообще существует психиатрия, если она могла бы и не существовать?»[76] Ответ, с его точки зрения, состоит в том, что психиатрия создает определенные отношения в обществе между безумными и «нормальными» гражданами. Но что же это за роль «безумного» в обществе, и почему она так необходима?

На этот вопрос социологи и историки давали различные ответы[77]. Наверное, наиболее критическую по отношению к психиатрии версию ответа на этот вопрос мы можем найти у радикального противника психиатрии Томаса Сасса.

С точки зрения Сасса, в обществе всегда есть те, кто отличается от других, раздражает своей непохожестью. Когда-то таких людей обвиняли в колдовстве; теперь их называют психически больными. «И действительно, во времена охоты на ведьм были люди, которые раздражали или беспокоили других, например мужчины, чьи религиозные верования и поведение отличались от поведения и верований большинства, или женщины, которые в качестве повивальных бабок присутствовали при родах мертворожденных младенцев. Таких мужчин и женщин часто обвиняли в колдовстве и наказывали как колдунов и ведьм. Важно понять, что такие колдуны и ведьмы не выбирали эту роль – ее им приписывали. ‹…› В прошлом люди создавали ведьм, теперь они создают душевнобольных. ‹…› В наши времена есть люди, которые нарушают закон или пренебрегают принципами морали, – например, мужчины, употребляющие героин, или женщины, бросающие новорожденных детей. Таких мужчин и женщин часто обвиняют в душевной болезни (классифицируя ее как „наркозависимость“ или „послеродовой психоз“) и преследуют как душевнобольных (посредством принудительной госпитализации и лечения). Важно понять, что такие душевнобольные не выбирают эту роль – ее им приписывают»[78].

Сасс утверждает, что только за счет подобных фигур (в этой роли могли выступать психически больные, ведьмы, евреи, гомосексуалисты и т. п.) возможно конституирование общественных правил. Целостность общества возникает в результате указания на его внутренне противоречивые элементы. Когда правило нарушается, мы явно видим, что является нарушением, и тем самым лучше усваиваем правило, которое не было бы так очевидно без наглядных примеров нарушителей. Таким образом, девиация служит одновременно «подрывным и стабилизирующим фактором общества»[79]. Поэтому в обществе выбирают «козлов отпущения», которые являются явными нарушителями общественного порядка; это позволяет объяснить все проблемы и жизненные невзгоды.

С точки зрения Сасса, сегодня психически больной идеально подходит на роль «девиантного элемента» или козла отпущения. Дело в том, что за признанием его ненормальным стоит авторитет науки. Ссылаясь на сумасшествие, можно производить обвинения, оправдания незаконных действий или объяснять «извращенное» поведение[80].

Разумеется, такая теория дает весьма упрощенное представление о том, что такое психическая болезнь. Однако значение исследований такого рода состояло в том, что они позволяли описать психическое расстройство как социальный феномен и тем самым создавали картину психической болезни, полностью отличную от той, что была принята в психиатрии.

Исследования психиатрических клиник

Социальная критика психиатрии не ограничивалась чисто историческими работами и абстрактными рассуждениями о роли психически больного в обществе. Тезис о том, что безумие имеет социальную природу, необходимо предполагал, что то, что происходит в самой психиатрической клинике, также может быть полностью описано и объяснено социально. Критические исследования психиатрических клиник ставили под сомнение адекватность психиатрических методов и демонстрировали, что психиатры не в состоянии предоставить работающий механизм опознания психического расстройства, а различие между психически больным и здоровым человеком в действительности определяется социальными факторами.

Одним из наиболее ярких и наглядных примеров исследования психиатрических клиник был эксперимент Дэвида Розенхана[81], проведенный в 1973 году. Задача эксперимента состояла в том, чтобы проверить, могут ли психиатры действительно отличать психически больных людей от психически здоровых на основании тех симптомов, которые они демонстрируют.

В ходе эксперимента восемь людей разного возраста, пола и профессионального статуса (в их числе было три психолога, психиатр, педиатр, художник и домохозяйка) обращались в психиатрические клиники[82] с одной и той же жалобой. Каждый из пациентов жаловался на то, что слышит незнакомые смутные голоса, которые произносят слова «пустота», «горе» и подобные. Практически сразу после поступления в клинику все псевдопациенты заявляли, что перестали слышать голоса, а также прекращали демонстрировать любые симптомы ненормальности[83]. Тем не менее каждый из обратившихся в клинику получил тот или иной диагноз; в большинстве случаев это была «шизофрения в стадии ремиссии». При этом все псевдопациенты прошли серьезное обследование, и в большинстве случаев госпитализация заняла достаточно длительный промежуток времени.

В ходе последующих экспериментов персонал клиник получал предупреждение, что в ближайшие месяцы к ним могут обратиться псевдопациенты; зная об этом, врачи и персонал оценивали вероятность того, что пациент притворяется. В действительности в этот период Розенхан и его коллеги не направляли исследователей в клинику. Тем не менее за эти месяцы десятки пациентов попадали под подозрение как симулянты.

Первый вывод, к которому приходит Розенхан на основании проведенных экспериментов, заключается в том, что существующие методы диагностики несовершенны. «Любой процесс диагностики, который легко приводит к крупным ошибкам подобного рода, не может считаться очень надежным»[84]. Но значение этих экспериментов состояло не в том, чтобы просто показать, что отдельные методы психиатрической диагностики не обладают высокой степенью надежности. Это исследование позволяло сделать более сильный вывод: в психиатрии в принципе нет собственных работающих методов различения психически больных и психически здоровых людей. Наглядность эксперимента и широкая реакция, которую он вызвал, демонстрировала, что эта проблема очевидна даже людям, которые не имеют прямого отношения к психиатрической практике.

Но если психиатрия не обладает методом различения больных и здоровых, то за счет чего тот или иной человек может быть назван психически больным? Объяснение, выдвигаемое Розенханом, таково: как только человек по тем или иным причинам «назначается» психически больным, все его поведение с этого момента начинает рассматриваться через призму ненормальности. Ярлык «ненормальности» автоматически навешивается на любого, кто пребывает в госпитале: «сама больница навязывает среду, в которой значение поведения легко может быть интерпретировано неверно»[85]; поэтому не существует адекватных средств, чтобы отличить психически здорового человека от психически больного, если оба находятся в клинике.

Даже если человек в клинике на самом деле здоров, все его действия воспринимаются через призму его «расстройства». Например, псевдопациенты в эксперименте Розенхана вели дневники, где описывали происходящее с ними. Персонал больницы считал ведение записей проявлением «ненормальности». А когда один из псевдопациентов просто прогуливался по больничному коридору, медсестра предположила, что он прохаживается по коридору из-за того, что сильно нервничает. Те же самые действия здоровых людей были бы истолкованы совершенно иначе. Точно так же самая обычная биография человека, который находится в клинике, всегда рассматривается врачами из перспективы его расстройства – и в ней находятся «патологические» эпизоды.

Итак, в результате исследований клиник был выдвинут сильный тезис об отсутствии действительных различий между психическим здоровьем и психической болезнью, которые могут быть выявлены средствами психиатрической науки. Видимая «ненормальность» поведения психически больного часто объясняется тем, что он приобретает «девиантный ярлык»[86] и действует в соответствии с этой ролью. То, что человек получает такую роль, связано с попаданием в психиатрическую ситуацию.

Но если пациенты не отличаются от психически здоровых людей (или, по крайней мере, нет четких методов, позволяющих проводить это различие), то почему некоторые люди попадают в клинику, а некоторые – нет? Ирвинг Гофман, исследуя причины госпитализации, демонстрирует, что у «карьеры» человека в качестве пациента всегда есть социальное начало, связанное с нарушением порядка. «„Личные истории“ большинства пациентов психиатрической больницы документируют отклонения, направленные против тех или иных механизмов, обеспечивающих упорядоченное проживание лицом к лицу: против дома и семьи, рабочего места, какой-то полупубличной организации, например церкви или магазина, какого-то публичного региона, например улицы или парка»[87]. Разумеется, не любое нарушение порядка необходимо приводит к госпитализации и признанию человека психически больным. Однако в случае заинтересованности других агентов и при наличии соответствующих обстоятельств (например, «алкоголика отправляют в психиатрическую больницу, потому что в тюрьме нет свободных мест»[88]) человек становится пациентом психиатрической клиники.

Исследования клиники показывали, как «создается» психиатрический диагноз и человек приобретает маркер душевнобольного, из-за чего другие впоследствии «видят» все его поведение через призму его «расстройства».

От антипсихиатрии к философии

Таким образом, в социальной науке была создана модель, которая объясняла и описывала психическую болезнь, полностью отказавшись от языка самой психиатрии. Безусловно, эти исследования носили резко критический характер и были явным образом направлены на подрыв легитимности психиатрии. По этой причине они были сфокурсированы на проблемах психиатрии, которые иногда преувеличивались.

В 1960-е годы сформировалось движение антипсихиатрии[89], представители которого осуществляли жесткую социальную критику психиатрии, высказываясь против жестоких методов обращения с больными, а также против того, что для общества психически больной является отверженным носителем стигмы. Антипсихиатрия во многом способствовала переосмыслению природы психиатрии и ее методов. Критика психиатрии позволила сделать видимыми те проблемы и парадоксы традиционной психиатрии, которые до этого оставались незамеченными[90].

При этом представители этого движения – Роналд Лэйнг, Дэвид Купер, Томас Сас, Франко Базалья и другие – не только подвергали критике обоснованность психиатрических методов, но и ставили своей целью создание иной, «альтернативной», психиатрии, хотя и находили эту задачу «несбыточной»[91].

Отчасти благодаря широкой общественной критике, отчасти благодаря внутренним причинам, психиатрия во второй половине XX века стала меняться. В это время начался процесс деинституционализации. Психиатрия все меньше была связана с изоляцией, и все больше – с лечением. Психиатры начали проявлять больше интереса к пациентам с нетяжелыми расстройствами, которые могли подвергаться лечению вне стен психиатрической лечебницы[92]. Таким образом, жесткая привязка психиатрии к ситуации клиники перестала быть безусловной. В 1970-е годы уже более половины пациентов психиатрических институций в странах Европы и США находились на амбулаторном лечении.

В итоге к концу прошлого века сложилась следующая ситуация. С одной стороны, критики весьма убедительно демонстрировали проблемы психиатрии и неоднозначность ее методов. С другой стороны, проблематизация социальной природы психической болезни позволила переосмыслить адекватность методов психиатрии и, в конечном счете, это способствовало гуманизации психиатрической практики. Психиатрия конца XX века уже не могла однозначно трактоваться как «инстанция по контролю за поведением», как считал Мишель Фуко, или наукой, основное назначение которой состоит в поиске «козлов отпущения», как утверждал Томас Сасс.

Требовалась новая модель психической болезни, которая, с одной стороны, предлагала бы альтернативу психиатрии, а с другой – не была бы построена исключительно на идеях социальной критики. Во многом по этой причине в конце XX века вновь возникает интерес к философским исследованиям психической болезни.

Глава 3

Лингвистические, этические и юридические «головоломки»

Философия психиатрии очень разнообразна. В следующих главах мы рассмотрим три основных направления исследований.

Один из наиболее распространенных способов построения работы в области философии психиатрии условно можно назвать «решением головоломок». Томас Кун утверждал, что в рамках существующей парадигмы в науке большая часть проблем может быть уподоблена «головоломкам»[93]: это задачи, которые могут решаться по заданным правилам и имеют гарантированное решение. Философия психиатрии не является «нормальной наукой», однако и в ней есть своего рода «головоломки» – проблемы, которые имеют гарантированный набор решений. Такие исследования не приводят к появлению значимого философского содержания или к пересмотру положений психиатрии. Тем не менее они позволяют получить частные результаты и поэтому представляют интерес. В этой главе будут рассмотрены три категории таких «головоломок»: лингвистические (сложности, вызванные неоднозначным употреблением психиатрической терминологии), этические (моральная оценка действий врачей и пациентов) и юридические (вопрос об ответственности психически больного) вопросы.

Лингвистические головоломки

Философы, по словам Уильяма Джеймса, отличаются «необычайно упорным стремлением ясно мыслить»[94]. В сфере описания и объяснения психической болезни ясное мышление очень востребовано – по меньшей мере, потому, что сложно найти другие настолько же неясные и неопределенные понятия, как «болезнь» или «психическая болезнь».

«Психическая болезнь» и «болезнь» относятся к области того, о чем «все знают». Медицинские и психиатрические термины широко используются в повседневной жизни. Томас Сасс даже характеризовал современное общество как общество «людей с медицинским сознанием» (medically-minded people)[95], опираясь на предположение, что язык свидетельствует о сфере наших интересов, и если какое-то явление нас волнует, то о нем много говорят, и существует множество слов для его обозначения. В то же время, если попытаться дать точное и непротиворечивое определение «болезни», сразу же возникают многочисленные сложности.

Августин писал о времени: «Что же такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю»[96]. В каком-то смысле ситуацию с пониманием болезни (и психической болезни) можно описать схожим образом: мы прекрасно знаем, что такое болезнь, пока нас об этом не спрашивают. «Большинство врачей никогда не задумываются даже на мгновение над смыслом таких терминов, как „болезнь“ (disease) или „заболевание“ (illness)»[97], полагает британский психиатр Роберт Кенделл. Медицинские учебники приводят критерии отдельных психических расстройств, но не дают ответа на вопрос, «что делает расстройство психическим расстройством» и что вообще позволяет квалифицировать какую-то ситуацию как расстройство.

Философ медицины Бьорн Хофманн[98] составил типологию сложностей, связанных со словом «болезнь» и его употреблением. Он выделил три блока проблем, относящихся к этому понятию: неясность (vagueness), сложность (complexity) и неопределимость (undefinability). «Неясность» болезни связана с отсутствием четких критериев, опираясь на которые мы могли бы однозначно определять, что считается болезнью, а что – нет. Существует множество пограничных случаев: например, можем ли мы назвать болезнью целлюлит, веснушки, синдром смены часового пояса (джетлаг)? «Сложность» заключается в том, что в некотором смысле существует множество понятий болезни. Разные врачи (и не только врачи) в разных культурах и разных контекстах подразумевают под болезнью разное. Иногда, говоря о болезни, имеют в виду исключительно состояние организма, иногда – субъективное ощущение («чувствую себя больным»), иногда – социальный факт (неспособность выполнять функции здорового человека)[99]. Так что, по сути, болезнь – это не единое понятие, а целая «семья понятий»[100]. «Неопределимость» болезни, о которой пишет Хофманн, связана с неспособностью указать на однозначную «прагматику» употребления этого слова.

Ввиду всех этих неясностей, одна из задач философии психиатрии – прояснять значения терминов, связанных с психической болезнью (сам термин «психическая болезнь» и более узкие понятия), их употребление и специфику. Задача философов – или помочь добиться ясных определений, или, по крайней мере, обозначить границы неясности. Конечно, медицинское и философское понимание различаются, но даже чисто теоретическое прояснение может оказаться полезным для клинической работы.

Поэтому одно из самых распространенных направлений «философии психиатрии» – это прояснение тех определений, которые используются в клинической практике. Главный философский метод прояснения – концептуальный анализ. Этот метод имеет дело исключительно с понятиями и их употреблением[101]. Концептуальный анализ позволяет решать различные задачи. Во-первых, он позволяет показать, почему те или иные психиатрические определения проблематичны. Во-вторых, в ряде случаев с помощью философского анализа можно уточнить неясные термины. Еще одна задача, которую можно решить с помощью концептуального анализа, – классификация понятий.

Прежде всего, при работе с медицинскими определениями философы выясняют причины их неясности. Бил Фулфорд[102], основываясь на ряде работ представителей аналитической философии[103], выделяет основные проблемы, которые возникают при определении психических расстройств. Одна из главных проблем – необходимость создавать такие определения, которые схватывали бы явления во всей их полноте, но были бы достаточно краткими. Эта проблема не является специфической именно для психиатрии, но она крайне актуальна для психиатрических классификаций. С одной стороны, описание расстройства должно быть кратким, что важно для удобства использования в целях диагностики. С другой стороны, описание должно быть максимально полным, и оно должно демонстрировать особенности конкретного расстройства. В официальных классификациях можно найти чересчур краткие определения, которые не позволяют показать специфику данного расстройства по сравнению с другими. Например, в Международной классификации болезней (МКБ-10) приводится следующее определение хронических бредовых расстройств (F22): «ряд расстройств, при которых устойчивый бред является единственным или наиболее характерным клиническим симптомом и которые не могут быть классифицированы как органические, шизофренические или аффективные»[104]. Это определение достаточно краткое, но оно не отвечает требованию полноты, поскольку невозможно понять специфику хронических бредовых расстройств, основываясь лишь на этом определении.

Кроме того, проблемы возникают из-за необходимости согласования значения всех терминов, входящих в определение. В состав определения какого-либо расстройства часто входят отдельные трудноопределимые понятия. Например, описание диссоциального расстройства личности звучит следующим образом: «Расстройство личности, характеризующееся пренебрежением к социальным обязанностям и черствым равнодушием к окружающим. Наблюдается значительное несоответствие между поведением больного и основными социальными нормами. Поведение с трудом поддается изменению на основе опыта, включая наказание. Больные плохо переносят неудачи и легко поддаются агрессии, включая насилие. Они склонны обвинять других или давать правдоподобные объяснения своему поведению, приводящему их к конфликту с обществом»[105]. Такие понятия, как «социальные обязанности», «социальные нормы», «основные социальные нормы», «плохо» [переносить неудачи], «общество», «конфликт с обществом» и т. п. сами по себе относятся к категории трудноопределимых. Объединение их в одно определение приводит к еще большим проблемам при формулировке термина.

Определения психических расстройств, помимо прочего, отличаются от дефиниций других заболеваний. Симптомами болезней обычно являются специфические ощущения (например, тошнота или головокружение), движения (например, тик) или изменения восприятия. Симптомы психических расстройств, помимо этого, могут включать в себя такие явления, как нарушение эмоций (в случае депрессии), нарушение воли, желания (аддикции, расстройства сексуального предпочтения), аппетита (расстройства пищевого поведения), поведения (расстройства поведения), отдельные мысли (например, обсессивно-компульсивное расстройство) или сложности с пониманием других (аутизм). Симптомы настолько разнородны, что, когда они объединяются в одном определении, это также приводит к нечеткости и трудности понимания сути расстройства.

Кроме того, проблемы возникают из-за того, что определения зависят от контекста. Психиатрические термины могут иметь совершенно разные значения в научном исследовании, медицинской практике, обыденной жизни и пр.

Мы видим, что «психическая болезнь» – это очень неясное понятие; кроме того, оно сильно отличается по своему значению от понятия «болезнь». На основании этого отдельные исследователи делали очень радикальные выводы. В частности, Томас Сас и другие антипсихиатры утверждали, что, коль скоро понятие психической болезни отличается от того, что мы традиционно ассоциируем с термином болезнь, использовать понятие «психическая болезнь» неправомерно, и, когда мы произносим выражение «психическая болезнь», происходит подмена понятий. Согласно этой точке зрения, психическая болезнь может быть названа болезнью лишь в метафорическом смысле. Сас полагал, что есть принципиальная разница в использовании слова «болезнь» по отношению к «обычным» болезням и психическим расстройствам[106], и эта разница заключается в цели. В первом случае слово «болезнь» используется просто в качестве названия понятия. Во втором случае это слово всегда используется с дополнительной целью. Можно встретить самые разнообразные, порой взаимоисключающие ссылки на психическое заболевания, поскольку значение выражение «психическое заболевание», как и значение любого идеологически нагруженного символа, зависит от того, что хочет сказать тот, кто использует его. Возможны, например, следующие цели: обвинение, оправдание незаконных действий, уклонение от ответственности и т. д. Таким образом, для антипсихиатров ответ на вопрос, что такое «психическая болезнь», звучит следующим образом: само понятие не значит ничего, при этом слово может значить все что угодно, в зависимости от целей и намерений говорящего.

Если принять эту позицию, то, по большому счету, нет смысла уточнять определение психического расстройства, а также отдельных заболеваний. Если «психическая болезнь» – это ничего не значащий термин, «пустой знак», то задача философского анализа может заключаться лишь в критике. Тем не менее большинство представителей современной философии психиатрии придерживаются другой точки зрения. Их решение заключается в поиске методов, которые позволяли бы приблизиться к ясности в определении того, что означает как само выражение «психическая болезнь», так и более частные понятия психиатрического языка. Важная задача философского анализа понятий – не только найти проблемные моменты различных определений, но и предложить уточнения. В частности, упомянутые неясности, связанные с понятиями «болезнь» и «психическая болезнь», требуют прояснения этих терминов.

Кристофер Бурс[107] предлагает модель, которая уточняет понятие болезни. Понятие «болезнь» включает в себя как минимум три разных измерения: одно из них связано с самим органическим повреждением (disease), другое – с целостным состоянием человека, с психологическим состоянием «чувствовать себя больным» (illness), третье – с невозможностью поддерживать привычный образ жизни (sickness). Разграничение этих трех аспектов позволяет более четко понимать, в каком значении используется термин в конкретном контексте. При этом важно учитывать следующее. Когда мы говорим о болезни в общем, органическое нарушение почти всегда является «ядром» заболевания. Однако, когда речь заходит о психических расстройствах, два других аспекта (целостное состояние и невозможность поддерживать привычный образ жизни) имеет гораздо меньшее значение, а физиологический аспект (disease) – меньшее. Соответственно, на основании анализа соотношения этих трех аспектов, мы видим, что понятие «психическая болезнь» функционирует в нашем языке иначе, чем понятие «болезнь».

Также философы указывают на особую роль оценочного элемента в определении психического расстройства. Часто можно определить физическую болезнь (disease), не используя или практически не используя оценок (на этом построена так называемая «натуралистическая медицинская модель»[108]). Психическая болезнь (mental illness) несводима к такому пониманию, поскольку «психические состояния не настолько нейтральны, как физиологические»[109]. Поэтому в определении психического заболевания большую роль играет не только констатация факта, но и приписывание ему ценности.

Также предметом концептуального анализа становятся частные критерии расстройств. Определение психического расстройства – или отдельных расстройств – иногда приводят к логическим парадоксам. Например, Стефен Уилкинсон[110] демонстрирует, что отдельные критерии психического расстройства настолько нечеткие, что, основываясь на них, можно доказать, что «обыкновенное» горе является психическим расстройством. Он ссылается на официальное определение психического расстройства в Руководстве по диагностике и статистике психических расстройств: «поведенческий или психологический синдром или паттерн… связанный с текущим страданием (distress) или недееспособностью (disability), или со значимо возрастающим риском смерти, боли, недееспособности или значимого ограничения свободы»[111]. Если мы рассмотрим состояние горя, то все эти критерии будут выполняться. Горе предполагает боль и страдание, а также частичную неспособность нормально функционировать. В то же время Руководство явным образом исключает «обыкновенное горе» (normal grief) из числа расстройств, противопоставляя его депрессии.

Если признать, что горе является психическим заболеванием, это будет иметь серьезные последствия. Одно из основных положений, на котором построено Руководство по диагностике и статистике психических расстройств (да и современная психиатрия в целом), состоит в том, что ожидаемые и культурно санкционированные реакции не могут быть квалифицированы как психическое расстройство. Горе – это ожидаемая и культурно принятая реакция на некоторые события. Если горе – психическое расстройство, то получается, что реакции, считающиеся «нормальными» в культуре, оказываются патологическими. Соответственно, единственная возможность избежать противоречия – пересмотреть существующие критерии психического расстройства.

Значение такого исследования, теоретической попытки «доказать», что горе – это психическое расстройство, в том, что благодаря нему стало очевидным противоречие существующих критериев. Также стало ясно, в каком направлении стоит их уточнять.

Предметом концептуального анализа может быть не только определение или характеристика расстройства, но и психиатрическая классификация в целом. Анализ психиатрических классификаций интересен еще и потому, что любая классификация обладает двойственным статусом. Во-первых, она отражает то, как упорядочена информация[112]. Во-вторых, классификация – это, по словам Нельсона Гудмана, «способ производства мира» (way of worldmaking)[113]. Социолог Ли Стар пишет, что классификации «не описывают мир как он есть, но моделируют его»[114]. Иными словами, классификация, с одной стороны отражает существующую систему представлений, с другой – сама задает картину мира.

Классификации болезней тоже имеют двойное значение: они, во-первых, воспроизводят существующую систему медицинского знания, а во-вторых, выполняют нормативную функцию, определяя механизмы диагностики. Медицинские классификации – это, помимо прочего, своего рода «язык общения», который создает общие наименования для врачей, страховых компаний и пр. Все это влияет на существующие классификации. В итоге они настолько запутаны и противоречивы, что могут служить скорее не прояснением системы знания о психической болезни, а иллюстрацией того, как много в этой системе остается неясным.

Двумя основными документами, в которых приводится классификация психических болезней, являются Международная классификация болезней (на данный момент актуальна ее 10-я версия, а в 2018 году планируется выпуск 11-й редакции) и Руководство по диагностике и статистике психических расстройств (его 5-я версия была принята в 2013 году). Эти два документа построены по различным принципам и опираются на различные основания, что само по себе создает проблемы, но, что более важно, ни один из этих документов не обладает внутренним единством.

Каждая редакция этих справочников отчасти напоминает классификацию животных из китайской энциклопедии[115]: невозможно выделить единый принцип, на котором она основана. Ян Хакинг считает, что хаотичность психиатрических классификаций во многом связана с историей их возникновения. Первая попытка создать руководство по медицинской диагностике была предпринята современником и другом Карла Линнея, опубликовавшем в 1763 году труд «Nosology Methodica», сделанный по образцу классификации растений[116]. Перечни растений не были основаны на какой-либо единой структуре. Хакинг считает, что классификации болезней и сейчас выстроены по «ботанической модели».

Первая редакция Международной классификации болезней (ICD-1) была составлена в конце XIX века. Ее логика вряд ли будет понятна современному читателю. Классификация была составлена на основании перечня причин смерти, и с наименованиями болезней соседствуют причины насильственной смерти:

162 Язва, пролежень

163 Экзема

164 Пемфигус

165 Другие болезни кожи

166 Истощение, слабость

167 Старость

168 Водянка, асцит, отек

169 Опухоль

170 Нарыв

171 Кровотечение

172 Внезапная смерть (причина не установлена)

173 Другие недостаточно определенные причины

174 Причины не указаны

174.1 Другие заболевания

175 Насильственная смерть: В шахтах и каменоломнях

176 Насильственная смерть: Транспорт и лошади

177 Насильственная смерть: Корабли, лодки, доки (не утопление)

178 Насильственная смерть: Строительные работы

179 Насильственная смерть: Машины

180 Насильственная смерть: Оружие и инструменты

181 Насильственная смерть: Ожоги

182 Насильственная смерть: Яды, ядовитые испарения

183 Насильственная смерть: Утопление

184 Насильственная смерть: Удушье

185 Насильственная смерть: Падения

186 Насильственная смерть: Природные катаклизмы

187 Насильственная смерть: Иное или не упомянутое

188 Насильственная смерть: В сражении

189 Насильственная смерть: Убийство

190 Насильственная смерть: Самоубийство

191 Насильственная смерть: Исполнение приговора

Психические расстройства появляются только в четвертом издании Международной классификации болезней. Это лишь два наименования: «dementia praecox» и «другие формы душевной болезни».

Даже на общем фоне организации Международной классификации болезней психические расстройства – одна из самых изменчивых и неопределенных групп: на протяжении существования классификации психические расстройства перемещаются из одной подгруппы в другую, а сама структура этого класса постоянно изменяется. В последней редакции МКБ от 1990 года на смену «крупным» нозологическим единицам (психозы / неврозы) пришло более детализированное деление: насчитывается десять подгрупп, в числе которых «Шизофрения, шизотипические состояния и бредовые расстройства», «Расстройства личности и поведения в зрелом возрасте», «Расстройства настроения» и пр. Если смотреть на конкретные расстройства в этих категориях, видно, что некоторые из них много раз меняли принадлежность классу.

Другой ключевой документ, Руководство по диагностике и статистике психических расстройств, был впервые опубликован Американской психиатрической ассоциацией в 1951 году. Первое издание Руководства (DSM-I) было написано под большим влиянием психоаналитиков[117], поэтому в нем практически не было критериев диагностики. Ситуация изменилась с изданием третьей редакции Руководства, идеологами которого были представители нео-крепелианской школы в психиатрии: с этого момента большее внимание уделяется именно диагностическим критериям[118].

Начиная со второй редакции (DSM-II) все расстройства приводятся в полном соответствии с кодами, принятыми в Международной классификации болезней; но сгруппированы расстройства по-другому и на иных основаниях. Каждому расстройству соответствует определенный набор критериев. Например, так выглядят критерии диагностики острого психотического расстройства (298.8):

A. Наличие одного (или более) из следующих симптомов. По крайней мере, один из них должен быть (1), (2) или (3):

(1). Бред

(2). Галлюцинации

(3). Речевая бессвязность

(4). Сильно дезорганизованное или кататоническое поведение

Примечание. Не включайте симптом, если это культурно санкционированная реакция.

B. Продолжительность эпизода составляет не менее 1 дня, но менее 1 месяца, при этом возможно полное возвращение к прежнему уровню функционирования.

C. Нарушение не может быть лучше объяснено депрессивным или биполярным расстройством или другим психотическим расстройством, таким как шизофрения или кататония, и не может быть приписано физиологическому эффекту от принятия вещества (например, злоупотребления лекарством) или другому медицинскому состоянию[119].

На примере этого определения можно проследить ряд спорных и неясных моментов.

Во-первых, проблемой является «гибкость» критериев. Хакинг сравнивает диагностическую систему DSM с меню[120]. Имеется в виду следующее. Для того чтобы диагностировать расстройство, нужно выбрать определенное число симптомов, соответствующих каждому критерию, и таким образом собрать «полный набор» признаков (что напоминает ситуацию, когда нужно выбрать, к примеру, суп, горячее блюдо и напиток), свидетельствующий о том, что в данном случае критерии выполнены. Например, в данном случае в пункте A надо выбрать «один или несколько» симптомов (1–4), и один из них обязательно должен быть 1, 2 или 3.

Кроме того, в описании уточняется, что диагноз подходит, если только происходящее не описывается «лучше» с помощью другого диагноза – причем, что именно является показателем того, что другое описание «лучше», не прописывается. Соответственно, определение имеет смысл только вместе с описаниями других расстройств и не имеет смысла вне общей структуры классификации.

И наконец, отдельную проблему создает наличие расстройств, критерии которых кажутся «неопределенными» даже на фоне общей смутности DSM. В каждом классе есть расстройства, которые отмечены характеристикой «неуточненное». Для этого используется два разных термина: «другое» расстройство (other specified disorder) и собственно «неуточненное» расстройство (unspecified disorder). Оба диагноза ставятся в том случае, когда клиническая картина полностью не соответствует критериям; в первом случае причины указываются, во втором – нет. Какой из этих двух диагнозов выбрать, остается на усмотрение врача.

Такое количество неопределенностей, неясностей и запутанных моментов, связанных с существующими классификациями и их эволюцией возвращает нас к вопросу о сути классификации. Если классификация отражает то, как упорядочена информация, следует признать, что прочтения любой медицинской классификации достаточно, чтобы сделать вывод, что информация о психических расстройствах весьма хаотична. Если же мы считаем, что классификация – это «способ производства мира», то такие классификации производят довольно беспорядочную реальность.

Эта ситуация ярко иллюстрирует, насколько много неясностей содержат определения психических расстройств. С другой стороны, существует позиция, согласно которой неясности определений и систем классификации не являются серьезной проблемой. Высказывается мнение[121], что документы вроде МКБ или DSM совершенно оторваны от клинической ситуации, и в реальной практике имеет значение лишь практическое «скрытое знание»[122], с помощью которого врач принимает решения. Однако, какую бы важную роль ни играло «практическое знание», определения и классификации все же требуют анализа и – по возможности – прояснения.

Поэтому многие философы, занимающиеся проблемами психиатрии, столь увлечены «лингвистическими головоломками». Девиз этого направления звучит следующим образом: «необходимо постоянно пересматривать и обсуждать ключевые медицинские концепты»[123].

Исследования в сфере философии психиатрии, разумеется, не дают ответ на вопрос, что же такое психическая болезнь (и даже – что такое «психическая болезнь»). Однако постановка вопроса о природе психиатрических понятий открывает возможность для различных философских исследований, проводимых с помощью концептуального анализа.

Прежде всего, сложившая ситуация позволяет анализировать неопределенность психиатрической номенклатуры, изучать ее исторические корни или кодифицировать имеющиеся проблемы[124]. Философы показывают проблематичность и неясность разных терминов, имеющих отношение к психическим расстройствам, анализируют отдельные критерии заболеваний и связанные с ними концептуальные трудности. Также они исследуют употребление тех или иных терминов в медицинской литературе, в клинической практике и в обыденном языке. Кроме того, философы пытаются решать существующие проблемы средствами концептуального анализа. Однако вопрос о бесструктурном психиатрическом «словаре» значим не только для тех, кто занимается концептуальным анализом. Психиатрические определения могут проясняться и с помощью привлечения в сферу описания психической болезни чисто философских средств. Об этом будет подробно рассказано в следующих главах.

Этические головоломки

Этические проблемы – это еще одна область, где психиатрам, по выражению Фулфорда, «нужны услуги философов»[125]. Трудно представить разговор о психиатрической проблематике, в котором бы не поднимались вопросы этики. Этические вопросы в сфере психиатрии можно разделить на две большие группы. Часть вопросов связана с действиями психиатра и системой отношений врача и пациента; другая группа этических проблем относится к поведению самих психически больных.

Во-первых, в философии психиатрии рассматриваются проблемы, связанные с этической оценкой действий психиатров. Существует мнение, что терапия в принципе не может быть морально нейтральной. Дэниел Робинсон приводит в подтверждение этой мысли следующее рассуждение[126]. Представим, что комендант Освенцима приходит к психиатру и просит лекарство, которое избавило бы его от депрессии и позволило более радостно выполнять свою работу. Каким будет правильное поведение врача? Должен ли он оказать квалифицированную помощь пациенту? Или в такой ситуации неправомерно помогать человеку спокойно выполнять его профессиональные обязанности? В любом случае действия врача будут морально неоднозначны. В этом рассуждении для наглядности используется воображаемая ситуация; но она иллюстрирует тот факт, что не всегда оказание психиатрической помощи нейтрально с точки зрения морали.

Для психиатрии вопросы этики стали особенно актуальны вследствие резкой социальной критики второй половины XX века – прежде всего, со стороны антипсихиатрии. Осуждались принятые в психиатрии методы, а психиатров обвиняли в жестокости по отношению к пациентам и даже сравнивали со средневековыми инквизиторами. Большая часть методов и установок, которые подвергались критике, остались в прошлом; однако этические вопросы, связанные с отношениями психиатра и пациента, сохраняют актуальность.

Медицинская (и психиатрическая) этика рассматривает разные вопросы, но не ставит своей задачей поиск общих ответов, которые могут применяться ко всем ситуациям. Главный постулат медицинской этики – отказ от универсальных формулировок и внимание к отдельным случаям. Другой базовый принцип медицинской этики, согласно Фулфорду, Дикенсону и Мюррэй, – это «уважение к разнообразным ценностям»[127], которых придерживаются пациенты или врачи. Еще один важный принцип – партнерское отношение. Исследования этических проблем в психиатрии в целом следуют общим установкам медицинской этики; в них также делается упор на метод изучения отдельных случаев. Анализируя конкретные ситуации, философы выбирают теоретическую модель, которая в наибольшей степени подходит для данного случая.

Можно проиллюстрировать, как выполняются эти принципы, на примере конкретного исследования деменции. Авторы[128] рассматривают следующий эпизод: немолодая пациентка с деменцией отказывается менять испачканное платье и агрессивно воспринимает попытки дочери и медицинского персонала ей помочь, потому что уверена, что они хотят украсть ее одежду. Как стоит правильно поступить в этой ситуации? Стоит ли уважать мнение пациентки, учитывая, что она страдает психическим расстройством?

Авторы исследования показывают, что мы можем посмотреть на эту этическую дилемму как минимум с трех разных позиций. Они предлагают три модели: объективную объяснительную, субъективную интерпретативистскую и герменевтическую.

Объективная объяснительная модель основана на предположении, что все, что говорит психически больной человек, в конечном счете, – следствие нарушений физиологического характера. Все высказывания женщины можно объяснить ее когнитивными ограничениями. Поэтому их следует считать бессмысленными. Требования и желания пациента, которые являются результатом нарушения восприятия реальности, не следует принимать во внимание. Поэтому, если принять эту позицию, правильно будет поступить против воли пациентки.

С позиции интерпретативисткой модели, ситуация выглядит принципиально иначе. Каждое высказывание и действие пациентки может быть понято как осмысленное, если мы постараемся посмотреть на него из перспективы больной. Если постараться принять ее картину мира, станет очевидно, что окружающий мир полон угроз и грабителей; поэтому менять испачканную одежду действительно нецелесообразно. При принятии этого подхода требования больной должны осмысляться из ее перспективы и по возможности полно учитываться.

Каждый из этих подходов в данном случае содержит существенные недостатки. В первом случае человек воспринимается как объект; желания и потребности игнорируются. С позиции интерпретативистской модели, напротив, должны удовлетворяться любые требования, в том числе абсурдные или потенциально опасные (в частности, если не менять испачканную одежду, это может быть, помимо прочего, вредно для здоровья). Соответственно, авторы приходят к выводу, что в данном случае обе модели не подходят. При этом они не критикуют сами принципы; в других ситуациях следование каждой из этих позиций может быть правильным.

Но применительно к данной ситуации авторы статьи отстаивают третий вариант – герменевтическую модель. Опираясь на идеи Гадамера[129], они утверждают, что, сталкиваясь со «странными мнениями», мы не должны пытаться полностью понять и принять их, но можем использовать непривычное поведение для прояснения наших собственных установок. Решение заключается в том, чтобы выработать новую перспективу, которая бы учитывала позицию каждой из сторон[130]. То есть в данном случае идеальным решением видится диалог пациентки, ее дочери и медсестры, у каждой из которых есть свои желания и свои представления о том, как правильно поступать. Несмотря на то, что авторы приводят аргументы в пользу применения герменевтического подхода, они не претендуют на общезначимость выводов. Они считают эту модель наиболее подходящей к данной ситуации, но не претендуют на то, чтобы распространять полученные выводы за пределы конкретной истории.

Рассмотрение ситуаций, в которых нет однозначного решения, и поиск наиболее подходящей модели для каждого конкретного случая, – это одно из направлений философии психиатрии, которое можно отнести к рубрике «этических головоломок».

Другой блок этических проблем в области психиатрии сопряжен с действиями самого пациента, которые иногда явным образом противоречат моральным нормам. Критерии некоторых расстройств напрямую отсылают к социально неприемлемым формам поведения; соответственно, иногда возникает необходимость разграничивать психическую патологию, девиантное поведение и просто аморальные поступки.

Еще столетие назад психическая патология и аморальность не воспринимались как принципиально разные явления. В конце XIX века была популярна идея «нравственного помешательства», то есть патологического нарушения моральных представлений, которое считалось частой причиной преступлений. Расстройство нравственного чувства представлялось ядром, сущностной характеристикой психической болезни. Знаменательно, что в ходе одного из распространенных в то время экспериментов, «во время которых, как утверждали проводившие их врачи, можно было искусственно создать психическую патологию» (в основном с помощью наркотических веществ), психиатр Владимир Чиж заключил следующее: первое, что разрушается при потере ясного сознания, – это «нравственное чувство»; человек становится «нравственно помешанным»[131].

Сегодня вопросы морали, разумеется, играют меньшую роль в диагностике психических расстройств. Психиатры больше не считают, что психическое расстройство обусловлено «разрушением нравственного чувства». Тем не менее вопросы нравственного и безнравственного поведения сохраняют важность для диагностики отдельных расстройств.

Некоторые расстройства, прежде всего расстройства личности, описываются в психиатрической литературе через отсылки к «неправильному» поведению пациентов, которое противоречит социальным нормам. Например, в число симптомов диссоциального расстройства[132] входит «безответственность», «несоблюдение финансовых обязательств», «постоянная ложь» и т. п. По словам Джона Садлера[133], при диагностике этих расстройств порой невозможно различить преступные действия, неправильное поведение и собственно психическое заболевание. Критерии расстройства описывают «то, что является злом с точки зрения культурных конвенций Запада, а большинство критериев описывают откровенно криминальное поведение»[134]. Садлер приводит типичный пример описания поведенческого расстройства. Двенадцатилетний мальчик был направлен для психиатрического лечения со следующей мотивировкой: он не ладил со своими сверстниками, был груб с ними; не подчинялся школьным правилам; воровал у других детей. Поводом для обращения к медицинской помощи стал случай, когда он нахулиганил в школьном кафе. Было диагностировано расстройство личности.

Такие случаи ставят нас перед дилеммой. Мы можем признать, что нарушение моральных норм действительно иногда носит патологический характер. Однако проблема заключается в том, что у нас нет четкого критерия, позволяющего решать, какие формы поведения, противоречащие общественным устоям, считаются болезнью, а какие – нет. Границы «медикализации» отклоняющегося поведения могут расшириться все дальше. Интересно, что в последние годы, например, высказывались идеи о необходимости внести в число психических расстройств «патологические предубеждения» (например, расизм)[135]. Вопрос, до какой степени правомерно «медикализировать» нарушения моральных норм, остается открытым.

Другое решение этой дилеммы – в принципе отказаться от моральной оценки действий психически больных. В этом случае критерии отдельных расстройств должны быть пересмотрены, так как на данный момент некоторые расстройства личности определяются через описание поведения, которое противоречит нормам морали (а в отдельных случаях – нормам права).

Юридические головоломки

Психические расстройства порождают большое число разнообразных юридических дилемм. Большинство «юридических головоломок» в психиатрии связаны с идеей, что разные люди в разной степени ответственны за свои действия. Этот принцип восходит к разграничению произвольных и непроизвольных действий у Аристотеля[136]. В «Никомаховой этике» говорится, что «за произвольные страсти и поступки хвалят или осуждают, а непроизвольным сочувствуют и иногда даже жалеют за них»[137]. По Аристотелю, непроизвольными являются поступки, совершаемые подневольно (под действием других сил) или по неведению. Из этого различения в XIII веке рождается принцип, согласно которому для признания человека виновным необходимо наличие не только виновного действия (actus reus), но и виновного сознания (mens rea). Чем больше степень осознанности действия, тем более виновным признается человек – и наоборот.

Сейчас тезис о том, что мера юридической ответственности психически здоровых людей отличается от ответственности психически больных, кажется очевидным. В современной философской литературе выделяются три основные линии обоснования этого различия. Первый из этих подходов условно называется метафизическим. Его основной тезис состоит в том, что физиологическое состояние психически здорового и психически больного человека принципиально различны; вследствие этого, к ним должны применяться разные критерии определения ответственности. Другой подход, который получил название «антиреалистический», основан на прагматических соображениях. Представители этого подхода рассуждают следующим образом. Не столь важно, что послужило причиной противозаконного действия, важно выбрать правильный метод для предотвращения таких действий в дальнейшем. Практика показывает, что в случае психически больных лечение служит этим целям лучше, чем наказание. На основании этих соображений, психически больные люди не должны нести ответственность на общих основаниях. И наконец, третий подход – «теория характера», согласно которой для определения меры ответственности в первую очередь должна оцениваться рациональность действия. Очевидно, что в случае психического расстройства говорить о рациональности в привычном смысле невозможно[138].

Кроме общего вопроса о юридической ответственности психически больных, выделяются более узкие проблемы. Отдельные расстройства настолько специфичны, что решение вопроса о юридической ответственности пациента оказывается сложной задачей, которая связана в том числе с философскими вопросами. Наиболее яркий пример заболевания, которое приводит к возникновению «юридических головоломок», – это диссоциативное расстройство идентичности. В случаях, когда обвиняемый имел такой диагноз, для решения вопроса о степени его ответственности требовалось сначала ответить на философский вопрос о критериях тождества личности – чтобы понять, можно ли считать человека, совершившего преступление, и человека, стоящего перед судом, одной и той же личностью.

Для диагностики диссоциативного расстройства идентичности необходимо наличие двух или более отдельных личностей или состояний личности (personality states), для каждой из которых характерен свой способ восприятия себя, реальности и особый тип мышления. Минимум две личности в тот или иной период времени получают контроль над поведением человека. При этом различия между личностями должны быть достаточно существенны – расстройство принципиально отличается от случаев забывчивости, когда человек не может вспомнить, что он делал ранее. Обычно можно выделить «основную личность» и другие личности, каждая из которых обладает своими именами и отвечает за отдельные эмоции. Ни одна из личностей не может обладать всем спектром эмоций; каждая проявляет лишь определенные черты. Кроме того, часто (но не всегда) это расстройство вызывает амнезию: одна личность не помнит о действиях, совершенных другой.

Такие случаи проблематизируют представление о единстве личности, и особенно ярко это проявляется на материале юридических кейсов. «Личность» – слово, понятное каждому; это неустранимая часть нашего языка. Мы не можем избежать этого понятия как в философском дискурсе, так и в обыденной речи[139]. Личность в юридическом смысле – это «агент ответственный, обладающий правами и обязанностями»[140]. Однако в случае, когда нам нужно решить вопрос о юридической ответственности пациента, у которого диагностировано диссоциативное расстройство идентичности, этого интуитивно понятного определения оказывается недостаточно.

В большинстве случаев мы исходим из предпосылки о единстве человека. Мы не задумываемся над этой посылкой, но она является необходимой для положительного решения вопроса о юридической ответственности. Например, оставленный отпечаток пальца является однозначной уликой. Мы не задаемся вопросом, на каком основании мы приписываем ответственность за преступление человеку, если доказана причастность к делу только его пальца. Этот вопрос звучит, по меньшей мере, абсурдно. Нам не приходит в голову задавать такие вопросы, потому что мы неявно принимаем тезис о том, что физическое единство личности – это основание для вменения юридической ответственности. Однако тезис о единстве личности, очевидный и непроблематичный в большинстве случаев, ставится под сомнением примерами больных диссоциативным расстройством идентичности. В этом случае речь идет не о физическом, а о психическом единстве.

Вопрос о единстве личности применительно к случаям диссоциативного расстройства идентичности стал предметом споров и дискуссий. Выделяются две противоположные позиции: согласно multiple person thesis, одно тело может быть связано с множеством личностей, согласно single person thesis, одному телу может соответствовать только одна личность.

Чтобы найти ответ на этот вопрос, предпринимались попытки сформулировать критерий единства личности, который позволял бы принимать решение о степени ответственности в конкретных случаях. Один из вариантов такого критерия был предложен Бенке и Синнотт-Армстронгом[141]. Согласно их позиции, «два состояния личности принадлежат одной личности, если выполняется одно или более из следующих условий: 1) у них общий функционирующий мозг; 2а) у них одна и та же опытная память; 2б) они обладают системой опытной памяти, которая сходится в количественно равном опыте; 2в) они могут после определенной терапии получить общую опытную память или систему опытной памяти, сходящуюся в количественно равном опыте»[142]. Этот критерий – физиологический, поскольку первое условие (единство мозга) выполняется во всех случаях, когда мы можем говорить о физическом единстве человека. В таком случае во всех спорных ситуациях мы все-таки можем признать единство личности. Значит, человек должен нести ответственность за то, что совершила любая из его личностей. При таком понимании отсутствие контроля над поведением и отсутствие доступа к части воспоминаний оказываются несущественным фактором, который не стоит принимать во внимание (как не может служить основанием для освобождения от ответственности, например, склероз). Эта версия отстаивает традиционное понимание единства личности, которое отсылает к физиологическому показателю (единый мозг). Однако авторы, по крайней мере, чувствуют необходимость сформулировать критерии тождества личности. Это связано с тем, что случаи диссоциативного расстройства идентичности ставят юридическое понимание личности под вопрос.

Неудовлетворительность предложенного физиологического критерия создала запрос на поиск других критериев личности, которые могли бы считаться достаточными для решения вопроса об ответственности. Участники дискуссий на эту тему часто обращались к философским источникам, в частности к аргументации Джона Локка. Личность, согласно Локку, – «это юридический термин, касающийся действий и их ценности и относящийся поэтому только к разумным существам, знающим, что такое закон, счастье и несчастье. Эта личность простирает себя за пределы настоящего существования, к прошлому только силой сознания; вследствие этого она беспокоится о прошлых действиях, становится ответственной за них, признавая за свои и приписывая их себе совершенно на том же самом основании и по той же причине, что и настоящие действия»[143]. В этом рассуждении содержится посылка, что идентичность личности не исчерпывается ее телесным единством. Для Локка главный фактор юридического определения личности – это осознание ответственности за свои прошлые действия. Человек, который страдает диссоциативным расстройством идентичности, чаще всего не помнит действия, совершенные одной из его личностей. Поэтому, если мы согласимся с определением Локка, люди с этим диагнозом должны освобождаться от юридической ответственности.

Этот критерий можно – в противовес физиологическому – назвать психологическим, поскольку в этой модели единство личности основано на единстве воспоминаний[144]. Философ Дерек Парфит уточняет «психологический критерий» по сравнению с изначальным тезисом Локка. Согласно Парфиту, психологический критерий личности должен «отсылать не к одному воспоминанию, но к постоянству памяти, или, более широко, к отношению, которое включает другие типы психологического постоянства»[145]; связи между воспоминаниями должны быть непрерывными.

В конечном счете, оба критерия, и физиологический, и психологический – это две разновидности редукционизма, сводящие человека или к постоянству существования мозга или к постоянству его воспоминаний. В зависимости от того, какой критерий будет выбран, различным образом будет решен вопрос о юридической ответственности и о наличии или отсутствии единой личности. Случаи обвиняемых, страдающих диссоциативным расстройством идентичности, соответственно, также будут рассматриваться по-разному.

Значимо с философской точки зрения в данном случае не то, какую из заявленных позиций мы в итоге предпочтем (или введем какой-нибудь новый критерий), а сам факт, что при такой постановке вопроса личность как моральный агент определяется критериально. Разные стороны в суде и разные теоретики апеллируют к разным критериям, однако те и другие сходятся в том, что, во-первых, можно определить «юридическую» личность, используя один критерий, а во-вторых, что, если такой критерий существует, то он должен быть в равной степени применим к патологическим, и к нормальным случаям. Например, физиологический критерий кажется вполне «рабочим», пока мы не пытаемся применить его к примерам диссоциативного расстройства идентичности, однако в этих случаях он приводит к неоднозначным следствиям. В результате возникает вопрос и о его правомерности в «нормальных» ситуациях.

Интересно, что в ходе этих дискуссий были предложены не только критерии единства личности, но и несколько альтернативных версий решения вопроса об ответственности пациента, которые не были связаны с проблематикой тождества личности. В частности, было предложение решать вопрос о юридической ответственности пациента в зависимости от наличия у него «основной» личности. «Закон основан на понятии индивида как единства; ‹…› человек должен нести ответственность вне зависимости от того, сколько в нем личностей ‹…› поскольку „основная личность“ доминирует практически во всех случаях множественного расстройства»[146]. При принятии данной позиции ключевой вопрос, который следовало бы решать в каждом отдельном случае, состоял бы в следующем: можно ли однозначно выделить у этого пациента основную личность, которая в той или иной степени отвечает за поступки всех остальных личностей, и призвать к ответственности именно эту личность или нет? Если удается выделить такую личность, то человек должен быть приравнен к психически здоровому с точки зрения юридической ответственности. Если нет – он должен быть освобожден от ответственности.

Была высказана еще одна оригинальная версия, согласно которой следовало оценивать психическое здоровье каждой из множественных личностей. Стефен Кларк считает[147], что если «личность», совершившая преступление, нормальна (при этом очевидно, что самого человека, имеющего данный диагноз, нормальным считать нельзя), а другие личности «в курсе» происходящего, то это должно выступать основанием для положительного решения вопроса о юридической ответственности. Если же «личность» не может быть квалифицирована как нормальная, то человека следует признать невиновным. Соответственно, при принятии этой модели необходимо оценивать психическое здоровье не только самого человека (который имеет диагноз «диссоциативное расстройство идентичности»), но и каждой из его «личностей».

Конечно, такие нетривиальные модели предлагают критерии, которые вряд ли будут непосредственно применяться в юридической практике. Тем не менее сама проблематизация вопроса о тождестве личности и о юридической ответственности, а также выработка различных ответов на эти вопросы – это содержательный результат дискуссий.

Сфера юридических «головоломок» – равно как этических или лингвистических – позволяет ставить бесконечное множество вопросов. Для исследований в этой сфере является неоспоримой установка, что юридическая ответственность человека, страдающего каким-либо психическим расстройством, требует особого рассмотрения. При этом не существует универсальных принципов, которые регламентировали бы применение закона в случае каждого конкретного заболевания. В приведенном выше примере диссоциативного расстройства идентичности вопрос об ответственности остается не решенным в силу сосуществования различных позиций, ни одна из которых не имеет решающего перевеса, и в силу необходимости учитывать самые разные обстоятельства. Поэтому необходимо рассматривать отдельные расстройства и конкретные случаи, каждый из которых обладает своими особенностями.

Зачем нужно решать «головоломки»?

Три рассмотренные сферы – лингвистические, этические и юридические вопросы, которые поднимаются в связи с психической болезнью, – сильно отличаются друг от друга. Решение лингвистических вопросов, которые относятся в основном к медицинской номенклатуре или врачебному жаргону, не требует обращения к опыту пациентов. По большому счету, для решения «головоломок» этого типа фигура больного вообще не имеет никакого значения, поскольку анализу подвергается язык медицины. Для решения этических и юридических проблем, напротив, необходим анализ того, что происходит с больным, а не только внешних обстоятельств (хотя и они очень важны, особенно при рассмотрении юридических вопросов). Теоретические модели, которые применяются для решения этих вопросов, также различны: это и классические теории (например, идеи Локка о единстве личности), и современные концепции (в сфере этики или аналитической философии).

В каждой из этих сфер авторы находят проблемные вопросы, связанные с психическими расстройствами, которые позволяют поставить психическую болезнь в ряд других феноменов. В случае лингвистической проблематизации вопрос об определении психической болезни находится в одном ряду с другими вопросами об определении понятия. При решении этических вопросов в сфере психической болезни применяются те же модели, которые работают для решения этических дилемм из других областей. Многие постулаты, которые принимаются авторами таких исследований («определение не должно быть слишком широким и слишком узким», «герменевтический подход позволяет услышать разные позиции») не являются специфичными для вопросов психиатрии.

Для исследований, которые были рассмотрены в этой главе, психиатрическая тематика не является принципиальной. Авторы рассматривают вопросы, имеющие отношение к этике или аналитической философии, на материале психиатрических кейсов. В чем состоит значение таких исследований? Во-первых, в результате решается ряд локальных вопросов и задач, связанных с конкретными случаями или отдельными заболеваниями. Кроме того, применение философских концепций к этим кейсам иногда позволяет увидеть границы применимости исходной модели, как это происходит в случае дискуссии о критериях личности. Во-вторых, интуиции, лежащие в основе этих «головоломок» (и поддерживаемые за счет большого числа подобных работ), могут быть использованы и для исследований другого плана, о чем пойдет речь дальше.

Глава 4

«Мое тело – моя визитная карточка»: исследования расстройств пищевого поведения и дисморфофобии

Философские исследования психических расстройств не исчерпываются анализом психиатрических определений или рефлексией по поводу необычных случаев. В этой главе речь пойдет о том, как философы проясняют отдельные психиатрические понятия или критерии расстройств, обращаясь к языку самих пациентов. Мы рассмотрим, как может осуществляться такая работа, на примерах расстройств «телесного воплощения», то есть расстройств, главная характеристика которых – изменения телесного опыта.

Существует довольно большое число философских исследований, посвященных расстройствам пищевого поведения. Определение группы расстройств, которое приводилось в предыдущей версии Руководстве по диагностике и статистике психических расстройств, было крайне противоречивым. Согласно этому определению, главная и необъемлемая черта всей группы расстройств пищевого поведения – «нарушение в восприятии формы и веса тела»[148]. Описание течения болезни показывает, что эти расстройства характеризуются «серьезными нарушениями в пищевом поведении». Два основных типа, анорексия и булимия, описываются следующим образом: первый из них представляет собой «отказ от поддержания минимально допустимого веса», второй – «повторяющиеся случаи злоупотребления пищей, сопровождаемые неподходящим компенсаторным поведением, например вызыванием у себя рвоты». Кроме того, вводился третий тип – «неуточненное расстройство пищевого поведения», симптомы которого напоминают симптомы, характерные для одного из двух других видов расстройства, но не совпадают с описанием анорексии или булимии полностью.

Это определение содержит сразу два проблемных момента. Во-первых, нетрудно заметить, что оно не дает объяснения, что именно происходит во всех этих случаях, – иными словами, что составляет специфику всей группы расстройств, и на каком основании эти расстройства объединены в одну группу. Описания поведения при булимии и анорексии существенно различаются: отказ от поддержания допустимого уровня веса и случаи регулярного злоупотребления пищей – это совершенно разные критерии. А критерии неуточненного расстройства пищевого поведения – это просто перечисление случаев, которые незначительно отличаются от одного из описанных выше подтипов. Таким образом, создается впечатление, что расстройства объединены скорее по принципу «семейного сходства». Другая проблема заключается в том, что в определении происходит подмена понятий. В общем определении говорится, что главная характеристика расстройства – «нарушение в восприятии формы и веса тела». Однако подробное описание заболевания и критерии оценивают не восприятие пациентами тела, а их поведение, например частоту приема пищи.

Две указанные проблемы, связанные с пониманием расстройств этого типа, взаимосвязаны. Описание группы расстройств отсылает к очень разным типам поведения, которые не объединены какой-либо одной общей чертой; этой чертой могло бы быть нарушение восприятия телесности; однако психиатрия не располагает ресурсами, которые позволяли бы осмысленно говорить об измененном чувстве собственного тела. Поэтому описание расстройства остается разнородным перечислением различных типов поведения.

Другое расстройство «телесного воплощения», которое в последние годы становилось предметом философского анализа, – это телесное дисморфическое расстройство (телесная дисморфия, дисморфофобия). Основной характеристикой этого расстройства является постоянная озабоченность пациента по поводу какого-либо дефекта своей внешности. Чаще всего этот дефект воображаемый; однако в некоторых случаях дефект реален, но сама озабоченность по поводу него чрезмерна[149]. Кэтрин Филипс кратко характеризует это заболевание как «воображаемое уродство»[150]. Пациент поглощен переживаниями по поводу вымышленного дефекта внешности; в результате происходит значимое нарушение социального функционирования. Место этого расстройства в психиатрической классификации неоднозначно. В различных классификациях оно может относиться к соматоформным расстройствам, к ипохондрии, к обсессивно-компульсивным расстройствам.

Проблемы, связанные с описанием и диагностическими критериями этого расстройства в психиатрической литературе, сходны с проблемами, которые относятся к расстройствам пищевого поведения. Во-первых, существующее в официальной психиатрической литературе определение не описывает саму суть процессов, происходящих с пациентом. Во-вторых, описания противоречивы; в данном случае это, помимо прочего, приводит к тому, что расстройство не имеет четкого места в классификациях. Кэтрин Моррис подчеркивает, что существующее описание симптоматики не позволяет четко разграничить телесное дисморфическое расстройство и обсессивно-компульсивное расстройство: в обоих случаях наблюдается ритуализированное поведение, вызванное навязчивыми мыслями[151]. Единственное различие состоит в том, что предмет этих мыслей при телесной дисморфии всегда связан с телом, а точнее с дефектом тела; тогда как круг предметов, беспокоящих пациента, страдающего обсессивно-компульсивным расстройством, намного шире. С другой стороны, пациента, который имеет диагноз обсессивно-компульсивное расстройство, также могут волновать мысли по поводу своего тела.

Здесь мы наблюдаем ситуацию, сходную с той, что мы видели в случае расстройств пищевого поведения: психиатрическое описание дисморфофобии неполно и противоречиво по причине отсутствия подробного объяснения природы происходящих с пациентом изменений и их специфики. Для прояснения этих вопросов необходимо обращаться к патологическим трансформациям восприятия тела, но они не могут быть описаны с помощью языка современной психиатрии. Решение проблем, связанных с этими расстройствами, по мнению некоторых исследователей, возможно с помощью привлечения философии. Предполагается, что телесные трансформации не могут быть объяснены на основании медицинской модели тела, но они могут быть описаны с помощью феноменологической концепции тела.

Телесность: медицина vs феноменология

Считается[152], что понимание тела в современной медицине во многом «механическое». Это понимание берет начало в определении, которое сформулировал еще Рене Декарт; согласно этому определению, тело – это «некий механизм, состоящий из костей, нервов, мышц, сосудов, крови и кожных покровов»[153]; работа этого механизма подчиняется законам физики и других естественных наук. Описание строения тела, конечно же, было серьезно уточнено со времен Декарта, но сохранилась общая установка, что человеческое тело – это, в первую очередь, организм, который может работать исправно, а может выйти из строя, и на который можно воздействовать механическим путем. Исходя из этих представлений, медицинская практика требует «научения знаниям о человеческом теле, о том, как оно работает, и какие бывают сбои в его работе»[154]. На основании этих знаний можно выявлять и исправлять «сбои». Врач определяет элемент, из-за неисправности которого происходит дисфункция работы механизма, «редуцируя», таким образом, состояние пациента к этому органу[155]; воздействуя на орган, можно привести в исправное состояние весь организм.

Разумеется, такое представление о медицинской модели тела несколько упрощенное. «Медицинский взгляд» на тело определяется конкретными задачами, стоящими перед врачом; тело рассматривается через призму того, что в нем должен увидеть врач для постановки диагноза. По словам Мишеля Фуко, человеческое тело представляет для взгляда врача карту, на которой отражены «причины и распределения болезни»[156]. Обобщая, можно сказать, что тело в медицинской модели – это объективное «устройство», которое может находиться в оптимальном или испорченном состоянии. При этом видимые характеристики этого устройства могут однозначно переводиться на язык медицины в качестве симптомов, т. е. свидетельств той или иной неполадки, или расстройства. Эти представления о теле неявным образом содержатся в медицинской науке; если мы рассматриваем психиатрию как одну из ветвей научной медицины, то эта модель характерна и для нее.

Однако такая модель не позволяет решать задачи объяснения и осмысления расстройств, суть которых состоит в изменении восприятия собственного тела. Если тело – это механизм, то невозможно описать измененное ощущение собственного тела у пациентов. В крайнем случае, измененное восприятие собственного тела в медицинской модели может быть описано как простая ошибка, но тогда мы не можем показать специфику этой ошибки по сравнению с любой другой ошибкой. Поскольку в медицинской модели нет подходящих ресурсов для описания изменений телесности, диагностические критерии расстройств «телесного воплощения» связаны не с восприятием собственного тела, а с поведением и другими внешними проявлениями расстройства.

Поэтому перед философией психиатрии в данном случае стояла задача описать телесные трансформации не на языке симптомов, а на языке, который позволил бы осмыслять изменение телесного опыта. Наиболее востребованна в таких исследованиях оказалась феноменология. Благодаря обращению к феноменологической концепции тела, исследователи смогли описывать трансформации телесного опыта.

Итак, для описания опыта пациентов, страдающих расстройствами пищевого поведения, или телесным дисморфическим расстройством, некоторые исследователи обращались к феноменологическому пониманию телесности. Они не всегда буквально следовали тому, что было написано у Эдмунда Гуссерля или Мориса Мерло-Понти. Феноменологические концепты модифицировались применительно к рассматриваемому материалу и исходя из задач конкретного исследования. Еще Карл Ясперс, основатель феноменологической психиатрии, писал, что в сфере психопатологии невозможно напрямую следовать тому, что говорилось, допустим, в классических текстах Гуссерля. Ясперс предполагал, что при рассмотрении феноменов душевной жизни психически больного «возникает феноменология»[157], которая не обязательно будет повторять существующие феноменологические модели. Примерно так же работают более современные исследователи. Они исходят из базовых феноменологических интуиций, в частности, феноменологического понимания тела; далее эти понятия могут трансформироваться в ходе исследования психического расстройства.

Прежде всего, для исследования расстройств, которые связаны с изменением восприятия собственного тела, имеет значение разница между «телом» (Körper) и «моим живым телом» (Leib). Это различение вводит Гуссерль: «Тогда среди тел ‹…› я нахожу мое живое тело (Leib), выделенное в своей уникальности, как то единственное среди них, которое есть не просто тело, но именно мое живое тело, единственный объект в пределах абстрагированного мной мирового слоя, которому я, сообразуясь с опытом, приписываю поля ощущения, хотя они и по-разному связаны с ним (поле тактильного ощущения, поле ощущения теплого и холодного и т. д.), единственный объект, в котором я непосредственно преобладаю и господствую, как, в частности, и в каждом из его органов»[158]. Гуссерль вводит два понятия тела, поскольку они описывают принципиально разные явления. Körper – это тело, понятое механически; тело в этом смысле – объект внешнего мира, и оно не отличается от прочих объектов. Мы обладаем (haben) этим телом, относимся к нему как к объекту. Leib – это не объект, которым мы можем владеть. Это непосредственный способ нашего существования (leben), непосредственный процесс жизни и локализация всех наших ощущений[159].

Другой значимый аспект феноменологической модели телесности заимствуется в философию психиатрии из феноменологии Мерло-Понти. Речь идет о встроенности тела в мир. Если тело понимается исключительно материально, как объект, то оно противопоставлено сознанию. Но Мерло-Понти утверждал, что тело определяется не своей материальной природой, а встроенностью в мир. В частности, мы можем по-разному толковать жест. Если мы разделяем субъект и объект, материальное и нематериальное, то жест – это реализация ментального состояния. Но в действительности это не так. Например, человек, испытывающий жажду, не проводит рассуждение: «мне нужно утолить жажду, вода утоляет жажду, значит, нужно взять стакан с водой, для этого мне следует протянуть руку» – он просто протягивает руку к стакану с водой[160]. Мы не можем выделить «осознание» (необходимости протянуть руку) и «реакцию» (собственно действие) как два отдельных акта. «Восприятие и движение образуют систему, которая изменяется как целое»[161]. Тело находится в действии, в контакте с миром[162].

Включенность тела в мир проясняется благодаря понятию ситуации. Ситуация – это то, как организован непосредственный опыт изнутри и извне. Живущий человек всегда стоит перед набором задач, контекстов, точек зрения на происходящее. Если человек совершает действие, то каждое конкретное его движение и восприятие так или иначе включены в целостную ситуацию выполнения этого действия. Значительная часть процессов происходит на телесном, неразложимом на конкретные рационально описываемые ступени уровне (как мы это видели в примере со стаканом воды).

Еще одно различение, значимое для концептуализации телесного опыта при психических расстройствах, вводится в феноменологии Жана-Поля Сартра. Сартр выделяет различные измерения бытия тела. Первое – это «я существую своим телом»; это, по большому счету, опыт, достаточно сходный с опытом «моего живого тела», непосредственное телесное существование в мире. Второе измерение – это тело-для-других. Тело воспринимается другими людьми как объект внешнего мира. Другой – это тот, кого «я могу видеть, слышать, могу прикоснуться к нему в той мере, в какой я могу его видеть, слышать и к нему прикасаться. Это тело, которое по необходимости находится на некотором расстоянии от моего, по необходимости занимает относительно меня определенное положение»[163]. Наконец, третье измерение – это бытие «познанным другим в качестве тела» («бытие-здесь-для-другого»). Речь идет о том, что наше телесное существование может оказаться для другого значимым; тело существует в этом измерении, когда человек ощущает свое тело через взгляд или оценку другого; тело существует «так, как его видят глаза другого человека»[164]. «Другой совершает для нас функцию, к которой мы не способны и которая, однако, лежит на нашей обязанности: видеть себя такими, каковы мы есть»[165].

Значение взгляда другого именно для телесного опыта отчасти объясняется тем, что тело как физический объект не дано самому человеку: невозможно непосредственно (а не в зеркале) увидеть свое тело[166]. Но роль взгляда другого вовсе не исчерпывается тем, что другой человек может, в отличие от меня, увидеть мое тело. Взгляд другого позволяет самому человеку осознать свои действия. Человек не осмысляет свои обыденные телесные действия, а взгляд другого делает их «видимыми» для самого человека, а также превращает их в предмет оценки. Например, неловкий жест сам по себе не является «неловким» или «вульгарным», но тот же жест, сделанный на глазах других, становится поводом для порицания себя: «Я только что сделал неловкий или вульгарный жест, этот жест прилип ко мне, я его не сужу, не порицаю, я просто его переживаю, я реализую его в форме для-себя. Но вот вдруг я поднимаю голову: кто-то был здесь и видел меня. Я тут же осознаю всю вульгарность моего жеста, и мне стыдно. Конечно, мой стыд не рефлексивен, так как присутствие другого по отношению к моему сознанию, будь то в виде катализатора, несовместимо с рефлексивной позицией; в поле своей рефлексии я могу всегда встретить только свое сознание. Итак, другой является неизбежным посредником, соединяющим меня со мной самим; я стыжусь, каким я являюсь другому»[167].

В философии психиатрии предпринимались попытки применить эти идеи для описания тех расстройств, сама сущность которых состоит в изменении восприятия тела.

Самоописания больных РПП: «Я живу в теле, которое не принадлежит мне»

В 2010 и 2012 годах были проведены исследования, авторы которых пытались объяснить расстройства пищевого поведения, используя аппарат феноменологии и акцентируя внимание на патологических трансформациях телесного опыта. Исследовалось не поведение больного, а расстройство телесного опыта, опыта непосредственного телесного воплощения.

Материалом для этих исследований стали самоописания больных, то есть рассказы пациентов о том, как они ощущают свое тело. В ходе работы опрашивались люди, страдающие анорексией, булимией либо неуточненными расстройствами пищевого поведения. Задача состояла в том, чтобы, опираясь на самоописания больных, воспроизвести структуры их телесного опыта и телесного «я». Исследователи работали с самоописаниями больных, а не с отчетами психиатров, поскольку они построены на другой модели телесности, и в этом случае «перевод» на язык феноменологии был бы невозможен.

Патриция Брогна и Эмануэле Кароппо обратили внимание на следующие моменты в самоописаниях больных. Прежде всего, многие из них (вне зависимости от типа расстройства) говорили о недостатке непосредственного ощущения своего тела: «Я не чувствую. Я не чувствую себя и не принадлежу себе»[168], о разрыве с собственным телом: «Я не могу прочувствовать какой бы то ни было органической связи между сознанием и телом, между мыслями и их физическим воплощением»; «Мне кажется, что я живу в теле, которое не принадлежит мне, и которое я не могу контролировать». К этому добавлялось ощущение собственного тела как чего-то чужеродного и странного: «Я всегда буду ощущать это тело странным и никогда не почувствую, что оно мое»; «Я с трудом узнаю себя, когда я гляжу на себя, я в растерянности»[169]. Помимо этого, в отчетах говорится о том, что тело – это что-то «дополнительное» по отношению к внутреннему миру: «То, что я вижу в зеркале, как-то сопровождает то, что внутри».

Это ощущение чужеродности и непринадлежности собственному телу сопровождалось восприятием тела как «средства для коммуникации» с окружающими; как того, что оценивается другими и существует для них: «Мое тело – это моя визитная карточка»; «Я смотрю по сторонам, и образ обретает форму, образ других, образ того, как другие хотят меня видеть»; «Без других я не могу понять, кто я на самом деле. Я никогда не смогу увидеть себя извне»; «Другие видят [мое тело] так, как мне бы хотелось его видеть, поэтому я нуждаюсь в них… они позволяют понять, становлюсь ли я лучше. Когда я в одиночестве, я в хаосе»[170].

Похожие результаты продемонстрировало исследование Джованни Стангеллини и соавторов[171]. Основные черты, которые они отмечают у пациентов, таковы: те «ощущают себя отделенными от собственного тела», «ощущают себя только через взгляд другого и определяющие себя только через оценку других». «Я завишу от оценки других»[172] – вот основной тезис, который можно извлечь из самоописаний больных.

Самоописания пациентов могут быть проинтерпретированы с помощью феноменологической концепции телесности. В нормальном состоянии базовым способом восприятия своего тела является восприятие из перспективы первого лица по формуле «я существую своим телом»[173]; при этом телесный опыт связан с ситуацией, встроен в окружающий мир. Опыт, который воссоздается в подобных отчетах, существенно отличается от нормального. Тело для страдающих этими расстройствами не связывается с комплексом ощущений, с собственными действиями, со встроенностью в ряд жизненных контекстов и ситуаций. Нарушается «ситуативность» телесного воплощения: опыт деконстекстуализируется, разрывается с системой действий в окружающем мире. Существование тела сводится к восприятию другими людьми и к их оценке. Именно это вызывает изменение в восприятии формы собственного тела, что является характерной и сущностной чертой расстройств пищевого поведения.

Таким образом, если принять эту интерпретацию, группа расстройств пищевого поведения определяется следующим образом: эти расстройства характеризуются нарушением бытия Leib, телесного воплощения; тело становится объектом для других, выпадает из контекста, приравнивается к своему объективному бытию. У здорового человека различные модусы телесного существования находятся в гармонии, а у человека, страдающего расстройством пищевого поведения, практически пропадает ощущение моего живого тела. Он постоянно ощущает свое тело как нечто, что получает оценку со стороны других. В результате пациент воспринимает свои телесные реакции «извне», «со стороны». Происходит «объективация» опыта своего тела, важными становятся формальные характеристики (например, точная цифра веса). По словам Брогны и Кароппо, люди, страдающие подобными расстройствами «ждут приговора других, чтобы понять себя»[174].

Еще одно отличие подчеркивает Ханна Боуден: здоровый человек обыкновенно не фокусирует внимание на своем теле, тело «дано неявно, человек поглощен делами, которыми он занимается, а не фиксирует внимание на теле, выполняющем задачи»[175]. Для пациента, напротив, «тело перемещается на передний план» и привлекает все его внимание. Неявное ощущение телесности, которое сопровождает существование тела в измерении бытия-для-себя, пропадает.

Если мы согласимся с феноменологическим описанием расстройств пищевого поведения, то это повлияет на представления о том, что представляют собой эти расстройства. Основной чертой расстройства становится изменение структуры телесного опыта; поведенческие характеристики отходят на второй план. Это изменение может быть зафиксировано через обращение к самоописаниям пациентов, но в то же время оно проявляется и в самом способе телесного существования (и в том числе в таких формальных вещах, как изменение веса тела). Соответственно, излечение также будет происходить на двух уровнях одновременно: выздоровление будет связано и с изменением веса тела, и с изменениями телесного опыта[176].

Самоописания больных дисморфофобией: «Мое главное желание – быть невидимым»

Другое феноменологическое исследование было посвящено телесному дисморфическому расстройству. Кэтрин Моррис[177] изучала самоописания больных телесных дисморфией и на их основании пыталась объяснить происходящие изменения телесного опыта.

Анализируя высказывания различных пациентов, Моррис подметила характерную черту. Пациенты очень часто говорили о жажде невидимости: «Я осознала, что никто не замечает меня. И это было потрясающее ощущение… Наконец никто на меня не смотрит», «Мое сильнейшее желание – быть невидимым»[178]. Это желание объясняется двояко: пациент хочет быть, с одной стороны, в прямом смысле невидимым, с другой – быть незаметным, не выделяться своим «воображаемым уродством». Это желание приводило к изменению поведения: люди, страдающие этим расстройством, иногда предпочитали темные помещения (где никто не заметит их уродства) или скрывали лицо под головным убором. Некоторые пациенты решались кардинальным образом изменить свою внешность, например, путем пластической хирургии. Стремление изменить внешность вызвано тем же желанием «невидимости» – то есть стремлением спрятать то, что, по их мнению, «выделяет» их и отличает от «нормальных» людей.

Другая характерная черта – это отвращение, омерзение, ощущение тошнотворности собственного тела. Это также прослеживалось в самоописаниях больных: «Я самое уродливое создание на свете. Я испытываю омерзение»[179], «Я выгляжу совершенно непривлекательно. Это настолько неэстетично, настолько неприемлемо, просто противно»[180].

Еще один значимый аспект, который выделила Моррис на основании анализа самоописаний больных, – это повышенное внимание пациентов к тому, как другие люди воспринимают их тело. При этом, с одной стороны, пациенты были обеспокоены по поводу внимания окружающих, а с другой – убеждены в том, что это отношение «непостижимо», и невозможно понять, как к тебе на самом деле относятся другие. Больной дисморфией подозревает во взгляде других особое внимание к своему (вымышленному) дефекту, но в то же время он никогда не убежден до конца в истинной природе восприятия себя другими: «Если люди говорят, что не замечают это, я не верю им. Я думаю, что они просто пытаются быть любезны», «Муж любит меня, поэтому он необъективен и не понимает, насколько все плохо»[181]. Этот же эффект проявляется в особом отношении к зеркалам, которые тоже являются своего рода проекцией взгляда других. Люди, страдающие телесной дисморфией, стремятся постоянно проверять свое отражение в зеркале, поскольку, с одной стороны, не уверены в «подлинности» изображения (возможно, зеркало, в которое человек смотрелся в прошлый раз, искажало реальность; возможно, с тех пор что-то изменилось), а с другой стороны, одержимы тем, чтобы постоянно видеть свое изображение. Пациенты жаждут получить достоверное знание о том, как их видят другие – но не могут получить его. Это приводит к компульсивным действиям, таким, как постоянная «проверка» своего внешнего вида в зеркале.

Кроме того, все перечисленные черты сопровождались гипертрофированным чувством ответственности: пациент пытается отвечать за то, что ему не подконтрольно. Человек не может в действительности контролировать то, как его тело воспринимается другими, каково «бытие его тела для другого»; тем не менее, жажда такого контроля и невозможность его осуществить составляют одну из центральных характеристик опыта больного.

Моррис интерпретирует самоописания людей, страдающих телесным дисморфическим расстройством, используя отдельные положения феноменологической концепции тела. Для этого она обращается к описанию телесного опыта в измерении бытия-здесь-для-другого. Согласно Сартру, парадигмальным для человека, ощущающего свое тело под взглядом другого, является чувство стыда, сопряженное с жаждой невидимости. Это напоминает пример с неловкой ситуацией, который описан у Сартра. Человек, который подслушивает под дверью, почти не обращает внимания на собственное тело, будучи увлечен процессом подслушивания, однако в тот момент, когда ему кажется, что его кто-то заметил, «он в большей мере осознает свое тело; оно становится удивительным образом похоже на вещь. Оно оказывается громоздким, нелепым и занимает невероятно много пространства. Поэтому те, кто испытывает стыд, часто говорят, что хотели бы провалиться сквозь землю»[182]. Это описание напоминает то, что можно наблюдать в отчетах пациентов. Измерение телесного бытия-здесь-для-другого в модели Сартра сочетается с желанием понять, как в действительности воспринимают тело человека другие люди, что также наблюдается в гипертрофированной форме у больных телесным дисморфическим расстройством.

Моррис интерпретирует телесную дисморфию как состояние, когда телесное бытие-здесь-для-другого приобретает гипертрофированный характер. В данном случае речь не идет о расстройстве воплощения как такового; люди не теряют ощущения «моего живого тела», чувства включенности в ситуацию, что отличает этот случай от рассмотренных выше расстройств пищевого поведения. Но способ телесного бытия-здесь-для-другого усиливается и приобретает патологический характер.

Эта модель позволяет обозначить специфику расстройства и четко отделить его от обсессивно-компульсивных расстройств и ипохондрии. Мысли, тревожащие пациента, страдающего телесной дисморфией, всегда отсылают к телесному существованию для другого. При обсессивно-компульсивном расстройстве мысли, даже если они и имеют отношения к телу, не связаны с этим аспектом, а тело воспринимается как физический объект в ряду других объектов. Для ипохондрика тело важно в контексте воображаемой болезни, то есть оно видится как физиологический объект, тогда как при данном расстройстве тело – это в первую очередь объект взгляда другого.

Телесное дисморфическое расстройство, так же, как и расстройства пищевого поведения, определяется в философских исследованиях через изменение структуры телесного опыта, которое проявляется и через описания опыта пациентами и через их реальные действия; а это означает, что выздоровление должно затрагивать не только поведенческие реакции, но и структуры опыта.

Как описывают расстройства пациенты, врачи и философы

Основная проблема, которая возникает в таких исследованиях, – это проблема несоизмеримости трех языков: языка самоописания пациента, языка психиатрии и языка философии.

Медицинская модель тела не требует обращения к языку пациента. То, что видит врач, может восприниматься как симптом или признак, свидетельствующий о том или ином нарушении. Больной «обретает язык» через работу врача, который соотносит проявления расстройства и известные симптомы. Включение философии в сферу исследования психических расстройств предполагает иную модель; существуют философские исследования, авторы которых не работают с понятиями психиатрии[183], а пытаются найти доступ к «языку» самих пациентов.

В философских исследованиях осуществляется работа с опытом пациента (в данном случае телесным), который не может быть осмысленно интерпретирован и осмыслен средствами психиатрии. Философия психиатрии пытается найти альтернативный путь к нему и поэтому обращается к языку самоописания больных. Нельзя утверждать, что самоописания являются абсолютно достоверным отчетом о том, что переживает человек, однако, безусловно, они в гораздо большей степени связаны с реальностью опыта, нежели информация о поведении пациента и о демонстрируемых им симптомах. Самоописания создают новое поле, доступное для различных толкований, в том числе для философского анализа описываемых переживаний. Рассмотренный выше феноменологический анализ высказываний пациентов, страдающих расстройствами пищевого поведения и телесным дисморфическим расстройством, не является единственной возможной интерпретацией того, что переживают больные. Интерпретация принципиально открыта и неполна: самоописания можно классифицировать иначе, можно выделять в них другие важные и сущностные черты, но такой анализ никогда не будет окончательным, в отличие от традиционных психиатрических описаний.

В то же время не стоит считать, что философия психиатрии полностью порывает с психиатрическим знанием и полностью полагается на слова пациентов. Идеи отказа от языка медицины в пользу языка пациента действительно неоднократно высказывались. Например, историк Рой Портер предлагал проект построения истории медицины «снизу»[184]. Его идея состояла в том, чтобы написать историю медицины, ориентируясь исключительно на слова самих больных. Идеи о важности «собственного голоса» пациента, о том, чтобы «выпустить на свободу голос Безумия»[185], разделялись некоторыми представителями антипсихиатрии: Рональд Лэйнг предлагал в качестве постулата исследования идею «пользоваться только языком переживания»[186]. Но такое решение не позволяет осуществлять философский анализ.

Если руководствоваться данными, полученными исключительно «от первого лица», невозможны анализ и исследование. Такой метод привел бы к полной невозможности хоть каких-нибудь общих выводов или классификаций. Даже если можно передать таким образом историю одного заболевания одного конкретного человека (что само по себе весьма сомнительно), оно не станет основанием для каких бы то ни было выводов, которые могли бы быть распространены за пределы его истории. Если ориентироваться только на язык пациента, то его описание является начальной и конечной точкой осмысления болезни; в таком случае попытка описать расстройство в философских терминах – это уже отход от опыта пациента. Поэтому философия психиатрии, хоть и ориентируется на опыт пациента, не ограничивается этим опытом.

Философия психиатрии сохраняет традиционные медицинские определения и демаркации: в ней рассматриваются те же болезни и симптомы, что и в классической психиатрии. Более того, поводом для подробного исследования тех или иных расстройств являются причины, вполне понятные внутри самой психиатрии: отсутствие четких критериев заболевания, рассогласованность в описаниях различных подтипов расстройства. Поэтому философия психиатрии в любом случае проясняет уже сложившуюся в психиатрии систему знания. Пациенты, к опыту которых обращаются исследователи, – это пациенты, которые были диагностированы в соответствии с существующими критериями заболевания. Например, в работе Брогны и Кароппо анализируются отчеты пациентов, выборка которых составлена из пациентов, у которых было диагностировано расстройство пищевого поведения в соответствии с критериями DSM-IV, и которые, кроме того, прошли ряд клинических тестов[187]. Поэтому связь с существующей психиатрией несомненна: хотя в ходе философских исследований критерии заболевания проблематизируются и подвергаются коррекции, исходным пунктом является существующая система, и именно сложившаяся система диагностики определяет круг пациентов, с которыми работает философ.

Мы видим, что в таких исследованиях философ использует и язык врача, и язык больного. В то же время оба эти языка являются лишь отправной точкой для собственно философского исследования. Язык феноменологии (или, по крайней мере, использование отдельных понятий этого языка) позволяет выйти за рамки существующих описаний и получить новые выводы. Феноменологическая модель позволяет не просто описать опыт, но выявить суть переживания. В рассмотренных примерах благодаря привлечению этой модели появилась возможность описать различные способы и аспекты телесного воплощения, что было бы невозможно при простом воспроизводстве переживаний пациентов.

Возможен ли «обратный перевод»? Могут ли результаты, полученные в ходе философских исследований, быть интересны врачам и психиатрам? С одной стороны, на данный момент кажется совершенно невозможным, что такие термины, как «бытие-здесь-для-другого», появятся в описаниях расстройств. С другой стороны, философский анализ расстройств позволяет делать выводы, которые косвенным образом могут быть использованы при терапии этих расстройств. Выздоровление пациента происходит на двух уровнях – на уровне физических изменений (например, изменение веса тела), и на уровне трансформации режима телесного опыта. Изменение взглядов пациента и структур опыта приводит к модификации телесного «я» и, в конечном, счете, к выздоровлению[188]. Поэтому при терапии могут использоваться те выводы о специфике телесного опыта пациентов, которые были получены в философских исследованиях.

Глава 5

Можно ли осмыслить бред?

Наконец, самая радикальная стратегия философского исследования психических расстройств – это обращение не к языку психиатрии и не к языку самоописания пациентов, но к самому «голосу Безумия» – бредовым высказываниям.

Бред – это, наверное, самое «очевидное» и известное свидетельство психической болезни. С незапамятных времен бред воспринимался как основная характеристика безумия. Формула «быть сумасшедшим значит бредить»[189], конечно, дает упрощенное, но в целом верное представление о том, как понималось безумие. В современной психиатрии, а также клинической психологии эта идея также нашла свое проявление. Бред является одной из основных характеристик ряда психических расстройств, включая шизофрению. Напротив, способность верно разграничить реальное и воображаемое – это определяющий критерий того, что человек психически здоров[190].

В то же время бред кажется не только наиболее «безумным» в ряду явлений, происходящих с психически больным человеком, но и наиболее интересным и потенциально понятным. В отличие от многих других проявлений психических расстройств, бредовые суждения формально имеют языковую природу, то есть представляют собой текст, который может быть подвергнут дальнейшим толкованиям. Однако любой, кто ставит своей задачей проинтерпретировать бредовые высказывания, сталкивается с проблемой. Бред – это не отчет пациента о происходящих с ним явлениях. В предыдущей главе рассказывалось о попытке интерпретировать самоописания больных расстройствами пищевого поведения; такие описания представляли собой рассказ, в котором описывался переживаемый опыт; они оценивались именно как повествование об опыте. В случае с бредом мы имеем некоторый «текст», однако это не «рассказ» о расстройстве; производство такого текста само по себе является нарушением, и поэтому не совсем понятно, как именно должны интерпретироваться бредовые высказывания.

Поэтому потенциальный анализ бредовых суждений должен, прежде всего, дать ответы на два вопроса: 1) Что такое бредовые высказывания? Следует ли рассматривать бредовое убеждение в ряду других убеждений? 2) Можем ли мы осмысленно интерпретировать эти высказывания?

Что такое бред?

В Новое время представления о сумасшествии основывались на идее, что безумие – это, прежде всего, ошибка, то есть производство неверных суждений. Фуко показывает, что в классическую эпоху безумие понималось как опасное заблуждение[191]. Высказывания, порождаемые безумцем, воспринимались как следствие его глобальной ошибки, поэтому считалось, что лечение должно разрушить мнимую реальность больного и пробудить его к истинному свету разума. Лучшее лекарство для психиатра в таком случае – «мудрость, берущая за образец самые строгие и очевидные формы истины»[192]. За терапией (если можно назвать терапией практики обращения с психически больными того времени) стояла убежденность, что если четко и убедительно продемонстрировать нереальность бреда в свете истины, то исцеление неминуемо произойдет. На основании этой посылки были вполне распространены, например, такие практики излечения: нескольких больных заставляли слушать друг друга в надежде, что они натолкнутся на противоречия в высказываниях друг друга и осознают вначале ошибку другого, затем – по аналогии – собственную ошибку, и в итоге познают истинное положение дел.

Конечно, с тех пор представления о бреде и в целом о психической болезни изменились кардинальным образом. Однако идея о том, что основная характеристика бреда – это ложность, сохранялась очень долго.

В начале XX века Карл Ясперс сформулировал в «Общей психопатологии» определение бреда, которое нашло отражение во многих современных психиатрических текстах. Согласно Ясперсу, бред – это ложное убеждение, которое соответствует ряду критериев: (1) этим убеждениям следуют с исключительной убежденностью, с несравненной субъективной уверенностью, (2) эти убеждения непроницаемы для опыта и убедительных контраргументов; (3) их содержание невозможно[193].

Вот как определялись бредовые идеи в версии Руководства по диагностике и статистике психических расстройств 2000 года: бредовая идея – это «ложное убеждение, основанное на неверных заключениях о внешней реальности, которого человек твердо придерживается, несмотря на то, что почти все остальные убеждены в обратном и несмотря на наличие неопровержимых и очевидных доказательств обратного»[194]. Определение в российском словаре психиатрических терминов гласит: «Бред – совокупность болезненных представлений, рассуждений и выводов, овладевающих сознанием больного, искаженно отражающих действительность и не поддающихся коррекции извне»[195]. Там же уточняется, что «бред всегда ошибочно отражает действительность, хотя иногда в отдельных посылках больной может быть прав».

Ложность как основной критерий бреда пропадает только в самом последнем издании Руководства по диагностике и статистике психических расстройств, которое было опубликовано в 2013 году[196]. До самого недавнего времени идея о том, что бредовое убеждение – это, в первую очередь, ошибочное заключение о реальности, была ключевой для понимания бреда в психиатрии.

В то же время, очевидно, что несоответствие реальности не может быть основным критерием, отличающим бредовое суждение от не-бредового. Люди, не страдающие никакими психическими расстройствами, регулярно производят суждения, которые квалифицируются как ошибочные. И, напротив, вполне можно допустить ситуацию, при которой отдельное высказывание психически больного человека будет верно описывать существующее положение вещей. Поэтому само по себе содержание (ложное или даже логически невозможное) бредовой идеи не является достаточным основанием, чтобы делать заключение о том, что некоторое убеждение является бредом[197]. Соответственно, требуется выделить иные черты, которые позволяли бы разграничить бред и «нормальные» суждения.

Другим важным постулатом современной психиатрии является тезис о невозможности интерпретировать содержание и смысл бредовых суждений. Это объясняется «непредставимостью» этого содержания. Ясперс считал, что мы можем сопереживать миру другого человека и постигать содержание его мыслей, если речь идет о психически здоровом человеке[198]. Также мы можем постигать отдельные элементы психической жизни больного человека и даже бредоподобные идеи (walinhafte Ideen), которые «проистекают из предшествовавших аффектов, из потрясений, унижений, из переживаний, пробуждающих чувство вины, и других сходных переживаний, из обманов восприятий и ощущений»[199]. Мы можем понимать феномены душевной жизни психически больного человека в том случае, когда они схожи с состояниями здорового человека. В частности, они могут представлять более сильную и смещенную форму тех же переживаний, которые случаются с нами (например, очень сильная патологическая увлеченность в принципе понятна любому человеку, который когда-либо чем-то увлекался). Однако сами бредовые содержания должны быть оставлены за границами интерпретации как принципиально непостижимые. Это объясняется несоизмеримостью и принципиальными различиями между той картиной, которую открывают нам бредовые содержания и картиной мира человека, который пытается его понять. Тим Торнтон приводит пример, иллюстрирующий эту несоизмеримость: пациент заявляет, что в его теле находится ядерная станция. Учитывая размеры тела человека и размеры ядерной станции, мы не можем представить и понять эту картину, если будем воспринимать речь пациента буквально[200].

Согласно Ясперсу, непоколебимая убежденность в истинности своих идей, неспособность адекватно оценивать реальность и сопутствующий этому измененный способ восприятия мира делает пациента «совершенно чуждым – настолько загадочным, что он остается для нас совершенно непостижимым»[201]. Ясперс констатирует: «Пытаясь лучше понять первичные бредовые переживания, мы рано или поздно осознаем, что не способны адекватно оценить этот совершенно чуждый нам психический опыт. Бредовые переживания остаются во многом неуловимыми и недоступными нашему пониманию»[202]. Эта «непостижимость», «загадочность» – возможный предел нашей способности понимать состояние другого человека.

Современная психиатрия, руководствуясь этой посылкой и определяя бредовые идеи как нечто недоступное возможному постижению, считает единственно возможным отношение к бреду как к «проявлению расстройства»[203], которое имеет по своей природе органическое основание. Если согласиться с этим, то, разумеется, не может быть и речи о том, чтобы анализировать содержание и смысл бредовых идей; они могут выступать симптомом серьезного заболевания, но сама их природа может быть описана только в медицинских терминах. Бред с позиции психиатрии действительно квалифицируется как набор представлений и убеждений, однако они квалифицируются не просто как ложные, но как принципиально непостижимые и недоступные интерпретации.

Бредовые высказывания, понимаемые исключительно в качестве симптома, не могут быть доступны философскому исследованию. Но бредовые высказывания как область, обладающая собственным осмысленным содержанием (даже если это проявление расстройства), могут быть исследованы различными методами, в том числе с помощью ресурсов философии. Иоганнес Росслер полагает, что философ способен поместить бредовые суждения в так называемое «пространство разума», в котором, возможно, «есть места и пути, нам еще не известные»[204]. Задача философа – найти эти пути.

Но для того чтобы исследовать бред философскими средствами, необходимо сначала дать ответ на вопрос о природе бреда, отличающийся от того ответа, который дает психиатрия. Бредовые убеждения, очевидно, отличаются от обычных ложных суждений, но в чем заключается это различие?

В дискуссиях на тему о статусе бредовых высказываний выделяются две позиции. Позиция, согласно которой бредовое высказывание является частным случаем ложного суждения о реальности, называется доксатической (doxastic). Обратная ей – антидоксатической. Первая позиция разделяется официальной медициной, и в медицине квалификация бреда как ложного убеждения (false belief) сочетается с представлением о том, что бредовые содержания недоступны постижению. Могут ли быть пути осмысленной интерпретации бредового убеждения в рамках доксатического подхода?

Один из возможных ответов на этот вопрос состоит в том, что бредовые суждения – это рациональная (и понятная) реакция на патологический опыт. В таком случае бред – ошибочное заключение о реальности, но корректное суждение об опыте, который создает искаженную картину действительности. Эту версию высказал Брендон Майер[205]. Анализируя повседневный опыт и переживания здорового и психически больного человека, он приходит к выводу, что «бредовые идеи, как и обычные, рождаются из попытки объяснить опыт»[206]. Процессы, с помощью которых психически здоровый и психически больной человек переходят от опыта к убеждению, основаны на схожих механизмах, и эти механизмы не зависят от мыслительных способностей. В таком случае все происходящие нарушения относятся только к способу восприятия реальности, а способность рассуждать и оценивать этот опыт остается незатронутой. А это значит, что различие между бредящим и небредящим человеком заключается лишь в природе и интенсивности переживаемого опыта, а эти различия обусловлены спецификой нейропсихологических процессов[207]. Майер предлагает, оставив нарушения нейропсихологического характера в качестве «черного ящика», анализировать систему высказываний психически больного, основываясь на том, что она построена на тех же механизмах означивания, что и высказывания здорового человека.

Этому взгляду противостоит другая позиция, которая получила название антидоксатический (anti-doxastic) подход. Эта позиция подвергает сомнению определение бреда, и в частности – его квалификацию как ложного заключения о реальности.

Один из аргументов заключается в том, что бредовое суждение не может быть названо ложным, поскольку его содержание не просто ошибочно, оно невозможно. Отдельные бредовые содержания противоречат не только здравому смыслу, но и логике, например идея о том, что человек находится одновременно в Париже и Бостоне[208]. Герман Бэрриос постарался сформулировать более точное определение: бредовые суждения – это не ложные, а пустые высказывания. По его словам, «бредовые суждения подобны пустым речевым актам, содержание которых не отсылает ни к миру, ни к ним самим. Они не являются символическим выражением чего бы то ни было»[209]. Соответственно, при таком понимании бредовые высказывания могут считаться суждениями, но суждениями бессмысленными и не имеющими содержания. Этот подход позволяет непротиворечиво классифицировать бредовые суждения, однако ничего не говорит об их специфике по сравнению с другими бессмысленными высказываниями.

Другая линия аргументации направлена против того, чтобы вообще относить бред к числу убеждений. Например, Лиза Бортолотти, отстаивая тезис об особом статусе бредовых высказываний, отсылает к концепции убеждения, отчасти основанной на идеях Куайна. Согласно этой концепции, убеждения 1) связаны с другими убеждениями и интенциональными состояниями субъекта; 2) изменяются под воздействием доступных фактов (в том числе, опровержений); 3) проявляются в поведении человека[210].

Бред не удовлетворяет этим критериям. Например, одна из классических характеристик бреда – нечувствительность к контраргументам и опровержениям. Ясперс указывал, что только «если больной продолжает – несмотря на известные ему контраргументы и доводы рассудка, уверенно преодолев первоначальные сомнения – придерживаться своего ложного суждения о реальности, мы можем говорить о бредовой идее в собственном смысле»[211].

Кроме того, бредовые идеи обладают совершенно непостижимой для психически здорового человека связью с целостной системой убеждений человека. Обычно одно суждение предполагает целый комплекс других, бредовое же высказывание «повисает в воздухе», никак не связуясь с прочими убеждениями человека. Пациенты часто «не могут вывести обычные логические следствия из своих бредовых идей и не демонстрируют интереса к разрешению явных противоречий между бредом и остальной системой убеждений»[212]. Например, если мужчина придерживается убеждения «я женщина», эта «ошибка» не повлечет за собой всех тех суждений, которые могли бы вытекать из осознания себя женщиной. Грэм описывает случай пациентки, которая была убеждена в том, что ее муж в данный момент проходит лечение там же, где и она, несмотря на то, что она отдавала себе отчет в том, что он умер некоторое время назад[213]. О высоком уровне интеграции убеждений в данном случае говорить не приходится: она не сомневается в истинности двух фактов, которые прямо противоречат друг другу.

Также убеждения должны проявляться в поведении человека. Но бредовая убежденность влияет на поведение человека иным образом, нежели убежденность «обыкновенная». К примеру, пациент, страдающий синдромом Котара и уверенный, что он заражен смертельной болезнью, умирает или даже уже умер, не будет действовать в рамках того алгоритма действий, который был бы привычен для психически нормального человека, больного смертельной болезнью. Более того, бредовое убеждение, разумеется, не помешает психически больному выполнять действия, совсем не совместимые с его «болезнью» или тем более «смертью». Пациенты прогуливаются по территории клиники, разговаривают с медицинским персоналом и потребляют пищу – «это не то, что мы могли бы ожидать от человека, который считает себя мертвым»[214].

Рассмотренные выше рассуждения сторонников антидоксатического подхода не дают ответ на вопрос, чем является бред – только на вопрос, чем он не является. В философии психиатрии предпринимаются попытки предпринять следующий шаг и сформулировать ряд альтернативных предположений о статусе бреда. Например, Энди Иган предлагает считать бредовые суждения особыми «верображениями» (bimaginations), то есть чем-то средним между убеждениями и фантазиями[215]. А Грегори Кэрри считает, что бред будет уместно отнести к актам воображения, которые по виду напоминают убеждения (belief-like imagining)[216]; а особенность бреда состоит в том, что пациент ошибочно приписывает своим фантазиям статус убеждения. Однако эти концепции бреда не предполагают возможности его осмысленной интерпретации.

Стоит сказать несколько слов о неожиданных следствиях, к которым приводят рассуждения представителей антидоксатического подхода. Например, тезис о том, что небредовые суждения должны быть рационально сообразованы с поведением человека, приводит к очень спорным следствиям. Бортолотти приводит следующий пример: «Если я заявляю, что Демократическая партия – лучшая, а затем голосую за республиканцев, интерпретатор не сможет приписать мне убеждение, что демократы – лучшая партия»[217]. То есть убеждение «Демократическая партия – лучшая партия» также не может быть адекватно признано убеждением, если человек голосует за другую партию. Это утверждение тоже не соответствует критериям, названным выше, – в этом случае отсутствует рациональная связь между убеждением и поведением.

Так что, если последовательно проводить рассуждение, то оказывается, что из числа убеждений должен быть исключен не только бред. То же самое будет относиться к случаям самообмана, навязчивых мыслей, а также любых суждений, которые не удовлетворяют высоким критериям рациональности, плохо согласуются с системой представлений человека или получают многочисленные опровержения. В то же время, очевидно, что убеждения, плохо согласованные с реальностью или другими идеями, – это огромная доля того, что мы привыкли считать убеждениями.

Философия vs бред: бредит ли философ-скептик?

Выводы, к которым приходят представители антидоксатического подхода, могут быть распространены не только на нерациональные и плохо согласованные убеждения психически здоровых людей, но и на, казалось бы, совершенно противоположный случай – философские высказывания. По крайней мере, именно этот аргумент стал предметом дискуссии между Раймер, Бэйном и Грэмом[218] о статусе бредовых и философских суждений.

Основной аргумент, положивший начало спору, высказала Марга Раймер. Раймер пытается защитить право бредовых высказываний все-таки входить в категорию убеждений. Для решения этой задачи она показывает, что развитие аргументов, направленных против возможности относить бред к числу убеждений, приводит к противоречивым следствиям.

Раймер утверждает, что бредовые высказывания во многом напоминают высказывания философов. Чтобы доказать этот тезис, Раймер обращается к философским доктринам, которые она называет «нигилистическими», то есть к теориям, в которых то, что очевидно с позиции здравого смысла, отвергается или ставится под сомнение. Например, в некоторых философских системах скептического толка может подвергаться сомнению существование внешнего мира или собственного тела.

Согласно одному из основных аргументов сторонников антидоксатического подхода, бредовые убеждения не приводят к тем действиям, которые они должны были бы вызвать у здорового человека. С точки зрения Раймер, та же картина наблюдается с философскими высказываниями. Представим философа, который изучает природу сознания и не может достичь ясности в вопросе, не является ли его собеседник зомби[219]. Вряд ли он будет совершать действия, которые предпринял бы «нормальный» человек, внезапно усомнившийся в том, что его собеседник – живой человек, обладающий сознанием. Не будет совершать подобных действий и больной, который страдает синдромом Капгра и сомневается в том, что его родственник – настоящий. В обоих случаях наблюдается отсутствие тех следствий, которые были бы более чем ожидаемы в случае человека, который не является ни философом, ни психически больным.

Бредовые убеждения плохо интегрированы в систему представлений о реальности конкретного человека. С точки зрения Раймер, то же можно сказать и об убеждениях философов. Философ может сомневаться в существовании внешнего мира. Тем не менее глобальные сомнения в существовании мира не влекут за собой каких бы то ни было изменений в системе «обыденных» суждений о различных аспектах этого мира. В других обстоятельствах этот философ будет высказывать позитивные суждения по поводу разных объектов, принадлежащих миру. Это так же сближает философские высказывания и убеждения, имеющие патологическую природу.

Эти сравнения, с точки зрения Раймер, важны потому, что ставят под сомнение аргументы о том, что любое убеждение должно быть необходимо связано с другими убеждениями и действиями человека. Если специфика бреда – в его оторванности от целостной системы убеждений и практических действий, то непонятно, почему то же самое относится не только к бредовым высказываниям. Более того, Раймер обращается не к опыту людей, имеющих плохо связанную систему убеждений или постоянно меняющих свое мнение. Напротив, речь идет о философских доктринах, отвечающих требованиям рациональности. Близость бредовых и спекулятивных суждений, оторванность тех и других от стандартного контекста, от целостной системы убеждений и практических следствий, свидетельствует, с точки зрения Раймер, о том, что мы должны давать одинаковый ответ на вопрос, можем ли мы включать их в систему убеждений. Если мы отказываем в этом бредовым высказываниям, то должны точно так же исключить из этого ряда философские высказывания. Такое решение кажется абсурдным.

Рассуждение Раймер было подвергнуто критике. Другие участники дискуссии предложили контраргументы, показывающие, что сходство бреда и философских высказываний лишь кажущееся. В частности, Бейн утверждает, что философские положения принципиальным образом отличаются от суждений психически больных тем, что любые философские утверждения (даже скептического толка) все-таки апеллируют к системе доказательств. Впрочем, на это замечание легко находится другое возражение: многие бредовые системы тоже не обходятся без «доказательств». Пациенты иногда пытаются «логически обосновать» свои убеждения.

Более интересный аргумент Бейна состоит в следующем. Альтернативным критерием, позволяющим разграничить бредовые и философские высказывания, может быть чувствительность к опровержениям. Если «подтверждаемость» так или иначе характерна для обоих типов суждений, опровергаемость допускают только философские воззрения. Бредовая убежденность в чем-либо практически не может быть отвергнута на основании столкновения с реальностью или аргументов, свидетельствующих о несостоятельности бредовой «концепции», тогда как философская позиция может быть изменена под воздействием контраргументов. За счет этого различия можно, с точки зрения Бейна, утверждать, что философские и бредовые суждения обладают разным статусом. На этом основании мы можем считать философские воззрения убеждениями, а бредовые – чем-то принципиально иным. Согласно этой позиции, философские высказывания – это, безусловно, не самый «классический» пример убеждений, но все-таки это тоже убеждения. Бредовые же высказывания уже находятся за гранью этого класса. Чувствительность к критике, с точки зрения Бейна, становится ключевым критерием, на основании которого мы решаем, является ли нечто убеждением или нет.

Другую линию критики предложил Грэм. Он подверг сомнению сам тезис, что философские и бредовые суждения в равной степени оторваны от действий. Философские высказывания действительно не всегда соотносятся с теми практическими результатами, которые мы могли бы ожидать от аналогичных обыденных суждений. Представим философа, чье убеждение о несуществовании внешнего мира находится в очевидном конфликте другими его убеждениями, опираясь на которые он делает адекватные суждения об окружающем его мире и успешно действует в реальности. Как утверждает Грэм, эти несоответствующие системы отлично сосуществуют: философ знает, в каком контексте (написание философского трактата, научный диспут) уместны сомнения в существовании внешнего мира, а в каком (обыденная жизнь) – нет. Поэтому философские убеждения сильно зависимы от контекста (context sensitive), но не вырваны из общей системы убеждений. С бредовой же убежденностью дела обстоят совсем иначе: сумасшедший оказывается «ненормальным» именно потому, что «путает» контекст.

Эта дискуссия представляет интерес не только и не столько из-за приводимой аргументации. Первое, что она демонстрирует, – это то, насколько трудно реализовать пресловутое философское «необычайно упорное стремление ясно мыслить» в сфере описания психической болезни. Задача четкого определения статуса бредовых убеждений решается путем введения ряда критериев; однако введение этих критериев размывает представления о том, что такое убеждение вообще. Такая дискуссия небесполезна хотя бы потому, что когда мы говорим об убеждениях, мы чаще всего обращаемся к парадигмальным случаям и поэтому не всегда осознаем, какие аспекты для определения этого понятия могут быть проблематичны (например, как было показано выше, восприимчивость к критике или связь с практическими следствиями).

Кроме того, очень симптоматично, что объектом рассмотрения стали именно философские высказывания (а не, например, отдельные контринтуитивные постулаты науки). В данном примере рассуждения о статусе бреда приводят к идее о том, что сама философия не сильно отличается от бреда. «Бред – это убеждение, – словно бы говорит нам Раймер, – но странное, примерно как философия». Вполне серьезное сравнение философских и бредовых высказываний, дискуссии о том, сможем ли мы отличить одно от другого, и если да, то по каким критериям – все это несколько напоминает логику «доведения до абсурда».

Дискуссия о статусе бредовых высказываний позволяет иначе взглянуть на многие вещи, которые казались очевидными. Но, что еще более важно, они показывают, что бред – это что-то принципиально иное, чем «ложное убеждение, основанное на неверных заключениях о внешней реальности».

Бред и солипсизм

Далее мы рассмотрим вопрос, как можно осмысленно интерпретировать бредовый нарратив. Один из ответов на этот вопрос дает философ Луис Сасс. В книге «Парадоксы бреда: Витгенштейн, Шребер и шизофреническое сознание» он показывает, как можно интерпретировать бред, используя для этого философскую теорию.

Сасс анализирует один из самых известных текстов-самоописаний пациента-шизофреника – «Воспоминания невропатологического больного»[220]. В этой автобиографической книге судья Даниэль Шребер, страдавший параноидной шизофренией, очень подробно описывает протекание своей болезни, а также свои представления о мире, Боге, способе собственного существования и т. д. Книга была опубликована в 1903 году, и с тех пор текст становился предметом разбора различных авторов. Самая известная интерпретация книги Шребера – работа Зигмунда Фрейда «Психоаналитические заметки об одном автобиографическом описании случая паранойи»[221]. Фрейд объяснял идеи Шребера, прежде всего, отсылая к его гомосексуальности. Кроме того, свои варианты интерпретации бреда Шребера предлагали Жак Лакан[222], Жиль Делез и Фекликс Гваттари[223], Мортон Шатцман[224] и другие авторы.

Интерпретация Сасса отличается от всех упомянутых работ. Он не пытается, в отличие от психоаналитиков, объяснить, почему у Шребера возникли те или иные идеи. Сасс решает другую задачу – он пытается предложить философскую схему, в которой содержание таких идей может быть осмыслено. Это не означает, что Сасс находит идеи Шребера «нормальными»; но он считает, что можно предложить модель, в которой мы сможем описать и интерпретировать их смысл.

Сасс, прежде всего, предлагает свой ответ на вопрос о том, что такое бред. Он, как и многие другие философы, критикует классическое определение бреда как убеждения, основанного на неверных заключениях о внешней реальности. Для опровержения этого тезиса Сасс обращается к рассказам конкретного больного и показывает, что даже сам больной не считал свой бред убеждением, которое описывает фактическое положение дел: «Шребер не воспринимает свои галлюцинации как совершенно истинные, он, скорее, воспринимает их как „субъективизированные“ качества – то есть как продукт своего сознания, а не как независимо существующие объекты»[225]. Шребер описывает в своих воспоминаниях собственное состояние как «видение реальности как сна, при осознании того, что это сон». В сознании больного присутствует разрыв между «объективной», разделяемой всеми людьми реальностью, и той реальностью, которую воспринимает он, и он не воспринимает свои состояния как «объективно существующие». А это означает, что нельзя сказать, что его бредовые высказывания – пример неудачного «теста на реальность», неспособности отличить реальность от вымысла. С другой стороны, Шребер все-таки считает свои переживания «реальными», но в несколько ином значении: он постоянно подчеркивает невероятную значимость, субъективную важность и в этом смысле «реальность» своих бредовых идей.

Рассказы о шизофренических переживаниях Шребера звучат для здорового человека, по меньшей мере, странно и труднопредставимо. Он говорит о физиологических изменениях в своем теле: например, иногда он чувствует, что живет без желудка, а иногда в его теле начинают появляться женские органы (разумеется, в действительности ничего из этого не происходит). Было бы логично предположить, что это как раз то, что можно трактовать, как «неверное заключение о реальности». Тем не менее Сасс считает, что неправильно толковать эти описания как анатомический отчет о состоянии организма. «Я совершенно точно чувствую, что…» – говорит Шребер про происходящие с ним «физиологические изменения». Он описывает достоверность и даже «реальность» своих ощущений; тем не менее, он не говорит о том, что это и есть объективная действительность.

Сасс предлагает расценивать эти описания не как рассказ о положении дел, но как описание устройства особой реальности, которая создается в его сознании. «Он не спекулирует об объективных или физикалистских объяснениях этих фантастических событий. Он, кажется, переживает эти события как происходящие в реальности, отличной от естественного данного мира, с его сдавливающей причинностью. Эта специфическая реальность – чисто опытная область идей, где „чудеса“ включают не физические или биологические процессы, но, скорее, психические факты, акты воображения»[226].

Сасс видит задачу философского анализа в том, чтобы найти язык, в котором можно описать существование «особой реальности», ее статус и, по возможности, устройство. Для этого Сасс обращается к работам Людвига Витгенштейна, а точнее, к его концепции солипсизма (которая отличается от традиционного понимания солипсизма в философии); Сасс считает, что эта концепция позволяет описать, как может функционировать особая реальность бреда Шребера.

Для Витгенштейна солипсизм – это логическая ошибка, ошибка мышления[227]. Основная ошибка солипсиста заключается в том, что он буквально воспринимает тавтологические высказывания. Речь идет об основном солипсистском тезисе: «Существует только то, что я воспринимаю».

Солипсист предполагает, что мир существует лишь «для него»; существует только мир, который он воспринимает. Но то, что стоит за этим тезисом, можно сформулировать иначе: мир, который он воспринимает, уникален, поскольку никому другому он не дан в восприятии именно таким образом. Например, «комната-увиденная-мной» («визуальная комната»[228]), может быть увидена только мной. С этими высказываниями сложно не согласиться, но они представляют простые тавтологии. Действительно, комната, так как ее вижу я, может быть увидена только мной, а та реальность, которую я воспринимаю, существует только для меня.

Но философ-солипсист, о котором пишет Витгенштейн, не понимает, что его суждения представляют собой тавтологии, и делает на их основании метафизические выводы. Он говорит, что мир – это «мой мир», подразумевая, что тот факт, что этот мир дан ему в опыте, предполагает особые «права» на этот мир: «что-то себе представляя или же действительно видя предметы, я обладаю чем-то, чем не располагает мой сосед»[229]. Говоря о «комнате-увиденной-мной», солипсист подразумевает, что увиденная им комната обладает статусом реально существующего объекта. Он наделяет свой способ восприятия или представления этой комнаты статусом «реальной», и за счет этого тезис становится сильным и значимым: эта комната действительно существует только для меня. Точно так же когда солипсист заключает: «центр мира находится здесь» (поскольку это «его» мир, то есть мир, который он представляет), это тоже тавтология. Действительно, человек находится «в центре» воспринимаемого им мира. Но солипсист приписывает понятию «центр мира» «объективное» значение.

Понятый таким образом солипсизм представляет собой разновидность логической (и языковой) ошибки. Для Витгенштейна солипсизм – это не способ восприятия реальности, а именно логическая ошибка, которая состоит в буквальном восприятии тавтологических высказываний. Подчеркивая ошибочность и вред солипсизма, Витгенштейн называет его одним из основных примеров метафизической, или философской болезни.

С точки зрения Сасса, здесь возможна параллель. Бред Шребера можно рассматривать так же – как логическую ошибку. Сасс называет суждения Шребера «квазисолипсистким бредом», поскольку в его «рассуждениях» видны черты, которые можно было бы назвать солипсистскими (если трактовать солипсизм как логическое заблуждение). Однако мы все-таки не можем приравнять психическое расстройство и солипсизм психически нормального человека; поэтому Сасс предлагает термин «квазисолипсизм».

Процессы, которые происходят в мире Шребера, напоминают о рассуждениях философа-солипсиста. Например, в «Воспоминаниях невропатологического больного» говорится: «Чудеса происходят только со мной и вокруг меня»[230]. Сасс считает, что это заявление похоже на тавтологию солипсиста. Шребер стремится высказать, что «странность» его мира, которую он может назвать «чудом», принадлежит именно его миру, его восприятию. И он делает ту же ошибку, что и солипсист, так как пытается придать этому высказыванию статус высказывания о реальных объектах (и реальных чудесах). С другой стороны, эта «реальность» – реальность скорее психологическая или даже метафизическая. Чудеса Шребера безусловно «реальны» для него, но реальны, как уже было сказано, скорее как психологически важные факты, а не как факты физического мира. И, «поскольку Шребер, в отличие от известных в истории философии солипсистов, не может осознать это [ошибку], простая речевая тавтология воздействует на него с силой откровения»[231].

Другой аспект системы убеждений Шребера, в котором проявляется его квазисолипсизм, – это соотношение «я» и окружающего мира. С одной стороны, философ-солипсист убежден, что существование мира субъективно, что мир находится в зависимости от воспринимающего его «я». С другой стороны, «строго проведенный солипсизм совпадает с чистым реализмом. „Я“ солипсизма сокращается до непротяженной точки, и остается соотнесенная с ним реальность»[232]. При последовательном развитии солипсизма субъект, «я», выступает в качестве гарантии, коррелята существования мира; поэтому уже нельзя говорить, что «я» – это просто эмпирически существующий человек. Отсюда вытекает еще одна ошибка солипсизма. Для солипсиста «я» – это, с одной стороны, коррелят существования мира, а с другой – человек, принадлежащий миру. Так возникает противоречие.

Это противоречие проявляется и в «мире» Шребера и ложится в основу его шизофренического способа существования. Он ощущает себя одновременно «создателем» этого мира и субъектом, принадлежащим миру; он ощущает «странное колебание между чувством абсолютной уверенности и всеведения, безграничной власти и значимости и чувством бесконечной малости, слабости, незначимости, граничащей с несуществованием»[233]. И если для солипсизма подобное противоречие является исключительно логической проблемой, то в случае шизофренического квазисолипсизма это противоречие постоянно ощущается и имеет для человека непосредственную, субъективную важность.

Эти параллели позволяют Сассу заключить, что в основе бредовых высказываний Шребера лежит то, что было бы правильнее назвать логической ошибкой и что разоблачается в качестве таковой в текстах Витгенштейна. Сасс не утверждает, что логическая ошибка – причина помешательства. Безусловно, психическое расстройство имеет физиологическую природу, и возникновение бредовых идей может быть обусловлено процессами, которые имеют органический характер. Однако содержание идей конкретного человека, больного шизофренией, может быть осмыслено именно как ошибка, аналогичная ошибке солипсиста. Эта интерпретация позволяет говорить о смысле бредовых высказываний.

Проводя параллель между философом, который придерживается доктрины солипсизма, и больным, необходимо помнить про важное различие между ними. Отличие больного от солипсиста состоит в том, что логическая ошибка, которая превратилась в психическое расстройство, влияет не только на способ мышления, но и на весь способ существования человека.

Интерпретация Сасса противоречит классической предпосылке о том, что психически больной заблуждается, принимая мир своих фантазий за реальность. В этой интерпретации шизофрения – это развернутое проявление метафизического заблуждения (ошибки мышления и языка). Бредовый мир не ощущается как «реальный», «эмпирический» – в том смысле как понимает это здоровый человек. Бредовый мир – это особая форма организации реальности; она является реализацией солипсистких постулатов. Аномальный опыт, то есть «чудеса» тоже связаны с этой своеобразной формой организации реальности. В классическом понимании аномальный опыт – это просто свидетельство расстройства. В интерпретации Сасса такие переживания, безусловно, свидетельствуют о психическом расстройстве, но о расстройстве не восприятия, а отношения к миру, установления смыслов.

Концепция Сасса подвергалась критике – и со стороны философов, и со стороны психиатров. Прежде всего, критика была связана с тем, что Сасс использовал для интерпретации бреда философские положения Витгенштейна, но неверно воспроизвел витгенштейнианскую концепцию понимания[234]. Руперт Рид обращает внимание на то, что метод, которым пользуется Сасс, – это интерпретация и толкование того, что говорит Шребер; по этой причине Рид характеризует этот метод как «герменевтический». Между тем, справедливо отмечает Рид, сам Витгенштейн отстаивал другую модель понимания, противостоящую герменевтике. Помимо этого, отсылка к философии Витгенштейна кажется особенно проблематичной именно при исследовании воспоминаний пациента. «Витгенштейн постоянно подчеркивает, что использование языка – это практика, которая всегда объединена с нелингвистическими действиями»[235]. А Сасс имеет дело исключительно с текстом; этот текст оторван от реальных практик.

Сложно не согласиться с этими замечаниями. Однако Сасс не ставил своей задачей создать витгенштейнианскую теорию понимания бреда. Для Сасса философия Витгенштейна не является методом толкования бредовых высказываний; но отдельные ее положения позволяют более четко структурировать само содержание бреда. Он проводит аналогию с отдельными фрагментами сочинения Витгенштейна (между прочим, критикуемыми самим Витгенштейном). И эта аналогия позволяет сделать более понятной содержание бреда.

В результате этого анализа дается один из возможных ответов на вопрос, чем является бред: бредовые высказывания – это высказывания, которые являются следствием логической ошибки, аналогичной той, которую допускает солипсист. Такие высказывания – это не ложные убеждения, вызванные неспособностью адекватно судить о реальности; «ошибка» состоит в способе рассуждения, представления мира. Эти выводы не распространяются на бредовые высказывания вообще, а ограничиваются одним клиническим случаем. Сасс указывает, что «некоторые типы бредовых высказываний, которые часто встречаются при шизофрении»[236] обладают чертами квазисолипсизма, однако это не означает, что так нужно толковать любые высказывания, которые произносит психически больной человек.

Бред и «грамматические предложения»

Другую модель интерпретации бреда, которая тоже во многом основана на идеях Витгенштейна, предложил философ Джон Кэмпбелл. Как и Сасс, он критикует представление, что бред – это ложное убеждение, и противопоставляет свой подход концепции, согласно которой бредовые идеи – это рациональная реакция на аномальный опыт.

Кэмпбелл предполагает, что есть две модели понимания бреда – «рационалистическая» и «эмпирическая»[237]. Упомянутая идея, что бред – это попытка осмыслить аномальный опыт, – яркий пример эмпирического подхода к анализу бреда. Первичным источником бредовых идей в этой модели является непосредственный опыт пациента, а сами идеи – результатом его вторичной обработки. Рационалистический подход, напротив, основан на предположении, что патологические изменения происходят на «высшем» уровне. Согласно рационалистическому подходу, у пациента изменяется в первую очередь целостный взгляд на мир, базовые установки и способы отношения к реальности, а измененный опыт является следствием таких установок. Соответственно, задача исследователя состоит в том, чтобы проанализировать эти изменения, затрагивающие целостное отношение пациента к миру и способ его существования.

Кэмпбелл критикует эмпирический подход на примере работы Эндрю Янга и соавторов[238]. Авторы данного исследования полагают, что наилучший способ объяснить высказывания пациентов – это представить их как попытку адекватно описать странный опыт. Больные синдромом Капгра убеждены, что кого-то из их окружения (мужа, жену, родителей – или даже домашнее животное) заменил двойник. Допустим, пациент утверждает, что его супругу похитили и подменили. Янг предлагает трактовать это следующим образом. Пациент испытывает ощущение странности и чуждости по отношению к своей супруге. Поэтому он говорит, что эта женщина – не его жена; но на самом деле он имеет в виду, что «эта женщина [которую я вижу в данный момент] – не та женщина [которую я помню], а та женщина [которую я помню], была моей женой»[239]. Высказывания о том, что жену подменили, – это попытка объяснить возникшее ощущение странности и несоответствие между воспринимаемой реальностью и воспоминаниями.

Кэмпбелл критикует такую модель объяснения. Прежде всего, представляется сомнительным, что идея подмены родственника – это наиболее рациональный и адекватный способ объяснить опыт «странности» и «чуждости». Похищение и подмена родственника, с точки зрения здорового человека, – это еще более «странно», чем ощущение чуждости по отношению к близкому человеку. Но, что более важно, Кэмпбелл ставит под вопрос саму возможность того, что мы вообще можем называть такую «гипотезу» рациональным объяснением. Кэмпбелл утверждает, со ссылкой на идеи Куайна[240], что для того чтобы приписывать кому-либо рациональные рассуждения, мы должны достигнуть согласия по поводу используемых терминов и их употребления. Но мы не можем утверждать, что пациенты используют слова в том же значении, что и мы.

Этот тезис можно проиллюстрировать следующим образом. Допустим, мы слышим, что человек утверждает, что статуя Свободы – это «монумент, находящийся в центре Трафальгарской площади, в основании которого львы»[241]. Скорее всего, мы заключим, что человек ошибается, и то, что он называет «статуей Свободы», – это «колонна Нельсона». Вряд ли будем объяснять это странное высказывание тем, что человек переживает аномальный опыт и пытается выразить его. Кэмпбелл предполагает, что ситуация, которую мы наблюдаем, анализируя высказывания пациентов, чем-то похожа: они используют слова в ином значении, нежели психически здоровые люди.

Это становится понятно на примере другого бредового «рассуждения». Пациент-шизофреник наблюдает ряд пустых мраморных столиков в кафе, и эта картина наталкивает его на мысль, что существование мира подходит к концу. Проблема, с точки зрения Кэмпбелла, заключается не в том, что пациент делает довольно странное умозаключение, а в том, что наше понимание того, что такое «мир», в принципе не позволяет делать подобных выводов; невозможно понять, «как любой опыт, не говоря уже о мраморных столиках, может выступать релевантным подтверждением тезиса о том, что существование мира подходит к концу»[242]. Это не ошибка умозаключения, а ошибка совсем другого рода. Кэмпбелл полагает, что объяснением подобных суждений является изменение значения используемых выражений.

Однако изменение значения терминов тоже не является первопричиной расстройства. Кэмпбелл считает, что изменение значения слов само является следствием еще более фундаментального нарушения, а именно нарушения целостной картины мира. При изменении картины мира «человек, который смещается от одного набора базовых установок к другому, дестабилизирует значение используемых терминов»[243]. Поэтому значения привычных слов меняются, и это порождает такие странные бессмысленные утверждения, как приведенное рассуждение о мраморных столиках.

Метафорически такие трансформации можно сравнить с изменением значения научных терминов после смены научной парадигмы[244]. При смене парадигмы в науке полностью меняются подходы и методы, в соответствии с которыми проводятся исследования и оценивается информация. Иногда возникает ситуация, когда старые термины используются в совершенно ином значении. Например, термин «масса» в классической механике и релятивистской механике не имеют ничего общего, и сопоставить их невозможно. Аналогично, изменение картины мира психически больного приводит к изменению значения слов, которые он использует, например «мир» или «моя жена».

Однако как может быть описано такое абстрактное понятие, как «изменение картины мира»? Чтобы ответить на этот вопрос, Кэмпбелл обращается к работам Людвига Витгенштейна. Витгенштейн выделяет особую разновидность предложений. По форме они ничем не отличаются от обычных эмпирических предложений, описывающих факты. Однако они выполняют совершенно иную функцию. Эти предложения выражают «картину мира» человека, а прочие суждения оцениваются в соответствии с ними. Примерами таких предложений могут выступать высказывания: «Мир существовал до моего рождения», «В этой комнате есть мебель», «2+3=5» и тому подобное.

На первый взгляд такие предложения не отличаются от обычных суждений о реальности, однако эти предложения обладают тем, что Витгенштейн называет «достоверностью». Речь идет не о логической обоснованности этих суждений, а о том, что мы не можем представить адекватный механизм их опровержения. Сложно вообразить факт, который всерьез заставил бы нас сомневаться в том, что мир существовал до того, как мы появились на свет, – хотя вполне можно представить возможные пути опровержения высказывания «Это здание было построено до моего рождения». Такие предложения выражают устройство нашего языка, нашей картины реальности, поэтому Витгенштейн называет их «грамматическими предложениями». Эти утверждения «сами суть выражения правил языка, для которых не существует контраста, антитезы. Поэтому они ничего не утверждают и не описывают»[245].

Витгенштейн метафорически сравнивает такие предложения с дверными петлями, поскольку они остаются незыблемыми, даже когда мы подвергаем сомнению другие предложения («открываем дверь»): «Вопросы, которые мы ставим, и наши сомнения зиждутся на том, что для определенных предложений сомнение исключено, что они словно петли (hinges), на которых держится движение остальных [предложений]. Если я хочу, чтобы дверь отворялась, петли должны быть закреплены»[246]. Отсылая к этой метафоре, грамматические предложения иногда называют hinge propositions[247].

Кэмпбелл высказывает идею, что отдельные бредовые идеи выполняют для пациента ту же функцию, что и грамматические предложения. Бредовые высказывания, как и грамматические предложения, не являются суждениями о действительности, хотя по форме выглядят так же, как и предложения, описывающие эмпирическую реальность. Помимо этого, ни бредовые высказывания, ни грамматические предложения не являются убеждениями в собственном смысле слова. Сложно представить нормального человека, который в обычных обстоятельствах говорит: «Я совершенно убежден, что мир существовал до моего рождения». Точно так же было бы неверным считать, что больной имеет эксплицитное убеждение: «Мою жену подменили». Больной действительно придерживается взгляда на мир, в котором на месте его супруги находится самозванка, однако дословное проговаривание этого тезиса другими людьми часто кажется пациенту абсурдным. Бейн приводит пример диалога врача и пациента[248]. Врач спрашивает, как больной мог бы расценить предположение о том, что жену врача подменили, и пациент говорит, что высказывание звучит абсурдно.

В силу этого возникает еще одна параллель, которая имеет большое значение для вопроса о статусе бреда. И бредовые идеи, и грамматические предложения не могут быть оценены как истинные либо ложные по одной и той же причине. Эти предложения составляют основу мировосприятия; поэтому они сами выступают мерилом истинности или ложности для прочих (эмпирических) высказываний.

В качестве примера можно привести пациентку, которая страдала синдромом Котара и считала себя мертвой. Когда ей указали на то, что ее сердце бьется, она ответила, что «сердцебиение не является свидетельством того, что человек жив»[249]. Мы видим, что бредовое убеждение в данном случае не изменяется под воздействием контраргументов. Но более важно, что пациентка пересмотрела свои другие убеждения из перспективы бредовой убежденности. В другом случае пациента, который также считал себя мертвым, спросили, бывают ли у него суицидальные мысли[250]. Пациент удивленно ответил, что, разумеется, это не так – ведь было бы странно, если бы уже мертвый человек имел суицидальные мысли. В этом случае, опять же, более частные положения (возможность иметь суицидальные мысли) пересматривается в свете бредовой «истины». Таким образом, бредовое положение становится критерием истинности и ложности других высказываний.

Вернемся к рассмотренным выше примерам из исследования Янга. Кэмпбелл соглашается с утверждением Янга, что, когда больной сообщает: «Эта женщина – не моя жена» (тогда как в реальности она является его женой), это можно было бы проинтерпретировать как «та женщина, которую я вижу сейчас, не тождественна женщине из моих воспоминаний». Однако это предложение не является попыткой объяснить переживание чуждости. В реальности обычного человека фраза «Эта женщина – моя жена» является примером грамматического предложения, задающего картину мира. В реальности человека с синдромом Капгра таким статусом будет обладать противоположное предложение. И вследствие изменения картины мира, и, соответственно, искажения значения используемых слов (когда слово «жена» не совпадает с тем, что мы в норме подразумеваем под этим), возникает ощущение чуждости и восприятие супруги как незнакомки.

Еще более явно это видно на примере человека, который наблюдает за опустевшим кафе. В его системе координат существование мира близится к завершению. Сама эта общая установка явно противоречит картине мира здорового человека. Отдельные наблюдения (вид пустых столиков) интерпретируются из этой перспективы. Сложно представить психически здорового человека, для которого вопрос о скором прекращении существования мира – предмет повседневной рефлексии, подтверждений и опровержений.

Концепция Кэмпбелла тоже активно критиковалась и философами, и психиатрами. Прежде всего, было много возражений, связанных с тем, что отдельные случаи бреда не могут быть объяснены таким образом[251]. Также эту концепцию критиковали за то, что она не дает работающего средства, которое позволяло бы понимать бред конкретных пациентов[252]. Кроме того, Кэмпбелла обвиняли в неправильном понимании работ Витгенштейна, на которые он опирался.

В модели Кэмпбелла бредовые высказывания – это высказывания, которые по форме совпадают с обычными суждениями о мире, но играют роль альтернативных грамматических предложений, то есть отражают общий каркас представлений о реальности, но не дают информации. В концепции Витгенштейна грамматические предложения действительно обладают сходным статусом: они составляют картину мира человека и являются своего рода «мерилом истинности» для эмпирических высказываний. Однако картина мира не может быть индивидуальной: «я обрел свою картину мира не путем подтверждений ее правильности и придерживаюсь этой картины я тоже не потому, что убедился в ее корректности. Вовсе нет: это унаследованный опыт, отталкиваясь от которого я различаю истинное и ложное»[253]. Это «наследование» возможно благодаря принадлежности некоторому сообществу и участию в совместных согласованных практиках. Грамматические предложения являются достоверными именно потому, что воспринимаются как лежащие в основании множества практик и высказываний[254].

Очевидно, что «аналоги» грамматических предложений в языке психически больного не поддерживаются практиками совместно разделяемой формой жизни. Поэтому правильнее было бы определить такие высказывания не как аналог грамматического предложения, а как грамматическую ошибку. Высказывания «мир будет продолжать существовать в ближайшее время» или «эта женщина – моя жена» являются грамматическими предложениями и тесно переплетены с множеством действий и высказываний. Отрицание пациентом этих предложений или сомнение в них – это ошибка или сомнение в том, что является основой его картины мира. Это действительно не ошибка в восприятии реальности (как это следует из классического взгляда на природу бреда), но ошибка в «грамматике», составляющей основу картины мира.

Эту идею подробно развивали Джон Родс и Ричард Джиппс[255]. Они тоже предлагали модель интерпретации бреда, отсылающую к идее грамматических предложений. Но они подчеркивали, что в случае психоза происходит разрушение грамматических предложений, а не создание «альтернативных». Для психически здорового человека такие предложения служат своеобразным ограничением. Например, люди обыкновенно произносят только такие предложения, которые не противоречат истине, что Земля существует. У психически больного нарушается картина мира; отдельные грамматические предложения пропадают и перестают ограничивать производство суждений, которые противоречат им. За счет этого возникают бредовые высказывания, столь странные для психически здоровых людей. Родс и Джиппс, помимо прочего, подчеркивают, что их концепция, по меньшей мере, не противоречит данным когнитивной психологии и совместима с когнитивными исследованиями[256].

Какую бы версию мы ни выбрали – теорию «альтернативных» грамматических предложений Кэмпбелла или теорию «нарушенных» грамматических предложений Родса и Джиппса – эта идея позволяет продемонстрировать специфику бреда и показать, как можно анализировать бредовые суждения. В этих моделях бредовые высказывания получают собственное определение и четко разграничены от ложных суждений о реальности.

Парадоксы философии языка

На первый взгляд кажется очевидным, что бредовые высказывания – явление, принадлежащее сфере языка. Обычно бред не рассматривается исходя из этой перспективы, но исследовать бред в качестве языкового феномена, безусловно, возможно. Именно такое понимание бреда открывает возможность для интерпретации и осмысления его содержания. Поэтому исследователи, которые стремились найти пути, позволяющие осмысленно толковать бредовые высказывания, прежде всего, пытаются показать специфику бреда в ряду других высказываний. С этой целью они обращаются к ресурсам философии языка.

Тот факт, что обе концепции, рассмотренные в этой главе, были основаны на идеях Витгенштейна, неслучаен, поскольку прояснение особого статуса бредовых убеждений – это вопрос философии языка. Теории «квазисолипсизма» и «альтернативных грамматических предложений» – не единственные примеры анализа бреда. Примечательно, что и другие исследователи проясняли статус бредовых убеждений, опираясь на работы других представителей философии языка. В частности, для анализа бреда оказались интересны идеи Джона Серла и Джона Остина. Родс и Джиппс[257] иллюстрируют специфику бреда, обращаясь к понятию «фона» (background) Серла[258]. Иосиф Зислин и Виктор Куперман[259] анализируют психотические высказывания, обращаясь к теории речевых актов Джона Остина и его теории перформативов. Они сравнивают речь больного с перформативными высказываниями[260], создающими реальность; но если перформативы создают реальность для всех участников ситуации, то психотические высказывания обладают силой создания реальности лишь для самого пациента. Все эти авторы обращаются к философии языка, чтобы, во-первых, выявить специфику бреда и показать его место в ряду других языковых феноменов, а во-вторых, чтобы анализировать бред, учитывая это своеобразие.

Однако здесь мы сталкиваемся с любопытной тенденцией. Чтобы описать особенность бредовых высказываний с помощью существующих теорий, необходимо серьезно модифицировать исходный философский источник. Например, Кэмпбелл считает отдельные бредовые суждения грамматическими предложениями, задающими картину мира пациента. Но в концепции Витгенштейна явно утверждается, что картина мира и грамматические предложения поддерживаются благодаря согласованной системе практик, о чем не приходится говорить в случае психического расстройства. Безусловно, можно обвинять авторов в некорректной интерпретации (и это с успехом делается). Однако представляется, что за этими «ошибками интерпретации» стоит общая идея, связанная с потенциальным пересмотром некоторых положений теорий языка. Авторы, пытаясь отыскать особое место бреда в системе высказываний, находят его в той области, которая является «слепым пятном» этих теорий. Концепция Витгенштейна не позволяет описывать «грамматические ошибки»; Витгенштейн неоднократно подчеркивает, что предложения, которые гипотетически могли бы так квалифицироваться, невозможны. В крайнем случае, они возможны в качестве теоретического заблуждения. Однако тексты Сасса и Кэмпбелла недвусмысленно показывают, что возможен язык, построенный на ошибках, и способ жизни, суть которого состоит в логической ошибке. Положения теорий Остина и Серла тоже существенным образом модифицируются, когда их применяют для создания модели бредовых высказываний.

Если мы предположим, что предложенные модели интерпретации бреда хотя бы частично корректны, то мы получим следующую картину. То, что теоретически и логически невозможно (солипсизм, ошибки в «грамматических предложениях» или, например, перформативные предложения, направленные на самого себя), реализуется в речи и способе существования психически больных. Парадоксальным образом получается, что сущность бреда вполне может быть вполне прояснена (и в отдельных случаях проинтерпретирована) с помощью теорий, с позиции которых бред логически невозможен или, по крайней мере, неописуем. Это ставит нас перед новым вопросом. Может ли существовать альтернативная теория языка, в которой будет возможен «солипсизм» и «грамматические ошибки»? И возможно, в таком случае мы сможем объяснять таким же образом феномены, относящиеся к реальности психически здоровых людей? Пока на эти вопросы нет ответов.

Проблема психотического языка может стать сегодня для философии тем, чем полвека назад стала проблема психотического субъекта – противоречивым феноменом, демонстрирующим пределы существующих концепций, и стимулом для создания новых моделей. Философов второй половины XX века интересовали случаи психических расстройств, которые позволяли проблематизировать понимание личности (как мы могли это наблюдать на примере концепций Делёза и Гваттари или Деннета и Хамфри). Единство, осознанность, рациональность – черты, приписываемые субъекту в классической философии, – были прямо противоположны тому, что можно было наблюдать, исследуя личность психически больного человека. Анализ бредовых высказываний может, в свою очередь, стать предпосылкой для поворота в понимании языка, а модели, которые были созданы для описания патологических случаев, могут начать применяться за пределами психиатрической проблематики.

Заключение

Зачем нужна философия психиатрии?

Современная философия психиатрии существует менее трех десятилетий. Она находится в стадии становления, и пока трудно судить, какими будут дальнейшие результаты философских исследований психических расстройств. В этой книге мы рассмотрели три основных направления, в каждом из которых уже было создано новое знание о психической болезни.

Во-первых, философия психиатрии позволяет проблематизировать существующие языки, на которых описывается психическая болезнь. «Психическая болезнь», «психическое расстройство», а также определения конкретных расстройств и симптомов – для тех, кто имеет дело с психическими расстройствами, все эти понятия представляются настолько очевидными, что порой они не замечают лежащих в их основе противоречий. Философские исследования делают эти проблемы и противоречия видимыми.

Кроме того, философия психиатрии дает возможность осмыслять язык пациентов – описания больными своего опыта. Психиатрия по большей части оставляет язык самоописаний за рамками рассмотрения. Философия психиатрии ориентируется на опыт пациента и его собственные описания; в то же время, философия не ограничивается воспроизведением слов пациента, но привлекает методы, которые позволяют, основываясь на самоописаниях, выявить содержание расстройства.

Наконец, философия психиатрии обращается не только к языку психиатрии и описаниям пациентами своего опыта, но находит средства анализировать бредовые высказывания – «голос Безумия» как таковой. Это оказывается возможным благодаря использованию отдельных положений философии языка, которая позволяет описать самые невероятные, «безумные» языковые явления.

Современная философия психиатрии предлагает несколько способов, с помощью которых мы можем понять те содержания психических расстройств, которые до этого оставались за рамками любого исследования. Прежде всего, это стало возможно благодаря вниманию к словам пациента и благодаря привлечению различных методов – от феноменологии до аналитической философии – для интерпретации этих слов.

Философия психиатрии сегодня – один из возможных способов говорить о психических расстройствах. Философия не заменяет и не исключает собственно психиатрию, но предлагает альтернативный взгляд на психическое расстройство. В центре внимания философии психиатрии – не нарушения органического характера и не социальный контекст возникновения расстройства, но содержания, которые присутствуют в психической болезни.

Литература

Августин Аврелий. Исповедь. М.: Канон+, 2003.

Ансельм Кентерберийский. Прослогион // Ансельм Кентерберийский. Сочинения. М.: Канон, 1995.

Аристотель. Никомахова этика // Философы Греции. М.: Издательство «Эксмо-Пресс», 1997.

Бейтсон Г. К теории шизофрении // Бейтсон Г. Экология разума. Избранные статьи по антропологии, психиатрии и эпистемологии. М.: Смысл, 2000.

Бинсвангер Л. Аналитика существования Хайдеггера и ее значение для психиатрии // Бинсвангер Л. Бытие-в-мире. М.: «КСП+», СПб.: «Ювента», 1999.

Блейлер Э. Аутистическое мышление. Одесса: Полиграф, 1927.

Блейхер В.М., Крук И.В. Толковый словарь психиатрических терминов. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Людвиг Витгенштейн. Избранные работы. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2005. С. 14–221.

Витгенштейн Л. О достоверности // Людвиг Витгенштейн. Культура и ценность. О достоверности. М.: АСТ: Астрель, 2010. С. 127–245.

Витгенштейн Л. Философские исследования. М.: АСТ: Астрель, 2011.

Власова О.А. Антипсихиатрия. Социальная теория и социальная практика. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014.

Власова О.А. Феноменологическая психиатрия и экзистенциальный анализ. История, мыслители, проблемы. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2010.

Гадамер Х.-Г. Истина и метод: основы философской герменевтики. М.: «Прогресс», 1988.

Гаррабе Ж. История шизофрении. М., СПб.: Санкт-Петербургский научно-исследовательский психоневрологический институт им. В. М. Бехтерева, 1999.

Гоффман Э. Моральная карьера душевнобольного пациента // Социальные и гуманитарные науки. 2001. № 1. С. 100–141.

Гуссерль Э. Картезианские размышления. СПб.: Наука, 2006.

Декарт Р. Размышления о первой философии // Декарт Р. Сочинения в двух томах. Т. 2. М.: «Мысль», 1994. С. 3–72.

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2007.

Делёз Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато: капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2010.

Деннет Д. Условия присутствия личности // Логос. 2003. № 2. С. 135–153.

Дёрнер К. Гражданин и безумие: к социальной истории и научной социологии психиатрии. М.: Алетейа, 2006.

Дильтей В. Описательная психология. СПб.: Алетейя, 1996.

Каннабих Ю.В. История психиатрии. Л.: Государственное медицинское издательство, 1928.

Косилова Е.В. Психиатрия: опыт философского анализа. М.: Проспект, 2014.

Куайн У. Слово и объект. М.: Логос, Праксис, 2000.

Кун Т. Структура научных революций. М.: Прогресс, 1977.

Локк Дж. Опыт о человеческом разумении // Локк Дж. Сочинения в 3-х т. М.: Мысль, 1985.

Лэйнг Р.Д. Феноменология переживания // Лэйнг Р.Д. Феноменология переживания. Райская птичка. О важном. Львов: Инициатива, 2005. С. 21–158.

Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. СПб.: Ювента; Наука, 1999.

Молчанов В.И. Время и сознание. Критика феноменологической философии. Монография. М.: Высшая школа, 1998.

Ницше Ф. Ecce homo. М.: Книгоиздательство «Заря», 1911.

Ницше Ф. Веселая наука. М.: Олма-Пресс, 2001.

Портер Р. Взгляд пациента. История медицины «снизу» / Болезнь и здоровье. Новые подходы к истории медицины. СПб: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, Алетейя, 2008. С. 41–73.

Остин Дж. Как совершать действия при помощи слов // Остин Дж. Избранное. М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 1999. С. 13–138.

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. М.: «Республика», 2000.

Сартр Ж.-П. Воображаемое. Феноменологическая психология воображения, М.: Наука, 2001.

Сас Т. Фабрика безумия. Екатеринбург: Ультра. Культура, 2008.

Сироткина И.Е. Классики и психиатры: психиатрия в российской культуре конца XIX – начала XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии XX века: Курс лекций. Долгопрудный: Алегро-Пресс, 1994.

Фреге Г. О смысле и значении // Логика и логическая семантика. М., 2000. С. 230–246.

Фрейд З. Психоаналитические заметки об одном автобиографическом описании случая паранойи // Фрейд З. Знаменитые случаи из практики. М.: Когито-Центр, 2007.

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СПб.: Университетская книга, 1997.

Фуко М. Ненормальные. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1974–1975 учебном году. СПб.: Наука, 2005.

Фуко М. Психиатрическая власть. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1973–1974 учебном году. СПб.: Наука, 2007.

Фуко М. Психическая болезнь и личность. СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия», 2009.

Фуко М. Рождение клиники. М.: Смысл, 1998.

Хайдеггер М. Цолликоновские семинары. Вильнюс: ЕГУ, 2012.

Цицерон. Тускуланские беседы // Избранные сочинения. М., «Художественная литература», 1975.

Чалмерс Д. Сознающий ум. В поисках фундаментальной теории. М.: URSS, 2013.

Ясперс К. Каузальные и «понятные» связи между жизненной ситуацией и психозом при dementia praecox (шизофрении) // Ясперс К. Собрание сочинений по психопатологии. М.: Академия, Белый кролик, 1996. С. 112–237.

Ясперс К. Общая психопатология. М.: Практика, 1997.

Ясперс К. Стриндберг и Ван Гог. Опыт сравнительного патографического анализа с привлечением случаев Сведенборга и Гельдерлина. СПб.: «Академический проект», 1999.

Ясперс К. Феноменологическое направление исследований в психопатологии // Ясперс К. Собрание сочинений по психопатологии. М.: Академия, Белый кролик, 1996. С. 91–111.

Austin J.L. A Plea for Excuses: The Presidential Address // Proceedings of the Aristotelian Society. 1956. Vol. 57. Pp. 1-30.

Ayer A. Language, Truth and Logic. London: Victor Gollancz, 1936.

Banner N., Thornton T. The New Philosophy of Psychiatry: Its (Recent) Past, Present and Future: a Review of the Oxford University Press series International Perspectives in Philosophy and Psychiatry // Philosophy, Ethics, and Humanities in Medicine. 2007. No. 2 (1). Pp. 9-23.

Bayne T. Delusions as Doxastic States: Contexts, contents, and commitments // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. Vol. 17. No. 4. Pp. 329–336.

Bayne T., Pacherie E. Bottom-up or Top-down? Campbell’s Rationalist Account of Monothematic Delusions // Philosophy, Psychiatry amp; Psychology. 2004. Vol. 11. No. 1. Pp. 1-11.

Bayne T., Pacherie E. In Defense of the Doxastic Conception of Delusions // Mind amp; Language. 2005. Vol. 20. No. 2. Pp. 163–188.

Benedict R. Anthropology and the Abnormal // The Journal of General Psychology. 1934. Vol. 10. No. 1. Pp. 59–82.

Berg E.M. Clinical Practice: Between Explicit and Tacit Knowledge, Between Dialogue and Technique // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. 2008. Vol. 15. No. 2. P. 151–157.

Berrios G. Delusions as ‘wrong beliefs’: A Conceptual History // British Journal of Psychiatry. 1991. No. 14. Pp. 6-13.

Bogue R. Deleuze and Guattari. London, New York: Routledge, 1989.

Boorse C. On the Distinction between Disease and Illness // Philosophy amp; Public Affairs. 1975. No. 1. Pp. 49–68.

Bortolotti L. Delusions and Other Irrational Beliefs. Oxford, New York: Oxford University Press, 2010.

Boss M. Existential Basis of Medicine and Psychology. NY: Jason Aronson, 1983.

Bott N., Keller C, Kuppuswamy M., Spelber D., Zeier J., Cotard Delusion in the Context of Schizophrenia: A Case Report and Review of the Literature. Frontiers in Psychology, 2016.

Bowden H. A Phenomenological Study of Anorexia Nervosa. Philosophy, Psychiatry amp; Psychology. 2012. 19(3). Pp. 227–241.

Bowker G.S., Leigh Star S. Sorting Things Out: Classification and Its Consequences. Cambrigde, MA; London: The MIT Press.

Braude S.E. First Person Plural: Multiple Personality and the Philosophy of Mind. London, New York: Routledge, 1991.

Brogna P., Caroppo E. The Body as a Simulacrum of Identity: The Subjective Experience in the Eating Disorders // Annali dell’Istituto Superiore di Sanità. 2010. No. 4. Pp. 427–435.

Broome M.R. Taxonomy and Ontology in Psychiatry: A Survey of Recent Literature // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. 2006. Vol. 13. No. 4. Pp. 303–319.

Brown E.M. Neurology’s Influence on American Psychiatry: 1865–1915 / History of Psychiatry and Medical Psychology. E. R. Wallace and J. Gach (eds.). NY: Springer, 2008. Pp. 519–531.

Brown M. T. Multiple Personality and Multiple Identity // Philosophical Psychology. 2011. No. 4 (14). Pp. 435–447.

Campbell J. Rationality, Meaning, and the Analysis of Delusion // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. 2001. No. 2/3. Pp. 89-100.

Carman T. The Body in Husserl and Merleau-Ponty // Philosophical topics. 1999. No. 2. Pp. 205–226.

Clark S.R. Constructing Persons: The Psychopathology of Identity // Philosophy, Psychiatry amp; Psychology. 2003. Vol. 10. No. 2. Pp. 157–159.

Cooper D. Psychiatry and Anti-Psychiatry. London, New York: Routledge, 2013.

Currie G, Ravenscroft I. Recreative Minds. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Dennett D. Consciousness Explained. Boston: Little, Brown, and Company, 1991.

Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders. American Psychiatric Association, 1952.

Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (Second Edition). American Psychiatric Association, 1968.

Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (Fourth Edition, Text Revision). American Psychiatric Association, 2000.

Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (Fifth Edition). American Psychiatric Association, 2013.

Dolezal L. Reconsidering the Look in Sartre’s Being and Nothingness. Sartre Studies International. 2012. 18(1). Pp. 9-28.

Dunbar E. Reconsidering the Utility of Bias as a Mental Health Problem: Intervention Strategies for Psychotherapy Practice // Psychotherapy: Theory, Research, Practice, and Training. 2004. Vol. 21. No. 2. Pp. 97-111.

Egan A. Imagination, Delusion, and Self-deception / Delusions, self-deception, and affective influences on belief-formation / T.J. Bayne, J. Fernandez (eds.). Hove, East Sussex: Psychology Press, 2009.

Flanagan O. Multiple Identity, Character Transformation, and Self-Reclamation / Philosophical Psychopathology / G. Graham and G. L. Stephens (eds.). Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 1994.

Fortune F. Sorcerers of Dobu. New York: Dutton, 1932.

Fuchs T. The Phenomenology of Shame, Guilt and the Body in Body Dysmorphic Disorder and Depression. Journal of Phenomenological Psychology. 2006. No. 33. Pp. 223–243.

Fulford K.W.M. ‘What Is (Mental) Disease?’: An Open Letter to Christopher Boorse // Journal of Medical Ethics. 2001. Vol. 27. No. 2. Pp. 80–85.

Fulford K.W.M., Morris K.J., Sadler J.Z., et al. Past Improbable, Future Possible: The Renaissance in Philosophy and Psychiatry // Nature and narrative. An introduction to the new philosophy of psychiatry / K.W.M. Fulford, K. J. Morris, J. Z. Sadler et al. (eds.). Oxford, New York: Oxford University Press, 2003. Pp. 1-41.

Fulford B., Thornton T., Graham G. Oxford Textbook of Philosophy and Psychiatry. Oxford, New York: Oxford University Press, 2006.

Gallagher S. The Practice of Mind: Theory, Simulation of Primary Interaction? // Journal of Consciousness Studies. 2001. Vol. 8. No. 5–7. Pp. 83-107.

Garety P., Hemsley D. Delusions. Oxford: Oxford University Press, 1994.

Gelder M., Harrison P., Cowen P. Shorter Oxford Textbook of Psychiatry. Oxford, New York: Oxford University Press, 2006.

Giordano S. Anorexia and Refusal of Life-Saving Treatment: The Moral Place of Competence, Suffering, and the Family // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. 2010. No. 2. Pp. 143–154.

Gipps R., Rhodes J. Delusions and the Non-epistemic Foundations of Belief // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. 2011. 18(1). Pp. 89-100.

Goodman N. Ways of World-making. Indianapolis: Hackett, 1978.

Graham G. Are the Deluded Believers? Are Philosophers among the Deluded? // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. Vol. 17. No. 4. Pp. 337–339.

Graham G. Philosophy of mind: an introduction. Oxford: Basil Blackwell, 1998.

Graham G. Recent Work in Philosophical Psychopathology // American Philosophical Quarterly. 2002. No. 2 (39). P. 109–134.

Hacking I. Lost in the Forest // London Review of Books. 2013. Vol. 35. No. 15. Pp. 7–8.

Hacking I. Rewriting the Soul. Multiple Personality and the Sciences of Memory. Princeton: Princeton University Press, 1995.

Healy D. The creation of Psychopharmacology, Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002.

Heinemaa M.L.A. On the Grammar of ‘Psychosis’ // Medicine, Health Care and Philosophy. 2000. Vol. 3. No. 1. Pp. 39–46.

Henriksen M. On Incomprehensibility in Schizophrenia. Phenomenology and the Cognitive Sciences. 2013. 12(1). Pp. 105–129.

Henry M. The Essence of Manifestation. The Hague: Martinus Nijhoff, 1963.

Hofmann B. On the Triad Disease, Illness and Sickness // Journal of Medicine and Philosophy. 2002. No. 6. Pp. 651–673.

Hofmann B. The concept of Disease – Vague, Complex, or just indefinable? // Medical Health Care and Philosophy. 2010. No. 13. Pp. 3-10.

Hohwy J. Top-Down and Bottom-Up in Delusion Formation // Philosophy, Psychiatry amp; Psychology. 2004. Vol. 11. No. 1. Pp. 65–70.

Horton P., Miller D. The Etiology of Multiple Personality // Comparative Psychology. 1972. No. 13. Pp. 151–159.

Humphrey N., Dennett D.C. Speaking for Our Selves // Dennett D.C. Brainchildren. Essays on Designing Minds. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 1998. Pp. 31–58.

International statistical classification of diseases and related health problems, ICD-10. World Health Organization, 1992.

James W. Review of Grunzuge der Physiologischen Psychologie // Essays, Comments and Reviews. Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1987.

Kendell R. E. Five Criteria for an Improved Taxonomy of Mental Disorders / Defining psychopathology in the 21st century / J. E. Helzer, J. J. Hudziak (eds.). Washington, D.C.: American Psychiatric Publishing, 2002. Pp. 3-18.

Kendell R. The Concept of Disease and Its Implications for Psychiatry // British Journal of Psychiatry. 1975. No. 127. Pp. 305–315.

Kenny A. J. P. Mental Health in Plato’s Republic // Proceedings of the British Academy. 1969. Vol. 55. Pp. 229–253.

Keyes D. The Minds of Billy Milligan. New York, NY: Bantam, 1995.

Lacan J. The Psychoses 1955–1966. London amp; New York: W.W. Norton amp; Company, 1993.

Lakoff A. Pharmaceutical Reason: Knowledge and Value in Global Psychiatry, Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Lapierre L. D. Bridging the Gap Between Basic Research and Clinical Psychiatry // Journal of Psychiatry amp; Neuroscience. 1991. Vol. 16. No. 1.

Lewis DA. Pharmacological Enhancement of Cognition in Individuals with Schizophrenia. Biological Psychiatry. 2011. Vol. 69. No. 5. Pp. 397–398.

Lysaker P., Lysaker J. Schizophrenia and Alterations in Self-experience: A Comparison of 6 Perspectives // Schizophrenia Bulletin. 2008. No. 36(2). P. 331–340.

Maher B. Anomalous Experience in Everyday Life: Its Significance for Psychopathology. The Monist. 1999. No. 82 (4). Pp. 547-70.

Many Voices: Human Values in Healthcare Ethics // Healthcare Ethics and Human Values. An Introductory Text with Reading and Case Studies. K.W.M. Fulford, D.L. Dickenson and T.H. Murray (eds.). Oxford: Blackwell Publishers, Ltd, 2002. Pp. 1-21.

Marx O.M. German Romantic Psychiatry // History of Psychiatry and Medical Psychology. E. R. Wallace and J. Gach (eds.). NY: Springer, 2008. Pp. 313–333.

Matthews E. Body-subjects and Disordered Minds. Treating the Whole Person in Psychiatry. Oxford, New York: Oxford University Press, 2007.

Matthews S. Establishing Personal Identity in Cases of DID // Philosophy, Psychiatry amp; Psychology. 2003. Vol. 10. No. 2. Pp. 143–151.

Mol. A., Todkill A.M. Medical metaphysics. The Body Multiple: Ontology in Medical Practice //Canadian Medical Association Journal. 2003. No. 169 (5). Pp. 450–451.

Morris K.J. The Phenomenology of Body Dysmorphic Disorder: A Sartrean Analysis / Nature and narrative. An introduction to the new philosophy of psychiatry / K.W.M. Fulford, K.J. Morris, J.Z. Sadler et al. (eds.). Oxford, New York: Oxford University Press, 2003. Pp. 171–186.

Moyal-Sharrock D. Understanding Wittgenstein’s On Certainty. London: Palgrave Macmillan, 2004.

Nature and Narrative. An Introduction to the New Philosophy of Psychiatry / K.W.M. Fulford, K.J. Morris, J.Z. Sadler et al. (eds.). Oxford, New York: Oxford University Press, 2003.

Nordenfelt N. The Stoic Conception of Mental Disorder: The Case of Cicero // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. 1997. No. 4. Pp. 285–291.

Parfit D. Reasons and Persons. Oxford: Clarendon Press, 1987.

Phillips K. A., McElroy S. L., Keck P. E., Harrison C. Body Dysmorphic Disorder: 3 °Cases of Imagined ugliness // American Journal of Psychiatry. 1993. No. 150 (2). Pp. 302–308.

Polanyi M. The Tacit Dimension. New York, NY: Doubleday, 1967.

Putnam F.W., Guroff J. J., Silberman E. K., Barban L., Post R. M. The Clinical Phenomenology of Multiple Personality Disorder: A Review of One Hundred Recent Cases // Journal of Clinical Psychiatry. 1986. No. 47. Pp. 285–293.

Radden J. Divided Minds and Successive Selves. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 1996.

Radden J. Recent Criticism of Psychiatric Nosology: A Review // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. 1994. Vol. 1. No. 3. Pp. 193–200.

Read R. On Approaching Schizophrenia through Wittgenstein // Philosophical Psychology. 2001. Vol. 14. No. 4. Pp. 449–475.

Read R. On Delusions of Sense: A Response to Coetzee and Sass // Philosophy, Psychiatry amp; Psychology. 2003. Vol. 10. No. 2. Pp. 135–141.

Reimer M. Distinguishing Between the Psychiatrically and Philosophically Deluded: Easier Said Than Done // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. Vol. 17. No. 4. Pp. 340–346.

Reimer M. Only a Philosopher or a Madman: Impractical Delusions in Philosophy and Psychiatry // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. Vol. 17. No. 4. Pp. 315–328.

Rhodes J., Gipps R. Delusions, Certainty, and the Background // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. 2008. 15(4). Pp. 295–310.

Richards R.J. Rhapsodies on a Cat-Piano, or Johann Christian Reil and the Foundations of Romantic Psychiatry // Critical Inquiry, 1998.Vol. 24. No. 3. Pp. 700–736.

Robinson D. Psychiatry and Law / Nature and Narrative. An Introduction to the New Philosophy of Psychiatry / K.W.M. Fulford, K.J. Morris, J.Z. Sadler et al. (eds.). Oxford, New York: Oxford University Press, 2003. Pp. 93-102.

Robinson D. Wild Beasts and Idle Humours: the Insanity Defense from Antiquity to the Present. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

Roessler J. Understanding Delusions of Alien Control // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. 2001. No. 2/3. Pp. 177–187.

Rosenhan D.L. On Being Sane in Insane Places // Science, New Series. 1973. Vol. 179. No. 4070. Pp. 250–258.

Rubin E. What Has Neuroscience Done for Psychiatry Lately? (http://www.psychologytoday.com/blog/demystifying-psychiatry/201108/what-has-neuroscience-done-psychiatry-lately)

Sadler J.Z. Vice and the Diagnostic Classification of Mental Disorders: A Philosophical Case Conference // Philosophy, Psychiatry, amp; Psychology. 2008. Vol. 15. No. 1. Pp. 1-17.

Saracci R. The World Health Organisation Needs to Reconsider its Definition of Health // British Medical Journal. 1997. No. 314. P. 1409.

Sass L.A. Some reflections on the (analytic) philosophical approach to delusion // Philosophy, Psychiatry amp; Psychology. 2004. Vol. 11. No. 1. Pp. 71–80.

Sass L.A. The Paradoxes of Delusion. New York: Cornell, 1994.

Schatzman M. Soul Murder: Persecution in the Family. New York: Random House, 1973.

Scheff T.Z. Being Mentally Ill: A Sociological Theory. N.Y.: Aldine De Gruyter, 1999.

Schreber D.P. Memoirs of My Nervous Illness. New York: The New York Review of Books, 2000.

Schreiber F.R. Sybil. Washington: Regnery Publishing, 1973.

Searle J.R. The Construction of Social Reality. NY: The Free Press, 1997.

Sedler M.J. Understanding Delusions // Psychiatric Clinics of North America. 1995. No. 18. Pp. 251–262.

Simon B. Mind and Madness in Classical Antiquity / History of Psychiatry and Medical Psychology / E.R. Wallace and J. Gach (eds.). NY: Springer, 2008. Pp. 175–197.

Sinnott-Armstrong W., Behnke S. Responsibility in Cases of Multiple Personality Disorder. Noûs. 2000. 34 (14). Pp. 301–323.

Slovenko R. How Criminal Law Has Responded in Multiple Personality Cases // The Psychiatric Times. 1991. No. 3(11). Pp. 22–26.

Spiegelberg H. Phenomenology in Psychology and Psychiatry. A Historical Introduction. Evanston: Northwestern University Press, 1972.

Stanghellini G., Castellini G., Brogna P., Ricca V. Identity and Eating Disorders (IDEA): A Questionnaire Evaluating Identity and Embodiment in Eating Disorder Patients // Psychopathology. 2012. No. 45 (3). Pp. 147–158.

Stempsey W. Emerging Medical Technologies and Emerging Conceptions of Health // Theoretical Medicine and Bioethics. 2006. No. 27. P. 227–234.

Stephens G.L., Graham G. Reconceiving Delusion // International Review of Psychiatry. 2004. No. 16(3). Pp. 236–241.

Strand M. Where Do Classifications Come from? The DSM-III, the Transformation of American Psychiatry, and the Problem of Origins in the Sociology of Knowledge. Theory and Society. 2011. Vol. 40. No. 3. Pp. 273–313.

Straus E. Disorders of Personal Time in Depressive States. Southern Medical Journal. 1947. No. 40(3). Pp. 254–259.

Szasz T. Debunking Antipsychiatry: Laing, Law, and Largactil // Current Psychology. 2008, Vol. 27. Pp. 89-101.

Szasz T. Insanity: The Idea and Its Consequences. New York: Wiley, 1990.

The philosophy of Psychiatry. A companion / J. Radden (ed.). Oxford, New York: Oxford University Press, 2004.

Thornton T. Essential Philosophy of Psychiatry. Oxford, New York: Oxford University Press, 2007.

Thornton T. Wittgenstein and the Limits of Empathic Understanding in Psychopathology // International Review of Psychiatry. 2004. No. 16(3). Pp. 216–224.

Townsend J.M. Cultural Conceptions and Mental Illness. A Comparison of Germany and America. Chicago amp; London: The University of Chicago Press, 1978.

Weinstein E.A., Kahn R.L. Denial of Illness. Illinois: Charles C. Thomas, 1955.

Widdershoven G. A. M., Widdershoven-Heerding I. Understanding Dementia: A Hermeneutic Perspective / Nature and Narrative. An Introduction to the New Philosophy of Psychiatry / K.W.M. Fulford, K.J. Morris, J.Z. Sadler et al. (eds.)l. Oxford, New York: Oxford University Press, 2003. Pp. 93-102.

Wilkes K. How Many Selves Make Me? / Human Beings / D. Cockburn (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 235–244.

Wilkinson S. Is `Normal Grief’ a Mental Disorder? // Philosophical Quarterly. 2000. Vol. 50 Issue 202. Pp. 289–304.

Wilson S., Adshead G. Criminal Responsibility / The Philosophy of Psychiatry. A Companion / J. Radden (ed.). Pp. 296–311.

Wright S., Young A.W., Hellawell D.J. Sequential Cotard and Capgras Delusions // British Journal of Clinical Psychology. 1993. No. 32. Pp. 345–349.

Young A., Leafhead K. Betwixt Life and Death: Case Studies of Cotard Delusion / Method in Madness: Case Studies in Cognitive Neuropsychiatry, edited by Halligan, Peter, and John Marshall. East Sussex: Taylor amp; Francis, 1996. P. 147–171.

Zislin J., Kuperman V., Durst R. The generation of Psychosis: A Pragmatic Approach // Medical Hypotheses. 2002. No. 58(1). Pp. 9-10.

Примечания

1

Ясперс К. Каузальные и «понятные» связи между жизненной ситуацией и психозом при dementia praecox (шизофрении) // Ясперс К. Собрание сочинений по психопатологии. М.: Академия, Белый кролик, 1996. С. 112–237. С. 180.

2

Там же. С. 181–182.

3

Fulford B., Thornton T., Graham G. Oxford Textbook of Philosophy and Psychiatry. Oxford, New York: Oxford University Press, 2006; The Philosophy of psychiatry. A Companion / Ed. by J. Radden. Oxford, New York: Oxford University Press, 2004; Banner N., Thornton T. The New Philosophy of Psychiatry: Its (Recent) Past, Present and Future: A Review of the Oxford University Press Series International Perspectives in Philosophy and Psychiatry // Philosophy, Ethics, and Humanities in Medicine. 2007. No. 2 (1). Pp. 9-23.

4

Thornton T. Wittgenstein and the limits of empathic understanding in psychopathology // International Review of Psychiatry. 2004. No. 16(3). Pp. 216–224.

5

Не существует даже единой, всеми признанной даты «рождения психиатрии». Например, с точки зрения Юрия Каннабиха, рождение современной психиатрии следует отсчитывать со времен Эмиля Крепелина, с точки зрения Мишеля Фуко – с эпохи преобразований Пинеля и Тьюка. Каннабих Ю.В. История психиатрии. Л.: Государственное медицинское издательство, 1928; Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СПб.: Университетская книга, 1997.

6

Библия. Первая книга Царств. 16: 14–23.

7

Каннабих Ю.В. История психиатрии. С. 15.

8

Fulford B., Thornton T., Graham G. Oxford Textbook of Philosophy and Psychiatry.

9

Simon B. Mind and Madness in Classical Antiquity / History of Psychiatry and Medical Psychology / Ed. by E. R. Wallace and J. Gach. NY: Springer, 2008. P. 175–197. P. 175.

10

Robinson D. Wild Beasts and Idle Humours: the Insanity Defense from Antiquity to the Present. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

11

Kenny A. J. P. Mental health in Plato’s Republic // Proceedings of the British Academy. 1969. Vol. 55. P. 229–253.

12

Nordenfelt N. The Stoic Conception of Mental Disorder: The Case of Cicero // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. 1997. No. 4. Pp. 285–291. P. 287.

13

Цицерон. Тускуланские беседы. Книга III. Об утешении в горе // Избранные сочинения. М., «Художественная литература», 1975.

14

Marx O.M. German Romantic Psychiatry // History of Psychiatry and Medical Psychology. Ed. by E. R. Wallace and J. Gach. NY: Springer, 2008. Pp. 313–333; Richards R.J. Rhapsodies on a Cat-Piano, or Johann Christian Reil and the Foundations of Romantic Psychiatry // Critical Inquiry, 1998. Vol. 24. No. 3. P. 700–736.

15

Ансельм Кентерберийский. Прослогион // Ансельм Кентерберийский. Сочинения. М.: Канон, 1995.

16

Декарт Р. Размышления о первой философии // Декарт Р. Сочинения в двух томах. Т. 2. М.: «Мысль», 1994. С. 3–72. С. 17.

17

Фуко М. История безумия. С. 153.

18

Ницше Ф. Веселая наука. М.: Олма-Пресс, 2001. С. 24

19

Ницше Ф. Ecce homo. М.: Книгоиздательство «Заря», 1911. С. 12.

20

Временные границы и точный перечень представителей могут слегка различаться. Герберт Шпигельберг в книге «Феноменология в психологии и психиатрии» выделяет следующий список фигур: Среди основных фигур, принадлежащих этому движению – Карл Ясперс, основатель феноменологической психиатрии, Людвиг Бинсвангер, Эжен Минковски, Эмиль фон Гебзаттель, Эдвин Штраус, Фредерик Бойтендайк, Курт Гольдштейн, Пауль Шильдер, Медард Босс, Виктор Франкл. Spiegelberg H. Phenomenology in Psychology and Psychiatry. A Historical Introduction. Evanston: Northwestern University Press, 1972.

21

Дильтей В. Описательная психология. СПб.: Алетейя, 1996. С. 17.

22

Ясперс К. Общая психопатология. М.: Практика, 1997. С. 671.

23

Boss, M. Existential basis of Medicine and Psychology. NY: Jason Aronson, 1983. P. 164.

24

Хайдеггер М. Цолликоновские семинары. Вильнюс: ЕГУ, 2012. С. 197.

25

Ясперс К. Феноменологическое направление исследований в психопатологии // Ясперс К. Собрание сочинений по психопатологии. М.: Академия, Белый кролик, 1996. С. 91–111. С. 91.

26

Бинсвангер Л. Аналитика существования Хайдеггера и ее значение для психиатрии // Бинсвангер Л. Бытие-в-мире. М.: «КСП+», СПб.: «Ювента», 1999. С. 187.

27

Власова О.А. Феноменологическая психиатрия и экзистенциальный анализ. История, мыслители, проблемы. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2010. С. 280. Излагается работа Straus E. Disorders of Personal Time in Depressive States. Southern Medical Journal. 1947. No. 40(3). Pp. 254–259.

28

Gelder M., Harrison P., Cowen P. Shorter Oxford Textbook of Psychiatry. Oxford, New York: Oxford University Press, 2006.

29

Гаррабе Ж. История шизофрении. М., СПб.: Санкт-Петербургский научно-исследовательский Психоневрологический институт им. В. М. Бехтерева, 1999. С. 15.

30

Ясперс К. Стриндберг и Ван Гог. Опыт сравнительного патографического анализа с привлечением случаев Сведенборга и Гельдерлина. СПб.: «Академический проект», 1999. С. 225.

31

Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (Fifth Edition). American Psychiatric Association, 2013. P. 100.

32

Гаррабе Ж. История шизофрении. С. 99.

33

Блейлер Э. Аутистическое мышление. Одесса: Полиграф, 1927.

34

См. Подробнее Lysaker P., Lysaker J. Schizophrenia and Alterations in Self-experience: A Comparison of 6 Perspectives // Schizophrenia Bulletin. 2008. No. 36(2). P. 331–340.

35

Лэйнг Р.Д. Феноменология переживания // Лэйнг Р.Д. Феноменология переживания. Райская птичка. О важном. Львов: Инициатива, 2005. С. 21–158. С. 71.

36

Иногда этот термин переводится как «двойная петля», «двойное связывание» и т. д.

37

Бейтсон Г. К теории шизофрении // Бейтсон Г. Экология разума. Избранные статьи по антропологии, психиатрии и эпистемологии. М.: Смысл, 2000. С. 230.

38

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2007; Делёз Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2010.

39

Bogue R. Deleuze and Guattari. London, New York: Routledge, 1989. P. 91.

40

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. С. 29.

41

Шизофрения в концепции Делёза и Гваттари имеет и другие значения. Делёз и Гваттари предлагают свою схему развития общества, в которой шизофрения – это «предел» социального развития, следующая стадия, к которой должно привести развитие капитализма. Однако общество всячески противится этому и вытесняет шизофрению из плоскости социального в плоскость психиатрии.

42

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. С. 62.

43

Schreiber F.R. Sybil. Washington: Regnery Publishing, 1973.

44

Keyes D. The Minds of Billy Milligan. New York, NY: Bantam, 1995.

45

Humphrey N., Dennett D.C. Speaking for Our Selves // Dennett D.C. Brainchildren. Essays on Designing Minds. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 1998. Pp. 31–58.

46

Brown M. T. Multiple Personality and multiple identity // Philosophical Psychology. 2011. No. 4 (14). Pp. 435–447. P. 435.

47

Horton P., Miller D. The Etiology of Multiple Personality // Comparative Psychology. 1972. No. 13. Pp. 151–159. P. 151.

48

Hacking I. Rewriting the Soul. Multiple Personality and the Sciences of Memory. Princeton: Princeton University Press, 1995. Pp. 163–165.

49

Putnam F.W. et al. The Clinical Phenomenology of Multiple Personality Disorder: A Review of One Hundred Recent Cases // Journal of Clinical Psychiatry. 1986. No. 47. Pp. 285–293.

50

Braude S.E. First Person Plural: Multiple Personality and the Philosophy of Mind. London and New York: Routledge, 1991.

51

Radden J. Divided Minds and Successive Selves. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 1996.

52

Wilkes K. How Many Selves Make Me? / Human Beings / D. Cockburn. (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 235–244.

53

Flanagan O. Multiple Identity, Character Transformation, and Self-Reclamation / Philosophical Psychopathology / G. Graham and G. L. Stephens (eds.). Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 1994.

54

Деннет и Хамфри используют термин «multiple personality disorder», вместо принятого сейчас «dissociative identity disorder»

55

Humphrey N., Dennett D. C. Speaking for Our Selves. P. 39.

56

Ibid. P. 39.

57

Dennett D. Consciousness Explained. Boston: Little, Brown, and Company, 1991. P. 429.

58

Humphrey N., Dennett D.C. Speaking for Our Selves. P. 41.

59

Ibid. P. 46.

60

Ibid. P. 44.

61

Graham G. Recent Work in Philosophical Psychopatho-logy // American Philosophical Quarterly. 2002. No. 2 (39). Pp. 109–134. P. 120.

62

Hacking I. Rewriting the Soul. Multiple Personality and the Sciences of Memory. P. 222.

63

Предисловие Б.П. Ганнушкина // Каннабих Ю. История психиатрии. Л.: Государственное медицинское издательство, 1928. С. 2.

64

Healy D. The creation of psychopharmacology, Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002; Lakoff A. Pharmaceutical Reason: Knowledge and Value in Global Psychiatry, Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

65

Rubin E. What Has Neuroscience Done for Psychiatry Lately? (http://www.psychologytoday.com/blog/demystifying-psychiatry/201108/what-has-neuroscience-done-psychiatry-lately)

66

Lewis DA. Pharmacological Enhancement of Cognition in Individuals with Schizophrenia. Biological Psychiatry. 2011. Vol. 69. No. 5. Pp. 397–398; Lapierre L. D. Bridging the Gap Between Basic Research and Clinical Psychiatry // Journal of Psychiatry & Neuroscience. 1991. Vol. 16, No. 1. P. 9.

67

Benedict R. Anthropology and the Abnormal // The Journal of General Psychology. 1934. Vol. 10. No. 1. Pp. 59–82.

68

Ibid. P. 61.

69

Ibid. P. 77.

70

Fortune F. Sorcerers of Dobu. New York: Dutton, 1932.

71

Benedict R. Anthropology and the Abnormal. P. 66.

72

Ibid. P. 73.

73

Ibid. P. 60.

74

Фуко М. Психическая болезнь и личность. СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия», 2009. С. 169.

75

Townsend J.M. Cultural Conceptions and Mental Illness. A Comparison of Germany and America. Chicago & London: The University of Chicago Press, 1978. P. 11.

76

Дёрнер К. Гражданин и безумие: К социальной истории и научной социологии психиатрии. М.: Алетейа, 2006. С. 22.

77

В частности, Мишель Фуко предложил в более поздних работах свои версии, объясняющие, зачем обществу необходимо существование безумных. Фуко М. Ненормальные. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1974–1975 учебном году. СПб.: Наука, 2005; Фуко М. Психиатрическая власть. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1973–1974 учебном году. СПб.: Наука, 2007.

78

Сасс Т. Фабрика безумия. Екатеринбург: Ультра. Культура, 2008. С. 23.

79

Там же. С. 442.

80

Szasz T. Insanity: The Idea and Its Consequences. New York: Wiley, 1990. P. 295.

81

Rosenhan D.L. On Being Sane in Insane Places // Science, New Series. 1973. Vol. 179. No. 4070. Pp. 250–258. P. 251.

82

Клиники находились в разных частях страны и были выбраны таким образом, что представляли разнообразие американской психиатрии: старые и новые, частные и государственные, ориентированные на исследования и нет.

83

Согласно их отчетам, этот момент заставлял их серьезно нервничать, поскольку они боялись, что их «раскроют»; интересно, что некоторые из пациентов – в отличие от персонала – действительно подозревали в псевдопациентах журналистов или исследователей.

84

Rosenhan D.L. On Being Sane in Insane Places. P. 252.

85

Ibid. P. 257

86

Scheff T.Z. Being Mentally Ill: A Sociological Theory. N.Y.: Aldine De Gruyter, 1999. P. 73.

87

Гоффман Э. Моральная карьера душевнобольного пациента // Социальные и гуманитарные науки. 2001. № 1. С. 100–141. С. 106.

88

Там же. С. 108.

89

Cooper D. Psychiatry and Anti-Psychiatry. London, New York: Routledge, 2013.

90

Власова О.А. Антипсихиатрия. Социальная теория и социальная практика. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014. С. 378.

91

Szasz T. Debunking Antipsychiatry: Laing, Law, and Largactil // Current Psychology. 2008, Vol. 27. Pp. 89-101. P. 89.

92

Brown E.M. Neurology’s Influence on American Psychiatry: 1865–1915 / History of Psychiatry and Medical Psychology. Ed. by E. R. Wallace and J. Gach. NY: Springer, 2008. Pp. 519–531. P. 519.

93

Кун Т. Структура научных революций. М.: Прогресс, 1977. С. 61.

94

James W. Review of Grunzuge der Physiologischen Psychologie // Essays, Comments and Reviews. Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1987. P. 296.

95

Szasz T. Insanity: The Idea and Its Consequences. P. 18.

96

Августин Аврелий. Исповедь. М.: Канон+, 2003. С. 217.

97

Kendell R. The concept of Disease and Its Implications for Psychiatry // British Journal of Psychiatry. 1975. No. 127. Pp. 305–315.

98

Hofmann B. The concept of Disease – Vague, Complex, or Just Indefinable? // Medical Health Care and Philosophy. 2010. No. 13. Pp. 3-10.

99

Hofmann B. On the Triad Disease, Illness and Sickness // Journal of Medicine and Philosophy. 2002. No. 6. Pp. 651–673.

100

Stempsey W. Emerging Medical Technologies and Emerging Conceptions of Health // Theoretical Medicine and Bioethics. 2006. No. 27. Pp. 227–234.

101

Heinemaa M.L.A. On the Grammar of ‘Psychosis’ // Medicine, Health Care and Philosophy. 2000. Vol. 3. No. 1. Pp. 39–46. P. 40.

102

Fulford B., Thornton T., Graham G. Oxford Textbook of Philosophy and Psychiatry.

103

Austin J.L. A Plea for Excuses: The Presidential Address // Proceedings of the Aristotelian Society. 1956. Vol. 57. Pp. 1-30; Ayer A. Language, Truth and Logic. London: Victor Gollancz, 1936; Фреге Г. О смысле и значении // Логика и логическая семантика. М., 2000. С. 230–246.

104

Международная классификация болезней 10-го пересмотра. (http://www.mkb10.ru/)

105

Там же.

106

Szasz Th. Insanity: The Idea and Its Consequences. P. 345.

107

Boorse C. On the Distinction between Disease and Illness // Philosophy & Public Affairs. 1975. No. 1. Pр. 49–68.

108

Fulford K.W.M. ‘What Is (Mental) Disease?’: An Open Letter to Christopher Boorse // Journal of Medical Ethics. 2001. Vol. 27. No. 2. Pp. 80–85. P. 80.

109

Boorse C. On the Distinction between Disease and. P. 62.

110

Wilkinson S. Is ‘Normal Grief’ a Mental Disorder? // Philosophical Quarterly. 2000. Vol. 50. Issue 202. Pp. 289–304.

111

Ibid. P. 290.

112

Strand M. Where do classifications come from? The DSM-III, the transformation of American psychiatry, and the problem of origins in the sociology of knowledge. Theory and Society. 2011. Vol. 40. No. 3. Pp. 273–313. P. 274.

113

Goodman N. Ways of World-making. Indianapolis: Hackett, 1978.

114

Bowker G.S., Leigh Star S. Sorting Things Out: Classification and Its Consequences. Cambridge, MA; London: The MIT Press. P. 102.

115

В рассказе «Аналитический язык Джона Уилкинса» Хорхе Луис Борхес приводит классификацию из китайской энциклопедии под названием «Небесная империя благодетельных знаний». «На ее древних страницах написано, что животные делятся на а) принадлежащих Императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) отдельных собак, з) включенных в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, к) бесчисленных, л) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей щерсти, м) прочих, н) разбивших цветочную вазу, о) похожих издали на мух».

116

Hacking I. Lost in the Forest // London Review of Books. 2013. Vol. 35. No. 15. Pp. 7–8. P. 8.

117

Strand M. Where Do Classifications Come from? P. 288.

118

Ibid. P. 291.

119

DSM-V. P. 94.

120

Hacking I. Lost in the Forest. P. 8.

121

Berg E.M. Clinical Practice: Between Explicit and Tacit Knowledge, Between Dialogue and Technique // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. 2008. Vol. 15. No. 2. P. 151–157. P. 151.

122

Polanyi M. The Tacit Dimension. New York, NY: Doubleday, 1967.

123

Saracci R. ‘The World Health Organisation Needs to Reconsider its Definition of Health’ // British Medical Journal. 1997. No. 314. P. 1409.

124

Radden J. Recent Criticism of Psychiatric Nosology: A Review // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. 1994. Vol. 1. No. 3. Pp. 193–200; Broome M.R. Taxonomy and Ontology in Psychiatry: A Survey of Recent Literature // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. 2006. Vol. 13. No. 4. Pp. 303–319.

125

Fulford K.W.M., Morris K.J., Sadler J.Z., et al. Past Improbable, Future Possible: The Renaissance in Philosophy and Psychiatry. P. 7.

126

Robinson D. Psychiatry and Law / Nature and Narrative. An introduction to the New Philosophy of Psychiatry / K.W.M. Fulford, K.J. Morris, J.Z. Sadler et al. (eds.). Oxford, New York: Oxford University Press, 2003. Pp. 93-102. P. 95.

127

Many Voices: Human Values in Healthcare Ethics // Healthcare Ethics and Human Values. An Introductory Text with Reading and Case Studies. K.W.M. Fulford, D.L. Dickenson and T.H. Murray (eds.). Oxford: Blackwell Publishers, Ltd, 2002. Pp. 1-21. P. 4.

128

Widdershoven G. A. M., Widdershoven-Heerding I. Understanding Dementia: a Hermeneutic Perspective / Nature and Narrative. An Introduction to the New Philosophy of Psychiatry / K.W.M. Fulford, K.J. Morris, J.Z. Sadler et al. (eds.). Oxford, New York: Oxford University Press, 2003. Pp. 93-102.

129

Гадамер Х.-Г. Истина и метод: основы философской герменевтики. М.: «Прогресс», 1988. С. 349.

130

Widdershoven G. A. M., Widdershoven-Heerding I. Understanding Dementia: a Hermeneutic Perspective. P. 108.

131

Сироткина И.Е. Классики и психиатры: психиатрия в российской культуре конца XIX – начала XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 35.

132

DSM-V. P. 659.

133

Sadler J.Z. Vice and the Diagnostic Classification of Mental Disorders: A Philosophical Case Conference // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. 2008. Vol. 15. No. 1. Pp. 1-17. P. 1.

134

Ibid. P. 6.

135

Dunbar E. Reconsidering the Utility of Bias as a Mental Health Problem: Intervention Strategies for Psychotherapy Practice // Psychotherapy: Theory, Research, Practice, and Training. 2004. Vol. 21. No. 2. Pp. 97-111.

136

Wilson S., Adshead G. Wilson S., Adshead G. Criminal Responsibility / The philosophy of psychiatry. A companion / J. Radden (ed.). Pp. 296–311. P. 297.

137

Аристотель. Никомахова этика. Книга третья. I(1) // Философы Греции. М.: Издательство «Эксмо-Пресс», 1997.

138

Wilson S., Adshead G. Criminal Responsibility. P. 306.

139

Деннет Д. Условия присутствия личности // Логос. 2003. № 2. С. 135–153. С. 136.

140

Там же.

141

Sinnott-Armstrong W., Behnke S. Responsibility in Cases of Multiple Personality Disorder. Noûs. 2000. 34 (14). Pp. 301–323.

142

Matthews S. Establishing Personal Identity in Cases of DID // Philosophy, Psychiatry & Psychology. 2003. Vol. 10. No. 2. Pp. 143–151. P. 145.

143

Локк Дж. Опыт о человеческом разумении // Локк Дж. Сочинения в 3-х т. М.: Мысль, 1985. С. 400.

144

Parfit D. Reasons and Persons. Oxford: Clarendon Press, 1987. P. 205.

145

Ibid. P. 219.

146

Slovenko R. How criminal law has responded in multiple personality cases // The Psychiatric Times. 1991. No. 3(11). Pp. 22–26. P. 25.

147

Clark S. R. L. Constructing Persons: The Psychopathology of Identity // Philosophy, Psychiatry & Psychology. 2003. Vol. 10. No. 2. Pp. 157–159. P. 157.

148

Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (Fourth Edition, Text Revision). P. 539.

149

DSM-IV-TR. P. 507.

150

Phillips K. A., McElroy S. L., Keck P. E., Harrison C. Body Dysmorphic Disorder: 3 °Cases of Imagined ugliness // American Journal of Psychiatry. 1993. No. 150 (2). Pp. 302–308.

151

Morris K.J. The phenomenology of Body Dysmorphic Disorder: A Sartrean Analysis / Nature and Narrative. An Introduction to the New Philosophy of Psychiatry / K.W.M. Fulford, K.J. Morris, J.Z. Sadler et al. (eds.). Oxford, New York: Oxford University Press, 2003. Pp. 171–186. P. 177.

152

См., напр., Matthews E. Body-subjects and Disordered Minds. Treating the Whole Person in Psychiatry. Oxford, New York: Oxford University Press, 2007; Kendell R.E. The Concept of Disease and its Implications for Psychiatry.

153

Декарт Р. Размышления о первой философии. С. 67.

154

Matthews E. Op. cit. P. 9.

155

Mol. A., Todkill A.M. Medical metaphysics. The Body Multiple: Ontology in Medical Practice //Canadian Medical Association Journal. 2003. No. 169 (5). P. 450–451. P. 450.

156

Фуко М. Рождение клиники. М.: Смысл, 1998. С. 23.

157

Ясперс К. Феноменологическое направление исследований в психопатологии. С. 93.

158

Гуссерль Э. Картезианские размышления. СПб.: Наука, 2006. С. 194.

159

Молчанов В. И. Время и сознание. Критика феноменологической философии. Монография. М.: Высшая школа, 1998. С. 128.

160

Gallagher S. The Practice of Mind: Theory, Simulation of Primary Interaction? // Journal of Consciousness Studies. 2001. Vol. 8. No. 5–7. Pp. 83-107. P. 88.

161

Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. СПб.: Ювента; Наука, 1999. С. 153.

162

Carman T. The Body in Husserl and Merleau-Ponty // Philosophical topics. 1999. No. 2. Pp. 205–226. P. 206.

163

Сартр Ж.-П. Воображаемое. Феноменологическая психология воображения, М.: Наука, 2001. С. 67.

164

Dolezal L. Reconsidering the Look in Sartre’s Being and Nothingness. Sartre Studies International. 2012. 18(1). Pp. 9-28. P. 13.

165

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. М.: «Республика», 2000. С. 371.

166

Fuchs T. The Phenomenology of Shame, Guilt and the Body in Body Dysmorphic Disorder and Depression. Journal of Phenomenological Psychology. 2006. No. 33. Pp. 223–243. P. 226.

167

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. С. 246.

168

Brogna P., Caroppo E. The Body as a Simulacrum of Identity: The Subjective Experience in the Eating Disorders // Annali dell’Istituto Superiore di Sanità. 2010. No. 4. Pp. 427–435. P. 431.

169

Ibid.

170

Ibid.

171

Stanghellini G., Castellini G., Brogna P., Ricca V. Identity and Eating Disorders (IDEA): A Questionnaire Evaluating Identity and Embodiment in Eating Disorder Patients // Psychopathology. 2012. No. 45 (3). Pp. 147–158.

172

Ibid. С. 152.

173

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. С. 327.

174

Brogna P., Caroppo E. The body as a Simulacrum of Identity: the Subjective Experience in the Eating Disorders. P. 432.

175

Bowden H. A Phenomenological Study of Anorexia Nervosa. Philosophy, Psychiatry & Psychology. 2012. 19(3). Pp. 227–241. P. 233.

176

Giordano S. Anorexia and Refusal of Life-Saving Treatment: The Moral Place of Competence, Suffering, and the Family // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. 2010. No. 2. Pp. 143–154. P. 150.

177

Morris K.J. The phenomenology of Body Dysmorphic Disorder: a Sartrean Analysis. Pp. 171–186.

178

Ibid. P. 180.

179

Phillips K.A., Mc Elroy S.L., Keck P.E., Harrison C. Body Dysmorphic Disorder: 3 °Cases of Imagined Ugliness. P. 304.

180

Morris K.J. The Phenomenology of Body Dysmorphic Disorder: A Sartrean Analysis. P. 181.

181

Ibid. P. 183.

182

Bowden H. A Phenomenological Study of Anorexia Nervosa. P. 230.

183

Существуют направления философии психиатрии, в которых философия критически анализирует понятия психиатрии; эти исследования были рассмотрены в предыдущей главе.

184

Портер Р. Взгляд пациента. История медицины «снизу» / Болезнь и здоровье. Новые подходы к истории медицины. СПб: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, Алетейя, 2008. С. 41–73.

185

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. С. 63.

186

Лэйнг Р.Д. Феноменология переживания. С. 121.

187

Brogna P., Caroppo E. The Body as a Simulacrum of Identity: the Subjective Experience in the Eating Disorders. P. 428.

188

Giordano S. Anorexia and Refusal of Life-Saving Treatment: The Moral Place of Competence, Suffering, and the Family // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. 2010. No. 2. Pp. 143–154. P. 150.

189

Sass L.A. The Paradoxes of Delusion. New York: Cornell, 1994. P. 1.

190

Ibid.

191

Фуко М. История безумия. С. 149

192

Там же. С. 329.

193

Ясперс К. Общая психопатология. С. 85.

194

DSM-IV-TR. P. 821.

195

Блейхер В.М., Крук И.В. Толковый словарь психиатрических терминов. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996. С. 49.

196

Согласно новому определению, «бред – это твердое убеждение, которое не поддается изменению даже в свете противоречащих ему доказательств». DSM-V. P. 87.

197

См., напр., Sedler M.J. Understanding Delusions // Psychiatric Clinics of North America. 1995. No. 18. Pp. 251–262; Stephens G.L., Graham G. Reconceiving Delusion // International Review of Psychiatry. 2004. No. 16(3). Pp. 236–241.

198

Ясперс К. Каузальные и «понятные» связи между жизненной ситуацией и психозом при dementia praecox (шизофрении). С. 114.

199

Ясперс К. Общая психопатология. С. 131.

200

Thornton T. Essential Philosophy of Psychiatry. Oxford, New York: Oxford University Press, 2007. P. 101.

201

Sass L.A. The Paradoxes of Delusion. P. 6.

202

Ясперс К. Общая психопатология. С. 134.

203

Sass L.A. The Paradoxes of Delusion. P. 6.

204

Roessler J. Understanding Delusions of Alien Control // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. 2001. No. 2/3. Pp. 177–187. P.178.

205

Maher B. Anomalous Experience in Everyday Life: Its Significance for Psychopathology. The Monist. 1999. No. 82 (4). Pp. 547-70.

206

Thornton T. Essential Philosophy of Psychiatry. P. 105.

207

Maher B. Anomalous Experience in Everyday Life: Its Significance for Psychopathology. P. 551.

208

Weinstein E.A., Kahn R.L. Denial of Illness. Illinois: Charles C. Thomas, 1955.

209

Berrios G. Delusions as ‘wrong beliefs’: A Conceptual History // British Journal of Psychiatry. 1991. No. 14. Pp. 6-13. P. 12.

210

Bortolotti L. Delusions and Other Irrational Beliefs. Oxford, New York: Oxford University Press, 2010. P. 12.

211

Ясперс К. Общая психопатология. С. 132.

212

Bayne T., Pacherie E. In Defense of the Doxastic Conception of Delusions // Mind & Language. 2005. Vol. 20 No. 2. Pp. 163–188. P. 164.

213

Graham G. Philosophy of mind: an introduction. Oxford: Basil Blackwell, 1998.

214

Henriksen M. On incomprehensibility in schizophrenia. Phenomenology and the Cognitive sciences. 2013. 12(1). Pp. 105–129. P. 112.

215

Egan A. Imagination, Delusion, and Self-deception / Delusions, Self-deception, and Affective Influences on Belief-Formation / T.J. Bayne, J. Fernandez (eds.). Hove, East Sussex: Psychology Press, 2009.

216

Currie G, Ravenscroft I. Recreative Minds. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 49.

217

Bortolotti L. Delusions and Other Irrational Beliefs. P. 10.

218

Статьи публиковались в журнале Philosophy, Psychiatry, & Psychology: Bayne T. Delusions as Doxastic States: Contexts, Contents, and Commitments // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. Vol. 17. No. 4. Pp. 329–336; Graham G. Are the Deluded Believers? Are Philosophers among the Deluded? // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. Vol. 17. No. 4. Pp. 337–339; Reimer M. Only a Philosopher or a Madman: Impractical Delusions in Philosophy and Psychiatry // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. Vol. 17. No. 4. Pp. 315–328; Reimer M. Distinguishing Between the Psychiatrically and Philosophically Deluded: Easier Said Than Done // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. Vol. 17. No. 4. Pp. 340–346.

219

Философский зомби – персонаж, который фигурирует в мысленном эксперименте Дэвида Чалмерса, а также других философских мысленных экспериментах. «Зомби» выглядит и ведет себя как человек, но лишен сознания. См. Чалмерс Д. Сознающий ум. В поисках фундаментальной теории. М.: URSS, 2013.

220

Schreber D.P. Memoirs of My Nervous Illness. New York: The New York Review of Books, 2000.

221

Фрейд З. Психоаналитические заметки об одном автобиографическом описании случая паранойи // Фрейд З. Знаменитые случаи из практики. М.: Когито-Центр, 2007.

222

Lacan J. The Psychoses 1955–1966. London & New York: W.W. Norton & Company, 1993.

223

Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения.

224

Schatzman M. Soul Murder: Persecution in the Family. New York: Random House, 1973.

225

Sass L.A. The Paradoxes of Delusion. P. 8.

226

Ibid. P. 46.

227

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Людвиг Витгенштейн. Избранные работы. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2005. С. 14–221. § 5.62.

228

Витгенштейн Л. Философские исследования. М.: АСТ: Астрель, 2011. С. 398.

229

Там же.

230

Schreber D.P. Memoirs of My Nervous Illness. P. 233.

231

Sass L.A. The Paradoxes of Delusion. P. 57.

232

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. § 5.64.

233

Sass L.A. The Paradoxes of Delusion. P. 65.

234

Read R. On Approaching Schizophrenia through Wittgenstein // Philosophical Psychology. 2001. Vol. 14. No. 4. Pp. 449–475; Read R. On Delusions of Sense: A Response to Coetzee and Sass // Philosophy, Psychiatry & Psychology. 2003. Vol. 10. No. 2. Pp. 135–141.

235

Read R. On Approaching Schizophrenia through Wittgenstein // Philosophical Psychology. 2001. Vol. 14. No. 4. Pp. 449–475. P. 458.

236

Sass L.A. Some reflections on the (analytic) philosophical approach to delusion // Philosophy, Psychiatry & Psychology. 2004. Vol. 11. No. 1. Pp. 71–80. P. 76.

237

Campbell J. Rationality, Meaning, and the Analysis of Delusion // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. 2001. No. 2/3. Pp. 89-100.

238

Wright S., Young A.W., Hellawell D.J. Sequential Cotard and Capgras Delusions // British Journal of Clinical Psychology. 1993. No. 32. Pp. 345–349.

239

Campbell J. Rationality, Meaning, and the Analysis of Delusion. P. 90.

240

Куайн У. Слово и объект. М.: Логос, Праксис, 2000.

241

Campbell J. Rationality, Meaning, and the Analysis of Delusion. P. 90.

242

Ibid. P. 95.

243

Ibid. P. 98.

244

Кун Т. Структура научных революций.

245

Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии XX века: Курс лекций. Долгопрудный: Алегро-Пресс, 1994. С. 141.

246

Витгенштейн Л. О достоверности // Людвиг Витгенштейн. Культура и ценность. О достоверности. М.: АСТ: Астрель, 2010. С. 127–245. § 341.

247

Moyal-Sharrock D. Understanding Wittgenstein’s On Certainty. London: Palgrave Macmillan, 2004.

248

Bayne T., Pacherie E. Bottom-up or Top-down? Campbell’s Rationalist Account of Monothematic Delusions // Philosophy, Psychiatry & Psychology. 2004. Vol. 11. No. 1. Pp. 1-11. P. 9.

249

Young A., Leafhead K. Betwixt Life and Death: Case Studies of Cotard Delusion / Method in Madness: Case Studies in Cognitive Neuropsychiatry, edited by Halligan, Peter, and John Marshall. East Sussex: Taylor& Francis, 1996. Pp. 147–171.

250

Bott N., Keller C, Kuppuswamy M., Spelber D., Zeier J., Cotard Delusion in the Context of Schizophrenia: A Case Report and Review of the Literature. Frontiers in Psychology, 2016.

251

Bayne T., Pacherie E. Bottom-up or top-down?; Hohwy J. Top-Down and Bottom-Up in Delusion Formation // Philosophy, Psychiatry & Psychology. 2004. Vol. 11. No. 1. Pp. 65–70.

252

Thornton T. Essential philosophy of psychiatry. P. 115.

253

Витгенштейн Л. О достоверности. § 94.

254

Там же. § 144.

255

Rhodes J., Gipps R. Delusions, Сertainty, and the Background // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. 2008. 15(4). P. 295–310; Gipps R., Rhodes J. Delusions and the Non-epistemic Foundations of Belief // Philosophy, Psychiatry, & Psychology. 2011. 18(1). Pp. 89-100.

256

Garety P., Hemsley D. Delusions. Oxford: Oxford University Press, 1994.

257

Rhodes J., Gipps R. Delusions, Certainty, and the Background. P. 300.

258

Searle J. The Construction of Social Reality. Harmondsworth: Penguin Books Ltd, 1995.

259

Zislin J., Kuperman V., Durst R. The Generation of Psychosis: A Pragmatic Approach. P. 10.

260

Джон Остин выделяет категорию перформативных предложений: например, это слова, произносимые при заключении брака («Я согласен»), спора («Спорим») или объявления войны («Объявляю войну»). Такие высказывания ничего не описывают и ни о чем не сообщают, но сами являются действиями. См. Остин Дж. Как совершать действия при помощи слов // Остин Дж. Избранное. М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 1999. С. 13–138.

Content

Светлана Бардина
Это бред! Можно ли осмыслить безумие?

Введение

Глава 1 Философия и психиатрия: история взаимного интереса

Безумие и безумцы в классической философии

Феноменологическая психиатрия

«Оркестр без дирижера»: философы о шизофрении

«Кандидаты на роль главы сознания»: философы о диссоциативном расстройстве идентичности

Глава 2 От социальной критики – к гуманизации психиатрии

Сумасшедший, шаман или святой? Относительность нормы

«Общество выражается через свои психические заболевания»

Исследования психиатрических клиник

От антипсихиатрии к философии

Глава 3 Лингвистические, этические и юридические «головоломки»

Лингвистические головоломки

Этические головоломки

Юридические головоломки

Зачем нужно решать «головоломки»?

Глава 4 «Мое тело – моя визитная карточка»: исследования расстройств пищевого поведения и дисморфофобии

Телесность: медицина vs феноменология

Самоописания больных РПП: «Я живу в теле, которое не принадлежит мне»

Самоописания больных дисморфофобией: «Мое главное желание – быть невидимым»

Как описывают расстройства пациенты, врачи и философы

Глава 5 Можно ли осмыслить бред?

Что такое бред?

Философия vs бред: бредит ли философ-скептик?

Бред и солипсизм

Бред и «грамматические предложения»

Парадоксы философии языка

Заключение Зачем нужна философия психиатрии?

Литература

Примечания