Евгений Черноиваненко

Логика человеческой жизни

© Черноиваненко Е.М.

© ООО «Издательство АСТ»

Предисловие Радислава Гандапаса

Уж чего в жизни нет, так это логики! И не спорьте со мной! И смысла нет. А вот счастье – есть, вопреки расхожему слогану на криминальных татуировках прошлого века.

Нет логики и смысла в одной, отдельно взятой человеческой жизни. Но в жизни вообще несомненно есть. И автору этой книги ее удалось проследить. Впрочем, он не был первым на этом пути. Именно явно прослеживаемая логика толкала мыслителей на путь поиска демиурга, создавшего все по некоему первоначальному и непротиворечивому плану. Оставалось лишь разгадать этот план.

Что же нам это дает? В первую очередь предсказуемость. Когда в каком-либо процессе есть логика, это позволяет прогнозировать последствия наших действий. Есть логика в правилах дорожного движения, практике лечения заболеваний, воспитании детей. Конечно, случаются ошибки и необъяснимые явления, но они, скорее, исключение. Во вторую очередь, логика – это красиво. Логика – архитектура смыслов, где равновесие конструкции достигается точным расчетом. А гармония и эстетика, хотя и вторичны по отношению к практическому назначению здания, определяют его ценность.

Попытку осмыслить логику человеческой жизни в аспекте счастья и гармонии предпринял и я в своей книге «Полная Ж: жизнь как бизнес-проект». Заметьте, и здесь – проект. Возможно, именно поэтому мне оказалась так близка и интересна эта книга. Возможно, именно поэтому мне предложили написать к ней предисловие. А, возможно, еще и потому, что я знаю автора уже тридцать пять лет.

Немного об авторе. Кто он, Евгений Черноиваненко? Математик? Физик? Астроном? Известно, что барды, именно барды – в большинстве своем физики и математики, пишущие и поющие пронзительные песни о любви, дружбе и «щемящем чувстве дороги». А вот автор книги «Логика человеческой жизни» – филолог, в прошлом кавээнщик и автор-режиссёр студенческого театра эстрадных миниатюр, а ныне известный литературовед, доктор наук, профессор Одесского университета, декан филологического факультета. Что называется, гуманитарий до мозга костей. Так что все логично: физики занимаются лирикой, гуманитарии – логикой.

Но если кроме шуток, Евгений Михайлович – человек с особым мышлением: парадоксальным и в то же время структурным. Без этого не стать ученым, не стать профессором и не стать деканом. Он покусился на то, чтобы описать логику человеческой жизни во всех мыслимых аспектах. Тут и любовь, и власть, и богатство, и отношения с самим собой. Понятно, что результат такой попытки не мог уместиться на ста страницах и представлять собой легкое, развлекательное чтиво. Тут читателю придется потрудиться. Но это будет увлекательный и радостный труд. Лично мне не удавалось прочесть более трех глав кряду. Чаще я себя останавливал после одной-двух, давая время на размышление о прочитанном.

Да, главная читательская работа над этой книгой начинается именно после прочтения, в период размышления и обсуждения с близкими по духу людьми. Довольно часто я делал тему главы темой моего разговора с женой, друзьями, коллегами, детьми.

То же советую сделать и вам. Где-то я прочел, что по мнению психологов, обсуждение супружеской парой пяти фильмов в месяц снижает вероятность развода втрое. О чем же мы говорим за ужином, на прогулке или в автомобиле? Часто, признаемся, о пустяках. Об услышанной по телевизору или прочитанной в твиттере новости, о событиях в жизни общих друзей, о происшедшем на работе. А то и вовсе о том, что видит глаз в момент разговора. Как насчет того, чтобы вместе поразмышлять о темах, затронутых в этой книге? А если пойти еще дальше и вместе ее читать? Как много вы узнаете о своем партнере по браку, друге или ребенке. Их отношение к затронутым в этой книге темам может прояснить, в какой логике они живут и собираются жить дальше. Но что еще более ценно, уверен, что большинство из тех, кто прочитает эту книгу, перед собой никогда и не ставило таких сложных и важных вопросов. Вопросов, ответы на которые представляют собой несущую конструкцию нашей жизни.

Знаю, знаю, что сейчас не пишут длинных предисловий. И тем более не читают. Поэтому не исключено, что однажды меня спросят: «А что бы вы сказали о книге «Логика человеческой жизни» одной фразой?» В этом случае я отвечу: «Это одна из немногих книг, дочитав которую, хочется приняться за нее снова».

Читать или не читать?

Эта книга – не коммерческий проект: книгу, на которой хотят быстро заработать, не пишут 8 лет. Эту книгу я писал для себя, чтобы ответить самому себе на вопросы, которые с годами многих из нас беспокоят всё ощутимее. В поисках ответов я не слишком полагался на собственные силы, но опыт жизни и опыт чтения говорили мне: в мире было и есть немало мудрых людей, которые понимали, как устроена человеческая жизнь; нужно только услышать их. Вот почему в этой книге так много цитат.

Кто-то скажет, что в жизни нет и не может быть логики, как нет и не может быть её, скажем, в любви или в смерти, а ведь в жизни есть ещё и такие совсем разные вещи, как богатство и одиночество, власть и старость, детство и политика, судьба и вера… О какой единой для них всех логике можно говорить? Мне хорошо понятны такие сомнения. Ещё лет десять назад я тоже так думал, но долгий поиск, а главное – помощь знающих проводников помогли мне прийти к пониманию того, что, какой бы многообразной ни была человеческая жизнь, в ней всё же можно обнаружить логику, управляющую такими разными её проявлениями.

В этой книге я пытался объяснить жизнь самому себе. Через неуверенность и сомнения я шёл от непонимания к пониманию. Сомневаясь, я нередко возражал себе, как может возражать автору читатель, а потом должен был отвечать на эти возражения уже от имени автора. Вот почему в книге, писавшейся для себя, часто встречается диалог автора с читателями.

Как это часто бывает у авторов, книга вышла совсем не такой, какой задумывалась изначально. Замысел книги постоянно менялся в процессе работы. Но вместе с ним менялся и я сам, хотя был уже вполне зрелым человеком. В итоге получилась совсем иная книга. Иным стал и я: книга изменила меня и мою жизнь, сделав её гораздо более осмысленной, гармоничной и счастливой.

Я не стану обещать вам, что моя книга непременно сделает такой же и вашу жизнь – это можете сделать только вы сами. Но она непременно поможет вам в этом. Правда, при одном условии: если вы её прочтёте.

Евгений Черноиваненко

Часть 1

Освобождаясь от иллюзий

Счастье: так ли всё просто

Глава 1

Действительно ли мы хотим быть счастливыми

Даже моим вполне взрослым детям уже трудно представить себе, что были времена, когда интернета не было вообще, а телевидение состояло из одного-единственного телеканала. Теперь количество каналов исчисляется сотнями, и каждый предлагает что-нибудь интересное. Каких только программ нет на телевидении! Одни учат вкусно готовить, другие – советуют, как избавиться от лишнего веса, третьи рассказывают о том, как ухаживать за деревьями, четвёртые – о том, как делать ремонт, и так далее. Всё это, конечно же, очень интересно, но далеко не для всех, ведь не все же любят проводить полвыходного у плиты, не всем нужно худеть, у большинства из нас нет ни единого своего дерева, а не менее убедительное большинство не желает портить себе настроение мыслями о ремонте квартиры.

Между тем, есть нечто, что объединяет нас всех: все мы хотим быть счастливыми. Человек всегда хотел этого, когда бы и где бы он ни жил. И это желание – сознательно или подсознательно – определяло всю его жизнь. Ещё в середине XVII века выдающийся французский философ, математик и физик Блез Паскаль отметил: «Все люди стремятся к счастью – из этого правила нет исключений; способы у всех разные, но цель одна… Счастье – побудительный мотив любых поступков любого человека, даже того, кто собирается повеситься».

И сегодня мы движимы стремлением к счастью, хотя не всегда отчётливо сознаём это. Нынешний лидер буддистов, Далай-лама XIV, в одной из своих книг заметил: «Спросите у людей, какова цель их жизни, – и лишь немногие дадут вам чёткий ответ, хотя большинство хотело бы иметь такую цель. Мой ответ на этот вопрос очень прост: цель жизни – быть счастливым» («Путь истинного лидера», 2008, совместно с Лоренсом ван ден Майзенбергом).

Может ли всемогущее телевидение научить нас тому, как сделать свою жизнь счастливой? Наверное, может, но попробуйте найти такой канал или хотя бы только цикл передач – мне это не удалось. Когда-то я предложил паре телеканалов вести такой цикл, но их это совершенно не заинтересовало. Похоже, на телевидении уверены в том, что сделать себя счастливым куда легче, чем приготовить омлет или поклеить обои. Но если бы это было так, наш мир и наша жизнь в нём были бы совсем иными.

На первый взгляд, счастье – штука незамысловатая: кто же не знает, что такое счастье? В любом книжном магазине вы найдёте пособия с практическими советами на тему «как стать счастливым». Впрочем, если вы обратитесь к серьёзной научной литературе по этой проблеме, то быстро поймёте, что на самом деле со счастьем всё совсем не так просто. Люди всегда очень по-разному представляли себе счастье. Уже во времена святого Августина, в V веке, в научной литературе насчитывалось до трёхсот определений счастья. И для нас сегодня счастье – вещь совсем не очевидная, а во многом даже парадоксальная. Суть одного из таких странных парадоксов заключается в том, что все мы хотим счастья, но почти каждый из нас ежедневно совершает поступки, которые лишают его малейшей возможности почувствовать себя счастливым, причём делает это совершенно добровольно.

Эта наша страсть родилась не сегодня и не вчера. Похоже, она всегда была свойственна людям. Живший в XVII веке великий испанский драматург Педро Кальдерон заметил: «Есть люди, испытывающие такое удовольствие постоянно жаловаться и хныкать, что для того, чтобы не лишиться его, кажется, готовы искать несчастий». В ХIХ веке русский сатирик Михаил Салтыков-Щедрин с грустью констатировал: «Человек так уж устроен, что и на счастье-то как будто неохотно и недоверчиво смотрит, так что и счастье ему надо навязывать».

В ХХ веке нашей парадоксальной тягой быть несчастными занялись профессиональные психологи. Стремясь помочь нам скорее достичь желаемого, некоторые из них даже написали книги с конкретными практическими рекомендациями. Пионером этого гуманного движения был, видимо, американец Дэн Гринберг. Изданная в 1966 году его книга «Как довести себя до плачевного состояния» была расценена критиками как «честный и искренний документ, благодаря которому более ста тысяч читателей научились влачить существование, по-настоящему лишённое какого бы то ни было смысла».

Так как именно супружеская жизнь обычно является главным источником наших проблем и конфликтов, то неудивительно, что учёные не могли не отозваться на наше сокровенное желание сделать её беспросветно несчастной. Стоит вспомнить вышедшие уже в 70-е годы книгу итальянского психолога и юриста Гульельмо Гулотты «Комедии и драмы супружества», а также работу канадцев Родольфа и Люка Мориссеттов «Краткий курс супружеской герильи» (напомню, что герильей в испаноязычных странах называют партизанскую войну).

В 1983 году в США выходит в свет книга профессора Стэнфордского университета Пауля Вацлавика «Ситуация безнадёжна, но не серьёзна» с подзаголовком «В поисках несчастья» (в русском переводе она вышла под титулом «Как стать несчастным без посторонней помощи»). Книга завоевала всемирную известность, став бестселлером в США, Германии, Италии, Франции и многих других странах, породив многочисленные подражания и аналоги, появляющиеся и доныне.

Конечно же, в таких книгах психологи не учат нас всерьёз тому, как стать несчастными, – они лишь показывают нам, какими способами мы сами делаем себя таковыми. Как бы то ни было, современная психология уверенно констатировала наше наполовину неумение – наполовину нежелание быть счастливыми. Но, может, это характерная черта именно современного человека? Может, люди прошлого жили гораздо счастливее нас?

Читая литературную классику, сохранившую для нас жизнь прошедших времён, мы не можем с уверенностью ответить на этот вопрос положительно. Карел Чапек, бывший не только выдающимся писателем, но и, я бы сказал, выдающимся читателем, в одном из своих эссе заметил: «Странно, но факт: чем выше литература, тем безрадостнее конец романа. «Преступление и наказание» не заканчивается появлением на свет роскошного младенца. «Госпожа Бовари» не заканчивается свадьбой. Стриндберг в своих произведениях ужасает бездетностью и т. д. Действует некий скрытый закон, согласно которому качество литературы обратно пропорционально счастливому концу» («Последний эпос, или Роман для прислуги», 1924). Да, в зеркале высокой классики жизнь людей прошлого не выглядит очень счастливой. Однако сегодня, когда литературу почти полностью заменило телевидение, ситуация значительно усугубилась. Современная культура – и массовая, и элитарная – насквозь пронизана негативом. Причём в ней негатив играет уже совсем иную роль.

Литература прошлого показывала бедность, преступления и несчастья лишь постольку, поскольку это было необходимо для постановки жизненно важных социальных проблем и их последующего разрешения. Негативное в ней служило позитивному. Теперь же телевидение, оттеснившее литературу, в большинстве случаев только имитирует интерес к таким проблемам, прикрываясь им, тогда как на деле его интересует лишь самоцельный показ всё более новых ужасов. Каждый выпуск новостей шокирует нас природными катаклизмами, техногенными катастрофами и авариями, страшными несчастьями, леденящими кровь преступлениями. Интернет – это один большой ящик Пандоры. Пресса старается ни в чём не отставать от переросших её видеобратьев. Негативное стало самоценным.

Но поразительно не то, что нам это постоянно показывают: в конце концов, чего не покажешь за деньги, особенно за большие? Поразительно то, что мы сами всё это смотрим – смотрим, ужасаясь и возмущаясь; смотрим, откупоривая дрожащей рукой флакон валокордина; смотрим, хотя лично нам за это ничего не платят.

В это же самое время на соседних каналах показывают экранизацию Шекспира в прекрасной постановке, захватывающий научно-популярный фильм с уникальными съёмками, интервью с талантливым и мудрым писателем, концерт великого тенора, но мы не отрываясь смотрим ток-шоу, посвящённое тому, как пьяный папаша в невменяемом состоянии изнасиловал собственную дочь.

Как не жаль жертву преступления, социального резона показывать это «граду и миру» со всеми подробностями нет ровно никакого: такое могло и может случиться где угодно и когда угодно. Глубокомысленный вывод «Вот как ужасен алкоголизм!» на самом деле должен лишь придать хотя бы видимость проблемности и общественной значимости зрелищу той мерзости, которая на самом-то деле и была единственной «изюминкой» шоу.

В конце передачи наши ощущения можно выразить одной фразой: «Боже, какая гадость!». Из глубин подсознания всплывает и всё более чётко формулируется гневный вопрос: «Господи, зачем я это смотрел?». Долго ещё после этого мы не можем ощутить себя не только счастливыми, но даже просто спокойными.

Однако завтра мы ещё полдня будем взволнованно обсуждать этот сюжет на работе со своими коллегами, а вечером снова включим именно этот канал именно с этим ток-шоу, чтобы повозмущаться очередной мерзостью, которую припасли для нас находчивые журналисты. Как поётся в старой доброй песне, «всё опять повторится сначала». Вот только часы нашей жизни, которые мы так и не сделали счастливыми, уже не повторятся.

Мы сами делаем этот выбор, а потому давайте не будем винить телевизионщиков, помешавшихся на «чернухе». Если бы мы это не смотрели, нам бы это не показывали. Так хотим ли мы быть счастливыми?

Давайте присмотримся, прислушаемся к самим себе, к тем, кто нас окружает: как мы общаемся? Большая часть наших разговоров – это сетования на судьбу, на политику правительства, на безобразия в стране, на отсутствие элементарных условий для жизни и работы, это пересказ кошмарных теленовостей или жутких слухов. Каждый микросюжет завершается у нас выводом «Вот ужас!» и безапелляционным прогнозом «То ли ещё будет!». Если б это говорил несчастный, у которого за последнюю неделю конкуренты сожгли магазин, преступники угнали машину, а соседи отравили любимую кошку, такой человек имел бы для этого основания. Однако у большинства из нас, слава Богу, всё, как говорится, «в пределах нормы». Обычные мелкие житейские проблемы и неприятности никак не тянут на нечто катастрофическое. Но, тем не менее, мы не устаём с искренним пафосом восклицать: «Вот кошмар! Просто ужас!». Похоже, очень уж хочется нам хоть немного побыть несчастными.

Может быть, в глубине души мы стремимся к тому, чтобы нас, таких несчастных, пожалели? Это ведь очень распространённая и стойкая человеческая потребность. Впрочем, некоторым людям она не свойственна, особенно людям неординарным. Авраам Линкольн заметил: «Большинство людей счастливы настолько, насколько они решили быть счастливыми». Ещё решительнее высказался Лев Толстой: «Человек должен быть всегда счастливым, если счастье кончается, смотри, в чём ошибся».

Но ведь не всем же быть великими, а потому почти все мы, ощутив себя несчастными, сами себя и жалеем и, вместо того, чтобы искать, в чём ошиблись, начинаем оправдывать себя в собственных же глазах тем, что для счастья у нас не «те» родители, не «то» образование, не «те» внешние данные; тем, что мы живём в провинции, что у нас нет стартового капитала и т. д., и т. п. А раз так, то счастливыми мы не можем быть «по определению».

Нет, мы вовсе не считаем, что «нет в жизни счастья», как гласит одна из наиболее популярных в прошлом максим татуировочной афористики. Оно есть, но лишь для других – для везунчиков, у которых «те» родители, «то» образование, «та» внешность и т. д.

Как известно, всё познаётся и всё оценивается в сравнении, в том числе и мы сами. Мы сравниваем себя с другими, и это сравнение почему-то постоянно оказывается не в нашу пользу. С какой стороны ни посмотри – во всём мы уступаем. Психологи знают: в таких случаях дело не в самой по себе нашей мизерабельности, а в том, что мы заведомо выбираем для сравнения людей более успешных. Нам бы сравнить себя сегодняшнего с собою же вчерашним – и мы бы, наверное, увидели себя в куда более выгодном свете, но нет: нам непременно нужно сравнивать себя с человеком с обложки журнала или из телепередачи о жизни звёзд. Как тут не ощутить себя несчастным?

Но даже и в нашем кругу кто-то лучше учится, чем мы, кто-то лучше одевается, кто-то богаче, кто-то удачливее, кто-то красивее… Смириться с этим невозможно, и начинается, как говорят велосипедисты, «гонка за лидером», в которой каждый стремится превзойти другого. Но в борьбе со многими соперниками шансов проиграть куда больше, чем выиграть. Проиграв, мы чувствуем себя несчастными. Однако, как давно известно, счастья не приносит даже победа, ведь уже завтра соперники могут отнять её у тебя.

Уже со времён глубокой древности людям известно, что счастье нельзя обусловливать какими-то внешними обстоятельствами. Об этом говорили мудрецы Древнего Востока и Египта, античной Греции и Рима, об этом говорится в памятниках всех ведущих мировых религий, об этом и сегодня говорят психологи, философы, проповедники. Профессор университета в Эр-Рияде, доктор шариатского богословия, шейх Аид аль-Карни в своей книге «Не грусти!» (2002) пишет: «Люди часто говорят: «Когда у меня будет то-то и то-то, я буду счастлив». Эти люди уверены в том, что они обретут счастье только тогда, когда у них будет то, чего нет сейчас – дом, машина, богатство, семья, хорошее образование, учёная степень, высокооплачиваемая работа, признание, известность и так далее. Этот список можно продолжать бесконечно.

Эти люди подобны путнику в пустыне, у которого нет воды и который, увидев мираж вдалеке, идёт к нему. Он идёт и идёт, а мираж только отдаляется и отдаляется, и человек умирает от жажды, так и не дойдя до цели.

Эти люди не понимают, что желания человеческие безграничны: если кто-то мечтает о хорошем доме, то, когда эта мечта осуществится, у этого человека появится другая, и он снова будет чувствовать себя несчастным, пока не сбудется новая мечта, – и так будет продолжаться до конца жизни».

Веками и тысячелетиями нам втолковывают эту нехитрую истину, но мы крепкие орешки. Мы и сегодня вздыхаем: «вот если бы нам ещё…, вот тогда бы…». Как герой известного «пластилинового» мультфильма Александра Татарского «Падал прошлогодний снег» (1983), мы на все подарки судьбы отвечаем: «Маловато будет!».

В системе грамматических времён английского языка есть время, которое называется будущим неопределённым. Вот и мы наше счастье постоянно откладываем на какое-то неопределённо-будущее время, забывая лишь об одном: на самом деле наше будущее всегда определённо, то есть обладает пределами, только знать эти пределы нам не дано.

Мудрый Фёдор Тютчев смог выразить эту мысль гениально просто:

Увы, что нашего незнанья

И беспомощней и грустней?

Кто смеет молвить: до свиданья

Чрез бездну двух или трёх дней?

(1854)

Мы вечно откладываем счастливую жизнь на завтра, не зная, есть ли у нас это завтра. Нередко мы осознаём эту ошибку лишь тогда, когда исправлять её уже некогда. А ведь ещё Пифагор в VI веке до нашей эры учил: «Великая наука жить счастливо состоит в том, чтобы жить только в настоящем». Прошло две с половиной тысячи лет, но мы так и не научились этому.

Не стоит, однако, думать, что настоящее можно принести в жертву только будущему. Проявляя недюжинную изобретательность в своём стремлении быть несчастными, мы нередко делаем настоящее жертвой прошлого.

Конечно, приятные воспоминания былого могут служить нам опорой и поддержкой в те моменты, когда настоящее нас не очень радует. Но так несчастным не станешь, а потому «нормальные герои всегда идут в обход». И вот мы, как подсказывает Пауль Вацлавик, старательно превращаем своё прошлое в рай, навсегда потерянный и потому такой дорогой. В какой-то момент мы полностью очистили это прошлое от всего неприятного. Мы забыли о том, что юность – на самом-то деле очень непростое время, полное переживаний, страхов, тоски. Мы превратили воспоминания о ней в источник ностальгических переживаний. Мы забыли о том, что тот давний юношеский роман был более мучительным, чем радостным; что все друзья тогда советовали нам оборвать его; что мы и сами испытали облегчение, сделав это. Но теперь мы снова и снова убеждаем себя в том, что, если бы начать заново, всё сложилось бы удачно.

Обо всём неприятном мы забыли, потому что решили помнить только хорошее. А сделав своё прошлое идеальным, мы противопоставили его такому неидеальному настоящему. И теперь настоящее не интересует нас. Мы и думать не хотим, что оно может быть не только источником негативных эмоций, но таить в себе бесконечные возможности счастья. Так с помощью прошлого мы лишили наше настоящее возможности быть хоть сколько-нибудь счастливым.

Впрочем, и само настоящее таит в себе для этого неисчерпаемые ресурсы. Вы думаете, быть несчастным – это непременно чувствовать свою ущербность? Ошибаетесь, чувство собственного достоинства или даже превосходства также может помочь нам испортить себе жизнь, ведь в таком случае мы становимся объектом зависти и недоброжелательности буквально всех окружающих – от случайных попутчиков в автобусе до ближайших родственников. Житейская опытность и боязнь оказаться в дураках подсказывают нам, что смыслом существования для всех них является стремление если не вовсе сжить нас со свету, то хотя бы подстроить какую-нибудь каверзу.

Чувствуя себя значительной персоной, мы уверены в том, что все вокруг заняты только нами, что все только и думают, что о нас. Всё внимание начальства, конечно же, приковано только к нам, даже если мы пока не выросли выше младшего клерка. Коллеги за нашей спиной, безусловно, обсуждают только нас. О соседях и говорить нечего. Обо всём этом нельзя забывать ни на минуту, нужно постоянно быть бдительным, чтобы не попасть впросак. Нужно пытаться постичь подлинный коварный смысл каждого слова, взгляда, улыбки в ваш адрес, не обманываясь их кажущейся искренностью и бесхитростностью. Конечно, жизнь а-ля Штирлиц – не сахар, но «на войне как на войне». Вот только можно ли быть счастливым на нескончаемой войне?

Доверьтесь этим двум милым сёстрам – Мнительности и Бдительности, и под руку с ними вы быстро дошагаете до порога психиатрической клиники.

Работа также располагает богатым арсеналом средств освобождения нас от тягот счастливого существования. Нередко мы занимаемся делом, которое нам не по душе. Нас никто не заставляет заниматься им, просто так уж сложилось когда-то, потом стало привычкой, и теперь бросить его не легче, чем бросить курить. Тут, вообще-то, терпимое начальство, неплохой коллектив, сносная зарплата, а сами мы пристойно справляемся с привычными обязанностями. Да и от дома не слишком далеко. Стоит ли искать добра от добра, рискуя потерять в зарплате, не вписаться в новое окружение или оказаться профессионально непригодным? Лучше уж оставить всё как есть. Конечно, на этой работе радости творчества ты не испытаешь, крылья у тебя так и не вырастут, ну да не всем же летать.

Впрочем, даже и с горячо любимой работой тоже далеко не всё просто. Слишком часто она ревнива, нетерпима и деспотична, как скверная жена. Она требует от нас полной самоотдачи, она не желает делить нас ни с кем, она заставляет нас думать о ней даже тогда, когда мы в театре, на хоккейном матче или когда у нас романтическое свидание.

Естественным состоянием для многих из нас давно уже является цейтнот: в рабочие часы мы не успеваем сделать всё, что запланировали, и потому часто работаем допоздна. Из-за этого нам хронически не хватает времени для сколько-нибудь нормального общения с женой и детьми, с родителями и друзьями, с искусством и природой, наконец, для того, чтобы просто побыть хоть немного наедине с собой. Чувства издёрганности, усталости, вины перед близкими делают нашу жизнь безрадостной. А ведь радость – одна из главных составляющих счастья.

Однако мы живём так годами и десятилетиями, считаем такую жизнь нормальной (ведь «так живут все») и в глубине души даже немного гордимся своей самоотверженностью, как красиво называем мы отсутствие счастья. И даже инфаркт не может заставить нас «остановиться, оглянуться». Так хотим ли мы счастья?

Можно было бы сказать ещё о многом, что делает нас несчастными, но суть дела, думаю, уже ясна: несчастными мы чаще всего делаем себя сами, потому что в действительности мы и не хотим быть счастливыми.

Это не я придумал, это известно давно. Авторитетный психотерапевт Пауль Вацлавик, профессионально исследовав эту человеческую особенность, саркастически резюмировал: «Хватит дурачить самих себя всякими красивыми историями. Настала пора честно и прямо поставить вопрос: к чему бы мы все пришли и во что бы превратились, не будь у нас наших несчастий? Они нам просто чертовски, в полном смысле слова чертовски, необходимы». С афористической точностью эту мысль сформулировал Ошо Раджниш: «Обычно… мы думаем: «Что нужно, чтобы быть счастливым? Каждый хочет быть счастливым». Это абсолютно неправильно. Очень редко встречается человек, который хочет быть счастливым вопреки тому, что все постоянно говорят. Очень редко человек готов быть счастливым – люди столько вложили в своё несчастье. Они любят быть несчастными. Фактически они счастливы в своём несчастье» (книга «Храбрость. Радость жить, рискуя»).

– Но в чём проблема? – спросите вы. – Каждый имеет право представлять себе счастье по-своему. Если кому-то нравится быть несчастным, – пусть себе будет, нам-то что? В конце концов, это его личное дело. Почему все должны быть счастливыми?

– Конечно же, – отвечу я, – права человека священны, в том числе и его право быть несчастным, но сегодня моё нежелание быть счастливым уже не является лишь моим личным делом, – оно затрагивает интересы многих других людей, в известной мере – всего человечества. Сегодня мы просто обязаны быть счастливыми.

Почему?

Глава 2

Почему мы не имеем права быть несчастными

Итак, один из парадоксов, связанных с человеческим счастьем, заключается в том, что большинство из нас ежедневно многое делает для того, чтобы не быть счастливым, причём делает это совершенно добровольно. Трудно избавиться от впечатления, что на самом деле мы очень хотим быть несчастными. Но сегодня мы просто не имеем права быть несчастными. Почему?

Поэтесса Марина Цветаева когда-то написала: «Счастливому человеку жизнь должна – радоваться, поощрять его в этом редком даре. Потому что от счастливого – идёт счастье».

Настоящим поэтам свойственно усматривать в жизни то, что только через время будет открыто наукой. Прошло чуть не целое столетие, – и справедливость этой мысли Цветаевой была подтверждена выводами учёных. Они выяснили, что счастье распространяется среди людей, как благотворный вирус. Радость одного человека может распространяться дальше и способствовать счастью людей, отстоящих на несколько степеней от него. По данным исследования, проведенного учёными из Гарварда и Университета Калифорнии в Сан-Диего Николасом Кристакисом и Джеймсом Фоулером на основе опросов 5 тысяч человек и 50 тысяч их родных и знакомых, счастье является коллективным делом, и это ощущение во многом зависит от счастья друзей и даже счастья друзей друзей. «Так, если вы счастливы, вы увеличиваете шансы на счастье вашего близкого друга на 25 %, друга этого друга – на 10 %, и друга того друга – на 5,6 %», – констатируют исследователи.

Столетием раньше Цветаевой другой выдающийся поэт – высоко ценимый Пушкиным Евгений Баратынский – написал: «Богатство жизни – вера в счастье». Глубокая мысль, из которой следует, что, отказываясь верить в счастье, мы и себя лишаем этого богатства, и другим не помогаем стать богаче. Не потому ли и сегодня справедливы слова Эриха Фромма, написанные им всего три с половиной десятилетия назад в благополучных Соединённых Штатах Америки: «Мы представляем собой общество заведомо несчастных людей: одиноких, снедаемых тревогой и унынием, способных только к разрушению и постоянно ощущающих свою зависимость – людей, радующихся, если им удалось как-то убить время, которое они так усиленно стремятся сэкономить» (книга «Иметь или быть»)?

Мудрый политик Маргарет Тэтчер как-то заметила: «Нет общества – есть индивидуумы: мужчины, женщины и ещё семьи». Из этого следует: если не чувствуют себя счастливыми отдельные мужчины, женщины, семьи, то не может быть счастливым и всё общество. Но и это ещё не самое главное.

В 60-е годы XX века многим мыслящим людям становится ясно, что человечество в своём развитии идёт по пути, который очень скоро приведёт его к глобальной катастрофе. Для того, чтобы избежать её, нужно было, прежде всего, проанализировать в общемировом масштабе текущие экономические, экологические, социальные, политические, культурные процессы, причём проанализировать объективно, а не с точки зрения интересов отдельных транснациональных корпораций, государств или военных блоков. Из понимания важности этой задачи и родился Римский клуб. Созданный в 1970 году, он объединил крупнейших мировых экспертов. Каждый подготовленный ими доклад получал большой резонанс в мире, изучался и использовался надгосударственными организациями, начиная с ООН, правительствами, общественными организациями, учёными.

Уже авторы одного из первых докладов, Михайло Месарович и Эдвард Пестель, отмечали, что избежать катастрофы помогут коренные экономические и технологические изменения в глобальном масштабе, но они возможны только в том случае, если «в ценностях и установках человека произойдут фундаментальные изменения, что приведёт к созданию новой этики и нового отношения к природе». Замечу: уже тогда так думали многие.

Основателем и первым президентом Римского клуба был итальянский учёный и бизнесмен Аурелиу Печчеи – яркая личность с неординарной судьбой, мыслитель и подвижник. В 1977 году он написал книгу «Человеческие качества», в которой рассказал о себе, об истории создания Римского клуба, о своём понимании тех задач, которые стоят перед человечеством. Почему он дал книге именно такое название?

Прежде всего, Печчеи констатирует: «В мире никогда ещё не царил такой беспорядок, и никогда прежде не было такого количества различных опасностей для мира. Именно поэтому никогда прежде не было такого смятения в человеческой душе».

Что является главной причиной этого беспорядка? Печчеи отвечает: «…Нынешний глобальный кризис является прямым следствием неспособности человека подняться до уровня, соответствующего его новой могущественной роли в мире… Проблема в самом человеке, а не вне его, поэтому и возможное решение её связано с ним… Наиболее важным, от чего зависит судьба человечества, являются человеческие качества – и не только отдельных элитарных групп, а именно «средние» качества миллиардов жителей планеты».

Каково главное условие выхода из глобального кризиса? Печчеи пишет: «…если при сложившихся обстоятельствах не изменятся сами качества человека, то мы никогда не найдём никакого решения ни для одной из сложных проблем; если же нам удастся улучшиться, усовершенствоваться, перед нами откроется такое широкое поле возможностей решения гуманистических задач, о которых ранее мы не могли и помышлять».

Что нужно для этого? Основатель Римского клуба отвечает: «Если бы для решения этой задачи было необходимо немедленно менять человеческую натуру, положение было бы просто безнадёжным. Нужна не биологическая, а культурная эволюция, и, хотя процесс этот может оказаться длительным и сложным, осуществление его вполне в пределах наших возможностей».

Подведём итоги: какова логика Фромма, Печчеи, Месаровича, Пестеля и их многочисленных единомышленников?

Проблема глобального кризиса – это проблема внутри человека, а не вне его. Судьба человечества зависит от внутренних качеств человека. Для того, чтобы выжить, человек должен радикально изменить эти свои качества и одновременно изменить свои ценности и установки, свою этику и отношение к природе и миру, свой образ жизни.

С этим трудно не согласиться, вот только не утопия ли это? Возможно ли всё это осуществить? А если возможно, то как именно? С чего начинать? Попробуем в цепочке человеческих качеств, о которых пишет Аурелиу Печчеи, выделить то главное звено, за которое, как принято говорить, можно вытянуть всю цепь.

Думаю, вы согласитесь со мной в том, что среди всего перечисленного, которое мы должны изменить в себе, главным началом является мораль, нравственность. Именно наша нравственность в решающей мере определяет наши идеалы, ценности, поведение и через них – отношения с людьми, миром, природой, то есть почти всё то, что Печчеи называет «человеческими качествами».

Главные категории нравственности – это «добро» и «зло». Поэтому людей со всеми их многочисленными «человеческими качествами» мы делим, прежде всего, на добрых и злых. Наш основной инстинкт – инстинкт самосохранения – постоянно предупреждает нас: зло опасно, потому что агрессивно и разрушительно даже по отношению к его носителям. Глобальная катастрофа потому и стала возможной, что человек в своих отношениях с другими людьми, природой, миром далеко не всегда был добр.

Мы рождаемся добрыми, но потом не всегда руководствуемся исключительно добрыми соображениями, потому что ведь нужно быть «реалистом»; потому что в мире людей добро нередко воспринимается как слабость, наивность, глупость, простота; потому что другие могут злоупотребить нашей добротой; и т. д., и т. п. И эти опасения вполне можно понять. А когда мы не опасаемся быть добрыми?

Среди множества парадоксальных афоризмов Оскара Уайльда есть такой: «Когда мы счастливы, мы всегда добры, но когда мы добры, мы не всегда счастливы». Позднее мы ещё прокомментируем этот афоризм в его полном виде, но сейчас давайте остановимся на его первой части: «Когда мы счастливы, мы всегда добры». Это простая и очевидная истина. Вспомните моменты в своей жизни, когда вы были счастливы: вам тогда хотелось обнять весь мир, вам хотелось сделать что-нибудь хорошее всем, и при этом вы не испытывали никаких страхов и опасений.

Что из всего этого следует? Логику ситуации можно выразить словами Эриха Фромма из его книги «Иметь или быть» (1976): «Впервые в истории физическое выживание человеческого рода зависит от радикального изменения человеческого сердца». Продолжая мысль Фромма, я скажу: человеческое сердце должно стать добрым, а для этого оно должно стать счастливым. К катастрофе мир привели несчастные люди, спасти мир смогут только люди счастливые. Вот почему сегодня счастье – это не просто личное дело каждого из нас, сегодня быть счастливым – это наш долг перед жизнью, перед Богом, перед детьми и внуками, перед самими собой.

– Ну, хорошо, – скажете вы, – мы ведь, вообще-то, не слишком сопротивляемся: кто же против того, чтобы быть счастливым? Но ведь для этого же нужны соответствующие условия. Сегодня уже хорошо известно, каким стандартам должно отвечать качество нашей жизни, чтобы обеспечить человеку возможность быть счастливым. И постепенно общество, особенно в передовых странах, движется к этому идеалу. Однако ещё и теперь для его достижения нужно изменить очень многое: экономический базис, наше технологическое и управленческое мышление, систему социальных отношений. На всё это понадобится Бог знает сколько десятилетий, а жизнь-то проходит. Мы не можем ждать сотню-другую лет, пока создадутся условия, позволяющие нам стать счастливыми. Судя по научным прогнозам, у нас куда больше шансов дождаться глобальной катастрофы.

Это действительно так, и дело не только в недостатке времени. Опыт истории показывает: мы можем провести существенные преобразования, можем даже осуществить целую революцию, но многое ли она изменит в нашей жизни?

В октябре 1917 года в Российской империи произошла революция, которую так ждала интеллигенция. Через год, в 1918-м, цвет русской мысли – Сергей Булгаков, Семён Франк, Пётр Струве, Павел Новгородцев, Вячеслав Иванов и ряд других – издают книгу «Из глубины. Сборник статей о русской революции», в которой подводят первые итоги великого социального катаклизма. В одной из статей («Духи русской революции») выдающийся философ Николай Бердяев пишет: «Русские люди, желавшие революции и возлагавшие на неё великие надежды, верили, что чудовищные образы гоголевской России исчезнут, когда революционная гроза очистит нас от всякой скверны. В Хлестакове и Сквозник-Дмухановском, в Чичикове и Ноздрёве видели исключительно образы старой России, воспитанной самовластьем и крепостным правом. В этом было заблуждение революционного сознания, неспособного проникнуть в глубь жизни. В революции раскрылась всё та же старая, вечно-гоголевская Россия, нечеловеческая, полузвериная Россия харь и морд. В нестерпимой революционной пошлости есть вечно-гоголевское. Тщетны оказались надежды, что революция раскроет в России человеческий образ, что личность человеческая подымется во весь свой рост после того, как падёт самовластье. Слишком многое привыкли у нас относить на счёт самодержавия, всё зло и тьму нашей жизни хотели им объяснить. Но этим только сбрасывали с себя русские люди бремя ответственности и приучили себя к безответственности. Нет уже самодержавия, а русская тьма и русское зло остались. Тьма и зло заложены глубже, не в социальных оболочках народа, а в духовном его ядре. Нет уже старого самодержавия, а самовластье по-прежнему царит на Руси, по-прежнему нет уважения к человеку, к человеческому достоинству, к человеческим правам. Нет уже старого самодержавия, нет старого чиновничества, старой полиции, а взятка по-прежнему является устоем русской жизни, её основной конституцией. Взятка расцвела ещё больше, чем когда-либо».

Читая эти строки, забываешь, что они написаны 100 лет назад. Так ли сильно изменилась наша жизнь за эти сто лет? Разве сегодня всё это не актуально? Разве и после недавней революции начала 1990-х не произошло то же самое, причём далеко не только в одной России? Разве Украина в этом отношении выглядит намного лучше?

Мы считаем, что стоит только измениться экономическим обстоятельствам, стоит только прийти к власти нашей партии, стоит только стать президентом страны нашему избраннику, стоит только парламенту принять пару правильных законов – «и будет всем нам счастье». Но меняются экономические обстоятельства, меняются у руля власти партии и президенты, принимаются новые законы, а счастья всё нет. Не потому ли, что на самом деле не так уж много зависит в нашей жизни от экономического уклада, от президентов, партий и законов? Куда чаще наше счастье зависит, например, от одного взгляда любимой. Причём, как предупреждал выдающийся экономист Герберт Маркузе, «если у вас не всё хорошо идёт с вашей девушкой, это не обязательно вина капиталистического способа производства».

Известный французский писатель начала прошлого века Жюль Ренар заметил: «Если бы строили дом счастья, самую большую комнату пришлось бы отвести под зал ожидания». С этим трудно не согласиться. Мы привыкли ждать, пока изменятся экономические, социальные и прочие условия и как-то сами собой наступят хорошие времена – вот тогда-то станем счастливыми и мы. Но это большое заблуждение, которое было очевидно мудрым людям уже много веков назад. Полтора тысячелетия тому мудрый Августин сказал: «Плохие времена, тяжёлые времена – вот что люди не устают повторять, но давайте жить хорошо, и времена станут хорошими. Мы и есть времена. Каковы мы, таковы и времена».

Кто-нибудь сейчас скажет мне: «Ну, не так уж много от нас и зависит: экономический уклад, например, обладает своим характером, который мало зависит от нас. Капитализм, скажем, он и есть капитализм».

Сегодня мы в постсоветском мире уже не понаслышке знаем, каков он, капитализм: всевластие богатеев, в одночасье наживших состояния на разграблении национальных богатств; бесправие простых людей; цинизм власти; беззаконие; культ денег и т. д., и т. п. Но таков наш капитализм, таков же он ещё кое-где в Африке, кое-где в Латинской Америке. Когда-то капитализм был таким и в Европе. Но он уже давно совсем иной в Англии и Франции, Австрии и Финляндии, Японии и Австралии, США и Канаде.

И в связи с этим мне вспоминается, что в 1976 году, когда советская власть в СССР казалась незыблемой, известный американский журналист Джек Таннер сказал: «Ничто не могло бы больше дискредитировать капитализм, чем решение русских его испробовать». Это высказывание вошло в историю как «предсказание Таннера». Время убедительно подтвердило справедливость этого пророчества. Успешно дискредитировав социализм, мы взялись за строительство капитализма. Ныне уже нетрудно заметить, что русский капитализм (как и наш украинский) сильно отличается от европейского и далеко не в лучшую сторону. Но это мы его таким сделали. Перефразируя Августина, можно сказать: каковы мы, таков и наш капитализм.

– А может, такова наша «национальная карма»: всегда жить плохо? – спросит меня кто-нибудь из читателей. – Нет и быть не может никакой «национальной кармы», – отвечу я, – и лучше всего это подтверждается примерами наций, оказавшихся на какое-то время разделёнными: некогда немцы, как некогда китайцы, как некогда вьетнамцы, жили в двух разных государствах с разным общественным строем. Ныне так живут корейцы. Две половинки одного и того же народа, и две поразительно разные судьбы: каждая половина сделала свой выбор.

Так, может, и каждый из нас может сам сделать свой выбор? Может быть, наше счастье зависит не столько от внешних условий, сколько от нас самих? Так сразу поверить в это нелегко, но вот что примечательно: в разные времена мудрые люди с уверенностью отвечали на этот вопрос утвердительно. Приведу только несколько примеров.

• Будда: «Думать, что кто-то другой может сделать тебя счастливым или несчастным, – просто смешно».

• Сократ: «Кто хочет сдвинуть мир, пусть сдвинет себя!»

• Авраам Линкольн: «Большинство людей счастливы настолько, насколько они решили быть счастливыми».

• Жан-Жак Руссо: «Единственное искусство быть счастливым – сознавать, что счастье твоё в твоих руках».

• Лев Толстой: «Человек должен быть всегда счастливым, если счастье кончается, смотри, в чём ошибся».

• Мохандас (Махатма) Ганди: «Если желаешь, чтобы мир изменился, – стань этим изменением».

Лауреат Нобелевской премии, математик, логик и философ Бертран Рассел в книге с характерным названием «Покорение счастья», изданной в 1930 году, писал:

«Счастье, кроме редких случаев, – это не то, что просто падает вам на голову. И для мужчин и для женщин счастье должно быть скорее достижением, чем подарком богов, и в этом достижении усилия, как духовные, так и физические, должны играть большую роль».

Наконец, Далай-лама XIV:

«Если ты несчастен и находишься в состоянии внутреннего хаоса, не обвиняй мир, так как он – это только твоё отражение. То, чем являешься ты, это и есть мир. Вылечи себя, и мир выздоровеет».

Итак, мы сами должны и можем сделать себя счастливыми, какими бы ни были наши нынешние обстоятельства. Трудно ли это? Стоит зайти в любой книжный магазин и взглянуть на его полки, чтобы понять: сделать себя счастливым никак не труднее, чем научиться сносно готовить, ухаживать за деревьями или клеить обои, и уж наверняка легче, чем похудеть. В самой скромной книжной лавке вы найдёте пару брошюр на тему «Как стать счастливым». Там всё расписано.

Оказывается, начинать следует с того, чтобы захотеть стать таковым. Рик Фостер и Грэг Хикс в книге «9 шагов на пути к счастью» пишут: «Намерение – это активное желание и готовность быть счастливым. Это решение осознанно выбрать отношение и поведение, которое приведёт вас к счастью». Им вторит автор книги «Вы можете выбрать своё счастье» Том Стивенс: «Решите сделать счастье своей основной целью».

Убедив нас в возможности стать счастливым, авторы многочисленных пособий предлагают нам различные методики, с помощью которых желаемое станет действительным. Джон Хайдт, профессор Виргинского университета в Шарлоттсвилле, учит своих студентов так называемой позитивной психологии. Студенты должны стать счастливыми за один семестр (иначе, наверное, не видать им счастья на экзамене по позитивной психологии). Методы осчастливливания могут быть разными. В книге «Гипотеза счастья» Джон Хайдт пишет, что люди «могут решить быть более благодарными и менее обидчивыми. Они могут научиться определять негативные мысли для того, чтобы бороться с ними. Например, когда кто-то противоречит вам, в уме вы выстраиваете целый обвинительный процесс, направленный против этого человека, но это очень вредно для отношений. Таким образом, следует научиться затыкать своего внутреннего адвоката и перестать строить такие обвинения против людей».

Майкл Маккалоу и Роберт Эммонс в книге «Психология счастья» также акцентируют внимание на том, как негативно влияют обиды на наше здоровье, на необходимости уметь прощать их. Авторы подробно описывают, какие мыслительные операции нужно проделывать, чтобы облегчить себе процесс прощения.

Психолог из Пенсильванского университета Мартин Селигман в своей книге с непритязательным названием «Подлинное счастье» призывает делать ежедневно «упражнение благодарности», которое предусматривает перечисление некоторых вещей, вызывающих у нас благодарность. По его мнению, это упражнение отвлекает от горечи и отчаяния и усиливает ощущение радости.

По мнению ряда специалистов, очень полезно, например, по утрам постоять несколько минут у зеркала, улыбаясь себе, благодаря чему создаётся позитивная установка на весь день.

Я мог бы долго ещё цитировать такого рода издания, ибо, как писали в старину, «несть им числа». Стоит ли читать такие книги? На мой взгляд, стоит. В них можно обнаружить немало совсем не бесполезных советов касательно того, как лучше владеть своими эмоциями, как правильнее воспринимать неприятности, как эффективнее строить отношения с другими людьми и т. п. Следуя этим рекомендациям, мы можем сделать свою жизнь психологически более комфортной.

– И только? – спросите вы. – А как же счастье, обещаемое в каждом их заголовке? – А вот счастливыми они нас сделать не могут, – отвечу я. – И вот почему.

Давайте задумаемся: что делает невозможным наше счастье? – Несчастье, – сразу скажут многие из вас. – Это правильно только с точки зрения формальной логики, ведь «несчастье» – это антоним к слову «счастье». Но с точки зрения психологии это не так, ибо давно известно, что и в самых тяжёлых обстоятельствах человек может быть счастлив. Кроме того, очень многие из нас либо вовсе ещё не переживали несчастий, либо давно уже не сталкивались с ними, однако счастливыми они себя всё же не чувствуют, а многие даже явственно ощущают себя несчастными. Главная причина тому – наши страхи.

Прежде всего, именно страх лишает нас возможности быть счастливыми. Страхов у нас много: нас беспокоит наше финансовое состояние, наша работа, наша карьера, наши дети, наши родители, наше здоровье, ситуация в стране, политика правительства, угроза социальных потрясений и природных катаклизмов и многое другое. Самый главный из наших страхов – страх смерти. В молодости нам удаётся отмахиваться от него, с возрастом делать это всё труднее. Психологи единодушны в том, что мысль о смерти постоянно находится в нашем подсознании и определяет очень многое в наших переживаниях и поступках.

Со страхом смерти связаны и другие главные наши страхи и проблемы. О каком счастье в жизни можно говорить, если эта жизнь неминуемо должна закончиться смертью? Смерть лишает нашу жизнь не то что счастья, но даже элементарного смысла. Ощущение же бессмысленности жизни является, по мнению современной психиатрии, главной причиной человеческих неврозов.

Но есть ещё и третье главное проклятье человеческого существования – одиночество. С развитием цивилизации мы отделились от природы, с развитием культуры мы отделились от Бога, с развитием человеческой индивидуальности мы отделились друг от друга. Далеко не всегда спасает брак, ибо слишком часто любовь со временем уходит из него, а на её место возвращается одиночество, только теперь уже одиночество вдвоём. Далеко не всегда спасают дети, ибо вскоре выясняется, что, родные и любимые, они всё же другие люди, живущие собственной жизнью; они быстро вырастают и уходят от нас, оставляя нам ещё более острое чувство одиночества или, как называют это психотерапевты, синдром покинутого гнезда.

Но если я испытываю страх смерти, страдаю от одиночества и ощущения бессмысленности жизни, то как бы долго и лучезарно я ни улыбался себе утром в зеркале для создания позитивного настроя, счастливым я не стану. Книжки из серии «Как стать счастливым» не могут помочь нам преодолеть наши главные страхи, а значит, никак не могут научить нас быть счастливыми. Тут нужно нечто большее: нужно понять природу этих страхов; нужно понять, как соотносятся они с реальной логикой жизни; нужно понять, что питает эти страхи и что может помочь преодолеть их. Вот только может ли тут хоть что-нибудь помочь?

А если наша жизнь оказывается запертой в «бермудском треугольнике» между смертью, бессмысленностью и одиночеством, то можно ли вообще говорить о возможности счастья? Не является ли тогда человеческое счастье лишь «злобным обольстителем», как однажды назвал его Пушкин («О счастье! злобный обольститель»)? А если так, то о чём эта книга и зачем вам её читать?

Глава 3

Кто я, о чём эта книга и зачем вам её читать

Мы закончили предыдущую главу весьма драматичными вопросами: если наша жизнь оказывается запертой в «бермудском треугольнике» между смертью, бессмысленностью и одиночеством, то о каком вообще счастье можно говорить? И если в этом и заключается логика человеческой жизни, то убеждаться в этом, читая несколько сот страниц, как-то не хочется. Для чего тогда нужна эта книга, и зачем вам её читать? Чтобы ответить на эти вопросы, я должен немного рассказать о себе и о том, почему эта книга была написана.

Мне 67 лет. Украинец. По образованию я филолог-русист. Доктор филологических наук, профессор кафедры теории литературы и компаративистики, декан филологического факультета Одесского национального университета имени Ильи Мечникова. Женат первым браком. У меня двое совсем взрослых детей и внучка девятнадцати лет.

Американцы говорят, что профессор – это человек, который однажды случайно попал в университет и не смог из него выйти. Если так, то я – типичный профессор. Почти 50 лет тому я пришёл учиться в Одесский университет имени Ильи Мечникова и задержался здесь на всю жизнь. Лаборант, аспирант, ассистент и так далее. И я искренно благодарен судьбе за это. Во-первых, потому, что я работаю в прекрасном классическом университете среди талантливых, интеллигентных, интересных людей. Во-вторых, потому, что я занимаюсь делом по душе. А ещё потому, что эта работа заставляла меня много читать, что, впрочем, я и сам всегда любил. Известный аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес однажды сказал, что рай должен быть чем-то вроде библиотеки. Если так, то я познал немало блаженства уже в этой жизни, ибо немало времени провёл за библиотечным столом.

Как и всем моим коллегам-литературоведам, мне довелось читать самые разные художественные тексты, а также работы по филологии, истории, философии, эстетике, искусствоведению. При этом обе мои диссертации, монография, почти все статьи посвящены исключительно проблемам литературоведения. Как же угораздило меня стать автором книги, посвящённой совсем не литературоведческой проблематике?

Наверное, начать нужно с одного стихотворения Фёдора Тютчева. Полтора века назад, 8 декабря 1870 года, в Москве умирает Николай Тютчев – брат великого поэта. Через три дня, сразу после его похорон, Фёдор Иванович напишет стихотворение:

Брат, столько лет сопутствовавший мне,

И ты ушёл, куда мы все идём,

И я теперь на голой вышине

Стою один, – и пусто всё кругом.

И долго ли стоять тут одному?

День, год – другой – и пусто будет там,

Где я теперь, смотря в ночную тьму

И – что со мной, не сознавая сам…

<…>

Дни сочтены, утрат не перечесть,

Живая жизнь давно уж позади,

Передового нет, и я, как есть,

На роковой стою очереди.

Я со студенческих лет знаю это стихотворение. В молодые годы оно, конечно же, воспринималось мной только как факт биографии великого поэта. Но вот на смену молодости пришла зрелость, вот уже ушли из жизни мои родители, а потом и старший брат. И когда однажды, уже на этапе зрелости, мне случилось перечитать это давно знакомое стихотворение, я вдруг остро ощутил: теперь это обо мне, теперь уже не Тютчев, а я сам «на роковой стою очереди».

Наверное, едва ли не каждый человек – кто раньше, кто позднее – совершает для себя это открытие, которое поселяет в душе чувство тревоги. Мы стараемся не думать об этом, мы с ещё большим рвением отдаёмся работе, загружаем себя разными житейскими делами, начинаем активнее заботиться о своём здоровье, но это не очень помогает: со временем тревога всё чаще напоминает о себе и всё больше подчиняет тебя себе.

Всем памятно классическое латинское выражение «memento mori» – «помни о смерти». В 1996 году в городе Микулов в Чехии установили скульптуру работы современного мастера Ярослава Рона: человек стоит на четвереньках, а на спине у него – огромный человеческий череп. Скульптура называется «Memento».

© Adam Jones, распространение по лицензии CC BY-SA 3.0

https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Parable_with_Skull_-_Sculpture_by_Jaroslaw_Rona_-_Prague_Castle_-_Prague_-_Czech_Republic.jpg

Воплотивший идею художественный образ кажется мне вполне понятным: мысль о смерти тяжким грузом давит на нас, она ставит нас даже не на колени, а на четвереньки, уравнивая нас с животными, которые тоже смертны. Жить в таком положении трудно и унизительно. Не зря ведь известный философ Владимир Эрн столетием раньше сказал: «Смерть есть величайшее из всех возможных видов рабства».

Нечто подобное чувствовал теперь и я. Мысль о смерти мешала мне жить так, как я привык. Она стала занимать в моей внутренней жизни больше места, чем мне хотелось бы. В какой-то момент я понял, что пришло время принять этот вызов и чётко определить своё отношение к ней, а для этого мне нужно было попытаться понять, что она собой представляет. Решившись на это, я, по давней привычке учёного педанта, начал с «истории вопроса» и обратился к литературе по психологии, философии, эзотерике, медицине, истории культуры.

Скажу честно: поначалу мне приходилось заставлять себя заниматься этой проблемой. Я люблю жизнь, умею радоваться самым обычным её проявлениям. Как у всякого обыкновенного нормального человека, мысль о смерти вызывала у меня неприятие. Хотелось, как всегда, отмахнуться и просто не думать о ней. Но я убеждал себя доводами вроде того, что биолог ведь не может позволить себе сказать: не буду изучать лягушек, потому что они скользкие, холодные и противные. И я продолжал работу.

Чем больше я узнавал о смерти, тем яснее понимал, что с ней всё не так однозначно и – неужели? – не так беспросветно ужасно, как мне представлялось до сих пор. Зародившаяся смутная надежда придала мне энтузиазма. Теперь мне уже не нужно было принуждать себя заниматься этой проблемой.

Я не хотел обманывать себя утешительной ложью: мне нужна была правда о том, что такое смерть, какой бы эта правда ни была. Поэтому в своих поисках я стремился быть максимально объективным, а потому старался обратиться к самым разнообразным материалам. Я изучал представления о жизни и смерти, сформированные различными религиями. Я читал тексты, известные как «Египетская книга мёртвых» и «Тибетская книга мёртвых». Я изучал труды современных восточных учителей, смотрел записи их телевыступлений. Я выяснял, как понимали смерть великие философы – от Лао-цзы и Сократа до Тиллиха и Фромма. Я хотел понять, что думает об этом нынешняя физика. Я читал работы современных психологов и медиков по проблемам смерти и околосмертного опыта. Обширный научный материал по этой проблематике соединялся в моих представлениях с уже известным мне материалом биографической и художественной литературы. Чем больше я знакомился с этими разнообразными источниками, тем глубже и удивлённее убеждался в том, что они не столько противоречат, сколько дополняют и подтверждают один другой.

Поначалу меня это удивляло и настораживало: может ли это быть? не кажется ли это мне, дилетанту? не теряю ли я объективность? не подгоняю ли я факты под желаемые мне выводы? Однако вскоре выяснилось, что так обычно и происходит с теми, кто исследует проблему смерти. Приведу два примера. В 1927 году выдающийся психолог Карл Густав Юнг знакомится с английским переводом «Тибетской книги мёртвых», созданной больше тысячи лет назад. Она произвела на него очень глубокое впечатление. Как пишет переводчица этой книги на русский язык Ольга Туманова, Юнг «написал «Психологический комментарий» для её немецкого издания, в котором дал глубокий анализ содержания этой книги и показал, насколько глубоко проникли мудрецы Востока в тайны жизни и смерти и насколько выше их знание человеческой психики по сравнению с представлениями европейцев». И это пишет Юнг, весьма критично относившийся даже к учению великого Фрейда!

И второй пример. В 1992 году выходит в свет «Тибетская книга жизни и смерти», написанная Согьялом Ринпоче – одним из самых выдающихся тибетских учителей ХХ столетия. В 2012 году, когда она была издана на русском, эта книга вышла уже в 54 странах на 26 языках. В ней Согьял Ринпоче излагает знания о смерти, не только выработанные в Тибете много столетий тому, но и полученные современными европейскими и американскими психологами, психотерапевтами, врачами. Сегодня эта книга включена в программы многих медицинских университетов мира, она активно используется в самых разных странах во врачебной практике.

Такие примеры были очень важны для меня. Если и в представлениях столь глубоких мыслителей, как Карл Густав Юнг и Согьял Ринпоче, так органично может соединяться и дополнять одно другое знание, древнее и новейшее, восточное и западное, эзотерическое и экспериментальное, то дело, значит, не в моей субъективности.

Постепенно в ходе работы россыпь отдельных фактов неуклонно и всякий раз неожиданно для меня складывалась в целостную и всё более чётко прописанную картину. Неуклонно и неожиданно вместо безотрадного представления о смерти как полном крахе и разрушении жизни вырисовывалась исполненная смысла и логики картина бесконечной жизни, включающей в себя и смерть как один из своих этапов, пусть даже довольно драматичный. Для меня как человека, имеющего отношение к науке, особенно важно было то, что такое понимание жизни и смерти подтверждалось и результатами самых современных клинических и экспериментальных исследований.

Я должен был радоваться этому открытию, я хотел радоваться ему, но что-то мешало мне: меня не оставляли сомнения в том, что в чём-то я всё же ошибся, что где-то принял желаемое за действительное, слишком уж это представление о смерти отличалось от того, в котором я был воспитан. В какой-то момент мне стало ясно: для того, чтобы обоснованно и объективно определить свою точку зрения на проблему смерти и своё отношение к ней, я должен подробно изложить на бумаге все аргументы «за» и «против» привычного стереотипа, сформулировать отношение к нему современной науки и тогда уже принимать решение. И я начал писать что-то вроде эссе о природе смерти.

Пишущие люди знают: как бы долго ты ни работал над проблемой, не верь, начиная писать, что тебе уже всё ясно в ней и осталось только изложить это «всё» на бумаге. Каждый абзац заставляет тебя убедиться в том, что полной ясности ещё нет, а потому даётся с трудом, но благодаря этому труду каждый абзац делает твоё понимание чуть более ясным. В конце концов, твоё понимание природы смерти полностью проясняется во всей своей новизне и неожиданности. И когда ты ясно осознаёшь, что смерть – это органичная часть вечной жизни, тебе начинает открываться настоящая логика жизни, которую ты до сих пор не знал, да и вряд ли смог бы понять.

В свете этой логики многое в жизни начинает выглядеть иным, чем раньше, и ты начинаешь понимать то, чего не понимал и не мог бы понять раньше. Теперь я начал постигать, почему многие мудрые люди не боялись смерти, почему, по их мнению, взгляд именно сквозь призму смерти (memento mori) открывает настоящий смысл жизни, её истинную красоту, её подлинные ценности. Я понял, почему мудрые люди говорят, что смерти боится только тот, кто боится жизни. Много размышлявший об этом Лев Толстой заметил: «Вспоминать о смерти – значит жить без мысли о ней. О смерти нужно не вспоминать, а спокойно, радостно жить с сознанием её постоянного приближения».

Ещё не так давно эта фраза Толстого была мне совершенно непонятна. Теперь мне легко было понять её. Ещё недавно и сам я периодически вспоминал о смерти, и каждый раз эта мысль отравляла мне жизнь. Теперь же я жил, сознавая постепенное приближение смерти, но это не мешало мне жить спокойно и радостно, потому что я перестал бояться её. Избавиться от главного из человеческих страхов – это, как говорится, «дорогого стоит». Мне казалось, что я действительно поднялся с четверенек и снова, как в юности, когда смерти для нас ещё нет, стал homo erectus – человеком прямоходящим. Это была совсем иная жизнь.

Она стала совсем иной ещё и потому, что новое понимание природы жизни и смерти открыло для меня путь решения некоторых других важных проблем, прежде всего – проблем одиночества и смысла жизни. В итоге, благодаря новому знанию, моя жизнь вырвалась из сжимавших её оков смерти, одиночества и бессмыслицы. На собственном опыте я убедился в том, что роковой «бермудский треугольник» из трёх главных экзистенциальных страхов может быть преодолён, а если так, то теперь могут быть побеждены и другие страхи.

И я спросил себя: может, это и есть счастье? Достаточно ли нам освободиться от наших страхов, чтобы чувствовать себя счастливыми, или нужно что-то ещё? Весь мой опыт подсказывал, что отсутствие страхов – это главная предпосылка нашего счастья, это, так сказать, «контрольный пакет» счастья, но, видимо, ещё не всё счастье. Я чувствовал, что счастье уже совсем близко, осталось пройти совсем немного, но как найти дорогу к нему?

– А что тут искать? – удивится кто-то из читателей, как удивился когда-то мой собственный внутренний голос. – Можно подумать, что мы совсем не догадываемся о том, что такое счастье. Да спросИте вы подряд людей на улице, и они в один голос скажут вам: счастье – это деньги, это удовольствия, это успех, это любовь, это дети, это здоровье, это свобода. А уж если у тебя есть всё это вместе, то тут вообще никаких сомнений быть не может – ты достиг полного счастья. И разве это не так, а?

Ещё недавно я и сам так думал, но чуть приоткрывшаяся мне в размышлениях о наших главных страхах логика жизни подсказывала: нет, это не так. Ответьте мне, пожалуйста, г-н читатель, на простой вопрос: чего из всех перечисленных условий счастья не хватало, скажем, блестящей певице Уитни Хьюстон, смерть которой в недалёком прошлом потрясла миллионы людей? Красивая, ещё совсем молодая, талантливая, успешная, уже заработавшая кучу денег, собравшая больше всех в мире музыкальных наград и премий, исполнительница самого популярного сингла в истории музыки и т. д., и т. п. У неё было всё, что нужно для счастья, не правда ли? А теперь скажите: почему такой редкостно счастливый по всем вашим меркам человек должен был умереть в 48 лет от давнего пристрастия к алкоголю и наркотикам? И ведь она не исключение: я мог бы привести ещё много подобных примеров.

Выходит, что деньги, удовольствия, любовь, свобода, успех, здоровье – это ещё не счастье? А что тогда такое «счастье»? И разве оно возможно без всего этого? Такое даже представить трудно, правда?

Стало ясно, что нужно снова отправляться на поиски – теперь уже на поиски дороги к счастью. Как и в поисках, связанных с главными страхами, вся надежда была на людей, которые уже нашли для себя эту дорогу. Я понимал, что несомненно были и есть такие люди, которые для себя решили эту проблему и решили так, что их ответ совпал с ответом в конце учебника логики жизни. Их мнения должны были помочь и мне в моих поисках.

И снова – теперь уже в поисках счастья – я погрузился в «историю вопроса», то есть в разнообразные источники, относящиеся к самым разным временам и культурам. И вновь меня удивило сходство мнений, высказанных в них, сейчас даже ещё большее, чем тогда, когда я изучал проблему смерти. Читая в той или иной книге о тех или иных вещах, связанных со счастьем, я часто думал: эту мысль я уже встречал, причём не один раз, у других людей. Всё яснее становилось мне, что Будда и Моисей, Конфуций и Сократ, Гомер и Сенека, Христос и Мухаммед, Августин и Франциск, Данте и Ду Фу, Шекспир и Басё, Пушкин и Шевченко, Шопенгауэр и Бертран Рассел, Герман Гессе и Халил Джебран и ещё очень многие из тех, кого называют «цветом человечества», оказывается, весьма схоже представляли себе человеческое счастье и видели пути его достижения.

Я открыл это для себя лишь сейчас, но вообще-то известно это было уже давно. Уже после того, как была написана эта глава, мне встретилось в книге Эриха Фромма «Здоровое общество» такое высказывание: «Эхнатон, Моисей, Конфуций, Лао-цзы, Будда, Исайя, Сократ, Иисус утверждали одни и те же нормы человеческой жизни лишь с небольшими, незначительными различиями». А ещё в ХVIII веке английский философ Энтони Шефтсбери считал истину жизни достоянием не одних только великих людей: «Все разумные люди исповедуют одну религию. Правда, они не говорят, какую именно». Говоря о религии, известный мыслитель века Просвещения имел в виду, конечно же, не веру в Бога, а мировоззрение в целом. Так вот: что касается, так сказать, «религии счастья», – она действительно оказывалась единой для очень многих мудрых людей самых разных стран и эпох. И объясняется это тем, что все эти люди поняли логику жизни, а она едина и мало зависит от реалий конкретного исторического времени и географического пространства. Это не какое-то мистическое и непостижимое знание – оно вполне рационально, изложено в тысячах книг и постигается не труднее, чем органическая химия или английская грамматика. Когда-нибудь это знание будут учить постигать в школах и университетах.

Я шёл тем же путём поисков, каким шёл, когда меня интересовала проблема смерти, но теперь уже я сразу оформлял свои поиски в виде текста, который можно перечитывать, обдумывать, делать более понятным и убедительным для себя. И снова работа над каждым абзацем помогала яснее понять логику ситуации, а каждая глава открывала новый поворот на пути поисков. Я не писал книгу по заранее составленному плану – я описывал ход своих поисков. Сама книга была этим поиском.

Я пришёл к убеждению, что изучение опыта множества мудрых людей, в своё время познавших логику жизни, позволяет и каждому из нас открыть её для себя. Когда я смог самому себе вразумительно объяснить то, что раньше было для меня непонятно, когда я перестал бояться, когда я избавился от иллюзий, когда я благодаря этому смог установить гармоничные отношения с самим собой, с другими людьми, с миром, – моя жизнь стала другой. Конечно, я не стал Просветлённым, как Гаутама Будда, ведь такое просветление едва ли возможно для человека, который живёт не в лесу под деревом Бодхи, а в большом городе, и занят не одной лишь медитацией, а должен ходить на работу, решать различные производственные и житейские вопросы. Я не стал просветлённым, но жизнь моя стала неизмеримо светлее, чем прежде. Думаю, у меня есть достаточно оснований считать её счастливой.

– Ясно, – скажет догадливый читатель, – профессор хочет предложить нам курс лекций о том, как великие люди в разные времена представляли себе логику жизни и счастье, и агитировать за то, чтобы и мы понимали их точно так же. Но ведь Сократ и Шекспир жили в незапамятные времена, когда жизнь была совсем иной, когда и счастье представляли себе совсем иначе, – что они могут дать нам для понимания современной жизни и нашего сегодняшнего счастья? Впрочем, даже и те, кто жил недавно, – это всё же совсем другие люди, не такие, как я. Так неужели же их счастье может подойти лично мне и каждому из нас?

– Мне понятны эти сомнения, – отвечу я. – Большинство из нас – шовинисты от истории. В глубине души мы убеждены в том, что все жившие до нас – неудачники уже потому, что они не знали Интернета и мобильных телефонов. Им просто не повезло, и потому мы смотрим на них если даже и с уважением, то всё же немного свысока, как столичный житель на родственников из деревни. Но чем больше узнаёшь о жизни в прежние эпохи, тем больше понимаешь, что люди тогда по сути своей мало чем отличались от нас, они жили теми же проблемами, которыми живём сегодня мы: они страдали от любви и от безденежья, жаловались на бездарную власть и непутёвую молодёжь, искали счастье и смысл жизни. Я читаю книги, написанные очень давно, и часто встречаю там людей, знакомых мне по сегодняшней жизни. Разве быстро разбогатевший вчерашний раб Трималхион, красочно описанный в «Сатириконе» Петронием Арбитром, – не живой портрет современного «нового русского» или «нового украинца»? А ведь «Сатирикон» написан двадцать веков тому назад. Другой пример: поэт с тревогой думает о том, как бы

…убрать

Чиновников с дороги,

Грабящих

Измученный народ.

Эти строки вполне могли быть написаны сегодня и у нас. Но они написаны в VIII веке великим китайским поэтом Ду Фу.

Больше того, люди прежних эпох были не просто такими же, как мы, – они нередко были совершеннее нас. Мы не можем объяснить сегодня, как люди в очень далёком прошлом создавали египетские пирамиды и Стоунхендж, города инков и скульптуры на острове Пасхи. Мы не можем объяснить, как они могли уже тогда получить такие знания о строении мироздания, о жизни и смерти, которые мы сегодня по крупицам открываем с помощью самой сложной новейшей техники. И дело не только в знаниях и технологиях.

Вот, например, в средневековой Японии мы видим такую утончённость вкусов, такое умение ценить прекрасное и в природе, и в нравах людей, и в предметном окружении, что кажется, мы и сегодня не достигли ещё такой утончённости, а точнее – такого умения видеть красоту мира, ценить её и искренно радоваться ей. Наместник отдалённой от столицы провинции сообщает императору о том, что в первой декаде октября в его местности очень красивые закаты. И весь императорский двор отправляется туда: через труднопроходимые леса и горы, опасаясь диких зверей и разбойников, претерпевая непогоду и холод, подолгу испытывая неудобства кочевой жизни, – только для того, чтобы несколько вечеров полюбоваться красивыми закатами, а потом отправиться в нелёгкий обратный путь. И это в Х веке! Способны ли мы сегодня на такое?

Прогресс цивилизации, делающей нашу жизнь всё более удобной, часто рождает в нас иллюзию о том, что вся жизнь – это сплошной прогресс. Но ещё остроумец Станислав Ежи Лец советовал: «Когда кричат «Да здравствует прогресс!» – всегда спрашивай: «Прогресс чего?». Когда речь идёт о духовных ценностях, о культуре, понятием «прогресс» нужно пользоваться с особой осторожностью.

В 1922 году поэт Осип Мандельштам пишет статью «О природе слова», в которой рассматривает проблему прогресса в литературе. Позиция поэта ясна и недвусмысленна: «Теория прогресса в литературе – самый грубый, самый отвратительный вид школьного невежества. Литературные формы сменяются, одни формы уступают место другим. Но каждая смена, каждое приобретение сопровождается утратой, потерей… Где у автора «Войны и мира» прозрачность формы… «Детства и отрочества»? Автор «Бориса Годунова», если бы и хотел, не мог повторить лицейских стихов, совершенно так же, как теперь никто не напишет державинской оды. А кому, что больше нравится – дело другое. Подобно тому, как существуют две геометрии – Эвклида и Лобачевского, возможны две истории литературы: одна, говорящая только о приобретениях, другая – только об утратах, и обе будут говорить об одном и том же». Сказанное о литературе в полной мере приложимо ко всей культуре. И её история – это история одновременно как обретений, так и потерь. И потому сегодня мы – при всей своей «продвинутости» – не знаем и не понимаем многого из того, что знали и понимали люди много веков тому назад.

Мы сегодня живём комфортнее, чем наши дедушки и бабушки, но лучше ли мы понимаем жизнь, чем они? Едва ли. Уже в ХХ веке выдающийся философ Лев Шестов писал об этом без тени сомнения: «В последних вопросах бытия мы нисколько не ближе к истине, чем самые отдалённые предки наши. Это всем известно» («Апофеоз беспочвенности», 1919). А если так, то к их мнениям стоит прислушаться, тем более, что это мнения людей неординарных, по-настоящему мудрых.

При этом я подчёркиваю: прислушаться, а не послушно присоединиться. Прав был догадливый читатель: нет и не может быть никакой «общей теории счастья», а потому я не смогу прочитать вам курс лекций по этой теории, даже если бы мог и хотел этого. Европейский человек вот уже два столетия отчётливо осознаёт себя индивидуальностью, то есть созданием уникальным, неповторимым, непохожим на других. «Не сравнивай: живущий несравним», – написал поэт Осип Мандельштам. И как неповторимы наши внешность, характер, судьба, – так же неповторимо и счастье каждого из нас. А значит, просто «списать» его у кого-нибудь из мудрецов прошлого, как мы списывали когда-то на уроке контрольную у соседа-отличника, невозможно.

И это тоже давно известно. Тот же Лев Шестов писал: «Люди обращаются к философам за общими принципами. И так как философы тоже люди и сообразуют своё производство с потребностями рынка, то они большей частью и занимаются изготовлением общих правил. Меж тем является вопрос: какой толк в общих правилах? Почти одновременно с вопросом приходит и ответ: никакого. Природа повелительно требует от каждого из нас индивидуального творчества. Люди не хотят этого понять и всё ждут от философии последних истин, которых не было, нет и никогда не будет. Истин столько, сколько людей на свете. Да почему бы, в самом деле, каждому взрослому человеку не быть творцом, не жить на свой страх и не иметь собственного опыта? Детей, подростков, даже юношей можно водить на помочах, учить. Но совершеннолетних, ищущих указки, следует всячески клеймить и порицать. В них говорит лень и трусость. Они боятся попробовать и потому вечно ходят за советами к мудрецам. Мудрецы же без колебания берут на себя ответственность за жизнь других. Они выдумывают общие правила, как будто им в самом деле доступны источники познания, закрытые для обыкновенных смертных. Пустое!.. Горе тому, кто вздумал бы строить свою жизнь по Шопенгауэру, Гегелю, Толстому, Шиллеру или Достоевскому! Их можно и даже должно читать – но жить надо своим умом… Значит, выхода нет! Хочет человек или не хочет, рано или поздно придётся ему признать непригодность всякого рода шаблонов и начать творить самому» («Апофеоз беспочвенности»).

Прошло сто лет, и нынешний русский философ Валерий Губин в своей глубокой работе «Жизнь как метафора бытия» (2003) пишет о том же: «Нет никаких истин вообще, есть истина, добытая живым человеком в его личном опыте. И только в этом случае она будет истиной, а не абстрактной научной или философской идеей. Найти истину в мёртвом и неподвижном мире, в котором только и умеет властвовать рационализм, невозможно. Истина сделана не из того материала, из которого формируются идеи. Она живая, у неё есть свои требования и вкусы, она больше всего боится того, что на нашем языке называется воплощением, – боится так, как всё живое боится смерти. Оттого её может увидеть только тот, кто ищет её для себя, а не для других».

Никто за вас самих не найдёт для вас ваше счастье. Только вы сами можете это сделать. – А можем ли? – спросит кто-нибудь из читателей. – Можем, – уверенно отвечу я вслед за очень многими людьми. Мы должны быть счастливы, и мы можем быть счастливы. И первое, чего я хочу добиться этой книгой, – это защитить идею счастья от ленивых нытиков, от трусливых циников, а также от лукавых спекулянтов, зарабатывающих на нашем неумении быть счастливыми без помощи других.

Мы можем найти счастье, потому что это удалось уже очень многим людям, жившим в самые разные времена и в самых разных странах, великим и самым обыкновенным, всемирно знаменитым и совсем безвестным. Можем, потому что и сегодня это удаётся очень многим людям.

Это не очень просто, ибо путём поисков нужно пройти самому. Но это не безнадёжно трудно, потому что этим путём прошли уже многие люди, и их мнения станут для нас ориентирами, которые помогут нам дойти до цели. Поэтому вторая моя задача – познакомить вас с этими мнениями. Я сознательно перенасытил эту книгу цитатами: мне хотелось, чтобы вы ознакомились с опытом не одного только мало кому известного и мало кому интересного человека, а с мнениями многих выдающихся людей, к которым стоит прислушаться. Каждое из них может стать личным мнением кого-то из вас, а может и не стать, – всё зависит от вас самих: если чужая истина соответствует вашему личному опыту, если при знакомстве с ней вас пронизывает ощущение «да, со мной это тоже было! и у меня это было именно так!», «господи, до чего же это верно!», – значит, теперь эта чужая истина стала вашей собственной истиной. Но, так или иначе, эта книжка поможет вам в ваших собственных поисках, если, конечно, вы ищете в жизни что-нибудь, кроме еды, денег и развлечений.

Глава 4

Богатство и счастье: привычные стереотипы в зеркале социологии и психологии

Как известно, ничто не вечно под Луной: всё со временем ветшает, разрушается, исчезает. Если что-то и может претендовать на сверхпрочность, так это человеческие стереотипы – давно сложившиеся устойчивые представления. Многие психологи считают, что разрушить стереотип вообще невозможно, можно только выстроить другой рядом с ним.

И впрямь трудно всё-таки отказаться от того, во что верил много лет, во что верит большинство окружающих. И потому трудно понять, зачем нам рыться в старых и новых книгах, если каждый из нас и без того прекрасно знает, что ему нужно для счастья. Мы ведь не просто знаем это – мы уже давно каждый день с утра до вечера только тем и занимаемся, что добиваемся счастья. Мы работаем, чтобы стать богаче, чтобы удовлетворить нужды семьи, чтобы продвинуться по служебной лестнице, чтобы достичь успеха; мы стремимся дать хорошее образование своим детям, мы участвуем в делах общества, мы даже стараемся вести здоровый образ жизни, чтобы жить долго и не болея. И так живут все нормальные люди, потому что все нормальные люди знают, что нам нужно для счастья. Разве не так?

Всё так, всё логично, вот только счастье, как и многое другое в нашей жизни, – вещь во многом парадоксальная. Парадокс – это мнение, расходящееся с общепринятым, противоречащее обыденному здравому смыслу, но не противоречащее логике. В чём же парадоксальность нашего счастья?

Всем известно, что счастье – это богатство, власть, успех, любовь, дети, свобода, знания, здоровье. Мы всё делаем для того, чтобы добиться этих замечательных вещей. И нередко нам это удаётся. Но парадокс в том, что то, чего мы так долго добивались, часто не только не приносит нам счастья, но даже становится причиной наших несчастий. Вспомним судьбу Уитни Хьюстон, о которой я вспоминал в конце прошлой главы.

– Так что же тогда – отказаться от всего этого? Согласиться с тем, что лучше – наоборот – быть бедным, ничтожным, зависимым, необразованным и больным? – раздражённо спросит меня читатель. – Нет, конечно же, – отвечу я, – ведь богатство, как и успех, любовь, знание и всё прочее, далеко не всегда оказывают на судьбу человека пагубное влияние. Некоторым они вовсе не мешают и даже помогают быть счастливыми.

Мне, например, кажется, что биография Уитни Хьюстон во многом удивительно схожа с биографией другой выдающейся американской певицы – Тины Тёрнер. Они поднимались к успеху по одним и тем же ступеням, но судьба заметно меньше благоволила «Крошке Энн», как в начале своего творческого пути звалась Энн Мэй Баллок, ныне известная всему миру под сценическим псевдонимом «Тина Тёрнер». Юной Уитни Хьюстон, у которой уже крёстной матерью была легенда американского соула – Арета Франклин, гораздо легче было войти в мир шоу-бизнеса. Сегодня, после смерти Уитни, все её несчастья обычно связывают с неудачным браком, длившимся 15 лет. Но ведь и Тине Тёрнер довелось пережить неудачный брак, длившийся 16 лет. Обе певицы страдали от мужей, пристрастившихся к наркотикам. Но всё же Уитни рассталась со своим куда более благополучно, чем Тина, которой пришлось буквально бежать от него с 36 центами в кармане, несколько месяцев скрываться от бывшего мужа у разных друзей, а потом ещё долго выплачивать долги за несостоявшийся из-за её побега концертный тур. Несмотря на всё это куда более удачливая Уитни алкоголем и наркотиками убивает себя в 48 лет, а значительно менее везучая Тина, снова начав всё почти с нуля, добивается многомиллионного состояния и всемирной славы. На восьмом десятке лет она выглядит гораздо моложе своего возраста, на сцене Тёрнер поражает своей энергией и пластичностью. В 73 года Тина Тёрнер выходит замуж за человека, которого давно любит и с которым собирается жить долго и счастливо в их швейцарском доме.

Такие похожие биографии – и такие разные судьбы. Обе обладали талантом, красотой, артистичностью, трудолюбием. Обе добились денег, славы, признания, любви. Но одну это погубило, а другую сделало счастливой.

Значит, богатство, успех, любовь ещё не гарантируют нам счастье, а потому добиться их – ещё не главное. В каждом книжном магазине вы найдёте книжки, рассказывающие о том, как стать богатым. Но проблема заключается в том, что можно всю жизнь добиваться богатства, наконец, даже добиться его, а потом понять, что богатым-то ты стал, а вот счастливым – нет. Это одна из тех ситуаций, суть которых известный американский мифолог Джозеф Кэмпбелл образно обозначил так: добраться до вершины лестницы и обнаружить, что она стоит не у той стены. И это вовсе не тайна – это известно людям с незапамятных времён. В ХVIII веке французский философ Поль Анри Гольбах сформулировал этот секрет Полишинеля с афористической точностью: «Недостаточно быть богатым, чтобы быть счастливым, надо ещё уметь пользоваться богатством». Но это дано далеко не всем.

Богатые европейцы в поисках счастья нередко отправляются на Восток. Обращаясь к приехавшим в его ашрам неподалёку от Бомбея, Ошо Раджниш полвека назад сказал: «Если бы не ваши деньги, вас бы здесь не было. И вы пришли именно потому, что устали от своих денег. Вам надоел успех. Вы здесь потому, что разочаровались в жизни. Нищий сюда не придёт, он всё ещё на что-то надеется» (книга «Автобиография духовно неправильного мистика»).

Но если одно и то же богатство может сделать нас несчастными, а может сделать и счастливыми, значит, дело не в самом по себе богатстве, а в нас самих. Видимо, очень часто мы делаем что-то не так, как нужно было бы, если даже такие хорошие вещи не помогают нам стать счастливыми. Но что именно мы делаем не так? И как же достичь того, чтобы всё, с чем мы привычно связываем счастье – богатство и власть, успех и любовь, дети и общественная деятельность, знания и здоровье – действительно приносило бы нам счастье?

Для этого мы, прежде всего, должны понять, что же представляет собой каждая из этих таких привлекательных вещей, какие ресурсы счастья и несчастья она в себе скрывает, почему обретение их так часто оборачивается для нас разочарованием. Мы должны понять, как связаны эти вещи с главными страхами нашего бытия – страхами бессмысленности жизни, одиночества и смерти. Мы должны понять, как освободить нашу жизнь от этих страхов. Наконец, нам нужно понять, как пользоваться этими вещами в жизни, уже свободной от страхов.

Вот об этом я и буду говорить в данной книге. Это будет вовсе не курс лекций, уже потому, что вам нужны не философия и психология в систематическом изложении, а решения ваших конкретных жизненных проблем. Я не собираюсь ни проповедовать, ни поучать – для этого у меня нет ни права, ни желания. Я хочу поделиться с вами тем, что в своих поисках нашёл для себя. Я хочу познакомить вас с тем, что думали о счастье и о вещах, имеющих к нему отношение, разные люди в разные времена, познакомить вас с их опытом решения тех жизненных проблем, которые приходится решать каждому из нас. С чем-то вы согласитесь, с чем-то – нет. Важнее то, что, знакомясь с чужим опытом, вы сможете осознать и переосмыслить свой собственный опыт, а это поможет вам найти свои ответы на вечные вопросы бытия и, надеюсь, сделать свою жизнь счастливой.

С чего начнём? Конечно же, с разговора о богатстве, потому что для подавляющего большинства из нас счастливый человек – это, прежде всего, богатый человек. Так повелось исстари. Народная мудрость гласит: «Кто запаслив, тот и счастлив». Как выяснили учёные, для народного сознания даже если счастье и не сводится к одному только богатству, то вовсе без богатства оно совершенно невозможно. Богатство – это для нас, прежде всего, деньги.

Что именно делают для нас деньги? Почему именно с ними искони ассоциируется человеческое счастье? Попробуем выделить самое главное.

• Деньги исполняют наши желания, доставляя нам разнообразные удовольствия, а ведь именно в этом для многих заключается счастье.

• Деньги позволяют нам лучше питаться, меньше работать, больше и интереснее отдыхать, качественнее лечиться, а значит сделать свою жизнь более комфортной, приятной, здоровой, безопасной и долгой.

• Деньги дают нам ощущение того, что почти всё в самых разных сферах нашей жизни находится под нашим контролем. Эта уверенность особенно важна для нас, когда речь идёт о проблемах, связанных с нашей работой. Как не раз отмечали экономисты и психологи, владение ресурсами, важнейшим из которых являются деньги, помогает решить практически любую проблему в бизнесе, что избавляет нашу деятельность от многих стрессовых ситуаций.

• Деньги позволяют нам обеспечить настоящее и будущее своих детей и внуков, что для большинства из нас жизненно важно.

• Деньги позволяют нам меньше зависеть от переменчивых житейских обстоятельств и от не менее переменчивых отношений с другими людьми, даря нам столь дорогие для каждого человека независимость и свободу от них.

• Деньги, как и покупаемые на них дома, машины, драгоценности, дорогая одежда, символизируют успех и высокий социальный статус. О богатых говорят, им завидуют, им пытаются подражать. А слава – это же так приятно!

Нет смысла продолжать этот ряд менее важными достоинствами богатства, так как суть дела и без того уже совершенно очевидна: счастья без богатства быть не может.

Однако именно с давно привычными очевидностями стоит быть особенно осторожными. Так, любая энциклопедия человеческих заблуждений напомнит вам, что римские цифры выдумали не римляне, а греки, а арабские – не арабы, а индийцы; что Британская энциклопедия издаётся в США; что венский вальс начали танцевать в Берлине; что Волга впадает не в Каспийское море, а в Каму; что родина тюльпанов – не Голландия, а Турция; что молния может много раз ударять в одно и то же место; что настоящие панамы делают в Эквадоре; что чёрные ящики в самолётах обычно оранжевого или голубого цвета. Вот и с богатством всё совсем не так очевидно.

Начнём с удовольствий. Ещё полвека назад Эрих Фромм в книге «Здоровое общество» писал, что в развитых странах они доступны уже для большей части людей. При этом получение удовольствия состоит главным образом в удовлетворении от потребления и «поглощения». Предметы потребления, достопримечательности, продукты питания, напитки, сигареты, люди, лекции, книги, фильмы – всё потребляется, всё «заглатывается». Мир – это один огромный объект наших желаний, большущее яблоко, большая грудь; а мы – грудные дети, находящиеся в вечном ожидании, исполненные надежды – и неизменно разочаровывающиеся.

О том же говорит известный писатель Олдос Хаксли: «Как раз те, чья жизнь проходит в погоне за наслаждениями, не только не спасаются от скуки, а острее других страдают от неё». И с этим трудно не согласиться. Скука издавна была бичом жизни высшего света в Париже и Петербурге, Филадельфии и Окленде. Убийственный сплин придумали не нищие обитатели лондонского Ист-Энда, а блестящие аристократы Вест-Энда и Сохо. Почему же получение удовольствий и наслаждений так неизбежно оборачивается разочарованием и скукой?

Главной причиной является то, что удовольствия и наслаждения имеют чувственную природу, а нашим чувствам, как давно известно, быстро приедается всё знакомое, и каждый день для них – это поиск чего-то новенького. Если же этого новенького нет (а оно не может появляться ежедневно), – нас начинают одолевать скука и разочарование.

Сколько бы наша изобретательная цивилизация ни придумывала этого новенького, ей всё равно не поспеть за человеческой жаждой всё более новых и всё более острых ощущений. Уже Эрих Фромм констатировал, что жизнь в индустриальных странах дала отрицательный ответ на вопрос о том, может ли достижение наслаждения быть удовлетворительным ответом на проблему человеческого существования.

Впрочем, поэты знали об этом гораздо раньше. Евгений Баратынский в 1821 году в стихотворном послании к одному из своих друзей заключил:

Не упоения, а счастья

Искать для сердца должно нам.

Значит, счастье обладания богатством нужно искать не в удовольствиях. Но в чём?

Перечисляя то, что дают нам деньги, мы говорили не только об удовольствиях, но и о хорошем питании, неизнурительной работе, регулярном отдыхе, качественном лечении и некоторых других вещах, которые – все вместе – определяют качество нашей жизни. А от качества жизни, как известно, во многом зависит то, ощущаем ли мы себя счастливыми. Как же на самом деле связаны богатство и качество жизни, удовлетворённость жизнью, само наше счастье?

Сегодня эти вопросы уже основательно изучены социологами и психологами, и мне есть, на кого сослаться. Но не пугайтесь: помня о том, что я выступаю не на защите диссертации, я позволю себе опереться здесь, как на главный источник, лишь на одну работу – книгу профессора Оксфордского университета Майкла Аргайла «Психология счастья» (в оригинале 2-м изданием она напечатана в 2001 году). Книга эта хороша не только широтой своей проблематики и высоким авторитетом её создателя, но и тем, что в ней представлены также и мнения целого ряда других известных учёных.

Мы нередко видим на экране телевизора сцены массовых забастовок и организованных профсоюзами демонстраций и потому часто думаем, что деньги – важнейшая проблема нашего социального бытия. Но это убеждение, как оказалось, не подтверждается исследованиями учёных. Так, А. Кэмпбелл и его соавторы в работе «Качество американской жизни» показали, что среди 12 возможных источников удовлетворённости жизнью финансовое положение занимает 11-е, предпоследнее место. Л. Кинг и К. Напа пришли к выводу, что важность таких элементов благополучной жизни, как счастье и смысл, рассматриваются опрошенными ими людьми соответственно в 5 и 6 раз выше, чем деньги.

Опираясь на многочисленные исследования, Майкл Аргайл делает вывод: одни из этих работ показали, что наше счастье очень слабо зависит от уровня нашего дохода, тогда как другие вообще выявили отсутствие такой зависимости.

Неужели же нам безразлично, сколько мы зарабатываем, и мы не хотели бы завтра зарабатывать больше, чем сегодня? Конечно же, нет, но это вовсе не означает, что наша удовлетворённость жизнью прямо пропорциональна нашей заработной плате.

Исследования учёных показывают: когда в ряде государств отмечался заметный объективный рост благосостояния, там практически не наблюдалось никакого повышения субъективного благополучия. Так, во многих странах после Второй мировой войны благосостояние и средние доходы росли весьма динамично. В США они возросли по сравнению с довоенным периодом в 4 раза, а в Японии – ещё больше. При этом ни в одной из стран не выявлено практически никакого роста удовлетворённости. Д. Бленчфлауэр и Э. Освальд, опираясь на данные различных исследований, установили, что в США ощущение счастья несколько усилилось, особенно среди людей младше 30 лет. Если в 1972 году 16 % молодых американцев считали себя «не слишком счастливыми», то в 1990-м таких было лишь 9 %. «Очень счастливыми» в 1972 году называли себя 30 % молодых американцев, в 1990-м – уже 33 %. Сходные результаты были получены и в Европе: в 12 из 13 стран отмечено небольшое увеличение числа людей, ощущающих себя счастливыми, особенно среди молодёжи. Исключение составила Великобритания. Однако, резюмирует Майкл Аргайл, все авторы сходятся на том, что уровень счастья возрос крайне незначительно, причём практически не изменилась и его зависимость от изменений дохода.

В ходе исследований была выявлена закономерность: влияние дохода на счастье значительно сильнее в нижней части шкалы доходов. Проще говоря, чем беднее человек, тем важнее для него деньги, тем сильнее его доход определяет его счастье. Это характерно как для бедных людей, так и для бедных стран. Исследователи объясняют это тем, что деньги здесь тратятся главным образом на пищу, жилье и удовлетворение других потребностей в самом необходимом. Когда же фундаментальные потребности уже удовлетворены, роль денег становится менее незначительной. Так, Р. Венховен и ряд других учёных выдвинули идею о том, что деньги увеличивают степень счастья тогда, когда способствуют удовлетворению базовых потребностей – в еде, крове, одежде, безопасности.

Согласно же концепции Абрахама Маслоу, после того, как удовлетворены потребности низших уровней (сначала физиологические, а затем потребность в безопасности), большее значение приобретают потребности высшего порядка – в социальном одобрении, самоуважении и, наконец, самореализации. Таким образом, по мнению исследователей, деньги способны делать более счастливыми лишь тех людей и те общества, которые ещё не развились до осознания ценности высших потребностей. Это интересный и важный вывод, который заслуживает осмысления.

Но почему даже очень заметное увеличение среднего дохода так слабо влияет на степень удовлетворённости жизнью? По мнению учёных, дело тут, прежде всего, в адаптации: люди быстро привыкают к определённому образу жизни и уровню потребления. Кроме того, это связано с тем, что наши ожидания, как показал Р. Эстерлин, растут быстрее, чем фактические доходы. Но если потребности постоянно растут, то их удовлетворение становится практически невозможным. В 1987 году американцам, чтобы исполнились их мечты, требовалось 50 тысяч долларов в год, а в 1994-м, всего через семь лет, они хотели иметь уже 102 тысячи долларов, то есть вдвое больше. Но дать им столько американская экономика никак не могла. Наконец, важно ещё одно обстоятельство: люди удовлетворены тогда, когда имеют больше других; поэтому, если богатеют и все вокруг, человек счастливее не становится. Так уж, оказывается, мы устроены. Вот почему, даже богатея, мы редко чувствуем себя более счастливыми.

Но и это не всё. Некоторые исследования дали ещё более неожиданный результат: они показали, что рост дохода может иметь и весьма неприятные последствия. Так, группа американцев, которые начали получать более высокие выплаты по социальному обеспечению, подверглись сильному стрессу; в другой группе с возросшими доходами увеличилось число разводов. Учёные предполагают, что подобные факты связаны с разногласиями относительно того, как потратить появившиеся дополнительные деньги, что, в свою очередь, приводит к усилению конфликтов в семье. Свою роль здесь снова играют и завышенные материальные ожидания, из-за которых люди, получая больше, чувствуют меньшую удовлетворённость, чем прежде.

Как показывают исследования, люди, считающие, что обладание имуществом играет большую роль, и судящие о собственной успешности по этому критерию, в итоге менее счастливы и часто, купив что-либо, испытывают разочарование. В действительности, – заключает Майкл Аргайл, – они ищут самореализации или счастья и каждый раз убеждаются в том, что материальные вещи, богатство не способны удовлетворить эти стремления.

К какому же выводу касательно связи денег и счастья пришёл оксфордский профессор Майкл Аргайл, проанализировав целый ряд серьёзных исследований этой проблемы? Многие люди, пишет он, считают, что деньги являются ключом к счастью. Однако в реальности роль денег в основном незначительна, потому что фундаментальные потребности большинства людей уже удовлетворены. Кроме того, существуют иные, гораздо более важные источники счастья, которые человеком не всегда осознаются. Убеждение, что деньги приносят счастье, – это иллюзия, – уверен Аргайл. Причина его устойчивости заключается, вероятно, в следующем: мы покупаем какие-то вещи, веря в то, что они будут нас радовать, доставят нам удовольствие. Однако они лишь незначительно изменяют нашу жизнь, не делая её счастливой. Но ведь человек, как заметил два столетия назад известный французский писатель Стендаль (Мари-Анри Бейль), «живёт на земле не для того, чтобы стать богатым, а для того, чтобы стать счастливым».

Может быть, это мнение лишь Майкла Аргайла и нескольких его единомышленников? Вовсе нет. Тогда же, когда вышло 2-м изданием исследование Аргайла, была опубликована работа известного американского психолога, профессора Тима Кассера «Высокая цена материализма. Психология культуры потребления» (2001; русский перевод – «Быть или иметь?», 2015). В предисловии к этой книге профессор Рочестерского университета в США Ричард Райан писал: «В ней автор кратко описывает поистине угрожающее число научных исследований, неопровержимо подтверждающих весьма нелогичный, с точки зрения многих современников, факт: наличие солидной суммы денег и массы дорогих вещей не приносит человеку удовлетворения жизнью и не укрепляет его психологическое здоровье. Иными словами, после того как доход человека достигает уровня, превышающего черту бедности, дальнейший рост богатства практически не оказывает позитивного эффекта на его мироощущение и субъективное благополучие. Но основная мысль Кассера, благодаря которой его выводы воспринимаются как нечто действительно новое и необычное, заключается в том, что наше безудержное стремление к богатству, судя по всему, делает нас менее счастливыми. Автор подтверждает научными фактами, что люди, излишне ориентированные на материальные ценности и цели, нередко жалуются на нервозность, больше подвержены депрессии и даже чаще болеют, в отличие от тех, кто менее озабочен проблемами финансового характера. А еще «материалисты» любят смотреть телевизор, чаще употребляют алкоголь и наркотики и, как правило, не могут похвастаться хорошими взаимоотношениями с окружающими. Даже во сне им нет покоя: их мучают кошмары и не покидает тревога. Таким образом, как только человек загорается «американской мечтой» как можно больше набить карманы, в его душе и самоощущении возникает некая пустота; и чем дальше, тем хуже ему становится».

Какие же главные выводы можно сделать, опираясь на мнения учёных? Во-первых, что богатство вовсе не гарантирует счастья; во-вторых, что счастье возможно и без богатства; наконец, в-третьих, что богатство сопряжено не только с радостями и удовольствиями, но и с вещами явно негативными.

Трудно поверить, но негатив этот, как оказывается, настолько велик, что весьма часто перевешивает все достоинства богатства, делая его не просто ненужным, но даже губительным для человека. И об этой опасности человечество знает с незапамятных времён: инвективы против богатства мы находим во многих священных книгах человечества. У всех на памяти евангельская истина о том, что удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в царство небесное. Но, даже зная всё это, как-то не хочется менять богатство на бедность, ибо что хорошего можно найти в такой отвратительной вещи, как бедность? А главное, что же плохого можно было отыскать в такой замечательной вещи, как богатство?

Глава 5

Почему богатые тоже плачут

Итак, что же плохого можно было найти в такой хорошей вещи, как богатство? Мы, конечно, помним библейскую истину, согласно которой удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в царство небесное, но мы помним и другую библейскую сентенцию: «Ленивый не имеет ничего, а кто трудится, становится богатым». Но если бедность – результат лени, то почему она хороша? А если богатство – плод труда, то почему оно плохо?

Обратившие внимание на этот парадокс авторы «Лексикона популярных заблуждений» (1996) немцы Вальтер Кремер и Гетц Тренклер справедливо отмечают, что на самом деле лишь очень немногие люди смогли сильно разбогатеть благодаря усердному труду. В этом повседневная жизнь постоянно опровергает Библию. Журнал «Форчун» регулярно публикует список 500 самых богатых людей мира. Примерно половина из них получили свои деньги в наследство, другая же половина относится к нуворишам – начиная с американца Билла Гейтса, основателя фирмы «Майкрософт». «Эти люди, – пишут немецкие авторы, – приобрели состояние за счёт счастливого стечения обстоятельств. Если бы, например, фирма IВМ, которая тогда доминировала на компьютерном рынке, объявила международным стандартом не операционную систему MS-DOS, а какую-нибудь иную, Билл Гейтс был бы всего лишь среднеоплачиваемым консультантом по операционным системам или владел бы лавкой, где продаются программы, как многие его коллеги по Гарварду (отметим, что он так и не закончил университет). Билл Гейтс в такой же степени способствовал этому решению IВМ, как арабский шейх – нефтяному фонтану. Обоим просто повезло. Да и другие богачи, – продолжают Вальтер Кремер и Гетц Тренклер, – стали богатыми благодаря случаю, а не каким-то особым талантам. Доказательство тому – им редко удаётся повторить свои удачи. Профессор Массачусетского технологического института Лестер Тьюров отмечает, что «если проанализировать список «Форчун», мы обнаружим, что в нём нет никого, чьё состояние основывалось бы на нескольких удачных операциях. Всякий раз это результат единственного удачного предприятия, после которого капитал нарастает точно так же, как если бы его положили в банк».

Итак, одним лишь кропотливым трудом крупное состояние не наживёшь. Наверное, небольшое состояние нажить легче, но и тут одним честным трудом едва ли удастся обойтись. Мы живём в условиях рыночной экономики, а она предполагает жёсткую конкурентную борьбу – борьбу на выживание, борьбу, в которой, как давно известно, все средства хороши. Она диктует всем один кодекс поведения – рыночный эгоизм, главные черты которого – жадность, обман, лицемерие, чёрствость. В своём классическом варианте он очень наглядно изображён в литературе XIX – начала XX века. Почитайте, например, Диккенса или Бальзака, Золя или Твена, Достоевского или Франко, Гарди или О. Генри – едва ли вам захотелось бы жить в такой реальности. Конечно, в наше время в развитых странах капитализм выглядит совсем не столь уродливо, но и сегодня его спутниками являются конкуренция, эксплуатация, нередко – обман и преступление. Всё это явно противоречит элементарным нормам человеческой нравственности.

Вот почему, оставаясь нравственным, трудно разбогатеть. И если уж человек добивался богатства, то обычно расплачивался за него подавлением человеческого в себе, деградацией души. И тут уже дело даже не в самом по себе капитализме.

Великий японский поэт Мацуо Басё, живший в XVII веке, много странствовал. Нищему страннику нередко доводилось в пути голодать, холодной осенью спать в поле под открытым небом, поэтому он высоко ценил проявления гостеприимства. В его путевом дневнике «По тропинкам Севера» читаем: «В Обанасаве я навестил некоего Сэйфу. Хотя он богат, но не низмен душой. Он удержал меня на несколько дней: время от времени он наезжает в столицу и, конечно, знает, каково бывать в пути, – обласкал после дальней дороги, всячески меня приветил». Обратим внимание на эту оговорку: «Хотя он богат, но не низмен душой». Чувствуется удивление поэта: богачу ведь положено обладать именно низменной душой.

Барон, герой «маленькой трагедии» Пушкина «Скупой рыцарь» (1830), любуясь в своём подземелье накопленным золотом, говорит:

… Кажется не много,

А скольких человеческих забот,

Обманов, слёз, молений и проклятий

Оно тяжеловесный представитель!

Тут есть дублон старинный… вот он. Нынче

Вдова мне отдала его, но прежде

С тремя детьми полдня перед окном

Она стояла на коленях воя.

Шёл дождь, и перестал, и вновь пошёл,

Притворщица не трогалась; я мог бы

Её прогнать, но что-то мне шептало,

Что мужнин долг она мне принесла

И не захочет завтра быть в тюрьме.

А этот? этот мне принёс Тибо —

Где было взять ему, ленивцу, плуту?

Украл, конечно; или, может быть,

Там на большой дороге, ночью, в роще…

Да, если бы все слёзы, кровь и пот,

Пролитые за всё, что здесь хранится,

Из недр земных все выступили вдруг,

То был бы вновь потоп – я захлебнулся б

В моих подвалах верных.

Но и самому Барону богатство досталось не даром, он дорого заплатил за него:

Кто знает, сколько горьких воздержаний,

Обузданных страстей, тяжёлых дум,

Дневных забот, ночей бессонных мне

Всё это стоило? Иль скажет сын,

Что сердце у меня обросло мохом,

Что я не знал желаний, что меня

И совесть никогда не грызла, совесть,

Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть,

Незваный гость, докучный собеседник,

Заимодавец грубый, эта ведьма,

От коей меркнет месяц и могилы

Смущаются и мёртвых высылают?..

Нет, выстрадай сперва себе богатство…

Попытаемся понять мысль великого поэта. Богатство нужно не просто скопить, собрать – его нужно выстрадать: подчинить ему свои дни и ночи, мысли и страсти, а главное – задушить в себе голос совести.

Но ведь совесть – это то, что помогает нам различать добро и зло, это то, что соединяет человека с Богом, это основа души человеческой. Если так, то выстрадать богатство – значит перестать различать добро и зло, значит забыть о Боге в себе, значит принести в жертву богатству свою душу. Это было известно людям задолго до времени торжества капитализма. Вот, например, в концовке одной из новелл сборника «Новеллино», созданного в Италии в ХIII веке, читаем: «Всем нам ясно видно, что богатство губит душу человеческую; те, кто его жаждали, сами стремились к погибели души, а потому они её и заслужили».

Стоит ли богатство такой жертвы? Этот вопрос каждый решает для себя сам. Три четверти века назад известная американская писательница Гертруда Стайн, к мнению которой прислушивались многие из тех, кого мы сегодня называем классиками литературы и искусства XX столетия, сказала об этом: «Я хочу быть богатой, но не хочу делать то, что надо делать, чтобы стать богатой». Эту же мысль высказывает и Пабло Пикассо: «Я хочу жить, как бедный человек с деньгами». В то же время выдающаяся русская актриса Фаина Раневская записала: «Мне всегда было непонятно: люди стыдятся бедности и не стыдятся богатства». Многим из нас логика этой мысли покажется странной, а ведь она безукоризненна: слишком редко богатство бывает настолько незапятнанным, чтобы его можно было не стыдиться.

Итак, стремясь к богатству, мы должны пожертвовать своей душой и своей нравственностью. Но душа, на взгляд многих, – это что-то абстрактное и «неудобопонимаемое», как говорил один чеховский герой; ну, а нравственность – правила для слабых и безвольных. Тогда так ли уж велика эта жертва?

На первый взгляд, это и впрямь небольшая плата за те возможности, которые даёт нам богатство. Но давайте взглянем на это внимательнее. Если я следую кодексу нравственности, то я легко устанавливаю гармоничные отношения с другими людьми, придерживающимися этого же кодекса. Игнорирование его лишает меня такой возможности. Говоря проще, если ради богатства я становлюсь на путь зла, мне приходится платить за это одиночеством. Даже в своей семье. Отныне единственный мой близкий – моё богатство. Но только немногие глубоко духовные, просветлённые люди способны легко переносить постоянное одиночество, для всех остальных оно – проклятье, противоестественное состояние, чреватое безумием. И это – ещё одна немалая жертва богатству. И всё ещё не последняя.

Представим себе, что так или иначе я добился богатства: в трудной борьбе я победил конкурентов и сколотил себе состояние. Теперь, наконец-то, можно расслабиться? Увы. Ошо Раджниш пишет об этом: «Даже если ты победил, счастья это не приносит. Ведь в ту секунду, когда ты добиваешься успеха, ты испытываешь страх: теперь у тебя могут всё это отнять. Вокруг полно соперников, и все они наступают на пятки!

До того, как тебе повезло, ты переживал, получится у тебя или нет; теперь ты на коне: у тебя есть деньги и власть, но ты боишься, что у тебя могут всё это отнять. Ты трясся от страха раньше и трясёшься теперь. Страдают неудачники, страдают и победители» (книга «О понимании»). Богатство сопряжено с разнообразным страхами, лишающими нас не то что счастья, но даже и покоя. Значит, счастье и покой тоже оказываются жертвами, приносимыми нами богатству.

Особенно трудно быть богатым в бедной стране: чем резче контраст богатства и бедности, тем выше напряжённость в обществе, тем больше совершается преступлений, тем более безнравственным оказывается богатство. Иногда даже совсем не щепетильные богачи в таких условиях могут испытывать угрызения совести. Ошо Раджниш рассказывал: «Один из богатейших людей Индии поведал мне, что испытывает чувство вины. Страна гибнет от бедности, а его богатства всё растут. Однако ему не хватает духу прекратить рост своего состояния – в глубине души ему хочется ещё больше. И он не находит себе места» (книга «Пустое зеркало»).

Это очень характерный случай: человек мучается чувством вины, не находит себе места, но остановиться не может – ему неудержимо хочется всё большего и большего. Это одна из извечных особенностей богатства. Ещё библейский пророк Экклезиаст сказал: «Кто любит серебро, тот не насытится серебром». В конце ХIХ века эту особенность ярко охарактеризовал Артур Шопенгауэр. Он показал, что погоня за богатством бесконечна и бессмысленна: чем больше мы имеем, тем большего хотим. Богатство – как солёная вода: чем больше её пьёшь, тем сильнее жажда. И оказывается, что уже не мы владеем вещами, а они – нами.

Известный американский психотерапевт Ирвин Ялом в книге «Дар психотерапии» (2001), основываясь на своей богатой клинической практике, полностью соглашается с выводами Шопенгауэра. Он пишет, что многие честолюбивые молодые люди начинают делать карьеру в сфере высоких технологий с чёткой целью «…зарабатывать кучу денег, жить разнообразной жизнью, добиться уважения коллег, рано выйти на пенсию. И беспрецедентное число молодых людей на четвёртом десятке поступают именно так. Но затем возникает вопрос: «Что теперь? Как же быть с остальной частью моей жизни – следующими сорока годами?»

Многие связанные с высокими технологиями молодые миллионеры, которых я встречал, – пишет Ирвин Ялом, – продолжают делать всё то же самое: организовывают новые компании, пытаются повторить свой успех. Они поднимают планку. Чтобы почувствовать, что они сами и их семьи теперь обеспечены, они больше не нуждаются в одном или двух миллионах в банке – им нужно пять, десять, даже пятьдесят миллионов, чтобы почувствовать себя в безопасности. Они осознают бессмысленность и иррациональность получения ещё больших денег, когда у них уже больше, чем они могут потратить за всю свою жизнь. Но это не останавливает их. Они осознают, что отнимают время, которое могли бы провести в своих семьях, со всем тем, что близко их сердцу, но они просто не могут бросить эту игру. Они должны совершать сделки. Один солидный предприниматель, занимающийся недвижимостью, рассказал мне о своём страхе, что он просто исчезнет, если остановится».

Наверное, это главный порок богатства, даже нажитого честно: раньше или позже оно станет самоцельным и подчинит себе своего обладателя. С этого момента не богатство будет служить ему, а он богатству, жертвуя ради него всё большим и большим. И это тоже известно давно. Четыре столетия назад об этом сказал Френсис Бэкон: «Многие, думая, что они смогут всё купить за свои богатства, сами прежде всего продали себя».

В Евангелии от Матфея содержится призыв не копить материальные сокровища на земле, а копить нравственные сокровища на небе, «ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше…» Тонкое замечание: если сокровища для нас – деньги, недвижимость, товар, то все наши мысли и переживания будут связаны с ними. Изменение котировок акций, курсов валют, цен на землю, нефть или зерно – вот что будет определять каждый наш день, наше настроение, наши взаимоотношения, наше самочувствие. Американец Пол Гетти, бывший полвека назад обладателем самого большого состояния в мире, сказал: «Если у вас нет денег, вы всё время думаете о деньгах. Если у вас есть деньги, вы думаете уже только о деньгах». Человек становится всего лишь частью процесса обогащения. Отсюда и страх, о котором писал Ирвин Ялом: если остановится процесс обогащения – перестанет существовать и сам человек.

Кстати, о смерти. Издавна говорится о том, что именно смерть проявляет истинную ценность богатства, точнее, полную его бессмысленность. Человек тратит всю жизнь на то, чтобы скопить богатство, а в конце предлагает Смерти: «всё, что имею, – за одну минуту жизни» (такими, по легенде, были последние слова Елизаветы I Английской). Момент смерти становится моментом истины.

Но даже власть всесильной смерти не всегда может пересилить власть богатства. Католические священники в своих проповедях всегда использовали так называемые «примеры» (ехеmplа) – истории из жизни в назидание прихожанам. Известный медиевист Арон Гуревич в книге «Культура и общество средневековой Европы глазами современников (Ехеmplа XIII века)» (1989) приводит такой «пример»: «Священник застал умирающего богача плачущим и стенающим и вообразил, что тот сокрушается о своих прегрешениях. Вскоре после его похорон священник услыхал вопли и рыдания на кладбище. То был покойный богач, и священник спросил его: «Каковы же твои грехи? Я думал, что перед твоей смертью отпустил их тебе». А тот в ответ: «Когда при своей кончине я плакал, ты подумал, что я сокрушаюсь о грехах. Вовсе нет! Я знал, что моя жена выйдет замуж за другого и растратит моё добро. Об этом же я и ныне плачу, и ни о чём ином».

Таков же и поминавшийся выше пушкинский Барон из «Скупого рыцаря», мечтающий в предвидении скорой смерти:

…о, если б из могилы

Прийти я мог, сторожевою тенью

Сидеть на сундуке и от живых

Сокровища мои хранить, как ныне!..

Кстати, согласно давним представлениям, перед смертью человеку очень важно распорядиться всем, что у него есть, чтобы при встрече с ней освободившееся от всех земных привязанностей сознание полностью сосредоточилось на переходе в иной мир. От того, как пройдёт этот переход, зависит и судьба человека в ином мире, и его последующее воплощение в мире земном. Казалось бы, нет ничего важнее этого. Но, оказывается, богатство, даже потерявшее в момент смерти всякий смысл, может быть важнее самого важного – твоей посмертной судьбы и будущей жизни.

Став самоцельным, богатство не только превращает своего господина в слугу – оно и само превращается в свою полную противоположность. В стремлении сохранить в целости свои сокровища, их обладатель способен умереть с голоду, как последний нищий. Такие примеры известны с незапамятных времён: однажды к Будде, жившему в V веке до нашей эры, пришёл местный царь и рассказал о недавно умершем в его владениях богаче. Он оставил после себя несметное количества золота и серебра, но всю жизнь ходил в тряпье и питался одной лишь кислой кашей из отрубей. Позднее, уже во времена римской античности, Луций Анней Сенека сказал о таких людях: «Они нуждаются, обладая богатством, а это самый тяжёлый вид нищеты».

Таков самый тяжкий порок и самый мрачный парадокс богатства: становясь из средства целью, оно превращает своего господина в раба, а само оборачивается нищетой. Зная это, вряд ли станешь утверждать, что богатство и есть счастье. И это тоже давно известно человечеству. Больше трёх столетий тому известный французский моралист Жан де Лабрюйер заметил: «Богатству иных людей не стоит завидовать: они приобрели его такой ценой, которая нам не по карману, – они пожертвовали ради него покоем, здоровьем, честью, совестью. Это слишком дорого – сделка принесла бы нам лишь убытки».

И так думали не только философы. Так могли думать и те, кто для всего мира стал олицетворением успеха в достижении богатства. Многие знают, сколько именно миллионов оставил своим наследникам Генри Форд, но немногие знают о том, что уже в возрасте 26 лет Форд уверовал в реинкарнацию душ – в то, что человек проживает множество жизней. Говоря о том, что эта вера украсила всю его нелёгкую жизнь, он признался, что в будущей жизни не хотел бы быть богатым: слишком уж дорого ему стоило его богатство.

И ныне всё больше состоятельных людей, особенно в зрелом возрасте, понимают, что деньги не только не дали им счастья, но стали причиной глубоких разочарований. И тогда они начинают искать что-то иное, что могло бы сделать их счастливыми. В предыдущей главе я уже говорил о том, что нередко эти поиски приводят их на Восток. Позволю себе повторить то, что сказал приехавшим к нему состоятельным европейцам Ошо Раджниш: «Если бы не ваши деньги, вас бы здесь не было. И вы пришли именно потому, что устали от своих денег. Вам надоел успех. Вы здесь потому, что разочаровались в жизни. Нищий сюда не придёт, он всё ещё на что-то надеется». Как видим, обретение богатства нередко оборачивается жизненным тупиком.

Если бы всё это касалось только отдельных богатеев, этого можно было бы и не замечать. Но как онтогенез, то есть индивидуальное развитие отдельных животных или растений, обычно очень схож с филогенезом, то есть с историческим развитием всего класса таких животных или растений, так и проблемы индивидуума часто оказываются проблемами всего человечества. И потому в результате погони за богатством в жизненном тупике оказались ныне не только отдельные люди, но и всё человечество, о чём убедительно свидетельствовали доклады Римского клуба.

А ещё за полвека до создания Римского клуба профессор Берлинского университета Рейнгольд Зееберг отмечал, что давно уже капитал «перестал быть слугой и превратился в хозяина. Обретя отдельное и независимое существование, он присвоил себе право старшего партнёра диктовать законы экономической организации в соответствии со своими собственными категорическими требованиями». Теперь главное – не то, что нужно человеку и человечеству, а то, что нужно самому капиталу. А капиталу нужно, чтобы производство создавало как можно больше вещей, а человечество как можно больше вещей потребляло, покупая всё новые и новые, и как можно меньше задумывалось над тем, нужны ли ему на самом деле эти вещи и сколь многим за них приходится платить.

Так, став самоцельным, капитал изменил всю человеческую цивилизацию и самого человека. Теперь, как отмечал Эрих Фромм, «…сама промышленность стала занимать среди интересов человека преобладающее место, какое не должна занимать ни одна область и меньше всего – производство материальных средств существования. Подобно ипохондрику, который настолько поглощён процессом своего пищеварения, что идёт к могиле ещё до того, как начал жить, индустриальные общества забывают, ради чего они приобретают богатства в ходе своей лихорадочной деятельности» (книга «Здоровое общество»).

Ныне именно капитал в решающей степени определяет направления развития науки, техники, образования, делая это развитие очень мало зависящим от людей и руководствуясь исключительно собственными интересами.

Капитал равнодушен к людям, равнодушен он и к природе. Отношение к ней как объекту беспощадного покорения и ничем не ограниченной эксплуатации уже привело человечество к порогу глобальной экологической катастрофы.

Став самоценным, капитал, по сути дела, превратился в средство уничтожения человека руками самого человека. Современный философ Валерий Губин в книге «Жизнь как метафора бытия» замечает: «В наше время динамика выражается в безудержном росте производства продуктов потребления и увеличении массы, которая потребляет; при этом само производство потребляет массу, они друг без друга не существуют и друг друга обусловливают. В этом процессе исчезает человек как личность, как особый тип, обескровливается культура, истощается земля. Неизбежными становятся социальные катастрофы, антропологическая деградация, неизбежно всё идёт к концу, поскольку заканчивается тот запас энергии, который в эпоху массового общества только тратится, – запас добра, любви, уважения к человеку. Такой запас энергии веками создавался религией, искусством, воспитанием».

В известном сатирико-фантастическом романе Карела Чапека «Война с саламандрами», написанном в 1935 году, рассказывается о том, как люди, заметив удивительные способности гигантских индонезийских саламандр, начали обучать их, снабжать инструментами и использовать как рабочую силу на подводных работах для строительства дамб, портовых сооружений т. п. Саламандр становилось всё больше, по уровню своего развития они уже догнали среднего обывателя. И вот у них появился свой вождь (очень напоминающий Гитлера), который поставил перед ними задачу завоевания мира. Для этого живущие в воде саламандры стали подрывать берега, и те вскоре оказывались под водой. Человечество было обречено на скорую гибель. Внутренний голос автора протестует против такой мрачной концовки (заключающая роман короткая глава называется «Автор беседует сам с собой»), но создатель романа не видит никаких возможностей для спасения людей, ибо дело здесь не только в саламандрах: «Скажу тебе одну вещь: знаешь, кто даже теперь, когда пятая часть Европы уже потоплена, всё ещё поставляет саламандрам взрывчатые вещества, торпеды и свёрла? Знаешь, кто днём и ночью лихорадочно работает в лабораториях над изобретением ещё более эффективных машин и веществ, предназначенных разнести мир вдребезги? Знаешь, кто ссужает саламандр деньгами, кто финансирует Конец Света, весь этот новый всемирный потоп?

– Знаю. Все промышленные предприятия. Все банки. Все правительства.

– То-то же. Были бы только саламандры против людей – тогда ещё, наверное, что-нибудь можно было бы сделать; но люди против людей – этого, брат, не остановишь».

Чапековская антиутопия оказалась пророческой, а жизнь – ещё более саркастичной, чем сатирический роман: сегодня, прекрасно зная о грозящей всем глобальной катастрофе, люди ради денег продолжают уничтожать мир, в котором живут сами, в котором живут их дети и внуки.

Вот такие опасности таит в себе богатство. Оно способно уничтожить как человека, так и всё человечество. Неужели же на нём и вправду лежит вечное проклятие? Неужели нельзя быть богатым и счастливым? А если можно, то как?

Мы обязательно разберёмся в этих вопросах, но несколько позже. Если я отвечу на них сейчас, вы вряд ли меня поймёте. Дело в том, что проблемы богатства, власти, знания и прочего как составляющих счастья и даже сама проблема счастья – это второстепенные проблемы логики человеческой жизни, решение которых зависит от того, как вы решите проблемы первостепенные – проблемы одиночества, смерти, смысла жизни, любви к себе. Вот почему сначала мы с вами должны убедиться в том, что богатство, власть, любовь, знание, здоровье сами по себе и даже вместе взятые не гарантируют нам счастья, что они таят в себе самые разные возможности, как позитивные, так и негативные. Мы сами делаем их инструментами своего счастья или орудиями несчастья. Чем именно они станут лично для меня, – зависит от того, как я решу для себя проблемы одиночества, смерти, смысла жизни, любви к себе. Вот почему далее мы перейдём к рассмотрению этих первостепенных проблем. И вот когда мы разберёмся в них, мы вернёмся к разговору о том, как же именно богатство, власть, знание и некоторые другие вещи могут помочь нам стать счастливыми. Как говорится, положение обязывает: рассуждение о логике человеческой жизни должно быть, как минимум, логично выстроенным, а значит, всему свой черёд.

Вот почему сейчас мы продолжим разговор о некоторых замечательных вещах, с которыми принято связывать человеческое счастье. Психологи часто утверждают, что одной из самых главных в их ряду и не менее привлекательной, чем богатство, является власть. Неужели и природа власти столь же парадоксальна, как и природа богатства?

Глава 6

Власть: дар божий, проклятье или болезнь?

В двух предыдущих главах мы говорили о богатстве, в этой речь пойдёт о власти. Две эти вещи, с которыми обычно ассоциируется счастье, тесно связаны многими нитями. Выдающийся австрийский психолог Виктор Франкл считал, что стремление к богатству – это наиболее примитивная форма стремления к власти. И то, что многие, разбогатев, идут в политику, подтверждает это. Правда, работает и обратная закономерность: нередко во власть идут, чтобы использовать её для достижения богатства. Но эта более аморальная комбинация более характерна для постсоветских стран и стран третьего мира с их высоким уровнем коррупции.

Поразительная притягательность власти в развёрнутых доказательствах не нуждается. Великий английский поэт XVII века Джон Мильтон сказал: «Лучше царствовать в аду, чем прислуживать в раю». Думаю, его мнению можно доверять, ведь он вошёл в историю мировой литературы благодаря, прежде всего, своим эпическим поэмам «Потерянный рай» и «Возвращённый рай». Двумя столетиями позже Фридрих Ницше констатирует: «Любовь к власти есть демон людей. Дайте им всё – здоровье, пищу, жилище, образование, – и они будут несчастны, капризны, потому что демон ждёт, ждёт и хочет удовлетворения. Отнимите у них всё и удовлетворите их демона – они станут счастливы». Как видим, по Ницше, власть – даже не главный, а единственный источник счастья для людей.

О власти существует обширная научная литература, из которой можно почерпнуть множество определений, классификаций и характеристик самых разных видов власти. Но не пугайтесь – я не собираюсь излагать здесь основы теории власти. Во-первых, потому, что нас интересует не власть вообще, а власть лишь в её связи с проблемой человеческого счастья. Во-вторых, все мы достаточно ясно представляем себе, что же такое власть. Впрочем, если кто-нибудь не вполне уверен в этом, я могу привести ставшее уже общепринятым лаконичное и понятное определение власти, данное известным немецким социологом, философом и историком Максом Вебером в работе «Хозяйство и общество» (1925): «Власть означает любую возможность навязать свою волю в рамках социальных отношений вопреки сопротивлению и независимо от того, на чём эта возможность основана».

Не следует думать, что власть – это удел лишь президентов, премьер- и просто министров, главнокомандующих вооружёнными силами и руководителей транснациональных корпораций. Школьный учитель и бригадир слесарей, режиссёр самодеятельного театра и лесничий, родитель и спортивный тренер – всё это люди, обладающие властью, причём не такой уже и маленькой, как нам обычно кажется. В своей автобиографической книге «Мои ранние годы» Уинстон Черчилль заметил: «Директора школ обладают такой властью, которая премьер-министрам даже не снилась». Не стоит считать сказанное сэром Уинстоном лишь плодом столь свойственной ему иронии: может быть, за пределы школы власть директора и не распространяется, но зато в этих пределах она и сегодня абсолютна. Человеческое общество всегда было и долго ещё будет оставаться высокой иерархической пирамидой, а потому практически все мы, хотя бы эпизодически, получаем определённые властные полномочия. И обычно мы не просто получаем, а энергично добиваемся таких полномочий, причём как можно более широких. Чем же так привлекательна власть?

• Власть – это деньги: благодаря ей мы зарабатываем больше, и дело совсем не обязательно в злоупотреблении властью с целью наживы, ведь обычно чем выше должность, тем больше власти, тем выше и зарплата.

• Власть – это более высокий уровень жизни, безопасности и комфорта.

• Власть – это возможность «выбиться в люди», то есть стать членом более высокого социального круга.

• Власть – это могущество от слова «могу», то есть заметное расширение всего круга ваших возможностей, в том числе и возможностей проявить себя.

• Власть – это меньшая зависимость от других людей и обстоятельств.

• Власть – это лидерство, а лидер – это носитель таких привлекательных человеческих качеств, как сила, решительность, мудрость и ряда других, которые в совокупности ныне принято называть старым греческим словом «харизма», буквально означающим «дар божий».

• Власть – это признание наших профессиональных способностей и человеческих качеств, знак уважения к нам и основание для нашего самоуважения.

• Власть – это престиж и известность.

• Власть – это удовольствие от её атрибутов (автомобили, охрана, секретари, обслуживающий персонал).

• Власть – это осмысленность жизни, ибо власть позволяет видеть в своей работе служение, миссию.

• Власть – это формализованный жизненный успех: чем выше я поднялся по лестнице власти, тем большего успеха я добился.

Только перечисленного достаточно для того, чтобы убедиться: власть одна даёт нам едва ли не всё то, к чему мы все обычно стремимся, – деньги, возможности, положение в обществе, независимость, самоуважение, смысл жизни, успех. И потому она была, есть и всегда будет привлекательной для людей. По крайней мере, до тех пор, пока в обществе существует институт власти.

После нашего разговора о богатстве вы уже, должно быть, догадываетесь о том, что раз уж я перечислил позитивные стороны власти, то далее последует рассказ о её негативных сторонах.

У власти их не меньше, чем у богатства, и во многом эти негативные стороны схожи.

Наверное, главная из них как раз и порождена чрезвычайной привлекательностью власти: к ней стремятся очень многие, а мест во власти гораздо меньше. Припомните сами любые выборы на должность любого уровня – от руководителя районной администрации до президента страны: во всех случаях дефицит претендентов наблюдается здесь редко. А раз так, то за власть приходится бороться.

Всем давно известно, что борьба за власть, как и борьба за богатство, – это обычно борьба без правил, не знающая снисхождения и пощады. Все мы знаем, что к власти нередко идут, что называется, по трупам, и это не всегда метафора. Все мы знаем, что борьба за власть – это одновременно и добровольное унижение кандидата на власть перед теми, кто уже добился власти и может помочь в этом тебе. Пока претендент доберётся до власти, он проходит через столько испытаний, что в итоге во властном кресле обычно оказывается уже нравственно деформированный человек. И логика такова, что чем выше власть, тем выше и степень этой деформированности.

В конце XVIII века, незадолго до начала Великой французской революции, Сюзанна Неккер, жена известного финансиста, хозяйка лучшего литературного салона Парижа, мать будущей писательницы Жермены де Сталь, записала: «Высшие должности походят на крутые скалы: взбираются на них только орлы да пресмыкающиеся». Сравнение с пресмыкающимися вполне понятно, но, думаю, что и в орле здесь стоит видеть аллегорию не столько недюжинности, сколько хищности и агрессивности.

Аморализм власти особенно наглядно проявляется в её теории. Подтверждением тому – руководства по приобретению, сохранению и упрочению власти, начиная от широко известного трактата Никколо Макиавелли «Государь», создававшегося на рубеже XV–XVI веков, и заканчивая современными трудами на эту тему. Кстати, образцом идеального государя Макиавелли считал Цезаря Борджиа, которого глубокий знаток этой эпохи, выдающийся философ, академик Алексей Лосев в своём фундаментальном труде «Эстетика Возрождения» (1978) назвал «абсолютным и каким-то сатанинским злодеем».

Кто-то скажет, что это было давно, и теперь всё иначе. Действительно, с тех пор прошло полтысячи лет, и нравы несколько изменились. Но намного ли более нравственной стала власть? Один из самых известных современных трудов на эту тему – книга Роберта Грина «48 законов власти», впервые изданная в США в 1998 году и предлагающая конкретные рекомендации тем, кто желает обрести, сохранить и упрочить свою власть. Приведу лишь формулировки некоторых из этих законов:

Закон 7. Заставь других работать на себя и пользуйся результатами.

Закон 11. Старайся, чтобы люди зависели от тебя.

Закон 12. Проявляйте иногда честность и щедрость, чтобы обезоружить свою жертву.

Закон 14. Играй роль друга, действуй, как шпион.

Закон 17. Держи других в подвешенном состоянии: поддерживай атмосферу непредсказуемости.

Закон 21. Прикинься простаком, чтобы надуть простака: кажись глупее своей мишени.

Закон 27. Играй на нуждах людей, создавая армию фанатичных приверженцев.

Примечательно, что Роберт Грин часто цитирует книгу Макиавелли, вполне разделяя её пафос. Грин и сам ясно понимает безнравственность своих рекомендаций, но таков уж его предмет. В авторском предисловии он пишет: «Власть поневоле аморальна, и один из важнейших навыков для её достижения – умение взглянуть на обстоятельства не с позиций добра и зла». Но в реальной жизни мы руководствуемся, прежде всего, этическими соображениями, оценивая всё происходящее прежде всего с позиций добра и зла. Научиться смотреть на жизнь с иных позиций – значит изменить естественной человеческой природе. Давно известно: власть уродует человека, ибо обычно она предполагает атрофию элементарных нравственных инстинктов.

Но это всё теория, а вот картинка из жизни, причём не очень отдалённой эпохи. Всем нам известно, каким великим горем для большинства советских людей стала смерть Сталина в марте 1953 года. Все мы видели документальные кадры, увековечившие всенародную скорбь по почившему вождю. Но кинохроника не показала нам того, что увидел в день похорон Сталина тогда молодой преподаватель Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова, будущий академик Пётр Николаев. В своей книге воспоминаний «Мемуарный калейдоскоп. Из тени в свет перелетая…» (2008) он писал: «Вспомнилось… как я ранним утром, ещё до подхода основной массы народа пробирался к гробу со Сталиным посмотреть на мёртвого вождя. Я вышел из Колонного зала и остановился напротив дверей, откуда через некоторое время стали выходить вожди нашего государства. То, что я увидел, не то чтобы потрясло меня, а ввело в крайнее изумление: от гроба выходили хохочущие вожди, возглавляемые Хрущёвым. Как они заливались смехом!» Вот так выглядят горе и скорбь людей власти, научившихся смотреть на вещи не с позиций добра и зла.

Было бы ошибкой видеть в этом нравственное уродство персонально Хрущёва и других членов тогдашнего политбюро. Вот другая эпоха, другой лидер, другая – совсем обыденная – ситуация: конец 1970-х, Брежнев завершает официальную встречу с каким-то государственным деятелем ритуальным поцелуем.

Сценка очень привычная для тех, кто жил во времена брежневского застоя. Казалось бы, что в ней особенного? Но если присмотреться к другим участникам события: лица этих пожилых, много повидавших и переживших людей лучатся счастьем и восторгом. Если это лицемерие, – это отвратительно, если же они искренни, – это страшно. И то, и другое – уродливо.

Путь к власти – это не только борьба с конкурентами, это ещё и необходимость заручиться поддержкой снизу – избирателей, трудового коллектива, подчинённых. Для этого нужно стать таким, каким ты им понравишься, каким они хотят видеть своего избранника. И ты старательно «прогибаешься» под них, изображая не совсем того или совсем не того, кем являешься на самом деле. Главное – не ты, главное – твой имидж. В этом непростом деле тебе даже могут помочь специалисты-имиджмейкеры, ведь теперь существует даже целая наука – имиджелогия. На твой имидж работает всё: твоя биография, твоя работа, твоя семейная жизнь, твои взгляды, привычки, вкусы, твой автомобиль, твой галстук. И поэтому ради власти тебе придётся подчинить всё это своему имиджу – нравится это лично тебе или нет. Стерпится – слюбится: пройдёт время – и ты ко всему этому привыкнешь и не заметишь, как перестанешь быть собой и станешь лишь носителем своего имиджа. Что поделаешь: власть требует жертв.

Жертвовать приходится и семейными отношениями: жене и детям нужен муж и отец – тот, настоящий, единственный, которого они знали, понимали и любили; они не могут любить имидж, им всё труднее понимать этого человека, потому что теперь он живёт не их интересами, а интересами власти.

Жертвовать приходится и дружбой: философии и психологии власти чуждо это понятие. Если у другого больше власти – ты зависишь от него, если у него меньше власти – он зависит от тебя. Просто друзей не бывает. Не зря американский историк Генри Адамс веком раньше грустно констатировал: «Друг у власти – потерянный друг».

Но, жертвуя ради власти нормальными отношениями с близкими и друзьями, мы остаёмся в одиночестве. На это обрекает нас любая власть. Кем бы ты ни был, власть, данная тебе, отделяет тебя от людей. Выразительно сказал об этом уже в наше время известный американский адвокат Джерри Спэнс: «Власть разъединяет. Бог, наверное, самое одинокое существо во Вселенной. Ни один человек не чувствует такого одиночества, как судья. Никто не нуждается в друзьях так, как он. Сейчас он существует отдельно от них. Он одинок. Некоторые из его старых друзей ненавидят его. Другие боятся. Родители всегда отделены от детей. Родители и дети могут быть в хороших отношениях. Они могут любить друг друга. Но друзьями они бывают редко, потому что никогда не бывают равными, а именно это является основой любой дружбы. Власть, реальная или мнимая, физическая или психическая, изолирует людей» (книга «Как побеждать в споре», 1995). Если вы хотите власти, вам придётся смириться и с этим.

Теперь нам ясно, что власти, как и богатства, нужно не просто добиться: её тоже нужно выстрадать в том же, пушкинском, значении слова, подчинив всего себя её требованиям. Но сходства власти и богатства на этом не заканчиваются.

Как и денег, власти не бывает много. Редко кто отказывается от возможности подняться ещё на ступеньку выше в иерархии власти, даже если в глубине души всерьёз сомневается в своём соответствии новой должности. Заканчивается всё в полном согласии с принципом, сформулированным канадским педагогом Лоуренсом Питером в ставшей мировым бестселлером книге «Принцип Питера, или Почему дела идут вкривь и вкось» (1968): «В иерархии каждый индивидуум имеет тенденцию подниматься до своего уровня некомпетентности». Ты был толковым рабочим – тебя сделали мастером. Ты и тут хорошо показал себя – тебя назначили начальником участка. И здесь всё получалось неплохо – так ты стал начальником цеха. Здесь было уже нелегко, и сам ты видел, что не всё получалось так, как хотелось бы. Но это видел только ты. Наконец, тебе предложили стать директором завода. Ты сомневался, однако соблазн был слишком велик. Очень скоро ты убедился в том, что эта должность выше твоих возможностей. Начались провалы в работе, нервотрёпка, теперь служебным обязанностям пришлось отдавать всё время и силы, жертвуя отдыхом, общением с близкими, здоровьем. Этот этап твоей карьеры оказался самым коротким. Ты достиг своего уровня некомпетентности.

Обладание властью, как и обладание богатством, сопряжено со страхом потерять её. Как мы говорили, власть очень многое даёт нам, и потому утрата её означает утрату едва ли не всех главных жизненных ценностей, а иногда даже и самой жизни. Не зря многим известным людям самых разных времён приписывается афоризм о том, что нет расставания более горестного, чем расставание с властью.

Но власть не просто теряют, как теряют перчатки или зонтик: власти нас лишают либо её у нас отнимают. Лишают те, кто выше нас на лестнице власти, а потому жизненно важно уметь выстраивать отношения с начальством, улавливая его желания, угождая, бдительно следя за переменами в его настроении. Отнять власть стремятся те, кто ниже, а потому и тут нужно быть настороже, нужно собирать и анализировать информацию обо всём происходящем внизу, вовремя выявляя возникающие опасности и продуманно манипулируя людьми. На всё это уходит так много времени, душевных сил и нервов, что даже люди власти раньше или позже осознают: получив власть, ты становишься зависимым и от тех, кто сверху, и от тех, кто снизу; независимость, которую, как нам кажется, даёт власть, – это мираж.

Это тоже известно давно. Четыреста лет назад выдающийся английский философ Френсис Бэкон сказал: «Человек, властвуя над другими, утрачивает собственную свободу». Уже в наше время выразительно охарактеризовал этот парадокс власти Ошо Раджниш: «Так называемые господа всегда являются рабами своих собственных рабов. Вы не можете стать чьим-то господином, не став рабом». Однако, даже убедившись в этом на собственном опыте, мало кто из нас отказывается от своей власти.

Искать во власти смысл жизни столь же бессмысленно, как искать в ней независимость. Человеку трудно жить, совсем не зная, зачем он живёт. Так называемый экзистенциальный вакуум – или, говоря проще, наша внутренняя пустота – требует заполнения. Поэтому хоть какой-нибудь ответ на этот вопрос мы должны себе дать. При этом большинство из нас не даёт себе труда попытаться понять себя, чтобы отыскать не просто смысл жизни «вообще», а смысл моей жизни. Не отличаясь, кроме того, и самостоятельностью мышления, мы ищем его там же, где ищут его все, и часто находим именно в обладании властью. У Джидду Кришнамурти были все основания задать риторический вопрос: «Разве погоня за властью не есть одна из распространённых попыток убежать от самого себя?»

Виктор Франкл в книге «Воля к смыслу» называл таких людей людьми с заболеванием властью и отмечал: «Профессиональная работа, в которую с головой уходит руководящий работник, на самом деле означает, что его маниакальный энтузиазм является самоцелью, которая никуда не ведёт». Франкл убедительно доказывает: обладание властью не может служить человеку смыслом жизни. Оно разрушает самого человека власти, а он уже вольно-невольно разрушает всё вокруг себя.

Я говорю сейчас вовсе не только о каких-то бесхарактерных и беспринципных лизоблюдах, которым власть нужна любой ценой и только для того, чтобы нажиться и/или самоутвердиться. Во власть могут приходить и люди с сильным независимым характером, с нормальными нравственными принципами и благими намерениями, люди яркие, по-настоящему харизматичные. Но у власти свой характер, своя мораль, свои цели. Если вы им не соответствуете, – она будет перемалывать вас и лепить заново, пока вы не станете им соответствовать. И чем решительнее вы будете сопротивляться ей, тем решительнее она будет уничтожать вас.

Эта трагедия власти впечатляюще изображена в известном романе американца Роберта Пенна Уоррена «Вся королевская рать», написанном в середине прошлого века и неоднократно экранизированном. Его герой Уилли Старк – личность действительно харизматичная. Он борется с прожжёнными политиканами, для которых власть – только кормушка, он стремится улучшить жизнь простых людей. Но власть медленно и неумолимо перемалывает его, заставляя всё чаще играть по своим правилам, всё чаще руководствоваться её этикой, не знающей понятий «добро» и «зло». Со временем он всё меньше остаётся самим собой, он всё больше становится похож на тех, с кем борется. Он приносит власти всё более непосильные жертвы – себя, жену, сына, наконец, – свою жизнь. Оказывается, что власти не нужны сильные и самостоятельные – нужны ординарные и послушные, те, кто сразу принимает её правила игры. Сильный и неординарный Уилли Старк погибает, ничтожный Крошка Дафи из его свиты остаётся при власти.

Но интересно не только то, каких именно людей предпочитает сама власть, – не менее интересно и то, какие именно люди больше других стремятся к власти. В глазах тех, кто не знаком с ней близко, власть привычно ассоциируется с силой, могуществом, независимостью, престижем. Для тех, кто действительно знает, что такое власть, она в большей мере связывается с теми негативными вещами, о которых сейчас шла речь. Однако сегодня наука позволяет нам заглянуть глубже – в область психологии власти, в её подсознание – и увидеть её настоящую природу.

«Что пробуждает в людях ненасытную жажду власти? Сила их жизненной энергии или, наоборот, слабость и неспособность жить независимо от других?» – отвечая в книге «Бегство от свободы» на этот вопрос, Эрих Фромм показывает, что жажда власти является наиболее существенным проявлением как садизма, так и мазохизма. Внешне две эти вещи кажутся нам взаимоисключающими, хотя человечеству давно известно, что деспотизм – оборотная сторона рабства. В их основе лежит одна и та же потребность в симбиозе с другим человеком. Садист так же сильно нуждается в другом человеке, как и мазохист. В обоих случаях собственное «Я» исчезает. Психологически обе тенденции происходят от одной главной причины – неспособности человека вынести одиночество и слабость собственной личности.

Эрих Фромм убедительно доказал, что власть – это не сила, ведь именно бессилие порождает садистское влечение к господству. Сила – это способность реализовать себя, будучи свободным и целостным. Сильному человеку не нужно господство над другими, он не стремится к власти. Власть – это извращение силы, как сексуальный садизм – извращение половой любви.

Ощущение своего бессилия порождает страх, а страх порождает стремление к власти. Бертран Рассел сказал об этом: «Те, кто не боится своих соседей, не видит необходимости властвовать над ними». Но сколько бы власти человек ни добился, её всегда мало, потому что ощущение бессилия всё равно остаётся. Доходчиво сказал об этом Ошо Раджниш: «Даже покорив весь мир, нельзя убежать от ощущения собственной никчёмности, которая наверняка жила и в уме Александра Македонского. Даже если бы нашёлся ещё один мир и даже если бы он покорил и его, это ничего не изменило бы. Ведь комплекс превосходства – это перевёрнутый комплекс неполноценности. Так что человек, демонстрирующий своё высокомерие, заслуживает жалости, ведь он страдает от неуверенности в себе. Стоит его случайно толкнуть, и он вспылит: «Вы что, не знаете, кто я такой?» Беднягу терзает комплекс неполноценности. Если человек злится из-за пустяков, если его «я» задевают даже незначительные мелочи, – к примеру, слыша на улице за своей спиной чей-то смех, он думает, что смеются над ним, – знай, что он страдает от комплекса неполноценности. Эта боль подталкивает его к безумной гонке, ибо он стремится стать выше других. Неполноценность – болезнь. А стремление к превосходству, призванное скрыть неполноценность, – ещё более серьёзная болезнь. В который раз лекарство оказывается куда более опасным, чем само заболевание» (книга «Девять сутр»).

Такие люди могут не осознавать в себе эти наклонности. Даже будучи охваченным садистскими стремлениями, такой человек может быть уверен, что им движет лишь чувство патриотического, религиозного или нравственного долга. Вот, например, Би-би-си снимает фильм о Камбодже и берёт интервью у Пол Пота, на совести которого 2 миллиона жизней его соотечественников. Он спокойно вспоминает годы устроенного им геноцида и уверенно заявляет: «Моя совесть чиста, я всё делал ради народа Камбоджи».

Эрих Фромм предупреждает, что такой человек может даже не совершить ни одного садистского поступка, подавив свои наклонности настолько, что вовсе не выглядит садистом. Больше того, такие люди не всегда оказываются невротиками, то есть не все они больны в строго медицинском понимании этого слова, и тогда их лучше называть не садистами и мазохистами, а авторитарными личностями. Но, как бы мы их ни назвали, они всегда характеризуются особым отношением к власти. Такой человек восхищается властью и хочет подчиняться, но в то же время он хочет сам быть властью, чтобы другие подчинялись ему. При всём этом авторитарная личность может обладать и активностью, и смелостью, и верой, но эти качества имеют для неё совсем не тот смысл, какой имеют для человека, не стремящегося к подчинению. У авторитарного характера активность основана на глубоком чувстве бессилия, которое он пытается преодолеть.

Согласно концепции выдающегося психолога Альфреда Адлера, каждый человек – это творческое «Я», которое само выстраивает свой индивидуальный стиль жизни. Этот стиль во многом зависит от одного из трёх врождённых бессознательных чувств – чувства общности. Чувство общности формируется с самого рождения, когда ребёнок ощущает, что он желанен и любим. У детей отверженных, как и у слишком избалованных, это чувство практически не развивается. Чувство общности – это, проще говоря, отсутствие подсознательного страха перед людьми, это способность позитивно воспринимать их и конструктивно сотрудничать с ними. Двумя другими врождёнными чувствами являются чувства неполноценности и стремления к превосходству. В зависимости от того, как соотносятся эти три чувства, формируются различные модели поведения.

Одна из них характеризуется тем, что чувство общности у человека не развито, но зато ярко выражено стремление к превосходству. В этом случае у человека формируется невротический комплекс доминирования и власти. Эти люди всеми силами добиваются власти и при этом подозревают всех окружающих в желании отнять у них эту власть, а потому становятся подозрительными, мнительными, жестокими. Стремление к превосходству связано здесь с агрессией. Для Адлера примерами такой личности были Наполеон и Гитлер. Таким образом, и в концепции Альфреда Адлера стремление к власти – это признак психической дисгармонии, а нередко и болезни.

Зная это, остаётся только согласиться с великим Платоном, который ещё две с половиной тысячи лет назад сделал вывод: «К власти можно допускать только тех, кто её не любит».

Вот такой парадоксальной вещью оказывается власть: привычные и столь очевидные всем черты её харизмы при ближайшем рассмотрении слишком часто оборачиваются своими противоположностями. Пассионарность, независимость, сила, мудрость то и дело оказываются нравственной нечистоплотностью, зависимостью от всех и вся, отсутствием нормальных человеческих отношений, одиночеством, слабостью, страхом, психологической или даже психической ущербностью. О каком же счастье тут можно говорить? Очевидно, что сама по себе власть, как и богатство, не может дать нам счастья. Но может ли она хотя бы не препятствовать нам быть счастливыми? Мы обязательно вернёмся к этому вопросу.

Глава 7

Печальные парадоксы успеха и любви

Думаю, вы согласитесь со мной в том, что все мы в каждом нашем деле, как и во всей своей жизни, хотим добиться успеха. Успех – это синоним счастья. Стремясь стать счастливыми, мы стремимся быть успешными. Мне как филологу показательным кажется то, что, если раньше своё пренебрежение к человеку мы выражали определением «несчастный» («двоечник несчастный», «интеллигент несчастный», «жених несчастный»), то теперь самым обидным словом стало слово «неудачник», «loser». Но легко заметить, что слово «несчастный» определяло только одну ипостась человека: двоечник несчастный мог быть при этом успешным футболистом или авиамоделистом, как жених несчастный – отличным инженером или прекрасным танцором. Определение «несчастный» в таких конструкциях оставляло человеку надежду на счастье в других его ипостасях, тогда как слово «неудачник» определяет тебя всего, не оставляя никаких надежд. Выходит, что успех – это даже нечто большее, чем счастье, или, по крайней мере, высшая ступень счастья.

Но что такое «успех»? Обычно мы видим в нём явление, соединяющее в себе богатство, удовольствия, власть, славу и удачу. С богатством и удовольствиями, которые можно купить благодаря ему, а также с властью мы уже разобрались: как выяснилось, они вовсе не гарантируют нам счастья. Остаётся рассмотреть два последних ингредиента жизненного успеха – славу и удачу. Каково их влияние на наше счастье?

Итак, слава, она же – известность, она же – популярность. По степени привлекательности слава легко может соперничать с богатством и властью. Крупнейший историк времён римской античности Корнелий Тацит заметил, что жажда славы – последняя из всех, от которых освобождаются мудрецы. Через полторы тысячи лет ту же мысль выскажет Мишель Монтень: «Из всех призрачных стремлений нашего мира самое обычное и распространённое – это забота о нашем добром имени и о славе. В погоне за этой призрачной тенью, этим пустым звуком, неосязаемым и бесплотным, мы жертвуем и богатством, и покоем, и жизнью, и здоровьем – благами действительными и существенными. Из всех неразумных человеческих склонностей это, кажется, именно та, от которой даже философы отказываются позже всего и с наибольшей неохотой». Лаконичнее и ещё доходчивее о привлекательности славы сказал в наше время поэт Игорь Губерман:

И я хлебнул из чаши славы,

Прильнув губами жадно к ней;

Не знаю слаще я отравы

И нет наркотика сильней.

Чего только не делают люди для того, чтобы прославиться хоть на самое короткое время! Достаточно полное представление об этом даёт «Книга рекордов Гиннесса»:

• Индиец Рам Сингх Чаухан отрастил усы длиной более 4 метров, они создают ему массу неудобств, но слава требует жертв.

• Американский студент после долгих тренировок смог разбить лбом 142 куриных яйца за одну минуту…

• Японец Томохару Шоджи в позиции сидя, превозмогая сильную боль, разбил за одну минуту собственным копчиком 43 целых грецких ореха в скорлупе; понятно, что до того ему пришлось долго тренироваться.

• Англичанин Гэри Крейг сумел побить и свой личный рекорд, и чужой, надев на себя 302 пары трусов.

Если бы я потратил на изучение «Книги рекордов Гиннесса» ещё минут двадцать, я наверняка нашёл бы в ней ещё более абсурдные рекорды, но и эти вполне показательны.

Ради славы люди готовы не только на неудобства и мелкие травмы, но даже на любые несчастья. Две тысячи лет назад об этом эмоционально сказал известный философ Дион, прозванный современниками Хризостомом, т. е. Златоустом: «Почти у всех людей душа так глубоко извращена жаждой славы, что им желанней слышать, как на всех углах кричат об их ужасных несчастьях, нежели остаться безвестными».

Нам мало славы при жизни – нам нужна ещё и посмертная слава. Великий педагог Януш Корчак в своей книге «Как любить ребёнка» с грустью констатировал, говоря о мире взрослых: «Мы больны бессмертием. Кто не дорос до памятника на площади, мечтает хотя бы об улице, названной его именем, хотя бы о мемориальной доске. А уж коли не тянешь на четыре полосы после смерти, то хотя бы упоминание в тексте: „принимал активное участие… широкие массы общественности скорбят…”»

Что говорить, слава – это приятно: о тебе говорят, тебя показывают по телевидению, тебя везде узнают. Но, как и все прочие недостатки, недостатки славы – это продолжение её достоинств. Слава обычно лишает человека того, что англичане называют «privacy», то есть приватности, скрытой от других личной жизни. Если вы известны, то о вас всем должно быть известно всё, и чем интимнее, пикантнее информация, тем она желаннее для журналистов. Но у каждого из нас есть вещи, которые мы не хотели бы демонстрировать всем. Когда ушлые папарацци раскапывают их и делают достоянием не просто гласности, но гласности безнравственной и недоброжелательной, – жизнь легко может превратиться в кошмар. Вот почему известный человек на публике должен быть собранным и не выходить из выбранной для себя роли, он всегда должен быть в маске, хотя это очень нелегко. Афористично сказал об этом современный американский писатель Джон Апдайк: «Слава – это маска, которая разъедает лицо».

Обретение славы обычно оборачивается разрывом так нужных нам человеческих связей. И дело не только в том человеке, который прославился. У серба Милорада Павича читаем: «Те, кто любил тебя до твоего успеха, после успеха тебя любить не будут. Славы и успеха люди не прощают». И потому-то слава неминуемо оборачивается одиночеством. В подтверждение тому – мнения двух великих женщин ХХ века. Русская актриса Фаина Раневская: «Спутник славы – одиночество». Француженка Коко Шанель: «Так вот что такое слава: одиночество».

Славы нельзя добиться один раз и навсегда: её нужно постоянно поддерживать, чего бы это ни стоило. В каких бы обстоятельствах ты ни находился, ты должен быть всё время на виду и постоянно «в образе», иначе очень скоро тебя начнут забывать. Наверное, поэтому выдающийся французский романист Оноре де Бальзак говорил: «Слава – товар невыгодный. Стоит дорого, сохраняется плохо». Но как бы трудно ни было поддерживать свою славу, страх потерять её заставляет нас делать это с новыми силами, ибо «нет на свете существа более неприкаянного, чем вышедший из моды кумир», как сказал известный английский литератор века Просвещения Джозеф Аддисон. Так оказывается, что уже не слава служит тебе, а ты – славе.

Слава слишком многого требует от нас, лишая нас в то же время простых и доступных всем человеческих радостей. Слава разрушительна по отношению к человеческой личности. Далеко не каждому удаётся выдержать испытание славой и успехом. Вот мнения людей, в полной мере ощутивших, как принято говорить, «сладкое бремя славы»:

• Жан-Клод ван Дамм: «Нет в Голливуде популярного актёра, который не прошёл бы через депрессию, выпивку, наркотики. Слава – тоже тяжёлое испытание».

• Кит Ричардс: «Слава погубила больше талантливых парней, чем наркотики. Джимми Хендрикс скончался не от передоза, а от славы».

• Ингрид Бергман: «Популярность – это наказание, которое выглядит как награда».

Зная всё это, трудно не согласиться с поэтом Евгением Баратынским, написавшим два столетия тому назад: «О, как безумна жажда славы!» Но в полной мере мы обычно осознаём это лишь тогда, когда добиваемся вожделенного успеха. И тогда успех начинает восприниматься как катастрофа. Ошо Раджниш говорил об этом: «Человек, достигший успеха в мире, ощущает боль неудачи так остро, как никто иной. Есть поговорка „Нет большего успеха, чем успех”. А я хочу сказать вам: нет большего провала, чем успех. Но вы этого не поймёте, если не достигли успеха сами. Когда у вас есть все богатства, о каких вы только мечтали, какие планировали, ради которых трудились в поте лица, оказывается, что среди всех этих богатств сидит нищий – совершенно пустой изнутри, полый; внутри ничего нет, всё снаружи.

На самом деле, когда снаружи есть всё, контраст ощущается особенно остро. Оттеняется твоя внутренняя пустота и ничтожество. Оттеняется твоя внутренняя нищета. Богач знает бедность, как никогда не узнает ни один бедняк» (книга «О восприятии»).

Кто-нибудь из читателей сейчас скажет, что это уже перебор: в успехе есть свои негативные стороны, но объявлять его катастрофой – это уже риторическая крайность. Но давайте ещё раз вспомним несчастную судьбу суперуспешной Уитни Xьюстон (а до неё – знаменитых Джанис Джоплин, Джимми Xендрикса, Курта Кобейна и многих других) – и вам так не покажется. Ещё сто лет назад прекрасный американский писатель Джек Лондон написал подробное исследование того, как неминуемо успех приводит хорошего умного человека к гибели. Таким исследованием стал его роман «Мартин Иден» (1909), получивший мировую известность. И то, что вскоре сам автор повторил судьбу своего героя, стало ещё одним подтверждением истинности этого печального вывода.

Последним в нашем списке ингредиентом успеха является удача. Словарь говорит, что «удача» – это синоним слова «успех». Синонимы – слова близкие, но всё же не тождественные по своим значениям. Думаю, различие тут главным образом в том, что успех – это достижение, это то, чего мы добиваемся своими усилиями; а вот удача зависит не столько от нас, сколько от благоприятного стечения обстоятельств. Удача «в чистом виде» – это выигрыш в лотерее. Узнав, что некто выиграл крупную сумму, мы говорим, что ему «привалило счастье». Но насколько счастливее становится человек, оказавшийся лотерейным счастливчиком?

Дотошные учёные выяснили и это. В уже упоминавшейся нами книге Майкла Аргайла «Психология счастья» читаем на эту тему: «Брикман и соавторы подсчитали, что средний показатель по шкале счастья у 22 победителей лотерей составляет 4,0, тогда как у членов контрольной группы – 3,82. Смит и Раззелл опросили людей, выигравших крупные суммы на британском футбольном тотализаторе (191 человек). Многие из них отметили, что сейчас они немного счастливее, чем раньше, но возникла и масса серьёзных проблем, связанных с нарушением привычного хода жизни. Из всех опрошенных 70 % оставили работу, многие переехали на другую квартиру; таким образом, люди лишились прежнего коллектива, соседей, причём некоторые не встретили со стороны вновь приобретённых соседей радушного приёма, а у части даже произошёл разлад в семье.

Множество интервью с победителями Британской национальной лотереи опубликованы в прессе; одно из них – с 24-летней женщиной, которая купила машину, не умея водить, приобрела много одежды, но вынуждена была хранить её в шкафах, пошла в дорогой ресторан, но поняла, что больше любит рыбные палочки. Она так и осталась безработной, одинокой и несчастной женщиной. По всей видимости, внезапное получение крупной суммы денег не делает людей очень счастливыми».

Однако успех – это не всегда громкая слава и необыкновенное везение. Для нас с вами, людей, не принадлежащих миру «звёзд», успех – это то, что постепенно приносит нам многолетний напряжённый труд, – материальное благосостояние, высокая должность, уважение окружающих. Но, придя в конце долгого и нелёгкого пути даже к такому общепризнанному и потому, казалось бы, несомненному успеху, мы вдруг начинаем понимать, что прожили жизнь как-то не так. И чем меньше остаётся нам жить, тем сильнее мучит эта мысль. Наверное, лучше всего эта ситуация описана в повести Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича» (1886). Главный герой, предчувствуя скорый уход, вспоминает своё прошлое, пытаясь понять, для чего же он жил: «И эта мёртвая служба, и эти заботы о деньгах, и так год, и два, и десять, и двадцать – и всё то же. И что дальше, то мертвее. Точно равномерно я шёл под гору, воображая, что иду на гору. Так и было. В общественном мнении я шёл на гору, и ровно настолько из-под меня уходила жизнь. И вот готово, умирай!» Очевидный для окружающих твой жизненный успех лично для тебя оказывается жизненным банкротством. Многие люди на склоне лет совершили такое открытие, многим это ещё предстоит. Человечество сделало это открытие достаточно давно. Ещё в начале ХVIII века английский поэт Александр Поуп в своей знаменитой поэме «Опыт о человеке» писал:

Смотри: вот счастья ложная шкала:

Богатство, Слава, Почести, Хвала!

Но каждому из нас этот вывод нужно сделать самому.

Как видим, природа жизненного успеха оказывается не менее парадоксальной, чем природа богатства и природа власти. И так же, как и они, успех совсем не гарантирует нам счастья. Это вовсе не значит, что наша жизнь не может быть одновременно успешной и счастливой. Просто нужно глубже и яснее понимать, от чего на самом деле зависят счастье и жизненный успех.

А сейчас господин Успех занимает своё место в зале, а на сцену приглашается наша следующая номинантка – очаровательная госпожа Любовь.

Уверен, почти все вы согласитесь со мной в том, что редко когда мы были так счастливы, как тогда, когда переживали чувство любви. Да и я не стану претендовать на оригинальность этой мысли, ведь задолго до меня её высказывали многие известные люди. Пушкин, знавший о любви, кажется, всё, афористично заметил: «Любви нет боле счастья в мире». Высоко ценимый Пушкиным как поэт и критик, его современник Павел Катенин был столь же афористичен: «Земного счастья верх: любовь». Даже сдержанный и очень не любивший пафоса Чехов сказал: «Какое это огромное счастье любить и быть любимым!»

Но, чтобы быть счастливым, не обязательно даже быть любимым: любовь способна дарить нам ощущение счастья и тогда, когда она безответна. Одно из самых пронзительных и глубоких произведений о неразделённой любви – повесть Александра Куприна «Гранатовый браслет» (1911). Её герою, бедному чиновнику Георгию Желткову, суждено было с первого взгляда полюбить случайно увиденную им княгиню Веру Шеину. Поначалу он ещё наивно надеется на взаимность, однако Вера Николаевна, никогда его не видевшая, письмом запрещает ему писать к ней, а позднее выходит замуж, что лишает Желткова малейших надежд. Но, освободившись от них, его любовь не угасает, а, наоборот, сублимируется до благоговейного обожествления любимой женщины. Это высокое чувство наполняет его жизнь смыслом и счастьем. Вынужденный обстоятельствами к самоубийству, Желтков в последнем письме к княгине Шеиной пишет: «Я не виноват, Вера Николаевна, что Богу было угодно послать мне, как громадное счастье, любовь к Вам. Случилось так, что меня не интересует в жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия, ни забота о будущем счастье людей – для меня вся жизнь заключается только в Вас… Я бесконечно благодарен Вам только за то, что Вы существуете. Я проверял себя – это не болезнь, не маниакальная идея. Это любовь, которою Богу было угодно за что-то меня вознаградить».

Не стоит думать, что благословлять неразделённую любовь может только полусумасшедший герой давно написанной повести с очень уж надуманным сентиментальным сюжетом, как могло показаться сейчас кому-то из читателей. Уже в наше время совсем не сентиментальный прозаик и к тому же философ Альбер Камю скажет: «Не быть любимым – это всего лишь неудача, не любить – вот несчастье».

Любовь с полным основанием издавна считалась и ныне считается главным событием и главным содержанием человеческой жизни. Выдающийся философ и психолог Эрих Фромм, автор, наверное, самого глубокого исследования природы любви – книги «Искусство любить» (1956), пришёл к выводу: «В переживании любви заключена высшая форма ответа на проблему человеческого бытия, оно является залогом душевного здоровья».

Но если любовь дарит нам высшее счастье, то неудача в любви естественно воспринимается нами как утрата счастья, как жизненная катастрофа. Как всем известно, «нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте», то есть история их несчастной любви. Любовь очень часто заставляет нас находиться между надеждой и отчаянием, между блаженством и страданием, метаться от одного к другому. Нужно ли удивляться тому, что мы поэтому часто воспринимаем её как амбивалентную, двойственную по своей природе, сочетающую противоположности? Эту двойственность природы любви удачно передаёт лирика. У Афанасия Фета читаем: «В страданьи блаженства стою пред тобою». Его современник, поэт и критик Аполлон Григорьев в стихотворном обращении к возлюбленной пишет: «Безумного счастья страданье Ты мне никогда не дарила». Нетрудно заметить, что двойственность любви – это двойственность противоречия, двойственность оксюморона, сочетающего несочетающиеся начала. Но противоречивость любви проявляется не только в этом.

Один из парадоксов любви заключается в том, что именно начальная стадия истории любви – стадия влюблённости – обычно оказывается стадией наибольшего счастья, хотя здесь наша любовь лишь начинается. Но стоит только любви достичь апогея, в котором обычно видят физическую близость, как эйфория счастья начинает быстро сменяться разочарованием. Наблюдательный Пушкин писал: «Я любовников счастливых Узнаю по их глазам». Но проходит совсем немного времени – и их глаза почему-то перестают светиться счастьем.

Эрих Фромм так объясняет происходящее: «Если двое чужих друг другу людей, какими все мы являемся, вдруг позволят разделяющей их стене рухнуть, этот момент единства станет одним из самых волнующих переживаний в жизни. В нём всё наиболее прекрасное и чудодейственное для людей, которые были прежде разобщены, изолированы, лишены любви. Это чудо неожиданной близости часто случается легче, если она начинается с физического влечения и его удовлетворения. Однако такого типа любовь по самой своей природе не долговечна. Два человека всё лучше узнают друг друга, их близость всё более и более утрачивает чудесный характер, пока, наконец, их антагонизм, их разочарование, их пресыщенность друг другом не убивает то, что осталось от их первоначального волнения».

Не буду приводить примеры из литературы. Думаю, многим из нас по собственному опыту знакома эта ситуация. Но опыт редко делает нас осторожными. Обычно мы и после этого безо всякой оглядки «впадаем в любовь», как говорят англичане. Почему мы с такой готовностью идём навстречу любви? Любовь даёт нам ощущение полноты жизни. И чем больше нам не хватает этой полноты, тем сильнее мы тянемся к любви, жаждем любви. Временем, когда любовь провозглашается главным в человеческой жизни, была, например, эпоха модернизма, конец ХIХ – начало ХХ века. Прежде всего, это касалось людей искусства. Один из них – талантливый поэт, блестящий критик Владислав Ходасевич в книге воспоминаний «Некрополь» (1939) писал об этом: «Любовь открывала для символиста или декадента прямой и кратчайший доступ к неиссякаемому кладезю эмоций. Достаточно было быть влюблённым – и человек становился обеспечен всеми предметами первой лирической необходимости: Страстью, Отчаянием, Ликованием, Безумием, Пороком, Грехом, Ненавистью и т. д. Поэтому все и всегда были влюблены: если не в самом деле, то хоть уверяли себя, будто влюблены; малейшую искорку чего-то похожего на любовь раздували изо всех сил. Недаром воспевались даже такие вещи, как «любовь к любви». Естественно, что таким же становилось восприятие любви и у читателей декадентской поэзии.

Но всё же, наверное, самой главной причиной притягательности любви является то, что любовь для нас – если не единственная, то главная возможность преодоления одиночества. Много писавший о любви Ги де Мопассан заметил: «Когда приходит любовь, душа наполняется неземным блаженством. А знаешь, почему? Знаешь, отчего это ощущение огромного счастья? Только оттого, что мы воображаем, будто пришёл конец одиночеству». В этом был убеждён и философ Бертран Рассел, сказавший: «Любовь – это главный способ бегства от одиночества, которое мучит большинство мужчин и женщин в течение почти всей жизни».

Почему нам так часто кажется, что любовь способна избавить нас от одиночества, и почему она так редко избавляет нас от него? Эрих Фромм объясняет это тем, что любовь «…часто путают с бурным переживанием „влюблённости”, внезапного крушения барьеров, существовавших до этого момента между двумя чужими людьми. Но это переживание внезапной близости по самой своей природе кратковременно. После того, как чужой станет близким, нет больше барьеров для преодоления, нет больше неожиданного сближения. Любимого человека познаёшь так же хорошо, как самого себя. Или, может, лучше сказать – познаёшь так же мало, как самого себя. Если бы познание другого человека шло вглубь, если бы познавалась бесконечность его личности, то другого человека никогда нельзя было бы познать окончательно – и чудо преодоления барьеров могло бы повторяться каждый день заново. Но у большинства людей познание собственной личности, так же, как и познание других личностей, слишком поспешное, слишком быстро исчерпывается. Для них близость утверждается прежде всего через половой контакт. Поскольку они ощущают отчуждённость другого человека прежде всего как физическую отчуждённость, то физическое единство принимают за преодоление отчуждённости.

Кроме того существуют другие факторы, которые для многих людей означают преодоление отчуждённости. Говорить о собственной личной жизни, о собственных надеждах и тревогах, показать свою детскость и ребячливость, найти общие интересы – всё это воспринимается как преодоление отчуждённости…Но во всех этих случаях близость имеет тенденцию с течением времени сходить на нет. В результате – поиски близости с новым человеком, с новым чужим. Опять чужой превращается в близкого, опять напряжённое и сильное переживание влюблённости. И опять она мало-помалу теряет свою силу и заканчивается желанием новой победы, новой любви – при иллюзии, что новая любовь будет отличаться от прежних». Мы бросаемся в любовь, стремясь преодолеть одиночество, но любовь вскоре уходит, оставляя нас ещё более одинокими. Так неужели же прав был известный немецкий романист Эрих Мария Ремарк, когда сказал: «Человеческая жизнь слишком длинна для любви. Просто-напросто слишком длинна»?

Ещё сложнее обстоит дело с супружеской любовью. Уже сама возможность её существования издавна вызывает большие сомнения. В XII веке монах Андреас Капелланус в трактате «О любви» писал: «Совершенно ясно, что любовь между мужем и женой невозможна». Впрочем, сегодня сомнения всё чаще вызывает «нормальность» самого института брака. Известная английская писательница Айрис Мэрдок по этому поводу заметила: «Супружество – очень странная вещь. Непонятно вообще, как оно существует. По-моему, когда люди хвастают, что счастливы в браке, это самообман, если не прямая ложь. Человеческая душа не предназначена для постоянного соприкосновения с душой другого человека, из такой насильственной близости нередко родится бесконечное одиночество, терпеть которое предписано правилами игры».

Правда, социология и статистика смотрят на брак менее пессимистично. Согласно их исследованиям, семейные люди не так остро чувствуют одиночество, они ведут более здоровый образ жизни – меньше курят и пьют, лучше питаются, точнее выполняют предписания врачей. Как отмечает Майкл Аргайл в работе «Психология счастья», «многими учёными было выявлено, что супруги в среднем более счастливы, чем холостяки, вдовцы или разведённые». С этим трудно не согласиться. Вот только «более счастливы» ещё не означает «счастливы», просто супруги чувствуют себя психологически более комфортно, чем люди одинокие.

Многие убеждены в том, что гармоничная, счастливая семья – большая редкость. Ошо Раджниш писал об этом: «Сейчас в мире есть редкие семьи – не больше одного процента, которые действительно прекрасны, которые приносят истинную пользу, в которых происходит рост. В которых нет деспотизма, нет борьбы за власть, нет собственнических чувств; в которых не калечат детей. В которых жена не пытается уничтожить мужа, а муж – жену; где есть любовь и свобода; где люди собрались вместе из радости; где нет политики».

Несчастье брака в том, что он в большинстве случаев губителен для любви, а когда из него уходит любовь, в нём остаётся только одиночество – одиночество вдвоём. В прошлом веке известная американская журналистка Хелен Роуленд с грустью констатировала: «Только в браке женщина может наслаждаться обществом другого человека и одновременно – ощущением полного одиночества». Не стоит видеть в этом сугубо женский взгляд на проблему. Мужчины видят её не более оптимистично. Антон Чехов советовал: «Если боитесь одиночества, то не женитесь».

От этого страдали даже герои вечно оптимистичного советского кино. Так, например, в фильме «Девять дней одного года» (1962) героиня Татьяны Лавровой всего через несколько дней после свадьбы растерянно спрашивает себя: «Почему всё бывает так хорошо, когда люди просто любят друг друга? Куда всё девается, когда они становятся мужем и женой?» Проще говоря, почему любовь в браке так недолговечна?

Если бы я, как уже упоминавшийся мною монах Андреас Капелланус, писал трактат «О любви», я, наверное, перечислил бы целый ряд причин для этого. О главных из них мы поговорим позже, когда будем готовы их понять. Сейчас же отмечу ещё, что мужчины и женщины – это существа очень разной природы. Даже когда они любят друг друга, им нелегко понять психологию, логику, поведение партнёра.

Американка Дороти Паркер убеждена: «Мужчина, если б и смог понять, что думает женщина, всё равно не поверил бы». Женская логика давно стала притчей во языцех, и это неудивительно. Вот французская писательница ХVIII века мадам де Соммери: любовник застаёт её в постели с другим и в ответ на свои упрёки слышит: «Вы меня разлюбили; вы больше верите тому, что вы видите, чем тому, что я говорю». Впрочем, логика мужчин, особенно касательно любовных отношений, часто тоже весьма причудлива. Красавец-киноактёр Ив Монтан вполне серьёзно заявлял: «Мужчина может иметь два, от силы три любовных романа на стороне, пока он женат. Больше – это уже обман». После этого трудно не согласиться с Хелен Роуленд, сказавшей: «Чтобы быть счастливым с мужчиной, нужно очень хорошо понимать его и тем не менее всё ещё любить его».

Однако любить в браке очень непросто. Постоянная близость, постоянное соприкосновение, о которых как о вынужденных говорила Айрис Мэрдок, приводят к тому, что любовь очень скоро перерождается в нечто иное. И это «иное» может быть очень разным. Например, у героини «Гранатового браслета», как пишет Куприн, «прежняя страстная любовь к мужу давно уже перешла в чувство прочной, верной, истинной дружбы». Но любовь может обернуться и привычкой, и тягостной обязанностью, и даже ненавистью. У Хелен Роуленд были достаточные основания заключить: «Брак – это чудо превращения поцелуя из удовольствия в обязанность». Романтика влюблённости сменяется рутиной семейной жизни, Прекрасная Дама превращается в домохозяйку, любовная лодка, по известному выражению Маяковского, разбивается о быт. Обернувшись привычкой, наша любовь теряет всю свою магию.

Но мы виним в этом не любовь – мы виним в этом своего мужа или свою жену. И здесь у нас два выхода. Первый: пытаться вернуть прежнюю любовь, заставив партнёра вновь стать таким, каким он был в период влюблённости, что едва ли возможно. Второй выход: смириться с неудачей и, сохраняя в своей супружеской жизни лишь видимость любви, начать искать настоящую любовь на стороне. Лев Толстой в связи с этим тонко заметил: «У нравственного человека семейные отношения сложны, у безнравственного всё гладко».

Если бы так было у всех нас без исключения, мы должны были бы сделать вывод о том, что брак и любовь – «две вещи несовместные». Но ведь есть всё же, если верить Ошо Раджнишу, пусть даже всего только один процент счастливых семей, в которых любовь не становится обязанностью или привычкой; в которых благодаря любви, как писал Эрих Фромм, два существа становятся одним и остаются при этом двумя; в которых эти двое не чувствуют себя одинокими. А если так, то, значит, это только мы не умеем любить так, как умеют они. Кто не помнит высказывание Льва Толстого в «Анне Карениной» о том, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а все несчастные – несчастливы по-своему? Мы обычно обращаем внимание на вторую его часть, но, может быть, мысль, заключённая в первой его части, ещё глубже: не потому ли все счастливые семьи счастливы одинаково, что секрет этого счастья един, и они его знают? Но если это так, то в чём этот секрет? Сейчас я могу только сказать, что он, действительно, всего один и для многих давно уже не секрет. Мы с вами скоро тоже раскроем его.

Глава 8

Драма счастливого детства

Один из наиболее распространённых ответов на вопрос о том, в чём заключается счастье, гласит: наше счастье – в наших детях. Почему мы так думаем? Во-первых, потому, что мы их очень любим, а ещё потому, что дети – это наша надежда преодолеть все главные страхи нашего бытия: страх одиночества, страх бессмысленности жизни и даже страх смерти. Если у нас есть дети, то отныне мы уже не будем одиноки. Обзаведясь детьми, мы выполнили свою главную жизненную миссию и таким образом наполнили своё существование смыслом. Наконец, мы будем жить в своих детях даже тогда, когда нас самих уже не станет. Во 2-м сонете Шекспира читаем:

Вы посмотрите на моих детей.

Моя былая свежесть в них жива.

В них оправданье старости моей».

Пускай с годами стынущая кровь

В наследнике твоём пылает вновь!

Его современник Френсис Бэкон сказал об этом: «Дети приумножают наши житейские заботы и тревоги, но в то же время благодаря им смерть не кажется нам такой страшной».

Всё это так, но, как бы то ни было, мы, однако, понимаем, что рождение ребёнка автоматически не делает нас счастливыми отныне и навсегда. Во-первых, не всё так просто с нашими главными страхами. Дети взрослеют и уходят от нас, и это часто делает нас ещё более одинокими. С возрастом всё яснее понимаешь, что одно лишь наличие детей не делает твою жизнь осмысленной. Да и бессмертие, даруемое детьми, всё же иллюзорно, ибо не избавляет от необходимости умирать. Во-вторых, даже если бы дети полностью освобождали нас от главных страхов, это ещё не было бы счастьем, ведь одного отсутствия страха для счастья мало. Кроме отсутствия негатива, должно быть и наличие позитива: радости, любви, гармонии. Много ли их дают нам дети?

У меня, как у каждого родителя, есть свой ответ на этот вопрос, но я не считаю своё мнение авторитетным, хотя всем известно, что в воспитании детей, как в футболе и в политике, разбирается каждый. Однако, слава Богу есть всё же люди, авторитет которых во всём, что касается детей, неоспорим. Одним из таких людей был Эрш Хенрик Гольдшмит, более известный всем нам как Януш Корчак (1878–1942). Он был великим педагогом, он был зрелым и мудрым человеком, который знал, понимал и любил детей, как мало кто другой. Он доказал эту любовь к детям, по своей воле уйдя вместе с ними в газовую камеру фашистского концлагеря Треблинка. И потому особенно веришь его книгам с простыми и мудрыми заголовками – «Как любить ребёнка» (1919) и «Право ребёнка на уважение» (1929), давно уже ставшим мировой педагогической классикой. Сегодня именно он, Януш Корчак, будет нашим главным экспертом.

Итак, много ли счастья мы испытали тогда, когда рождались и подрастали наши дети? Да, несомненно, оно было, это счастье, но не больше ли было тогда огорчений, усталости и забот? И – будем честными – не больше ли неприязни, чем счастья, вызывали у нас наши дети? «Откуда неприязнь к любимому ребёнку?» – спрашивает Корчак и отвечает: «Прежде чем он мог приветствовать этот негостеприимный мир, в жизнь семьи уже вкрались растерянность и ограничения. Канули безвозвратно краткие месяцы долгожданной законной радости.

Длительный период неповоротливого недомогания завершают болезнь и боли, беспокойные ночи и дополнительные расходы. Утрачен покой, исчез порядок, нарушено равновесие бюджета.

Вместе с кислым запахом пелёнок и пронзительным криком новорождённого забряцала цепь супружеской неволи.

Тяжело, когда нельзя договориться и надо додумывать и догадываться.

Но мы ждём, быть может, даже и терпеливо.

А когда, наконец, он начнёт ходить и говорить, – путается под ногами, всё хватает, лезет во все щели, основательно-таки мешает и вносит непорядок – маленький неряха и деспот.

Причиняет ущерб, противопоставляет себя нашей разумной воле. Требует и понимает лишь то, что его душеньке угодно.

Не следует пренебрегать мелочами: обида на детей складывается и из раннего вставания, и смятой газеты, пятен на платьях и обоях, обмоченного ковра, разбитых очков и сувенирной вазочки, пролитого молока и духов и гонорара врачу.

Спит не тогда, когда нам желательно, ест не так, как нам хочется; мы-то думали – засмеётся, а он испугался и плачет. А хрупок как! Любой недосмотр грозит болезнью, суля новые трудности». Признайтесь честно: разве у вас было не так, как описал это Корчак?

Но ведь и потом не становится легче. Давно известно, что большие дети – большие проблемы: неуспехи в школе, лень, неорганизованность, безответственность, непослушание, безумная мода и идиотский жаргон, отчаянная первая любовь и полное нежелание всерьёз задуматься о будущем… Мы выбиваемся из сил, работаем на трёх работах – всё ради них; вы думаете, они это ценят? Слишком дорого во всех отношениях стоят нам дети. Мы любим их, мы жертвуем всем ради них, но так редко видим их благодарность. Не потому ли так часто ребёнок даже собственными родителями начинает восприниматься как враждебное существо, постоянно отравляющее их жизнь неприятностями и проблемами?

И это вовсе не отдельные исключительные случаи. Эрих Фромм, автор, повторюсь, одного из самых глубоких трудов о природе человеческой любви, писал: «Когда люди говорят о любви, они обычно злоупотребляют этим словом, чтобы скрыть, что в действительности они любви не испытывают. Многие ли родители любят своих детей? Этот вопрос всё ещё остаётся открытым. Ллойд де Моз [известный американский историк и психолог, изучавший отношение к детям в разные эпохи. – Е.Ч.] обнаружил, что история западного мира двух последних тысячелетий свидетельствует о таких ужасных проявлениях жестокости родителей по отношению к собственным детям – начиная от физических истязаний и кончая издевательствами над их психикой, – о таком безразличном, откровенно собственническом и садистском отношении к ним, что приходится признать, что любящие родители – это скорее исключение, чем правило». И это вовсе не явления давно минувшего прошлого. Статистика свидетельствует, что даже в странах Евросоюза ситуация с насилием над детьми остаётся тревожной. Зная это, трудно не согласиться с парадоксальным выводом, ещё полвека назад сформулированным Бернардом Шоу: «Главная опасность, от которой необходимо оберегать детей, – их родители».

Но если дети – это наше счастье, то почему же мы так жестоки с ними? Может, понимая, что не такое уж это счастье, люди всё чаще отказываются заводить детей? Сомнения усиливают и исследования социологов и психологов. В своей книге «Психология счастья» Майкл Аргайл, опираясь на работы голландского социолога Рута Венховена и ряда других учёных, резюмирует: «В целом наличие детей на счастье супругов не влияет. Однако если их роль и отмечается, она неодинакова на разных этапах жизненного цикла семьи. Американскими и британскими исследователями было показано, что удовлетворённость браком со временем падает, а затем снова возрастает. Обратите внимание, что для супружеского счастья есть два неблагоприятных периода: когда в семье очень маленькие дети, а также когда дети находятся в подростковом возрасте. Хорошее время – фаза „пустого гнезда”, в том случае, если хорошо налажены отношения с выросшими „птенцами”, – пишет Аргайл. Как видим, вывод учёных недвусмыслен: своим появлением дети изгоняют из семьи супружеское счастье, которое возвращается в семью лишь тогда, когда из неё исчезают уже выросшие дети. Можно ли после этого с уверенностью говорить о том, что наше счастье – в наших детях? Едва ли.

Но закончить таким выводом рассмотрение этой сложной темы было бы неправильно и несправедливо, ведь мы не выслушали аргументы второй стороны – детей. Такими ли терпеливыми, добрыми, умными, любящими оказываемся мы в их представлении? Таким ли радостным, беззаботным и счастливым на самом деле является детство для наших детей? Только ли дети виноваты в том, что их детство приносит нам так мало счастья? Вопросы совсем не простые. И чем больше размышляешь над ними, тем парадоксальнее и печальнее выглядит вся ситуация.

Пойдём по порядку. Кто и благодаря каким заслугам получает право стать родителем и воспитателем нового человека? Оказывается, такая постановка вопроса просто бессмысленна. Известный американский адвокат Джерри Спэнс в книге «Как побеждать в споре» (1995) заметил: «В этом так называемом цивилизованном обществе мы создаём всевозможные защитные механизмы, оберегая своих собратьев, но позволяем каждому половозрелому пижону рожать и воспитывать детей. Единственное, что должен сделать в этом обществе человек, чтобы стать отцом, – это продемонстрировать свою способность к половому акту на том же уровне, на котором она проявляется у хозяйского борова. Вот всё, что требуется в Соединённых Штатах для отцовства. От человека, который пришёл ремонтировать газонокосилку, мы требуем значительно большего».

Далее. Рождаться ребёнок должен как ожидаемый и любимый. Но всегда ли это так? Даже в благополучных семьях его рождение нередко нарушает все планы родителей и он оказывается совсем некстати: вот если бы через годик – полтора, но сейчас. Теперь уже известно, что ребёнок чувствует это, даже находясь ещё в утробе матери. Это ощущение уже теперь формирует его характер, его недоверие к миру. Он рождается лишённым чувства общности, от которого, согласно Альфреду Адлеру, зависит его способность взаимодействовать в будущем с другими людьми, с миром. Как писал Ошо Раджниш, «нелюбимый ребёнок чувствует себя чужим в жизни, ему кажется, что он незнакомец, аутсайдер. Он не верит в жизнь. Если он не верил в свою собственную мать, то как он может верить кому-то ещё? Доверие становится невозможным. Он полон сомнений, он полон подозрений, он постоянно находится в состоянии ожидания, страха, замешательства. Он повсюду видит врагов и конкурентов. Ему кажется, что в любой момент его могут уничтожить. Для него мир не стал родным домом» (книга «О детях»). Конечно, это самым негативным образом неминуемо отразится и на его взаимоотношениях с родителями, но разве он в этом виноват?

Но вот ребёнок уже родился, он уже есть, однако есть ли он для нас на самом деле? Как физическое тело он, конечно, существует и сейчас, но как человеческое существо он для нас существует только в будущем, которое никогда не становится настоящим: вот если бы он уже ходил, тогда, конечно же… вот если бы она уже говорила, тогда другое дело… вот научится читать… вот пойдёт в школу… вот окончит школу. Суть парадокса объясняет нам Корчак: «Воспитанные сами в безвольном ожидании того, что будет, мы постоянно спешим в полное очарования будущее. Ленивые, мы не желаем искать красоты в сегодняшнем дне… И что же это, „если бы он уже ходил, говорил”», как не истерия ожидания?

Он будет ходить, будет ударяться о твёрдые края дубовых стульев. Он будет говорить, будет перемалывать языком жвачку каждодневной рутины. Чем же сегодня ребёнка хуже, менее ценно, чем его завтра? Если речь идёт о трудностях, то оно более трудное.

А когда, наконец, наступает завтра, мы ждём нового дня. Потому что основной принцип: ребёнок не есть, а будет, не знает, а лишь узнает, не может, а только сможет – приговаривает его к постоянному ожиданию», – пишет Корчак.

То же продолжается и в школьные годы. То, чем от рождения ребёнка и до его совершеннолетия занимаются родители, школа, всё общество, называется воспитанием. Загляните в любой словарь или энциклопедию – вы прочитаете там, что функция воспитания заключается в подготовке индивида к выполнению той роли, которую ему предстоит играть в обществе. Вот так и выходит, что детство и отрочество – это не сама жизнь, это только подготовка к настоящей жизни, эта какая-то «ещё не совсем жизнь», «недожизнь», да и сам ребёнок – это только полуфабрикат настоящего человека.

Если вы думаете, что ребёнок этого не осознаёт, вы ошибаетесь. Корчак пишет: «И ребёнок думает: „Я ничто. Чем-то бывают только взрослые. Я ничто уже немного постарше. Сколько же ещё лет ждать? Ну погодите, вот вырасту…”

Ждёт и лениво перебивается со дня на день, ждёт и задыхается, ждёт и таится, ждёт и глотает слюнки. Прекрасное детство?

Прекрасное? Нет, скучное, и если и есть в нём прекрасные минуты, то отвоёванные, а чаще всего – украденные», – пишет великий педагог.

– Ну почему же не прекрасное? – спросите вы. – Ведь ребёнок не знает проблем взрослой жизни, неприятностей на работе, он окружён любимыми игрушками, он играет, а игра – это же так весело и беззаботно! Уже только это делает детство прекрасным.

Конечно, – отвечу я. Давайте ещё вспомним известное высказывание Фридриха Шиллера о том, что человек только тогда человек, когда он играет. Но с детской игрой не всё так просто и радужно, как хочется думать нам, взрослым. Корчак пишет об этом: «Ребёнок привязывается к кукле, щеглу, цветку в горшке, потому что он ничем больше не обладает, вот так же заключённый или старик привязываются к тем немногим вещам, которые у них есть, потому что у них уже ничего не осталось. Ребёнок играет во что угодно, лишь бы убить время, лишь бы занять себя, потому что не знает, что делать, потому что ничего другого у него нет… Дети смущаются присутствием взрослых и посторонних, стыдятся своих игр, отдавая себе отчёт в их никчёмности и случайности. Сколько в детских играх горького сознания недостатков реальной жизни, сколько болезненной тоски по другой реальности. Палка для ребёнка – это не лошадка, просто он из-за отсутствия настоящего коня вынужден примириться с деревянным. А когда он на перевёрнутом стуле плывёт по комнате, то это вовсе не есть поездка в лодке по пруду.

Когда у ребёнка в расписании дня имеется купание без ограничений, лес с ягодами, рыбная ловля, птичьи гнёзда на высоких деревьях, голубятня, куры, кролики, сливы из чужого сада, клумбы перед домом, игра становится лишней или в корне меняет свой характер.

Кто согласится обменять живую собаку на плюшевую? Кто отдаст жеребёнка в обмен на коня-качалку?

Он обращается к игре поневоле, убегает в неё, скрываясь от злой тоски, прячется в ней от пугающей пустоты, от холодного долга. Да, ребёнок предпочитает играть, нежели зубрить грамматические формулы или таблицу умножения… Умные родители с неприязненным чувством велят: «Играй!» – и с болью слышат в ответ: «Всё только играй да играй». А чем же им заниматься, раз у них нет своего дела?»

Но вот ребёнок немного подрастает и у него появляется своё дело – учёба в школе. Мы, взрослые, склонны ностальгически вспоминать «школьные годы чудесные / с дружбою, с книгою, с песнею», потому что наши воспоминания обычно сохраняют нам только хорошее. Но как же трудно нам было в школе на самом деле! Нас оторвали от матери, нас лишили свободы, нас заставили заниматься скучным и малопонятным делом, жить в постоянном напряжении и под постоянной угрозой наказания – и так изо дня в день, из года в год. Учитель Януш Корчак писал о том, что чувствует ребёнок, оказавшийся в школе: «Ребёнок, ощутивший боль отлучения от самых близких и ещё слабо сросшийся с детским коллективом, испытывает тем большие страдания, что на него сердятся, что не хотят помочь, что ему не к кому обратиться за советом, не к кому притулиться, не на кого опереться». По мнению Уинстона Черчилля, «школа не имеет ничего общего с образованием. Это институт контроля, где детям прививают основные навыки общежития». Позже Ошо Раджниш тоже скажет об этом: «Что мы делаем в школах? Школы, на самом деле, являются не столько инструментом передачи знаний, сколько инструментом контроля. Ребёнок проводит там по 6–7 часов. Это необходимо для того, чтобы усмирить его танец, его песню, его радость; это требуется для того, чтобы контролировать его. Будучи запертой по 6–7 часов ежедневно в почти тюремной атмосфере, энергия ребёнка угасает. Он становится подавленным, будто замороженным. Энергия больше не течёт, не бьёт ключом, жизнь ребёнка сводится к минимуму – и это мы называем сдержанностью. Он никогда не живёт полной жизнью» (книга «Любовь, свобода, одиночество»).

Шесть уроков в день – и на каждом тебя могут поднять и при всех проверить твою ученическую и личностную состоятельность. Я часто думал: если бы каждого взрослого на его рабочем месте могли шесть раз в день поднять и проэкзаменовать – наш мир был бы куда более совершенным. Но «право» жить в постоянном напряжении предоставлено только школьникам. Скольких страхов стоили одни только контрольные работы! Сегодня нам это кажется ерундой, но вспомните, как трудно это давалось тогда. Пусть вам напомнит об этом стихотворение Александра Кушнера:

Контрольные. Мрак за окном фиолетов,

Не хуже чернил. И на два варианта

Поделенный класс. И не знаешь ответов.

Ни мужества нету ещё, ни таланта.

Ни взрослой усмешки, ни опыта жизни.

Учебник достать – пристыдят и отнимут.

Бывал ли кто-либо в огромной отчизне,

Как маленький школьник, так грозно покинут!

Быть может, те годы сказались в особой

Тоске и ознобе? Не думаю, впрочем.

Ах, детства во все времена крутолобый

Вид – вылеплен строгостью и заморочен.

И я просыпаюсь во тьме полуночной

От смертной тоски и слепящего света

Тех ламп на шнурах, белизны их молочной,

И сердце сжимает оставленность эта.

И все неприятности взрослые наши:

Проверки и промахи, трепет невольный,

Любовная дрожь и свидание даже —

Всё это не стоит той детской контрольной.

Мы просто забыли. Но маленький школьник

За нас расплатился, покуда не вырос,

И в пальцах дрожал у него треугольник.

Сегодня бы, взрослый, он это не вынес.

Родителям нужно уметь понять это, уметь сочувствовать ребёнку в его горестях и проблемах, хотя взрослым это совсем не просто.

Из того, что всё сколько-нибудь серьёзное у ребёнка – только в будущем, его настоящее для нас несерьёзно. Его проблемы несопоставимы с нашими, его беды ерундовые, его обиды смехотворные. А ведь всё обстоит с точностью до наоборот: и радости, и горести ребёнок воспринимает намного острее, чем взрослый. Известная английская писательница Айрис Мэрдок сказала об этом: «Детская беда безгранична. Отчаяние у взрослого, пожалуй, несравнимо с отчаянием ребёнка». Это объясняется, прежде всего, тем, что взрослые живут в будущем или в прошлом, а дети – в настоящем. При этом, как пишет Корчак, дети – это «половина человечества, живущая вместе с нами и рядом с нами в трагическом раздвоении. Мы навязываем ей бремя обязанностей завтрашнего человека, не давая ни одного из прав человека, живущего сегодня».

Американская писательница Бел Кауфман, автор известного всем педагогам романа «Вверх по лестнице, ведущей вниз» (1965), заметила: «Детство – чужая страна: говоря на одном и том же языке, родители и дети нередко совершенно не понимают друг друга». Мы, взрослые, часто совсем иначе видим ситуацию, чем ребёнок, но либо не замечаем этого, либо не придаём этому значения, ведь правы всегда мы. Корчак пишет: «Почему он не любит ходить туда в гости? Ведь там есть дети, ему нравится с ними играть.

Играть-то ему нравится, но только у себя или в саду. А там есть пан, который кричит; там пристают с поцелуями; служанка его обидела; старшая сестра дразнится; там собака, которой он боится. Самолюбие не позволяет ему назвать истинные мотивы, а мать думает, что это каприз.

Не хочет идти в сад. Почему? Потому что ему старший мальчик пригрозил, что побьёт; потому что бонна одной девочки сказала, что пожалуется на него; потому что садовник погрозил ему палкой за то, что он на газон за мячиком полез; потому что он обещал мальчику марку принести, а она куда-то задевалась». Разве мы видим и понимаем эти их проблемы, сложности, драмы?

Мы, взрослые, убеждены в том, что понимаем всё, уже только потому, что мы взрослые. Мы не допускаем мысли, что ребёнок может понимать что-либо лучше нас. Но дети намного сильнее чувствуют и яснее, чем мы, сознают всю меру непонимания, разделяющего нас. В какой-то момент оно открывается ребёнку и становится ещё одной драмой его детства. Эту драму ещё столетие назад описал будущий нобелевский лауреат Герман Гессе в новелле «Душа ребёнка» (1919). Случайно оказавшись один в кабинете отца, мальчик из любопытства заглядывает в ящик стола, где обнаруживает несколько ягод инжира. Поддавшись искушению, он съедает их. Тут же его начинают мучить совесть и страх наказания. Отец вернулся домой вечером, а пропажу заметил только утром следующего дня, когда сын успел уже сто раз раскаяться в том, что сделал. Отец мог бы рассмеяться и не придать значения этой безобидной детской шалости, но тогда он не был бы настоящим взрослым. С педантичностью истинного взрослого он устраивает настоящее расследование, увенчивающееся победоносным уличением ребёнка в краже. И ребёнок, вчера ещё искренне готовый умереть от раскаяния, сегодня вместе с болью чувствует упрямство и озлобление. «Когда он спросил: „Значит, ты украл винные ягоды?” – я смог только кивнуть головой. Лишь слабо кивнуть удалось мне и тогда, когда он пожелал узнать, жаль ли мне, что так вышло. Как мог он, большой, умный человек, задавать такие дурацкие вопросы! Неужели мне могло быть не жаль! Неужели ему не видно было, какую мне всё это причиняет боль, как надрывает сердце! Неужели я мог ещё радоваться своему поступку и этому несчастному инжиру! Наверное, впервые за свою детскую жизнь я почувствовал, я почти отчётливо осознал, как ужасно могут не понимать, мучить, терзать друг друга два родных, полных взаимной доброжелательности человека и как тогда любые речи, любое умничанье, любые разумные доводы лишь подливают яду, приводят лишь к новым мукам, новым уколам, новым промахам. Как это так получалось? Но так получалось, так выходило. Это было нелепо, это было безумно, хоть смейся, хоть плачь – но было именно так».

Рядом с детьми мы кажемся себе мудрыми и совершенными, и мы делаем всё для того, чтобы и дети видели нас такими же. Как пишет Корчак, «мы скрываем свои недостатки и заслуживающие наказания поступки. Критиковать и замечать наши забавные особенности, дурные привычки, смешные стороны детям не разрешается. Мы строим из себя совершенства. Под угрозой высочайшей обиды оберегаем тайны господствующего класса, касты избранных – приобщённых к высшим таинствам. Обнажать бесстыдно и ставить к позорному столбу можно лишь ребёнка.

Мы играем с детьми краплёными картами; слабости детского возраста бьём тузами достоинств взрослых. Шулеры, мы так подтасовываем карты, чтобы самому плохому в детях противопоставить то, что в нас хорошо и ценно.

Где наши дураки, лентяи, лодыри, авантюристы, люди недобросовестные, плуты, пьяницы и воры? Где наши насилия и явные и тайные преступления? Сколько дрязг, хитростей, зависти, наговоров, шантажей, слов, что калечат, дел, что позорят! Сколько тихих семейных трагедий, от которых страдают дети, первые мученики-жертвы!»

Но дети чувствительнее, наблюдательнее и умнее, чем мы думаем, и потому, несмотря на все наши старания, мы выглядим в их восприятии совсем не так, как нам хотелось бы. Корчак передаёт нам их мнение о нас: «Взрослые не умны, они не умеют пользоваться свободой, которой располагают.

Они такие счастливые, всё могут купить, что хотят, всё им можно, а они всегда на что-то злятся, кричат по пустякам. Взрослые не всё знают, часто отвечают, чтобы отвязаться, или шутят, или так, что понять невозможно, один говорит одно, другой – другое, и неизвестно, кто говорит правду. Сколько на небе звёзд? Как по-негритянски будет тетрадь? Как засыпает человек? Живая ли вода, и откуда она знает, что сейчас ноль градусов, что из неё должен сделаться лёд? Где находится ад? Как тот пан сделал, что в шляпе из часов приготовилась яичница, и часы целы, и шляпа не испортилась: это чудо?

Смерть, животные, деньги, правда, Бог, женщина, разум – во всём примесь фальши, какой-то дурной загадки, унизительной тайны. Почему они не хотят сказать, как всё обстоит на самом деле?

Взрослые не добрые. Родители дают детям есть, но это они вынуждены делать, иначе мы бы умерли. Они ничего детям не разрешают, смеются, когда что-нибудь скажешь, вместо того, чтобы объяснить, нарочно дразнят, шутят. Они несправедливые, а когда их кто-нибудь обманывает, то они ему верят. Любят, чтобы к ним подлизывались. Когда они в хорошем настроении, то всё можно, а когда злые, то всё им мешает.

Взрослые лгут. Они не держат слова: обещают, а потом забывают, или выкручиваются, или в наказание не разрешают, да и так бы ведь не позволили.

Они велят говорить правду, а скажешь правду – обижаются. Они двуличные: в глаза говорят одно, а за глаза другое, не любят кого-нибудь, а сами притворяются, будто любят. Только и слышишь от них: «Пожалуйста, спасибо, извините, кланяюсь». Можно подумать, и в самом деле добрые». Не слишком приятно узнавать такое о себе, но разве это не правда?

И не дай Бог ребёнку дать нам понять, что именно он о нас думает на самом деле! Какими бы добрыми и любящими мы ни были, в нас всех прочно сидит шовинизм взрослых, кредо которых – «взрослый всегда прав». Извечное желание родителей доказать, что это так, заставляет нас опускаться до откровенного лицемерия и явной несправедливости. У Корчака читаем: «…Не позволяем критиковать нас детям и не контролируем себя сами.

Отпустили себе грехи и отказались от борьбы с собой, взвалив эту тяжесть на детей.

А вина ребенка – это всё, что метит в наш покой, в самолюбие и удобство, восстанавливает против себя и сердит, бьёт по привычкам, поглощает время и мысли. Мы не признаём упущений без злой воли.

Ребёнок не знает, не расслышал, не понял, прослушал, ошибся, не сумел, не может – всё это его вина. Невезение или плохое самочувствие, каждая трудность – это вина и злая воля.

Недостаточно быстро или слишком быстро и потому недостаточно исправно выполненная работа – вина: небрежность, лень, рассеянность, нежелание работать.

Невыполнение оскорбительного и невыполнимого требования – вина. И наше поспешное злое подозрение – тоже его вина. Вина ребёнка – наши страхи и подозрения и даже его старание исправиться.

„Вот видишь, когда ты хочешь, ты можешь”.

Мы всегда найдём, в чём упрекнуть, и алчно требуем всё больше и больше.

Уступаем ли мы тактично, избегаем ли ненужных трений, облегчаем ли совместную жизнь? Не мы ли сами упрямы, привередливы, задиристы и капризны?

Ребёнок привлекает наше внимание, когда мешает и вносит смуту; мы замечаем и помним только эти моменты. И не видим, когда он спокоен, серьёзен, сосредоточен. Недооцениваем безгрешные минуты беседы с собой, миром, Богом. Ребёнок вынужден скрывать свою тоску и внутренние порывы от насмешек и резких замечаний; утаивает желание объясниться, не выскажет и решения исправиться.

Не бросит проницательного взгляда, затаит в себе удивление, тревогу, скорбь, гнев, бунт. Мы хотим, чтобы он подпрыгивал и хлопал в ладоши – он и показывает ухмыляющееся лицо шута».

Наши отношения с детьми таковы, что ребёнок не может позволить себе быть с нами честным, искренним, хоть сколько-нибудь критичным. Мы на словах требуем этого от него, а на деле исключаем малейшее проявление этих качеств, ведь в противном случае нам пришлось бы самим быть честными и искренними с детьми, друг с другом в семье и со всеми остальными, а этого уже мы сами не можем себе позволить. Нам удобнее, чтоб они были не честными, а послушными, и потому именно послушание во все времена было и ныне остаётся главной детской добродетелью в глазах родителей. Ребёнок должен слушаться нас не потому, что мы познали некую великую истину, не потому, что мы достигли высокого общественного авторитета и признания, а только потому, что мы его родители. Этим послушание, которого мы требуем от детей, мало чем отличается от послушания, которого требуют от заключённых в тюрьмах и от солдат в казармах.

Но послушание, которого требуем мы, гораздо изощрённее. Тюремный надзиратель и армейский сержант требуют только послушания, тогда как родители убеждены в том, что ребёнку мало слушаться их – он обязан ещё и любить их только за то, что они – родители. Что остаётся ребёнку? Как пишет Корчак, ребёнок «не зарабатывает себе на хлеб», и, «будучи у нас на содержании, он вынужден подчиняться нашим требованиям». Вам по душе такая любовь? Не кажется ли она вам, мягко говоря, не вполне искренней и потому, мягко говоря, не вполне нравственной? А если ещё точнее, то и не вполне любовью?

Впрочем, такова почти всегда не только любовь, а вся система наших отношений с детьми. С кем ещё мы позволяем себе быть такими принципиальными и требовательными, нетерпеливыми и нетерпимыми, бестактными и невоспитанными? Со своим начальством? с коллегами? с соседями? с друзьями? с врагами? Нет, нет и нет – только с ними, с детьми. Их можно стесняться меньше всего.

И потому, если мы хотим быть честными, мы признаем справедливость вывода, к которому пришёл Ошо Раджниш: «Больше всего в мире эксплуатируют ребёнка. Никакой класс не подвергался такой эксплуатации, как дети. Они ничего не могут сделать: они не могут создавать профсоюзы для борьбы со взрослыми, они не могут обратиться в суд, они не могут пожаловаться правительству. Они не в состоянии защитить себя от нападок родителей» (книга «О детях»).

Вот сколькими печальными парадоксами переполнено такое, казалось бы, счастливое детство. Когда понимаешь их, осознаёшь правоту Януша Корчака – Генрика Гольдшмита, написавшего: «Детство – это не рай, это драма». Причём, добавлю уже от себя, это драма не только для детей, но и для нас, взрослых.

Почему же вместо взаимного счастья детство наших детей оборачивается для нас взаимной драмой? Ответственность за это лежит прежде всего на нас, взрослых, ведь мы не только действующие лица, но авторы и режиссёры этой драмы.

Дело тут не только и даже не столько в том, что мы недостаточно добры, тактичны, терпимы, – мы не понимаем чего-то очень важного в самой природе детства, мы не понимаем чего-то очень важного в природе любви как родителей, так и детей, мы не понимаем чего-то очень важного в том, какими должны быть наши взаимоотношения. И пока мы не поймём этого, мы не сможем сделать детство наших детей счастливым ни для них, ни для нас, взрослых. Но мы обязательно это поймём.

Глава 9

Скорбь знания

С давних времён люди связывали счастье со знанием, мудростью. «Мудрость – родная мать счастья», – сказал ещё в V веке до нашей эры великий древнегреческий трагик Софокл. «Мудрость – царица неба и земли», – заявил его младший современник, великий философ Сократ. По мнению пророка Мухаммеда, «кто хочет блаженства в этом мире, тот пусть займётся торговлей, а кто хочет блаженства в том мире, тот пусть ищет воздержания и благочестия. Кто хочет блаженства обоих миров – пусть ищет его в учении и знании».

За учением и знанием мы, будучи ещё детьми, отправляемся в школу. Как уже говорилось, школа не делает наше детство счастливым, скорее, наоборот: она отнимает счастливое детство у ребёнка. Его оторвали от семьи, лишили свободы, заставили подчиняться учителям, с одной стороны, и стае одноклассников – с другой, вынудили заниматься утомительной и рутинной учёбой, жить в страхе ежечасной проверки на уроках и страхе наказания дома. Трудно назвать такое детство счастливым.

Наше детство могло бы пройти совсем иначе, если бы не школа, но разве можно без школы, ведь она даёт образование, даёт столь необходимые нам знания и таким образом готовит нас к будущей жизни? А раз так, то все жертвы, приносимые ей, оправданны. Такова логика ситуации, и эта логика выглядит неопровержимой.

Однако печальный парадокс современной школы (и не только средней, но и высшей) заключается в том, что на самом деле она давно уже не способна заниматься образованием, давать знания и готовить к будущей жизни. Из чего это следует?

В наше время мы всё меньше вдумываемся в значения слов. Ныне эта устаревшая привычка часто клеймится ругательным словом «логоцентризм». А ведь давно известно, что, уточняя значения слов, мы избавляем мир от множества заблуждений. Все мы знаем, что школа и университет – органы образования. Что такое «образование»? В стареньком словаре С.И. Ожегова читаем, что образование – это совокупность знаний, которые мы получаем в процессе обучения. Именно так мы понимаем образование уже не меньше столетия. И понимаем совершенно неправильно.

Нетрудно догадаться, что слово «образование» происходит от слов «образовать», «образ». «Образовать», согласно тому же словарю, значит «создать», «организовать», а «образ» – это «вид», «облик». Эти значения подсказывают нам, что образование – это не просто насыщение интеллекта различными знаниями, это процесс создания и обустройства человека как существа, обладающего духом, это придание ему определённого духовного образа, облика. Какого именно? Как всем известно, школа и университет – органы не только образования, но и просвещения. Вот в этом последнем слове и содержится ответ на поставленный вопрос: школа и университет должны делать человека просвещённым, просветлённым, говоря высоким слогом, – несущим в себе свет Истины и Добра. Насколько удаётся им это сегодня?

Когда твоя страна вынуждена защищаться от агрессии соседней, волей-неволей интересуешься происходящим не только в отечестве, но и у соседей. Вот почему я регулярно заглядываю на сайт радиостанции «Эхо Москвы» – одного из наиболее объективных российских СМИ. Попутно просматриваю и публикуемые там выступления. Нередко встречаются там и материалы о проблемах школы. Вот последние из них, которые встретились мне, когда я редактировал эту главу, завершая написание книги. 3 декабря 2018 года общественный деятель Марина Белова в материале под заголовком «Школа-убийца» рассказала историю травли умной, вежливой, неконфликтной (как её характеризует психолог) девочки одноклассниками, науськанными классным руководителем. Совместными усилиями девочку довели до тяжёлой болезни и инвалидности. Она вынуждена была перейти в другую школу. Но посеянные семена ненависти продолжали давать всходы: история с девочкой аукнулась в этом классе случаем поножовщины между учениками. Директор и учителя постарались замять дело. А родители боятся выступать против них. Мама одного из учеников прямо сказала: «Вы знаете, у нас в классе была девочка-отличница, её мама много выступала за дружбу и справедливость, классной это не понравилось, теперь наша девочка на инвалидности и учится в другой школе, поэтому мы как-нибудь доучимся, в крайнем случае, уйдём в другую школу». Вот только шансов на то, что в другой школе будет лучше, немного.

29 января 2019 года блогер Юлия Рих, рассказав в материале «Школа как место ежедневного унижения детей» о вопиющем случае издевательства учителя над учениками, сделала вывод: «В школах работают сумасшедшие. Просто мы:

• не осознаём масштабы катастрофы;

• постоянно покрываем подобные случаи тем, что учителя святые мало зарабатывающие мученики (учителя в первую очередь несут эту легенду в массы);

• очень зациклены на оценках, поэтому боимся лишний раз подать голос и никогда не жалуемся в инстанции;

• дети ведут себя, как рабы, и не рассказывают о половине подобных унижений, потому что, как рабы, ведём себя и мы…

А в целом всё чудовищно», – резюмирует Юлия Рих.

Преувеличения? Нетипичные случаи? Увы, статистика не даёт оснований надеяться на это. В материале Карины Меркурьевой «Заучки» и «бегемоты». Половина школьников – жертвы буллинга», опубликованном 17 февраля 2019 года на сайте радио «Свобода», приводятся данные исследования, предпринятого Лабораторией профилактики асоциального поведения московской Высшей школы экономики. Были опрошены 800 респондентов в самых разных федеральных округах России. Оказалось, что «в течение последнего перед временем исследования месяца только 33 процента опрошенных ни разу не оказывались в роли жертвы». А «по данным ЮНЕСКО, в России жертвами буллинга становятся 42,5 процента школьников». Проблему часто стараются замолчать, поэтому данные опросов разнятся, но все они тревожны: от половины до двух третей учеников школ становятся жертвами травли.

Но дело не только и, может даже, не столько в буллинге, сколько в общей атмосфере, царящей в школе, в степени одичания детей даже из самых, казалось бы, респектабельных семей. Вот ещё одно сообщение на сайте «Эха Москвы»: 26 февраля 2019 года в весьма престижной московской школе подрались три девочки девяти- и восьмилетнего возраста. В мои школьные годы (а они проходили полвека назад в самой обычной школе в совсем не аристократичном районе одесской Молдаванки) девочки никогда не дрались: их конфликты ограничивались словесной перепалкой, последствием которой были только раскрасневшиеся лица. Теперь всё куда серьёзнее: ожесточённая драка, закрытые травмы живота, сотрясение мозга, черепно-мозговая травма, госпитализация. Результаты, вполне достойные разборки взрослых алкашей в пивной. Прогресс, как видим, налицо – прогресс кризиса образования. Не стоит думать, что такое возможно только в России. Увы, всё гораздо хуже: реже или чаще, с некоторыми вариациями в конкретных сценариях, но это происходит во всём мире. Неслучайно травля в школе называется английским словом «буллинг».

Школа закономерно рождает насилие, потому что всеми своими основами противоречит природе ребёнка. Это было осознано уже достаточно давно. Из этого осознания родились попытки радикально изменить школу, некоторые из них были достаточно успешны: вспомним, например, педагогическую систему итальянки Марии Монтессори, по принципам которой уже целое столетие работают многочисленные школы в самых разных странах мира.

Сто лет назад, в 1920 году, известный швейцарский педагог Адольф Ферье публикует манифест «Преобразуем школу», в 1921 году он инициирует проведение в Кале первой конференции по новому образованию, а в 1922 году издаёт книгу «Активная школа», до сих пор переиздающуюся. В этой книге он лаконично и точно охарактеризовал главные пороки школы: «И сотворили Школу так, как велел им дьявол. Ребёнок любит природу, поэтому его замкнули в четырёх стенах. Ребёнку нравится сознавать, что его работа имеет какой-то смысл, поэтому всё устроили так, чтобы его активность не приносила никакой пользы. Он не может оставаться без движения – его принудили к неподвижности. Он любит работать руками, а его стали обучать теориям и идеям. Он любит говорить – ему приказали молчать. Он стремится понять – ему велели учить наизусть. Он хотел бы сам искать знания – ему они даются в готовом виде. И тогда дети научились тому, чему они никогда бы не научились в других условиях. Они научились лгать и притворяться». А ложь и притворство неминуемо рождают насилие.

Приблизительно в то же время Мария Склодовская-Кюри, мудрая женщина, дважды лауреат Нобелевской премии, хорошо знающая цену образованию и знаниям, заботливая мать двух дочерей (старшая из которых, Ирен, сама станет нобелевским лауреатом), в письме к сестре Эле написала: «Иной раз у меня создаётся впечатление, что детей лучше топить, чем заключать в современные школы». Не тешьте себя иллюзией, что сегодня, спустя столетие, оснастившись электронными досками и лазерными указками, школа стала иной, лучшей. Скорее, наоборот: становясь с течением времени всё более глубоким, кризис образования становится и всё более болезненным. В школе не стало меньше лжи, лицемерия и насилия, рождённых тяжёлой школьной рутиной, бессмысленность которой интуитивно чувствуют ученики и порой ясно понимают учителя.

В такой школе наши дети проводят 11–12 лет – тех лет, когда ребёнок наиболее восприимчив и раним, когда он формируется как личность. За столько лет работы со столь податливым материалом школе удаётся основательно изуродовать духовный мир большинства детей. И когда они потом приходят в университет, они уже гораздо менее податливы воспитанию, да и университет, будучи органичным продолжением школы, не слишком от неё отличается: он тоже не занимается образованием и просвещением, университет – такое же царство абсурда, как и школа. Он тоже находится в состоянии глубокого кризиса.

Уже столетие назад были люди, которые прозорливо увидели в этом катастрофу. Так, в 1930 году выдающийся испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет в своей работе «Миссия Университета» с болью писал: «Очевидно, что произошло ужасное. Европа пожинает ныне его губительные плоды. Катастрофичность нынешней европейской ситуации заключается в том, что обыкновенный англичанин, обыкновенный француз, обыкновенный немец – люди необразованные, они не владеют жизненной системой соответствующих времени представлений о мире и человеке. Такой обыкновенный персонаж – это новый варвар, отсталый с точки зрения своей эпохи, архаичный и примитивный. Этот новый варвар – прежде всего профессионал, более знающий, чем когда-либо, но и более необразованный, – инженер, врач, адвокат, учёный». Если вспомнить хотя бы только о том, что в это время одна из самых образованных европейских наций уже начинает добровольно поклоняться бесноватому недоучке, добровольно превращаться в примитивных и беспощадных изуверов, способных жечь книги на площадях и загонять детей в газовые камеры концлагерей, то констатация Ортеги не покажется излишне эмоциональной.

Трактуя образование лишь как совокупность знаний, школа и университет ограничили свою задачу насыщением интеллекта учащегося знаниями. Они забыли о том, что у человека есть не только интеллект, но и душа. Об этом с тревогой писал Антуан де Сент-Экзюпери. Он был свидетелем ужасов гражданской войны в Испании, он видел, на что способны люди с неразвитыми душами. В 1938 году он пишет очерк «Мир или война», третью часть которого под названием «Нужно придать смысл человеческой жизни» он дописывает сразу после Мюнхенского сговора и в октябре публикует в «Пари суар». То, что в 1930 году в устах Ортеги-и-Гассета было предсказанием, теперь, в конце 1938-го, после пяти лет царствования Гитлера в Германии, после страшного кровопролития в Испании, после трагедии Мюнхена, для Сент-Экзюпери было уже очевидностью: мир идёт к катастрофе, потому что деградировал человек, лишённый души, лишённый духовной жизни. А ведь этот человек учился в школе, а то и в университете. Значит, и они делали его таким. Сент-Экзюпери пишет здесь о тогдашнем образовании: «И понемногу из нас лепили… узкого специалиста, лишённого всякой внутренней жизни. Вы мне возразите: „Нас учат, просвещают, больше, чем когда-либо, обогащают всеми завоеваниями разума”. Но до чего жалкое представление о культуре духа у того, кто полагает, будто она зиждется на знании формул, на запоминании достигнутых результатов. Самый посредственный ученик Политехнической школы, кончивший курс последним, знает о природе и её законах больше, чем Декарт, Паскаль и Ньютон. Но никогда ему в голову не придёт такой поворот мысли, какие приходили в голову Декарту, Паскалю и Ньютону. Ибо у тех сначала воспитывали душу».

Человечество дорого заплатило за эту ошибку, но печальнее всего то, что оно так и не исправило её. Через десять лет после окончания Второй мировой войны Эрих Фромм в книге «Здоровое общество» напишет: «Внушение людям основных идеалов и норм нашей цивилизации – это в первую очередь задача образования. Но как же малопригодна наша система образования для выполнения этой задачи!.. Наши высшие школы и колледжи по-прежнему обеспечивают своих студентов знаниями, необходимыми для выполнения практических жизненных задач, и формируют такие черты характера, которые требуются на рынке личностей. Им в очень малой степени удаётся воспитать в учащихся способность к критическому мышлению, а также такие черты характера, которые соответствовали бы идеалам, проповедуемым нашей цивилизацией. Мы в первую очередь стремимся сделать наших граждан полезными для участия в социальном механизме, а не заботимся об их человеческом развитии».

С тех пор прошло ещё полвека, но ситуация не стала лучше, скорее – наоборот. Показательно, что даже в самом конце ХХ столетия в США публикуются концептуальные научные работы с характерными заголовками: «Идея Университета. Переосмысление» (Ярослав Пеликан, 1992) и «Университет в руинах» (Вильям Ридингс, 1996). Ныне общество достаточно ясно осознаёт: современный университет находится в состоянии дезорганизации, а сама концепция, на которой он основывается, требует коренного переосмысления. Да, открываются новые школы и университеты, в них учатся всё больше и больше людей, уровень образованности неуклонно растёт, но при этом наш мир всё больше страдает от аморализма и жестокости, преступности и насилия, ксенофобии и нетерпимости, алчности и бездуховности, бороться с которыми так трудно ещё и потому, что злу служат люди, вооружённые самыми современными знаниями.

Однако грустный парадокс нашего образования заключается не только в том, что на самом деле оно не даёт образования, давно подменив его знанием, но и в том, что на самом деле оно не даёт и знания, ибо давно подменило его сведениями. Уже словарь С.И. Ожегова, вышедший первым изданием в 1949 году, определяет знание именно как совокупность сведений. А ведь словари, как известно, фиксируют то, что уже достаточно давно стало общепринятым.

Знание и сведения – очень разные вещи, и это видно даже из уже приведённых мною высказываний Ортеги-и-Гассета и Сент-Экзюпери. Выпускник тогдашнего (как и нынешнего) университета – узкий специалист, который в своей узкой области обладает большим объёмом сведений, чем жившие до него. Но он владеет именно сведениями, а не знанием, которое отличается от сведений двумя очень важными характеристиками: системностью и личным характером.

Системность означает, что знание представляет собой, по удачному определению Хосе Ортеги-и-Гассета, «жизненную систему соответствующих времени представлений о мире и человеке»; это то, что в терминах сегодняшнего дня можно обозначить как целостную картину мира. Изучение отдельных разрозненных явлений и закономерностей из отдельных разрозненных разделов отдельных разрозненных учебных дисциплин не способно сформировать у учащихся такую «жизненную систему». Ещё печальнее то, что нынешняя система образования пока ещё даже не ставит перед собой такую задачу.

Теперь о личном характере знания. «Жизненная система соответствующих времени представлений о мире и человеке» – это не только объективные факты, касающиеся событий, явлений, законов, это их неразрывная связь с убеждениями, духовными ценностями, нравственными установками, жизненными идеалами. Это то, чем ежедневно руководствуется человек в своей собственной личной жизни, это его житейская мудрость, которая у каждого человека своя. Ради знания, которое стало жизненным кредо, люди шли даже на костёр, как взошёл на него Джордано Бруно. Ради сведений на костёр не шли.

Такое знание не только насыщало ум – оно обогащало душу, оно формировало духовный облик человека, а значит, делало его образованным в настоящем значении этого слова. Только такое – ставшее глубоко личным – знание делало человека мудрым. Ещё в XVI веке это было совершенно очевидно Мишелю Монтеню, писавшему: «Не представляю себе, как можно довольствоваться знаниями, полученными из вторых рук, хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью».

Зная всё это, понимаешь, почему учёность ещё даже в представлениях XVIII века привычно связывается с мудростью и глубокой моральностью. Не зря этот век бурного развития науки и системы образования в Европе вошёл в историю как эпоха Просвещения. Но уже просветители всё чаще с горечью констатировали, что учёность теперь вовсе не является залогом духовного совершенства и высокой нравственности. На закате эпохи Просвещения её великий писатель, поэт, учёный-естествоиспытатель пишет об этом своё великое произведение – трагедию «Фауст». К этому времени знания уже переродились в сведения.

С тех пор запоминание бесчисленного количества разнородных и разрозненных сведений становится главной задачей школы и университета. Бессмысленность этого изнурительного труда была осознана уже достаточно давно и совершенно отчётливо. Вот мнение человека, не доверять которому в этом вопросе просто невозможно. Михаил Осипович Гершензон (1869–1925) был одним из образованнейших людей начала ХХ века: автор нескольких книг по истории русской общественной мысли и литературы, блестящий пушкинист, инициатор издания знаменитого сборника «Вехи» (1909), в котором поместили свои статьи практически все крупнейшие российские мыслители того времени, человек, пользовавшийся всеобщим уважением и авторитетом. Сын бедного кишинёвского еврея, он нелёгким трудом завоёвывал себе знания и потому не мог относиться к ним с нигилизмом аристократа, которому доступен любой европейский университет. Но на закате своей жизни, летом 1920 года, в письме к Вячеславу Иванову, одному из умнейших людей Серебряного века, Михаил Гершензон напишет: «Я знаю слишком много, и этот груз меня тяготит. Это знание не я добыл в живом опыте; оно общее и чужое, от пращуров и предков; оно соблазном доказательности проникло в мой ум и наполнило его. И потому, что оно общее, сверхлично-доказанное, его бесспорность леденит мне душу. Несметные знания, как миллионы неразрываемых нитей, опутали меня кругом, все безликие, все непреложные, неизбежные до ужаса. И на что они мне? Огромное большинство их мне вовсе не нужно. В любви и страдании мне их не надо, не ими я в роковых ошибках и нечаянных достижениях медленно постигаю моё назначение, и в смертный час я, конечно, не вспомню о них. Но, как мусор, они засоряют мой ум, они тут во всякий миг моей жизни и пыльной завесой стоят между мною и моей радостью, моей болью, каждым моим помыслом. Я отдал бы все знания и мысли, вычитанные мною из книг, и в придачу ещё те, что я сам сумел надстроить на них, за радость самому лично познать из опыта хоть одно первоначальное, простейшее знание, свежее, как летнее утро». Так мудрый человек ощущает бессмысленность знаний, которые добыты не им самим, которые никак не связаны с его собственной жизнью, которые не были нужны ему ни в любви, ни в страдании, которые давались нелёгким трудом, а теперь воспринимаются как ненужный мусор. Так мудрый человек ощущает бессмысленность и ненужность знания, превратившегося в груду сведений.

Через столетие ещё один известный литературовед, культуролог Александр Генис в книге «Уроки чтения: камасутра книжника» (2013) напишет: «…меня одолела еретическая мысль о бессмысленности школы. Ни той, ни этой, ни всякой другой – в любой стране, но на этой планете.

Наверное, я был плохим учеником, но я всегда любил учиться – лишь бы не в школе. Наверное, мне попались плохие, как и я, учителя. Наверное, бывают замечательные школы, но ведь и там учат черт-те чему. Господи, какой чуши я наслушался в своей десятилетке. Ну кто в здравом уме хочет знать, чему равен синус альфы? какова валентность водорода? как нам реорганизовать „рабкрин”?

Состав образования всегда отстаёт от прогресса и никогда не бывает актуальным. В XVIII веке школа учила про газ флогистон, в XX – квадратному уравнению. Ни того, ни другого мне так и не пришлось встретить на двух континентах, где я жил, и в пятидесяти странах, где я бывал».

Экранизируя в 1980 году роман Гончарова (фильм «Несколько дней из жизни Обломова»), известный режиссёр Никита Михалков ввёл от себя такой эпизод: Обломов и Штольц разговаривают в бане, и Обломов спрашивает: «Зачем я помню, что Селевк I в 306 году победил какого-то Чандригупта?» Думаю, каждый из нас мог бы задать себе множество подобных вопросов. А ведь на запоминание таких сведений мы тоже потратили целые годы своего детства и отрочества, как теперь это делают наши дети и внуки.

В ХХ веке так думали многие, причём не только гуманитарии. Выдающийся английский математик и логик Альфред Норт Уайтхед заметил: «Хорошо информированный человек – самый бесполезный зануда на свете». Но, пожалуй, точнее всех суть ситуации выразил в середине века известный английский поэт Томас Элиот, горестно вопросивший: «Где мудрость, утраченная нами ради знания? Где знание, утраченное нами ради сведений?»

Изменилось ли что-нибудь в нашей системе образования, в философии и методологии школы и университета, когда мы осознали бессмысленность образования как накопления разрозненных сведений? Увы, нет. Скорее, даже наоборот. Ныне тотальное внедрение тестовых технологий ещё больше ухудшило ситуацию, ибо используются преимущественно закрытые тесты (вопрос – несколько вариантов ответа), а они способны проверять лишь то, запомнил ли ученик отдельные сведения или факты. Чем больше он запомнил – тем лучше, тем он умнее.

В этом смысле показательна телепередача с характерным названием «Самый умный»: кто точнее помнит глубину Марианской впадины, расстояние от Сатурна до Венеры и точное количество ног у многоножки, – тот и умнее. Но ведь для того, чтобы запомнить все эти факты, нужен не ум, а память. Тут мы совершили ещё одну подмену понятий. Потому-то обучение у нас до сих пор преимущественно сводится именно к запоминанию. И труд учащегося оценивают преимущественно по тому, как твёрдо он запомнил необходимые сведения. Но память у всех разная, она часто подводит в нужный момент. Отсюда – постоянный страх забыть, сопровождающий процесс учёбы: страх вызова к доске, страх контрольной, страх экзамена. Страх, превращающий учёбу в изнурительную зубрёжку. А ведь великий Эйнштейн предупреждал: «Никогда не запоминайте то, что можете найти в книге».

Но ещё важнее другое. Давно известно, что освоение эмпирических фактов – это лишь самое начало интеллектуальной деятельности. Выдающийся математик, исследователь методологии научного познания Анри Пуанкаре ещё столетие назад отмечал: «Наука строится из фактов, как дом строится из кирпичей; но сумма фактов не есть наука, так же как груда кирпичей не есть ещё дом».

Важны не только – и даже не столько – знания фактов, но навыки, умения и способности обобщать эти факты, формулировать закономерности и законы, строить концепции, генерировать новые идеи. А это требует уже чего-то совсем иного, чем механическое запоминание. И потому ныне, в век компьютеров с их бездонной памятью, наша способность запоминать всё менее необходима, зато всё более важна способность обобщать, решать, творчески мыслить. Но именно эти способности тестирование никак не выявляет, не оценивает и не способствует их развитию. Тем не менее именно тестовые технологии господствуют сегодня и в средней, и в высшей школе. Мы заставляем наших детей делать то, что уже сегодня компьютеры делают гораздо лучше. Какое завтра мы им готовим?

Обучение, основанное не столько на понимании, сколько на запоминании, абсурдно. Как писал выдающийся психолог Альфред Адлер, «мы знаем гораздо больше, чем понимаем». Вот только смысла в таком знании нет. Ещё Платон две с половиной тысячи лет назад предупреждал нас о том, что «круглое невежество – не самое большое зло: накопление плохо усвоенных знаний ещё хуже». Нам трудно в это поверить. Но вот в январе 2014 года российский телеканал «Дождь» проводит опрос в центре Москвы: журналист сообщает в большинстве своём молодым людям о том, что вот в этом высотном доме [построенном при Сталине, в начале 1950-х годов. – Е.Ч.] на 7-м этаже жил советский [! – Е.Ч.] писатель Лермонтов [1814–1841. – Е.Ч.], который стрелялся на дуэли с Булгаковым [1891–1940. – Е.Ч.]; что скоро состоятся выборы главы Союза писателей и на этот пост претендуют Шолохов [умер в 1984 году. – Е.Ч.] и Солженицын [умер в 2008 году. – Е.Ч.]; и так далее в том же духе. Серьёзным тоном он задаёт им в связи с этим совершенно идиотские вопросы. И все они, не так давно окончившие столичные школы, совершенно серьёзно на них отвечают, не замечая подвоха. Так не лучше ли было бы, если бы они совсем ничего не знали о Лермонтове, Булгакове и Шолохове? Тогда, по крайней мере, они хотя бы сомневались в своих «знаниях».

Теперь вам понятно, почему, как думают многие, школа и университет не дают ни образования, ни знания в настоящем значении этих слов. Но я сказал ещё и о том, что даже университет сегодня не готовит нас к будущей жизни. Почему? Логика ситуации очевидна. Объём информации удваивается ныне едва ли не с каждым годом, а наша способность её усваивать практически не меняется. Сегодня мы не можем знать всё, как знал когда-то Сократ. Мы даже не можем быть либо естествоиспытателями, либо гуманитариями. Мы уже даже не можем быть только физиком или только филологом. Уже практически невозможно быть всего лишь теплофизиком или только лингвистом: наша специализация сегодня ещё у2же. И чем стремительнее растёт объём информации, тем более узкими специалистами мы оказываемся. Это существенно обессмысливает процесс обучения. В книге «Путь истинного лидера» Далай-лама XIV отметил: «Я убеждён: одна из главных проблем современного мира заключается в том, что, несмотря на экспоненциальный рост объёма информации, в обществе всё больше повышается уровень специализации, и люди теряют способность постигать взаимосвязи между различными идеями совершенствования общества».

Кому-то эта абстракция покажется не столь уж важной. Но у этого процесса есть ещё один аспект, который касается каждого учащегося. Сегодня учёные уверенно прогнозируют, что в нашем столетии человеку на протяжении жизни придётся не менее трёх раз менять профессию. Как известно, быстро и эффективно переквалифицироваться можно только при наличии очень широкого, по-настоящему фундаментального образования. Но нынешнее узкоспециализированное университетское образование не даст для этого никаких возможностей. И это неминуемо обернётся жизненными драмами для многих и многих выпускников университета.

В библейской книге Экклезиаст, или Проповедник, автором которой был, как полагают, прославившийся в веках своей мудростью иерусалимский царь Соломон, читаем: «И предал я сердце моё тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это – томление духа. Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Эти слова, сохранённые для нас Библией, трудно не вспомнить сегодня, говоря о школе и университете. И ведь правда: познаний становится всё больше, а кризис системы образования становится всё глубже. Всё умножающиеся познания никак не помогают стать счастливым ни всему человечеству, ни отдельному человеку. Зачем же тогда мы жертвуем школе и университету многие годы жизни, обрекая себя на нелёгкий рутинный труд и лишая себя многих радостей детства и юности? И неужели же нет знания, которое могло бы помочь нам стать счастливыми? На эти вопросы нам ещё предстоит ответить.

Глава 10

Общественная жизнь: подвижничество во имя ненависти?

Как вы думаете, что в человеческой природе самое главное? Если бы мы общались «вживую», я услышал бы сейчас очень разные ответы на этот вопрос, в том числе и те, которые были впервые предложены в весьма отдалённые времена. Так, ещё две с половиной тысячи лет назад великий Аристотель в своём трактате «Политика» определил человека как «zoon politikon» – «животное общественное». На мой взгляд, это удивительно точное и ёмкое определение – по крайней мере, куда более удачное, чем более позднее и более известное «homo sapiens» – «человек разумный». Когда видишь, как развивается человеческая цивилизация, часто сомневаешься в разумности нашего вида. Но то, что человек, даже делая удивительные глупости, остаётся существом общественным, – несомненно.

Это определение многое объясняет в нас. Среди прочего оно означает и то, что мы обладаем не только знаниями, о которых шла речь в предыдущей главе, – у нас есть взгляды, представления, убеждения, пристрастия, идеалы. Мы любим свою родину и готовы на любой подвиг ради неё. Нам близки судьбы народа, интересы общества, идеи того или иного общественного движения или политической партии. Мы неравнодушны к тому, как в нашем обществе обстоят дела с правами человека и гражданскими свободами. Мы верим в Бога, и нам дороги догматы нашей религии и принципы нашей церкви. Мы любим природу и участвуем в борьбе за её сохранение. И так далее, и тому подобное.

Мы гордимся тем, что у нас есть определённые взгляды и убеждения. Мы готовы отстаивать их и бороться за их торжество. И потому все мы в той или иной степени вовлечены в общественную жизнь, а для многих из нас именно участие в общественной жизни, борьба за высокие идеалы, достижение общественно значимых целей является главным источником счастливых переживаний.

Это нелёгкое счастье, ведь нам нередко приходится жертвовать общественной деятельности своей личной жизнью, отношениями с близкими и друзьями, отдыхом, здоровьем, даже интересами карьеры. Отстаивая свои убеждения, мы нередко сталкиваемся с несогласием, непониманием, а то и откровенным неприятием их другими людьми. Мы можем даже оказаться на грани конфликта с законом.

Что движет нами? Что делает нас столь самоотверженными?

Прежде всего, это убеждённость в благородстве наших целей, в том, что то, чего мы добиваемся, очень важно для людей, что благодаря этому жизнь станет лучше. Но дело не только в этом. Вера в благородство наших устремлений наполняет нашу собственную жизнь высоким смыслом, а это очень важно для нас, ведь страх бессмысленности жизни, как уже говорилось, – едва ли не главный источник психических проблем человека. Но и это ещё не всё.

Для каждого из нас преодолеть одиночество не менее важно, чем обрести смысл жизни. Эрих Фромм писал об этом: «Желание межличностного слияния – наиболее мощное стремление в человеке. Это наиболее фундаментальное влечение, это сила, которая заставляет держаться вместе членов человеческого рода, клана, семьи, общества. Неудача в его достижении ведёт к безумию или уничтожению – уничтожению себя и других» (книга «Искусство любить»). Наша общественная деятельность избавляет нас от одиночества, объединяя нас с другими людьми, которым дороги те же идеалы. Благодаря ей мы чувствуем себя органичной частицей большого коллектива – политической партии или церковной общины, движения за права женщин или в защиту природы, клуба болельщиков «Динамо» или общества филателистов. Так участие в общественной жизни помогает нам преодолеть два из трёх главных страхов нашего бытия.

Но и это ещё не всё. Во имя высоких идеалов человек может рисковать своей жизнью и даже сознательно идти на смерть, как это массово происходит на войне. Значит, служение идеалу помогает если даже не отменить, то хотя бы пересилить самый главный экзистенциальный страх – страх смерти.

Всё это вместе делает общественное служение привлекательным для очень многих людей. В той или иной мере практически все мы вовлечены в него. И если оно делает мир лучше и при этом ещё и избавляет нашу жизнь от самых главных страхов, то да здравствует благородная деятельность во имя высоких идеалов патриотизма, свободы, демократии, расового, социального и гендерного равенства, защиты природы – деятельность, объединяющая несомненно большую и лучшую часть человечества и помогающая нам быть счастливыми!

Всё бы хорошо, но закончить на этой ликующей ноте нам не удастся: стоит чуть более пристально присмотреться к общественной деятельности, вдохновляемой высокими идеалами, как становятся очевидными связанные с ней странные парадоксы.

Во-первых, смущает то, что многие люди, несомненно относящиеся именно к лучшей части человечества, весьма резко выступали против этих высоких идеалов. Вот, например, несколько мнений о патриотизме. Артур Шопенгауэр, оказавший большое влияние на европейскую мысль конца XIX – начала XX века, писал: «Убогий человечек, не имеющий ничего, чем он мог бы гордиться, хватается за единственно возможное и гордится нацией, к которой он принадлежит». По мнению Бернарда Шоу, «патриотизм – это убеждение, что твоя страна лучше других потому, что именно ты в ней родился». Современный российский историк Николай Сванидзе в одном из фильмов (2005) своего документального цикла «Исторические хроники» заметил, что Лев Толстой, автор патриотической эпопеи «Война и мир», с 1893 по 1900 год пишет целую серию статей о сущности патриотизма. Основная идея всех статей – безнравственность всякого патриотизма, потому что патриотизм – это предпочтение своего государства или народа другому государству или народу. Для правителей патриотизм – орудие достижения властных целей, а для управляемых – рабское подчинение тем, кто у власти. Патриотизм есть рабство – таков вывод Льва Толстого.

Не просто обстоит дело и с любовью к народу, хотя бы уже потому, что народ – это абстракция. Хорошо знавший жизнь простого люда Иван Бунин в дневниках 1918–1919 годов «Окаянные дни» писал: «Народ сам сказал про себя: „Из нас, как из древа, – и дубина, и икона”, – в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачёв». Образованные люди нередко идеализировали это страдающее большинство нации. Впрочем, были и те, кто понимал, что тёмное и бездуховное большинство далеко не всегда является носителем правды и справедливости. Именно о таком большинстве писала Анна Ахматова в стихотворении «Защитники Сталина»:

Это те, что кричали: «Варраву!

Отпусти нам для праздника…», те,

Что велели Сократу отраву

Пить в тюремной глухой тесноте.

Понимая это, трудно не согласиться с Николаем Бердяевым, сказавшим: «Самодержавие народа – самое страшное самодержавие, ибо в нём зависит человек от непросветлённого количества, от тёмных инстинктов масс. Воля одного, воля немногих не может так далеко простирать свои притязания, как воля всех».

Весьма критичным было отношение многих выдающихся людей к религии и – особенно – к церкви. По убеждению Иоганна Вольфганга Гёте, «вся история церкви – смесь заблуждения и насилия». В ХIХ веке Генрих Гейне с присущей ему саркастичностью заметил: «Случайный визит в дом умалишённых показывает, что вера ничего не доказывает». Не менее саркастично уже в ХХ веке высказался Альберт Швейцер: «Регулярное посещение церкви так же неспособно сделать человека христианином, как регулярное посещение гаража неспособно сделать человека шофёром».

Если столь критично можно было относиться к церкви с её идеалом небесной жизни, то борьба за сугубо земные права и свободы была обречена на ещё менее почтительное отношение.

Казалось бы, свобода – это абсолютная ценность, но так ли это? У писательницы Жанны Мари Ролан, в разгар Великой французской революции всходившей на эшафот гильотины, был повод воскликнуть: «О, Свобода, сколько преступлений творится во имя твоё!». А вот другая эпоха, другая страна, другая революция и другая женщина: в феврале 1917 года Россия сбросила самодержавие и обрела, наконец-то, столь долгожданную свободу. Но прошло всего полгода, и умная наблюдательная поэтесса Зинаида Гиппиус с горечью пишет в своём дневнике: «Отчего свобода, такая сама по себе прекрасная, так безобразит людей? И неужели это уродство обязательно?» И совсем уж пессимистично звучит вывод, сделанный Эрихом Марией Ремарком: «Свободен лишь тот, кто утратил всё, ради чего стоит жить».

С советских времён мы привыкли к тому, что истина всегда имеет классовый характер. И даже сегодня мы часто забываем или не хотим понять того, что «не может быть классовой истины, но может быть классовая ложь», как сказал когда-то Николай Бердяев.

Не менее скептического отношения заслуживает деятельность политических партий, какими бы гуманными лозунгами она ни вдохновлялась. Англичанам с их давними традициями парламентаризма это было ясно ещё в XVII веке, когда лорд Джордж Галифакс сказал: «Большинство людей идут в партию по невежеству, а выйти не могут от стыда». Через полвека его соотечественник Джонатан Свифт прозорливо заметит: «Партия – это безумие многих ради выгоды единиц». Если посмотреть на то, как сегодня даже в нашей бедной стране совсем не бедно живут лидеры самых разных партий и депутаты парламента, придётся безоговорочно согласиться с великим английским писателем.

Но ведь этих людей нам не навязали сверху – мы сами избрали их самым демократичным образом. Как после этого не согласиться с другим известным британцем – Бернардом Шоу, заметившим: «Демократия – это когда власти уже не назначаются безнравственным меньшинством, а выбираются безграмотным большинством»? Если вспомнить, что в своё время за Муссолини, Гитлера и Сталина тоже голосовало большинство, то афоризм Шоу будет восприниматься как исполненный не безобидного юмора, а горького сарказма. И сегодня ещё, когда слышишь разговоры о политике, часто вспоминается афоризм Уинстона Черчилля: «Лучший аргумент против демократии – пятиминутная беседа со средним избирателем». Так что демократия, о которой так много говорят политики, – тоже вещь совсем не однозначная.

Наконец, сама политика, так любящая говорить о высоких идеалах и нравственных ценностях, нередко оказывается, как давно известно, делом откровенно аморальным. Известный писатель Фазиль Искандер сказал об этом: «Ничто так не нуждается в нравственности, как политика, и никто так не ненавидит политику, как нравственные люди». Не подумайте, что это лишь мнение литератора, человека «не от мира сего». Сами политики говорят о своём ремесле весьма нелицеприятно. Так, американский президент Франклин Рузвельт советовал: «Не идите в политику, если кожа у вас потоньше, чем у носорога». А другой американский президент, Рональд Рейган, поделился таким заключением: «Говорят, что политика – вторая древнейшая профессия. Но я пришёл к выводу, что у неё гораздо больше общего с первой». Думаю, эти люди знали, что говорили.

В чём же дело? Почему такие замечательные вещи, как любовь к родине и народу, вера в Бога, стремление к свободе и демократии, представляются многим весьма достойным и мудрым людям вещами совсем не столь замечательными? Что в них плохого?

В самих этих вещах ничего плохого, возможно, нет. Разве плохо, что человек любит родину? Конечно же, нет. Но проблема заключается в том, что человек любит не просто родину, а свою родину. Ему близки, понятны и потому дороги язык, культура, история, национальные интересы его родины. Но у другого человека другая родина, и потому ему, естественно, ближе и дороже другой язык, другая культура, другая история, другие национальные интересы. Только о своей родине можно петь: «И никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить», как пели поколения советских людей. А если кто-нибудь в этом сомневается, то патриот готов доказать ему это с оружием в руках. Вот почему прав был Оскар Уайльд, когда написал: «Патриотизм по сути своей агрессивен, а патриоты, как правило, – люди злые». Такой патриотизм превращает любовь в ненависть, а ненависть – в достоинство. Старший современник Уайльда, французский литератор Адриан Декурсель сказал об этом: «Отечество – человеческое изобретение, позволяющее нам ненавидеть своих ближних и ещё делать из этого добродетель».

И это касается далеко не только одного патриотизма. Нас разделяет не одна лишь принадлежность к разным нациям и государствам, но ещё и принадлежность к разным верам, политическим партиям, общественным движениям, спортивным клубам, мы исповедуем разные идеалы, убеждения, принципы, считая именно их наиболее истинными и благородными. И мы готовы отстаивать их (перед всеми другими) и бороться за их торжество (над всеми другими) нередко любыми средствами.

Вот из этой-то разности – почти все извечные проблемы человеческой истории: ненависть и порождаемые ею агрессия, бесконечные потрясения и войны. Сто лет назад известный американский историк Генри Адамс сказал: «Политика, каким бы ни было её кредо, на практике есть систематическая организация ненависти». С тех пор мало что изменилось: ненависть и поныне лежит в основе нашей общественной жизни.

Мы верим в Бога и свято чтим его гуманные заповеди, мы ходим в церковь, подаём милостыню и постимся, но и сегодня горят храмы разных конфессий, подожжённые благочестивыми сторонниками какой-нибудь иной веры. И сегодня справедливы слова, сказанные Марком Твеном: «Человек – религиозное животное; единственное животное, которое любит ближнего своего, как самого себя, и перерезает ему глотку, если расходится с ним в богословских вопросах».

Мы все высоко ценим свободу, мы готовы отстаивать её во всех её проявлениях, но как же по-разному мы представляем себе её! Как заметил Авраам Линкольн, «овца и волк по-разному понимают слово „свобода”, в этом и суть разногласий, господствующих в человеческом обществе». И это наполняет нашу жизнь конфликтами, неприязнью, ненавистью, ведь «самые глубокие противоречия между людьми, – писал уже в ХХ веке выдающийся философ Карл Ясперс, – обусловлены их пониманием свободы». Едва ли не каждый из конфликтов, сотрясающих ныне мир, – яркий тому пример.

Мы любим спорт, мы ценим благородные принципы fair play, но мы болеем за разных спортсменов и разные клубы. И это одно часто становится поводом для ненависти. Массовые побоища футбольных фанатов давно уже стали обыденностью. Но для меня более показательным стал другой случай. Самым выдающимся советским футболистом был, несомненно, Лев Яшин – олимпийский чемпион, бронзовый призёр чемпионата мира, чемпион Европы, серебряный призёр Кубка Европы, пятикратный чемпион СССР, лучший вратарь ХХ века по версиям всех мировых футбольных ассоциаций, игрок сборной мира, единственный вратарь в истории, получавший «Золотой мяч». Его любили, им восхищались и гордились во всём мире. Но у себя на родине Лев Иванович всю жизнь играл за один клуб – московское «Динамо», и в глазах многих болельщиков других футбольных клубов это делало его врагом. И когда после смерти великого футболиста в марте 1990 года его «Динамо» вышло на игру, фанаты их соперников развернули над трибунами гигантский транспарант: «Сдох ваш Яшин – сдох-нет и „Динамо”!». Вот такая любовь к спорту, вот такая fair play.

Дело не только в том, что разные люди придерживаются разных взглядов – дело, прежде всего, в том, что каждый считает истинными только свои убеждения. Отсюда-то и рождается ненависть, фермент которой вызывает мгновенное «перекисание» высоких идеалов: патриотизм парадоксально оборачивается шовинизмом, любовь к Богу – ненавистью к людям иной веры, стремление к справедливости – безудержной жестокостью. Цивилизованный XX век с его двумя мировыми и десятками локальных войн, с расовой сегрегацией и холокостом, с нацизмом и сталинским социализмом, с ГУЛАГом и голодомором, с бесконечными политическими скандалами и побоищами на стадионах убедительно доказал, что самые разные и даже самые высокие идеалы очень часто становятся орудиями ненависти.

Когда такое происходит, тогда и сам человек из гуманного поборника высокой идеи неминуемо превращается в орудие ненависти. О том, как это случается, прекрасно написал полвека назад живший в Париже русский поэт-эмигрант Георгий Иванов:

Иду – и думаю о разном,

Плету на гроб себе венок,

И в этом мире безобразном

Благообразно одинок.

Но слышу вдруг: война, идея,

Последний бой, двадцатый век…

И вспоминаю, холодея,

Что я уже не человек,

А судорога идиота,

Природой созданная зря, —

«Урра!» из пасти патриота,

«Долой!» из глотки бунтаря.

Ещё один парадокс заключается в том, что, когда наши такие разные взгляды и убеждения начинают осознавать себя единственно правильными и превращаются в орудия ненависти, то различия между ними стираются, и они становятся похожими, как похожи гитлеровский режим и сталинский. И тогда для человека, если он ещё не превратился в «судорогу идиота», любые идеалы и убеждения теряют смысл, вызывая лишь раздражение и неприятие.

В такой ситуации оказался в конце 1911 года выдающийся испанский философ и писатель Мигель де Унамуно. В разгар политической борьбы, когда все пытались перетянуть его на свою сторону, он спрятался от мира, уединившись в своём доме. В статье «Читая Флобера» он напишет: «К чему мне в эти дни выходить из дому? Ради чего? Чтобы меня выводили из себя своими глупостями монархисты или республиканцы, консерваторы или либералы, карлисты или социалисты? Выйти, чтобы выслушивать советы верующего глупца, никогда не сомневающегося, или глупца свободомыслящего, столь же самоуверенного? Нет, нет и ещё раз нет!» То же ощущение выразит полвека спустя Георгий Иванов, написав о давно преследующей его злости:

Накипевшая за годы

Злость, сводящая с ума.

Злость к поборникам свободы,

Злость к ревнителям ярма,

Злость к хамью и джентльменам —

Разномастным специменам

Той же «мудрости земной»,

К миру и стране родной.

Так вера в высокие принципы парадоксально оборачивается неприятием любых идеологем.

Начиная обозрение этой темы, мы предположили, что общественная деятельность наполняет нашу жизнь смыслом и таким образом делает её более счастливой. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что и эта идея давно уже вызывает у мыслящих людей серьёзные сомнения.

В 1909 году в Петербурге выходит в свет знаменитый сборник «Вехи», в котором крупнейшие тогдашние мыслители дали нелицеприятную характеристику идеологии русской революционной интеллигенции. Не зря вождь большевиков Ленин до конца своих дней ненавидел эту книгу. В опубликованной в ней статье «Творческое самосознание» Михаил Гершензон писал: «Что делала наша интеллигентская мысль последние полвека?…Кучка революционеров ходила из дома в дом и стучала в каждую дверь: „Все на улицу! Стыдно сидеть дома!” – и все сознания высыпали на площадь, хромые, слепые, безрукие: ни одно не осталось дома. Полвека толкутся они на площади, голося и перебраниваясь. Дома – грязь, нищета, беспорядок, но хозяину не до этого. Он на людях, он спасает народ – да оно и легче и занятнее, нежели чёрная работа дома.

Никто не жил – все делали (или делали вид, что делают) общественное дело. Не жили даже эгоистически, не радовались жизни, не наслаждались свободно её утехами, но урывками хватали куски и глотали, почти не разжёвывая». И ради чего всё это было? Теперь, по прошествии столетия, огромность и бессмысленность добровольных жертв, принесённых «на алтарь революции», вполне очевидна. Но научились ли мы после этого жить иначе?

Меняются времена и поколения, но в каждую новую эпоху люди живут всё теми же старыми иллюзиями. Ошо Раджниш писал об этом: «Везде и во все времена у людей есть ощущение, будто грядёт нечто особенное: какая-то новая эпоха, какие-то времена, что вот-вот наступит кульминация, развязка. Нам кажется, что мы приближаемся к очередному рубежу в истории человечества. В любую эпоху человек рассуждает так: „В наше время всё достигает своей высшей точки; ведь мы здесь, значит, на Земле должно произойти что-то особенное”. И так было всегда! В любую эпоху люди думают, будто история достигает своей наивысшей точки, наступает время «X», когда всё старое будет разрушено и родится новый мир. Но всё это надежды, гримасы эго. Ты проведёшь на Земле ещё несколько десятков лет; затем тебе на смену придут другие, и они будут думать точно так же» (книга «Путь белых облаков»).

Но мыслящие люди думают иначе, чем большинство, и им часто открывается совершенно иная закономерность: национальные основы жизни подчас настолько незыблемы, что сколь угодно активные и длительные хлопоты одиночек об осуществлении радикальных изменений во всём общественном устройстве оказываются бесплодными. Об этом не так давно выразительно написал известный литературовед, профессор Московского университета, академик Пётр Николаев в своей статье о Достоевском: «Никто из отечественных писателей не воспроизвёл национальную жизнь, какой она выступает (по крайней мере, в течение последних трёх столетий), по сути, неизменной на всех её стадиях. Думая о главной духовной и житейской озабоченности человека, как она складывалась столетиями, представляешь вполне реальной такую модификацию известной формулы: „Всё течёт – ничего не меняется”. Читая современные нравоописательные повествования, скажем, о деревенском бытии вдоль дороги Москва – Петербург, видишь, что ничего в нём не изменилось со времён радищевского „Путешествия из Петербурга в Москву” [книга Александра Радищева издана в 1790 году. – Е.Ч.]. В 1833 году министр С. Уваров пишет о положении в России; представляешь, что под его строками подписались бы Г. Зюганов или Г. Явлинский – так унылы и пессимистичны они. И так бесконечно: ничего нового – ни в социальных размышлениях, ни в поисках методов переустройства (Василий Тёркин у Твардовского, придя с фронта, наблюдал: „Комитеты по делам перестройки Вечной”. Впрочем, пресловутая „перестройка” плюс „гласность” в изобилии присутствовали в статьях А. Герцена)…Достоевский – единственный русский писатель – воспроизвёл все не изменяющиеся стороны нашей общенациональной жизни универсально, можно сказать, энциклопедически», – заключает Пётр Николаев (статья «Амбивалентность художественного сознания Ф.М. Достоевского»).

Конечно, мало где жизнь так же статична в своих основах, как в России, но почти везде и всегда эти основы меняются слишком медленно для того, чтобы мы могли воочию увидеть и объективно оценить результаты и последствия своей общественной деятельности.

Понимая это, остаётся надеяться лишь на то, что наша социальная активность помогает нам проявить свою индивидуальность и, кроме того, обрести единомышленников и благодаря этому избавиться от проклятия одиночества. Но так ли это и насколько оправданны эти наши надежды? Чёткие и убедительные ответы на эти вопросы дал Эрих Фромм.

Начнём с вопроса о самостоятельности наших решений. Человек подсознательно стремится принадлежать к какой-нибудь общности: это даёт ему возможность понять своё место в социуме, это направляет его жизнь и придаёт ей смысл. В противном случае его переполняют ощущение собственной ничтожности, сомнения в себе, которые в конечном счёте парализуют его способности действовать, а значит, и жить.

Большинство людей, – считает Эрих Фромм, – даже не осознают своей потребности в приспособлении. Они живут с иллюзией, что следуют своим собственным идеям и наклонностям, что они приходят к своим убеждениям в результате собственных раздумий и что их идеи спонтанно оказываются схожими с идеями большинства. Согласие с другими служит доказательством правильности «их» идей. На самом же деле в большинстве случаев людям только кажется, будто они принимают решения, будто хотят чего-то, – в действительности они поддаются внутреннему или внешнему давлению необходимости и хотят именно того, что им приходится делать. Наблюдая, как люди принимают решения, приходится поражаться тому, насколько они ошибаются, принимая за своё собственное решение результат подчинения обычаям, условностям, чувству долга или неприкрытому давлению. Начинает казаться, что собственное решение – это явление достаточно редкое, хотя индивидуальное решение и считается краеугольным камнем нашего общества (книга «Искусство любить»).

Подмена своих собственных потребностей чужими потребностями приводит, по Фромму, к подмене личности псевдоличностью. Человек может играть множество ролей и быть субъективно уверенным, что каждая из них – это он. На самом же деле человек разыгрывает каждую роль в соответствии со своими представлениями о том, чего от него ждут окружающие; и у многих людей, если не у большинства, подлинная личность полностью задушена псевдоличностью. Иногда во сне, в фантазиях или в состоянии опьянения может проявиться какая-то часть подлинного «я»: чувства и мысли, не возникавшие уже много лет. Иногда это дурные мысли, которые человек подавляет потому, что боится или стыдится их. Иногда же это лучшее, что в нём есть, но оно тоже подавлено из-за боязни подвергнуться насмешкам или нападкам за эти чувства и мысли. Сказанное позволяет понять иллюзорность надежды на то, что общественная деятельность помогает нам проявить свою индивидуальность. На самом деле всё обстоит «с точностью до наоборот»: в гораздо большей мере общественная деятельность подавляет нашу индивидуальность.

Наконец, одиночество: спасает ли от него наша социальная активность? Да, по мнению Фромма, она является в этом смысле спасительным решением для большинства нормальных индивидов в современном обществе. Коротко говоря, – читаем в работе «Бегство от свободы», – индивид перестаёт быть собой; он полностью усваивает тип личности, предлагаемый ему общепринятым шаблоном, и становится точно таким же, как все остальные, и таким, каким они хотят его видеть. Исчезает различие между собственным «я» и окружающим миром, а вместе с тем и осознанный страх перед одиночеством и бессилием. Этот механизм можно сравнить с защитной окраской некоторых животных: они настолько похожи на своё окружение, что практически неотличимы от него. Отказавшись от собственного «я» и превратившись в робота, подобного миллионам других таких же роботов, человек уже не ощущает одиночества и тревоги. Однако за это приходится платить утратой своей личности, – таков недвусмысленный вывод Эриха Фромма, с которым трудно не согласиться.

Не слишком ли это высокая цена за избавление от одиночества? Можно ли быть счастливым, отказавшись от самого себя? Едва ли. Тогда что: совсем отказаться от какой-либо общественной деятельности, даже во имя идеалов добра, любви, справедливости, свободы? А как тогда быть с заветом Альберта Эйнштейна: «Человек может обрести смысл жизни, как бы коротка и опасна она ни была, только посвятив себя обществу»? Можно ли одновременно быть zoon роlitiкоn и счастливым человеком? Не противоречит ли это логике жизни?

Оставим пока эти вопросы без ответа. Но ненадолго.

Глава 11

Ненужное бессмертие

К замечательным вещам, с которыми обычно ассоциируется у нас счастье – богатство, власть, успех, любовь, дети, мудрость, свобода, – несомненно, относятся также молодость, здоровье и долголетие. Для большинства из нас это самые главные слагаемые счастья. Понимая это, мы в меру сил и возможностей стараемся вести здоровый образ жизни, посещать зал для занятий фитнесом, следить за собой, чтобы всегда, как говорится, быть «в тонусе», не болеть и молодо выглядеть.

Издревле человек считал, что счастье – это молодость, когда мы полны здоровья, а жизнь полна удовольствий, когда смерть – чистая абстракция. В библейской книге пророка Экклезиаста читаем: «Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твоё радости во дни юности твоей, доколе не пришли тяжёлые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: „нет мне удовольствия от них!”» (Еккл.: 11, 9; 12, 1). Как видим, уже здесь молодости как поре радости противопоставлена старость как время безотрадное.

Однозначно негативно воспринимает старость народное сознание. Как показал известный российский лингвист, профессор Сергей Воркачёв в своей книге «Что есть человек и что польза его: идея смысла жизни в лингвокультуре» (2011), сентенциями о несовместимости старости и счастья изобилуют русские пословицы и поговорки: «Седина напала – счастье пропало»; «Старость – не радость (а пришибить некому)»; «Старость придёт – веселье на ум не пойдёт»; «Старость приходит не с радостью, но со слабостью»; «Старость с добром не приходит»; и т. д., и т. п. Счастье же связывается исключительно с молодостью: «Золотое время – молодые лета»; «Золотая пора – молодые года».

То же самое, согласно Воркачёву, можно увидеть и в поэзии, где акцент, правда, делается не столько на неприятностях старости, сколько на радостях юности: «Под старость жизнь такая гадость», – писал Пушкин, которому, впрочем, не суждено было дожить до старости; «В золотую пору малолетства / Всё живое счастливо живёт» (Некрасов); «Всё – истина, всё – ложь, / Блажен лишь тот, кто молод» (Бальмонт).

С юных лет мы впитываем подобные убеждения, которые во многом определяют потом всю нашу последующую жизнь, составляют важную часть нашей житейской мудрости. Но так ли и впрямь однозначно обстоит дело с молодостью и старостью? И так ли мудры мы в своём отношении к ним? Думаю, вы без труда догадались о том, что вопросы эти риторические, а значит, ответ на них очевиден, и это ответ отрицательный. Почему? Да потому что и здесь за логикой давно привычного стереотипа скрываются разрушающие эту логику парадоксы.

Парадокс первый заключается в том, что именно молодость, которая обычно ассоциируется исключительно с радостью и счастьем, на самом деле является возрастом, наиболее склонным к депрессии и суициду. Как ни удивительно, это характерно прежде всего для экономически развитых стран. Статистика Всемирной организации здравоохранения свидетельствует, что в возрастной группе от 15 до 44 лет самоубийство является второй из самых главных причин смерти в Японии, третьей – в Германии, Дании, Швейцарии, четвёртой – в Канаде, Австралии, США.

Парадокс второй: инициаторы ряда масштабных интернациональных исследований, проводившихся во многих странах и охвативших свыше ста тысяч человек, выявили, что наша удовлетворённость жизнью увеличивается с возрастом, причём та же закономерность, как отмечает психолог Майкл Аргайл, установлена относительно положительных эмоций. Статистика свидетельствует, что ощущения стресса, тревоги и печали, максимальные в 20 лет, активно идут на спад только после 50. Так наука решительно опровергает стереотип о счастливой молодости и несчастной старости.

Парадокс третий заключается в том, что, по мнению многих мудрых людей, основывавшихся и на собственном опыте, старость – гораздо более счастливое время, чем молодость, и даже более того: только в старости человек может быть счастлив. Двадцать веков назад великий римский писатель и философ Луций Анней Сенека, уже проживший долгую жизнь, писал в одном из писем к своему младшему современнику Луцилию: «Душа моя бодра и рада, что ей уже почти не приходится иметь дело с плотью; большую часть своего бремени она сбросила и теперь ликует и спорит со мной о старости, утверждая, что для неё сейчас самый расцвет». В ХVIII веке один из самых глубоких людей своего времени, писатель и священник Джонатан Свифт заметил: «Не было ещё ни одного мудрого человека, который хотел бы помолодеть». Маститый поэт Серебряного века Николай Гумилёв сказал юной начинающей поэтессе Ирине Одоевцевой: «Как мне нравится в вас это желание жить как можно дольше! Ведь обыкновенно молодые девушки заявляют: „Я хочу умереть в двадцать пять лет. Дальше жить не интересно”. А вы – сто с хвостиком! – Он смеётся. – Молодец! Ведь чем дольше живёшь, тем интереснее. И, я уверен, самое лучшее время – старость. Только в старости и в детстве можно быть совсем, абсолютно счастливым». В наше время эту же мысль утверждает известный философ Валерий Губин. Видя в чистом существовании высшую форму человеческой жизни, он пишет: «Чистое существование для человека возможно или только в младенчестве и в первые годы детства, когда он ешё не отягощён никакими грехами, у него нет никакого разлада между сущим и должным, нет никакой вины, или в той стадии зрелости или мудрости, которой человек достигает специфическим усилием» (книга «Жизнь как метафора бытия»).

Но я уже слышу ваши возражающие голоса: может быть, вы и правы, господин автор, но согласитесь хотя бы с тем, что здоровье молодости всё же лучше, чем болезни старости, а значит, молодость всё же счастливее. Разве не так?

Не собираюсь никого смешить и доказывать, что болезни лучше здоровья. Конечно же, здоровье лучше болезней, но в остальном всё совсем не так очевидно.

Во-первых, давайте вспомним избитую истину о том, что мы не замечаем здоровья, пока оно есть. В молодости мало кто из нас осознанно радуется своему здоровью, считая, что так и должно быть. Я, например, сегодня гораздо чаще радуюсь своему здоровью, чем делал это 40 лет назад, хотя тогда оно было несколько лучше.

Во-вторых, в наше время корреляции «молодость – здоровье» и «старость – болезни» в значительной мере утратили свою очевидность. Легко заметить, что в силу ряда причин сегодня молодёжь весьма болезненна, тогда как пожилые люди, уделяющие себе должное внимание, весьма часто отличаются завидным здоровьем.

В-третьих, не всё так просто обстоит и с корреляцией «здоровье – счастье». Конечно, они связаны между собой, но что первично? Мы привыкли считать, что первично здоровье: мы счастливы, потому что здоровы. Однако учёные после долгих исследований пришли к другому выводу. Майкл Аргайл в книге «Психология счастья» пишет: «…Всё-таки интересно: является ли счастье источником хорошего здоровья или, наоборот, здоровье – причина счастья? Лонгитюдные исследования доказывают, что вернее первый вывод. Каким же образом счастье отражается на здоровье? Стоун и соавторы провели лонгитюдное исследование и показали, что хорошее настроение активирует иммунную систему, а отрицательные эмоции, наоборот, её угнетают».

Так мы приходим к парадоксальному для многих из нас выводу о том, что не столько наше счастье зависит от нашего здоровья, сколько здоровье – от счастья. Но парадокс, напомню, противоречит не фактам действительности, а лишь общепринятому мнению, которое вполне может оказаться ошибочным. И потому, если вы хотите жить долго и быть при этом всегда здоровыми и бодрыми, – рецепт один: перестаньте быть несчастными и станьте счастливыми.

Нам с нашей мнительностью нелегко усвоить эту истину. Часто самое пустяковое недомогание лишает нас покоя и сна. И потому всем нам стоит знать ещё один жизненный парадокс: даже смертельная болезнь нередко открывает человеку смысл жизни и секрет счастья.

Множество таких случаев описал в своих работах известный американский психотерапевт Ирвин Ялом. В книге «Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти» (2008) он рассказывает: «В течение десяти лет я активно работал с пациентами, которым грозила смерть от рака. Я обнаружил, что, вместо того чтобы погрузиться в парализующее отчаяние, многие из таких больных, напротив, резко менялись в лучшую сторону. Они перестраивали свою жизнь, меняя приоритеты, начинали относиться к мелочам так, как они того заслуживают. Эти люди почувствовали себя вправе НЕ делать того, чего им на самом деле не хотелось. Они начали глубже общаться с теми, кого любили, и по-настоящему ценить самые простые явления жизни – смену времён года, красоту природы, прошедшее Рождество или Новый год.

Многие люди рассказывали, что стали меньше бояться других людей, более охотно шли на риск, меньше боялись быть отвергнутыми. Один из моих пациентов в шутку заметил, что „рак излечивает психоневроз”, а другой сказал так: „Как жаль, что для того, чтобы научиться жить, мне понадобился рак, исковеркавший моё тело!”».

Вот один конкретный пример, приведённый Ирвином Яломом в его ранней книге «Экзистенциальная психотерапия» (1980): «Сенатор Ричард Нойбергер незадолго до своей смерти от рака описал произошедшую в нем перемену подобного рода: „Во мне произошло изменение, которое, я уверен, необратимо. Престиж, политический успех, финансовый статус – всё это вдруг утратило свою значимость. В первые часы после того, как я понял, что у меня рак, я ни разу не подумал о моём месте в Сенате, о моём банковском счёте или о судьбе свободного мира. С тех пор, как был поставлен диагноз, мы с женой ни разу не поссорились. Я имел привычку ворчать на неё за то, что она выжимает пасту из верхушки тюбика, а не со дна, что недостаточно угождает моим прихотям в еде, что составляет списки гостей, не советуясь со мной, что слишком много тратит на одежду. Теперь подобные заботы либо вообще не существуют для меня, либо кажутся неуместными.

С другой стороны, я вновь стал ценить возможности, которые прежде воспринимал как само собой разумеющиеся: позавтракать с другом, почесать ушки Маффета и послушать, как он мурлычет, побыть в обществе жены, вечером под мягким светом ночника почитать книгу или журнал, обшарить холодильник в поисках стакана апельсинового сока или ломтика кофейного торта. Мне кажется, я впервые по-настоящему наслаждаюсь жизнью. Наконец-то я понимаю, что не бессмертен. Я содрогаюсь, вспоминая все благоприятные шансы, отвергнутые мной именно тогда, когда я находился на вершине здоровья, – вследствие ложной гордости, надуманных ценностей и переживания мнимых оскорблений”».

Не следует думать, что подобная эволюция – это совсем не показательный, исключительный случай. Наоборот, такие изменения личности в ситуации тяжёлой болезни вполне закономерны. Ирвин Ялом опросил 70 женщин, больных раком и знавших свой диагноз. Их ответы оказались очень схожими:

1. Я могу открыто говорить со своим мужем.

2. Я чувствую красоту природы.

3. У меня есть ощущение личной свободы.

4. Я стараюсь быть открытой со своими детьми.

5. Для меня важно, чтобы все любили меня.

6. Я получаю от жизни много удовольствия.

7. В общении я честна и открыта.

8. Я делаю только то, что по-настоящему хочу делать.

9. Я живу в настоящем, а не в прошлом или будущем.

10. Я меня бывают моменты глубокой умиротворённости.

11. Я отстаиваю свои личностные права.

12. Я чувствую себя психологически комфортно.

13. В общении с друзьями я открыта.

14. Мне кажется, я знаю нечто важное о жизни, что могу передать другим.

15. Я способна определять, что хочу делать.

16. Моя жизнь имеет смысл и значение.

17. Религиозные или духовные взгляды имеют для меня большое значение.

Как видим, когда все эти люди, о которых рассказал нам Ирвин Ялом, были здоровы, их жизнь и вполовину не была настолько наполнена смыслом, свободой, красотой, удовлетворённостью.

Близость смерти – достаточно мощный стимул для того, чтобы пересмотреть свои представления о смысле жизни и человеческого счастья, и это касается не только тех, кого болезнь обрекла на скорый уход, – те, кому посчастливилось выздороветь и кто собирается жить ещё долго, тоже стали совсем другими людьми. Ещё один пример из практики Ирвина Ялома: «Была пациентка, которая вследствие отказа почек оказалась очень близка к смерти. После длительного почечного диализа ей была проведена успешная трансплантация почки. Она вернулась к жизни, чувствуя себя заново родившейся как физически, так и психологически. Она так описывает произошедшие в ней перемены:

„Честно говоря, я могу сказать о себе лишь одно: я чувствую себя человеком, прожившим две жизни. Я могу даже называть это первая и вторая Кэти. Первая Кэти умерла во время диализа. Она не могла долго выдержать близость смерти. Должна была появиться другая Кэти – Кэти, родившаяся из смерти. Первая Кэти была легкомысленное дитя. Она жила одной минутой. Она вечно жаловалась на холодную пищу в кафетерии, на занудность лекций по уходу за хирургическими больными, на несправедливость своих родителей. Её жизненной целью было повеселиться в уик-энд.

Будущее было где-то в туманной дали и представляло мало интереса. Она жила исключительно пустяками.

Вторая Кэти – это я сейчас. Я влюблена в жизнь. Посмотрите, как прекрасно небо! Как великолепна его голубизна! Я иду в сад, и каждый цветок сияет такими потрясающими красками, что я ошеломлена его красотой… Уверена в одном: останься я первой Кэти, я бы играла в свои игрушки до самого конца, так и не узнав подлинную радость жизни. Чтобы начать жить, я должна была увидеть смерть глаза в глаза. Мне нужно было умереть для того, чтобы жить”».

Но история о двух жизнях Кэти – это не только радующее свидетельство того, что даже болезнь и близость смерти могут помочь нам открыть для себя новую счастливую жизнь, но и печалящее указание на то, что эта новая прекрасная жизнь может так и остаться неоткрытой нами. Только очень сильное потрясение сделало Кэти другим человеком, но ведь этого могло и не произойти, как это не произошло с большинством из нас.

Философы и поэты издавна говорят о том, что жизнь подавляющего большинства людей – вовсе не жизнь: она больше похожа на сон или растительное существование. Евгений Баратынский почти двести лет назад писал:

Есть бытие; но именем каким

Его назвать?

Ни сон оно, ни бденье;

Меж них оно.

Словно развивая его мысль, наш современник – кинорежиссёр и поэт Эльдар Рязанов констатировал:

Нам снится, будто мы живые,

что притаились мы пока, —

живём в листах черновика,

а будут годы чистовые.

Поскольку что-то мы жуём,

нам кажется, что мы живём.

Мы даже ходим на работу и,

вроде, делаем чего-то.

Мы, вроде, плачем и страдаем,

но лишь взаправду умираем.

И если оглянуться вслед,

то нас и не было, и нет.

По мнению Оскара Уайльда, «жизнь – это самое редкое, что есть на свете. Большинству людей знакомо только существование». Кардинал Джон Ньюмен предупреждал нас: «Не бойтесь того, что ваша жизнь должна окончиться, бойтесь того, что она так и не начнётся». Ошо Раджниш сказал об этом менее афористично, но ещё более понятно: «Большинство людей не знают, для чего нужна жизнь. Они никогда не жили. Да, они родились, но просто родиться – ещё не достаточно для того, чтобы жить. Они живут, как растения, и думают, что живут, как люди. Однажды они умрут, так и не пожив. Во всём мире происходят невероятные чудеса: люди, которые не жили, – умирают. Просто невероятно! Но это происходит каждый день. И многие признают это лишь в момент смерти, они так и говорят: „Странно, впервые я осознаю, что упустил жизнь”. Ту же мысль высказал и Станислав Ежи Лец: «То, что он умер, ещё не доказывает, что он жил». Всё это вполне согласуется с современной философией жизни. В уже цитированной мною книге Валерия Губина «Жизнь как метафора бытия» читаем: «Человеку, погружённому в дела и заботы, потерявшему себя в них, кажется, что он живёт, что это и есть подлинная жизнь. На самом деле чаще всего это лишь биологическое существование, поскольку такая жизнь – это только сумма немедленных реакций на внешние раздражения, на злобу дня».

Жизнь-сон, жизнь-тление хороша для нас потому, что позволяет нам не чувствовать остро наши главные страхи. Это своего рода анестезия против боли одиночества, боли бессмысленности, боли страха смерти. Когда нам трудно нормально дышать при бронхите, мы дышим поверхностно – неглубоко, в четверть глубины. Вот так же мы и живём. Таков выбор большинства.

И тут мы сталкиваемся с ещё одним удивительным парадоксом: в большинстве своём мы не живём, мы существуем, мало интересуясь тем, как бы превратить своё существование в настоящую жизнь, и совершенно ничего для этого не делая, мы мучаемся скукой и однообразием нашего существования, но при этом мы готовы на всё, только бы продлить это тление, и чем дольше – тем лучше.

Стремление жить долго – одно из вечных желаний человечества. В китайском сборнике «Ши Цзин», в котором собраны народные песни и стихотворения ХI–VI веков до нашей эры, именно долголетие названо первым проявлением счастья. Прошло три тысячи лет, но страстное желание жить как можно дольше продолжает владеть людьми. В 1922 году английский драматург Бернард Шоу завершает пьесу «Назад к Мафусаилу», которую вскоре ждёт шумный сценический успех. (Через три года он получит Нобелевскую премию по литературе, в том числе и за это произведение.) Главная идея этой огромной по объёму драмы проста: человек будет счастлив, если сможет жить 300 лет. Не зря в названии пьесы фигурирует один из праотцев человечества Мафусаил, проживший, согласно библейским преданиям, 969 лет. Ну, на 300 лет мы сейчас пока ещё не замахиваемся, но пожить подольше очень хочется. Наш современник, социолог Эдгар Фрайденберг констатировал: «Часть американской мечты: жить долго и умереть молодым». Давайте признаемся честно: об этом мечтают не только американцы.

Едва ли я ошибусь, сказав, что главной целью развития человеческой цивилизации является увеличение продолжительности жизни при одновременном улучшении её условий. И человечеству за последние столетия удалось немало сделать для достижения этой цели. Как отмечает французский историк культуры Пьер Шоню в своей работе «Цивилизация Просвещения» (1971), в континентальной Европе (то есть в Европе без учёта Британии) ещё в начале XVIII века ожидаемая продолжительность жизни составляла всего от 25 до 30 лет. Таким образом, за три столетия она выросла почти в три раза. Успехи современной науки дают человеку надежду уже в достаточно скором будущем жить 120–150 лет. Слыша о таких планах, мы с завистью думаем о том, как же счастливо будет человечество, имея возможность жить так долго. Но и тут всё оказывается не так просто, как кажется на первый взгляд.

Просчитывая последствия резкого увеличения продолжительности жизни, учёные прогнозируют немало негативных моментов. Одной из главных угроз является перенаселение, которое должно вызвать нехватку воды и продуктов питания. Чем это может обернуться в переполненном оружием мире, – представить нетрудно, но страшно.

Уже сегодня стареем не только мы, отдельные индивидуумы – стареют целые нации, прежде всего это касается передовых стран Европы и Америки. В большинстве из них уже к 2050 году средний возраст превысит 50 лет. Доля работающего населения постоянно снижается, а это означает, что пожилые люди всё больше рискуют остаться без надлежащих пенсий и медицинского обслуживания. Это тем более вероятно, что с ростом доли неработающего населения объёмы государственных расходов на эти статьи быстро растут. Уже к 2030 году в некоторых передовых странах они составят до трети ВВП. Когда же мы начнём жить заметно дольше, эти проблемы начнут обостряться стремительно.

Общество, ставшее обществом пожилых людей, столкнётся и со многими другими сложными проблемами. Увеличение продолжительности жизни уже сегодня вызывает увеличение пенсионного возраста. Работающим пожилым людям придётся постоянно сталкиваться с новыми реалиями быстро меняющейся жизни, а в этом возрасте их всё труднее воспринимать. Пожилые люди далеко не так активно осваивают новые технологии. Остро будет стоять проблема переквалификации и переобучения пожилых людей.

Согласно прогнозам учёных, все эти процессы могут вызвать также и распад семьи как общественной институции, и резкое обострение конфликта поколений. Уже в 60-е годы ХХ века в науке появляется понятие «эйджеизм» (от английского слова «age» – возраст), обозначающее процесс дискриминации, направленный против пожилых и престарелых людей, аналогичный расизму или сексизму. Это негативное отношение к старшим поколениям, которое отражается на качестве жизни самих пожилых и престарелых людей. И сегодня взаимоотношения поколений весьма непросты. В мире же, где пожилые будут составлять большинство, молодёжь может чувствовать себя ещё более неуютно.

Уже только того, о чём я сказал, достаточно, чтобы сделать вывод: общество едва ли станет намного счастливее от того, что все мы просто будем жить гораздо дольше. Станет ли от этого счастливее отдельный человек?

Сомнения в этом появились уже очень давно. Две с половиной тысячи лет назад мудрец Эпикур размышлял о сроках жизни человека и его всегдашнем желании жить вечно: «Вера в бессмертие родилась из жажды ненасытных людей, безрассудно пользующихся временем, которое природа отпустила им. Мудрый найдёт это время достаточным, чтобы обойти весь круг достижимых наслаждений, и когда наступит пора смерти – насыщенному отойти от стола, освобождая место другим гостям. Для мудрого достаточно одной человеческой жизни, а глупец не будет знать, что ему делать с вечностью». Словно продолжая сказанное Эпикуром, Евгений Баратынский в одном из стихотворений 1835 года решительно заявит:

В тягость роскошь мне твоя,

О бессмысленная вечность!

А четыре десятилетия спустя другой поэт – Пётр Вяземский, живая история русской литературы ХIХ века, в день своего 80-летия будет не благодарить, а укорять Бога своим долголетием:

Все сверстники мои давно уж на покое,

И младшие давно сошли уж на покой;

Зачем же я один несу ярмо земное,

Забытый каторжник на каторге земной?

Не я ли искупил ценой страданий многих

Всё, чем пред промыслом я быть виновным мог?

Иль только для меня своих законов строгих

Не властен отменить злопамятливый Бог?

Как видим, своё долгожительство поэт воспринимал как Божье наказание.

Вспыхнувшие в ХХ веке надежды на скорое обретение вечной жизни заставят выдающегося французского писателя Анатоля Франса скептически заметить: «Большинству людей нечем заполнить даже быстротекущую человеческую жизнь, и им нечего было бы делать с вечностью».

Что радикально изменится оттого, что наше существование станет более длительным? Ошо Раджниш так ответил на этот вопрос: «Омоложение может немного отодвинуть смерть – смерти можно избегать немного дольше. Это значит только, что твои проблемы будут растянуты на более долгий срок. Вместо того чтобы умереть за 70 лет, может быть, ты сможешь умереть за 700. Страдание, с которым ты иначе мог бы покончить за 70 лет, растянется на 700 – что ещё? Трудности 70 лет распространятся на 700. Ссоры 70 лет продолжатся до 700. Проблемы 70 лет продлятся 700 – они будут такими растянутыми, приумноженными. Что ещё, по твоему мнению, может случиться?»

А вот как полвека назад на поставленный нами вопрос ответил известный венгерский прозаик и драматург Дюла Ийеш в своём романе-эссе «В ладье Харона, или Симптомы старости» (1969): «Коль скоро эскулапы постигли искусство заменять почти любой из органов человеческого тела, бессмертие в принципе достигнуто: ставишь запасную часть, и вся недолга. А уж когда врачи научатся заменять сознание и в особенности память! Ещё один виток в истории человечества, возможно, что на свет появятся младенцы с запасом жизни лет в триста как минимум. Однако велик ли будет выигрыш, если и эти долгие годы люди станут считать-пересчитывать с той же навязчивой скрупулёзностью? А для чего? Чтобы ещё того дольше метаться в панике, чтобы дольше мучить себя страхом смерти».

Наконец, об одном интересном совпадении: в том же 1922 году, в котором Бернард Шоу завершил пьесу «Назад к Мафусаилу», другой выдающийся писатель и драматург – Карел Чапек – завершил пьесу «Средство Макропулоса», тоже посвящённую проблеме долголетия. Её главная героиня, великая певица Эмилия Марти, обладает рецептом средства, каждый приём которого продлевает жизнь на триста лет. В XVI веке это средство открыл её отец, врач Иеронимос Макропулос, работавший в Праге при дворе императора Рудольфа, покровительствовавшего астрономам и алхимикам. Певица уже прожила несколько обычных человеческих жизней в разных обличиях и под разными именами. Она и сейчас сохраняет прекрасный голос и необычайную привлекательность, но жизнь давно уже не доставляет ей радости, героиня устала жить, она вся во власти безразличия.

В финальной сцене она говорит людям, узнавшим её тайну: «Нельзя, не надо человеку жить так долго! Это невыносимо. До ста, до ста тридцати лет ещё можно выдержать, но потом, потом начинаешь понимать, что потом душа умирает. Боже мой, этого не выразить словами! Потом уже невозможно ни во что верить. Ни во что! Невозможно любить триста лет. Невозможно надеяться, творить или просто глазеть вокруг триста лет подряд. Этого никто не выдержит. Всё опостылеет. Опостылеет быть хорошим и быть дурным. Опостылеет небо и земля. И тогда ты начнёшь понимать, что, собственно, нет ничего. Ровно ничего. Ни греха, ни страданий, ни привязанностей, вообще ничего. Мы… мы, старики, знаем слишком много. Но вы, глупцы, знаете больше нас. Бесконечно больше. Любовь, стремления, идеалы, всё, что можно себе представить. У вас всё есть. Вам больше нечего желать, ведь вы живёте! А в нас жизнь остановилась… о, господи Боже! Остановилась… и ни с места. Боже, как ужасно одиночество!».

Один из персонажей пьесы спрашивает Эмилию, зачем же она, если её жизнь так безрадостна, пытается снова продлить своё существование. Героиня отвечает: «Потому что страшно боюсь смерти». И всё же страх ещё одной давно уже опостылевшей жизни пересиливает в ней страх смерти, и она предлагает рецепт бессмертия каждому из присутствующих. Зная историю Эмилии-Элины, никто из них не решается им воспользоваться. Юная Кристина сжигает в пламени свечи никому не нужный патент на бессмертие.

Такая концовка пьесы многим показалась слишком парадоксальной. Но разве наша с вами жизнь не более парадоксальна? Мы почти ничего не делаем для того, чтобы наше существование, заполненное житейской суетой и скукой, сделать осмысленным и творческим, но при этом всё делаем для того, чтобы сделать его как можно более долгим. Как и героиня Чапека, мы стремимся продлить свою жизнь не потому, что сделали её прекрасной и счастливой, а только потому, что смерть пугает нас больше, чем самое одинокое и бессмысленное существование. Но, если так, то наша жизнь оказывается всего лишь меньшим злом в сравнении со смертью. Меньшим, но всё-таки тоже злом. А если жизнь – это зло, то о каком счастье в ней вообще можно говорить?

Вот мы и подошли к трём главным проблемам, трём главным страхам человеческого бытия – страхам одиночества, смерти и бессмысленности жизни. Теперь мы уже лучше понимаем, что все другие наши проблемы и страхи так или иначе восходят к этим трём. Отсюда следует, что, только решив для себя три эти проблемы, мы сможем успешно решать все остальные проблемы нашей жизни, успешно преодолевать все остальные наши страхи. Только решив эти три проблемы, мы сможем всерьёз думать о том, как и с помощью чего сделать свою жизнь счастливой.

Часть 2

Преодолевая страхи

Одиночество, смерть, бессмысленность жизни: так ли всё безысходно?

Глава 12

Когда и почему человек стал одиноким: человеческое одиночество как феномен истории культуры

Одиночество – одно из вечных проклятий человеческой жизни. Кто не страдал от него? Нобелевский лауреат, колумбийский писатель Габриэль Гарсиа Маркес заметил: «Я не знаю никого, кто в той или иной мере не чувствовал бы себя одиноким». По мнению известного американского писателя Рэя Брэдбери, «это участь всех людей: каждый человек для себя – один-единственный на свете. Один-единственный, сам по себе среди великого множества других людей, и всегда боится… Жизнь – это одиночество». Другой нобелевский лауреат, немецкий и французский философ Альберт Швейцер с грустью констатировал: «Нас так много, но каждый из нас умирает от одиночества».

И это касается далеко не только забытых всеми одиноких стариков, как может показаться кому-то. Обожаемый миллионами поклонников лидер рок-группы «Queen» признавался: «Зрители любят меня. Вот почему им трудно поверить, что кто-нибудь вроде Фредди Меркьюри может быть одиноким».

Уже в детстве мы, хоть изредка, ощущаем приступы одиночества. А уж «быть взрослым, – писал французский биолог и писатель Жан Ростан, – значит быть одиноким». Одиночество – тяжкий крест. Фильм Эльдара Рязанова «Ирония судьбы» (1975) сделал широко известными строчки Беллы Ахмадулиной:

О, одиночество, как твой характер крут!

Посверкивая циркулем железным,

как холодно ты замыкаешь круг,

не внемля увереньям бесполезным.

Человеку трудно смириться со своим одиночеством. Давнее итальянское изречение гласит: «Никто не хочет быть одиноким даже в раю».

Стремление преодолеть одиночество – это, как отмечал Эрих Фромм, «наиболее мощное стремление в человеке. Это наиболее фундаментальное влечение, это сила, которая заставляет держаться вместе членов человеческого рода, клана, семьи, общества. Неудача в его достижении ведёт к безумию или уничтожению – уничтожению себя и других» (книга «Искусство любить»). Я позволил себе ещё раз процитировать это высказывание Фромма, потому что оно даёт возможность по-настоящему понять, насколько важно для каждого из нас не быть одиноким.

Мы уже убедились в том, что именно это стремление заставляет людей снова и снова бросаться в омут любви, несмотря на все прежние страдания от неё; оно является одним из главных мотивов к тому, чтобы обзаводиться детьми, хотя они сильно осложняют нам жизнь; в подоснове именно это желание вынуждает человека растворяться в многолюдном коллективе – политической партии, клубе футбольных фанатов или экологическом движении, хотя в них иллюзию преодоления одиночества мы обычно обретаем, жертвуя своей индивидуальностью. Мы согласны и на это.

В большинстве случаев всё это мало помогает. В середине прошлого века известный немецкий писатель, писавший под псевдонимом Ганс Фаллада, назвал свой роман «Каждый умирает в одиночку». С этим утверждением трудно спорить. Думаю, однако, что, если бы мы только умирали в одиночку, это было бы лишь полбеды. Беда в том, что слишком часто мы и живём в одиночку.

Возможно ли преодолеть проклятие одиночества, извечно тяготеющее над человеческим родом? Как вырваться из магического круга, очерченного вокруг каждого из нас циркулем безжалостной судьбы?

В поисках решения этой сложнейшей проблемы людского бытия обращаешься к самым разным источникам – священным текстам разных религий и лирике разных эпох, к давним духовным учениям и новейшим философским концепциям, к сочинениям мистиков и исследованиям современных учёных в области психологии и физики, философии и биологии, медицины и космологии. Основательно поработав над ними, ты в какой-то момент вдруг ясно осознаёшь, что едва ли не во всех сферах человеческой мудрости – в религии и поэзии, в философии и искусстве, в мистике и эмпирической науке – проблема одиночества, которая кажется нам такой головоломно сложной, не просто уже решена, но часто вообще не является проблемой.

Исследование многочисленных и разнообразных источников неожиданно приводит к парадоксальному выводу о том, что одиночество – это всего только наша иллюзия, что в действительности его нет и быть не может. И объясняется этот парадокс достаточно просто: одиночество – это ощущение своей отдельности, отделённости, но во всём мироздании нет ничего отдельного, существующего само по себе, ибо мироздание – это универсум, это единое целое, и человек в нём неразрывно связан со всеми остальными его элементами – с другими людьми и Богом, с землёй и небом, с животными и деревьями, с камнями и цветами, морями и звёздами, с прошлым и будущим.

Человечество знает об этом давно. Ещё в VI веке до н. э. Гаутама Будда сказал: «Жизнь одна. В ней нет границ. Никто не отделён. Мы живём в океане сознания. Мы – одно сознание, сбитое с толку границами своего тела, введённое в заблуждение собственным разумом». Схожие идеи вы найдёте в Ведах и Бхагавадгите, Талмуде и Каббале, Библии и Коране, в самых давних философских системах – от философов Милетской школы, а позднее – Гераклита, Сократа, Платона, Аристотеля, Пифагора, Демокрита в Древней Греции до Конфуция, Лао-цзы и Чжуан-цзы в Древнем Китае. В философии Средневековья и Ренессанса эти идеи развивали Плотин и Эриугена, Мейстер Экхарт и Ибн-Араби, Николай Кузанский и Парацельс, Леонардо да Винчи и Джордано Бруно. И в философии Нового времени эти идеи утверждали наиболее крупные её представители – Спиноза, Лейбниц, Фихте, Шеллинг, Гегель, Шопенгауэр. В конце ХIХ века почти все тогдашние русские философы, как, например, Сергей Булгаков, Павел Флоренский, Семён Франк, Лев Карсавин, Сергей и Евгений Трубецкие, объединились вокруг концепции всеединства, сформулированной Владимиром Соловьёвым. Всеединство, как подсказывает словарь, – философская концепция, заключающаяся в представлении мира, человека, а также сферы сверхбытия в виде единого органичного целого.

В ХХ веке идеи мироздания как единой системы разрабатывали такие выдающиеся учёные, как Тейяр де Шарден, Константин Циолковский, Владимир Вернадский, Карл Густав Юнг, Альфред Норт Уайтхед, Сэмюэль Александер. Эти идеи нашли своё развитие в концепциях биосферы и ноосферы, создававшихся на стыке биологии, физики, геологии и химии. Эти идеи нашли своё подтверждение в развитии квантовой физики, обосновавшей концепцию мироздания как единого квантового поля, которое, подобно паутине, распространено по всему пространству и времени и соединяет собой энергию, вещество и существование в единую систему.

Зная всё это, уже не удивляешься тому, что через две с половиной тысячи лет после Будды великий физик Эйнштейн своими словами в точности повторит сказанное Просветлённым: «Человек – это часть целого, которое мы называем Вселенной, часть, ограниченная во времени и в пространстве. Он ощущает себя, свои мысли и чувства как нечто отдельное от всего остального мира, что является своего рода оптическим обманом. Эта иллюзия стала для нас темницей, ограничивающей нас миром собственных желаний и привязанностей к узкому кругу близких нам людей. Наша задача – освободиться из этой тюрьмы, расширив сферу своего участия до всякого живого существа, до целого мира во всём его великолепии».

Вдумаемся в сказанное великим учёным. Для Эйнштейна отделённость человека от мира – это иллюзия, превратившая нашу жизнь в заключение в камере-одиночке. Освободиться из неё – значит ощутить свою связь с каждым живым существом, со всем огромным и разнообразным миром. Но возможно ли это освобождение? Несомненно, возможно. Почему об этом можно говорить с уверенностью?

Прежде всего, потому, что одиноким человек ощутил себя относительно недавно. Как известно, художественная литература всегда точно отражает духовное состояние человека. И вот что показательно: в европейской словесности тема одиночества становится одной из ведущих лишь в эпоху романтизма, а ведь это уже ХIХ век, время Байрона, Гофмана, Мицкевича, Пушкина, Шевченко. «Как страшно жизни сей оковы / Нам в одиночестве влачить», – напишет Лермонтов в стихотворении «Одиночество» (1830). Трудно поверить, что в свои 16 лет юный поэт уже успел так сильно настрадаться от одиночества, в этом, скорее, стоит видеть дань романтической риторике. Но ещё совсем недавно, в ХVIII веке, поэты не жаловались на извечное человеческое одиночество, как не жаловались на него люди древности и античности, Средневековья и Возрождения, барокко и классицизма.

Почему они не знали мук одиночества? Да только потому, что чувствовали и понимали взаимосвязанность всего сущего и ощущали свою тесную связь со всем, что есть в мире. За два тысячелетия до Эйнштейна Цицерон сказал: «Все элементы мироздания гармонично связаны между собой». Связь человека с мирозданием была тем более прочной, что почти всё, что его окружало, как и сам человек, было одухотворено, обладало душой. Уже Аристотель говорил о душе у растений и животных.

Средневековье сделало эту связь всеобщей: всё в мире создано Богом, во всём проявляется Божественное начало, и благодаря этому человек ощущает родственную связь со всем окружающим. Живший в начале XIV века немецкий теолог и философ Мейстер Экхарт в одной из своих проповедей сказал: «Бог равно близок нам во всех своих творениях. Мудрый человек говорит: „На все создания раскинул Господь тенета и сети Свои, так что, кто хочет видеть Его, может найти Его и узнать в каждом творении”. Только тот воистину познаёт Бога… кто видит Его во всём».

А если так, то стоит ли удивляться тому, что думавший так же столетием раньше святой Франциск Ассизский проповедует птицам, беседует с деревьями, уговаривает волка никого не убивать. Для него все они – его братья. Современник Франциска писал: «Его любовь и сострадание простирались на всю немую и неразумную тварь, на гадов, на птиц и на все прочие одушевлённые и неодушевлённые создания, даже на камни и скалы. Он хотел идти к императору и умолять его, чтобы тот запретил убивать братьев жаворонков… Ученик Франциска святой Антоний из Падуи проповедует рыбам, обращаясь к ним «братья мои, рыбы». Конечно, не каждый тогда так остро ощущал своё родство со всем, что есть в мире, как Франциск и Антоний, но разница была только в степени остроты.

Это ощущение в полной мере было присуще также людям Возрождения и барокко. Блестяще образованный английский поэт XVII века Джон Донн напишет в одном из своих стихотворений:

Адамов сын и зверь, трава

И червь, и камень бездыханный

Способны и любить

И ненавидеть. Всех связует нить,

Любой владеет чем-то, дабы жить.

В это же время в далёкой от Англии Японии другой поэт – одинокий странник Мацуо Басё – напишет:

Больной опустился гусь

На поле холодной ночью.

Сон одинокий в пути.

Так мог написать только человек, ощущавший в больном одиноком гусе своего брата.

Эта способность, встречаясь всё реже, ещё сохранится и в XVIII веке, и позже. В середине ХIХ века ещё спросит американский писатель Генри Торо: «Почему я должен чувствовать себя одиноким? Разве наша планета лежит не на Млечном Пути?» В 1916 году Николай Гумилёв ещё напишет стихотворение «Деревья», в котором будут такие строчки:

Я знаю, что деревьям, а не нам

Дано величье совершенной жизни:

На ласковой земле, сестре звездам,

Мы – на чужбине, а они – в отчизне.

Есть Моисеи посреди дубов,

Марии между пальм… Их души, верно,

Друг другу посылают тихий зов

С водой, струящейся во тьме безмерной.

Через шесть десятилетий эту же мысль выскажет Борис Чичибабин в своей «Оде тополям»:

Давно ль мы все из чувственной шерсти

и шумно дышим сумраком и бездной,

и лишь во снах дано нам дорасти

до невозможной нежности древесной.

Ещё скажет выдающийся немецкий писатель, нобелевский лауреат Герман Гессе: «Любой камень, любая травинка, любой цветок, любой куст, любой зверь растёт, живёт, действует и ощущает лишь по „собственному нраву”, и в этом-то основа того, что мир добр, богат и прекрасен».

Но в XX веке уже только немногие ощущают свою связь со всем в мире, как, например, герой автобиографического романа Ивана Бунина «Жизнь Арсеньева», безуспешно пытавшийся доказать своей любимой, «…что нет никакой отдельной от нас природы, что каждое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни. Она смеялась: „Это только пауки, миленький, так живут!”»

В XX веке человеку с западным образом мышления нелегко даже просто заметить эту другую жизнь рядом с собой и признать её равенство твоей собственной, как передал его писатель Юрий Олеша в автобиографической книге «Ни дня без строчки»: «Кроме меня, живут разнообразнейшие живые создания. Например, тот странный жучок, который перебирается с кочки на травинку, когда бывает момент, когда он вдруг встаёт почти отвесно и когда понятно, почему он именно перебирается, а не быстро движется – он щит, крохотный щит, который тяжело поднимать на почти невидимых ножках. Как он называется, этот жук-щит? Я иногда думаю, что и ему дана жизнь – та же жизнь, что и мне, именно та же, потому что вряд ли существуют иные формы жизни, кроме единственной – жизни в смысле ощущения „я живу”.

Но даже на рубеже XX–XXI столетий вполне цивилизованный человек «от мира сего», вроде успешного американского адвоката Джерри Спенса, оказывается способным подняться над обычным человеческим шовинизмом по отношению ко всему существующему вне его и признать: «Любой цыплёнок, которого мы сгрызём вместе с гамбургером на завтрак, испытывает ту же гамму главных чувств, что и мы: гордость, страх, ярость, даже любовь, как квохчущая над цыплятами клуша.

Свиньи, собаки и бурундуки переживают те же чувства, что и люди. Собаки чувствуют любовь и ненависть, знают, что такое преданность. Они играют и смеются. То же самое умеют и свиньи, которых мы любим в виде отбивных. Мускусная крыса, бобр и лиса, с которых мы сдираем шкурки так, как будто под ними нет ничего живого, – чувствующие существа. Животные исполнены юмора и радости. Всё живое на этой земле чувствует. Цветы растут лучше, когда их любят. Говорят, что они сморщиваются от страха, когда кто-нибудь наклоняется, чтобы их сорвать. <…>

Всякое живое существо чувствует, и чувства являются одним из измерений нашей вселенной. Осмелюсь сказать, что камни чувствуют тоже, по-своему. И звёзды. Если мы можем чувствовать звёзды, их красоту, их величие, как можем мы быть столь высокомерными, чтобы настаивать, что звёзды, которые населяют Вселенную миллиарды лет, со времени большого взрыва, не имеют чувств? Любой астроном или астрофизик скажет вам, что звёзды живут своей собственной жизнью. Как же можем мы с нашими мизерными знаниями, с таким слабым пониманием, таким недолговечным существованием, мы, живущие, но неспособные толком понять жизнь самого простого существа – клетки, как можем мы заявлять, что Вселенная лишена каких-либо чувств, кроме наших собственных?» – спрашивает Джерри Спенс, и с этим трудно не согласиться.

В нынешнем постиндустриальном обществе стремление покорить природу всё чаще сменяется стремлением сберечь, сохранить и познать её. И потому сегодня всё больше людей думают так, как Джерри Спенс, однако у большинства это чувство общности с миром атрофировано настолько бесследно, что только мощное потрясение, вызванное близостью смерти, может помочь человеку вновь ощутить его. Доктор Рэймонд Моуди, много лет изучавший опыт околосмертных переживаний, писал в своей книге «Жизнь после жизни. Свет вдали»: «Люди, побывавшие на пороге смерти, возвращаются „оттуда” с чувством, что всё во Вселенной взаимосвязано. Им трудно как-то более разумно выразить эту совершенно новую для них концепцию, но большинство из них начинают с уважением относиться к природе и окружающему миру.

Красочное описание этого чувства дал мне один весьма деятельный и достаточно разумный бизнесмен, испытавший околосмертные переживания во время остановки сердца, когда ему было шестьдесят два года:

«Первое, что я увидел, когда очнулся в больнице, был цветок, и при взгляде на него я заплакал. Поверишь ли, пока я не побывал у порога смерти и не вернулся оттуда, я никогда по-настоящему не видел цветок. И первое по-настоящему значимое понимание, которое я вынес оттуда, заключалось в том, что все мы являемся частью одной огромной живой Вселенной. Если кто-то считает, что может причинить вред другому человеку или другому живому существу без всякого вреда для себя, он жестоко ошибается. Теперь, когда я смотрю на лес, или на цветок, или на птицу, то говорю: „Это я сам, это часть меня”. Мы связаны со всем сущим, и если мы шлём любовь всем, с кем связаны, то чувствуем себя счастливыми».

Как же случилось так, что мы утратили это ощущение своей живой связи со всем существующим? Почему мы забыли о ней и таким образом обрекли себя на разлад с миром и безысходное одиночество? Уже полтора века назад этими вопросами задавался Тютчев:

Невозмутимый строй во всём,

Созвучье полное в природе, —

Лишь в нашей призрачной свободе

Разлад мы с нею сознаём.

Откуда, как разлад возник?

И отчего же в общем хоре

Душа не то поёт, что море,

И ропщет мыслящий тростник?

Напомню, что «мыслящий тростник», по известному выражению французского философа и математика Блеза Паскаля, – это человек.

Может, мы уже рождаемся такими, и тогда нам не в чем себя винить? Оказывается, нет: мы рождаемся «нормальными», и, пока мы дети, мы ещё нормальны: мы явственно ощущаем своё родство со всем в мире. И даже в зрелые годы мы часто ещё помним это удивительное ощущение, как помнил его Николай Гумилёв, написавший в стихотворении «Детство» (1916):

Я ребёнком любил большие,

Мёдом пахнущие луга,

Перелески, травы сухие

И меж трав бычачьи рога.

Каждый пыльный куст придорожный

Мне кричал: «Я шучу с тобой,

Обойди меня осторожно

И узнаешь, кто я такой!»

Только дикий ветер осенний,

Прошумев, прекращал игру.

Сердце билось ещё блаженней,

И я верил, что я умру

Не один – с моими друзьями,

С мать-и-мачехой, с лопухом,

И за дальними небесами

Догадаюсь вдруг обо всём.

Я за то и люблю затеи

Грозовых военных забав,

Что людская кровь не святее

Изумрудного сока трав.

А через два десятилетия Януш Корчак в своей книге «Право ребёнка на уважение» напишет об этом: «Светлый ребячий демократизм не знает иерархии. Прежде времени печалит ребёнка пот батрака и голодный ровесник, злая доля Савраски и зарезанной курицы. Близки ему собака и птица, ровня – бабочка и цветок, в камушке и ракушке он видит брата. Чуждый высокомерию выскочки, ребёнок не знает, что душа только у человека».

И всё-таки: как же случилось, что мы утратили это ощущение своей живой связи, своего родства со всем существующим? Почему мы забыли о них и таким образом обрекли себя на разлад с миром и безысходное одиночество? Это очень интересная и очень широкая тема, которой можно было бы посвятить специальное исследование; однако это отдельная тема, и её сколько-нибудь подробное рассмотрение надолго уведёт нас в сторону от основной нашей темы – темы счастья. Вот почему здесь и сейчас мы можем позволить себе только очень краткий и потому схематичный ответ на эти вопросы.

Как часто бывает, когда речь заходит о крупных проблемах, онтогенез повторяет филогенез, то есть развитие отдельного человека повторяет путь развития всего человечества. Если говорить о проблеме единства человека и мира, наше детство можно уподобить Средневековью в истории человечества.

Как известно, жизнь человека той эпохи была очень тесно связана с жизнью природы. Она определялась сменой времён года, практически полностью зависела от погоды и непогоды, от урожая и неурожая. Поэтому человек относился к природе с благоговейным уважением, он слушал её с напряжённым вниманием, при этом он умел понимать её язык, на котором она сообщала ему свои тайны. Человек ощущал себя органичной частицей мира природы, всего мироздания. Он находился в многообразных живых взаимоотношениях буквально со всем, что существовало в мире. Современному человеку сегодня трудно представить себе это во всей полноте. Блестящий знаток той эпохи Арон Гуревич в своей книге «Категории средневековой культуры» (1972) отмечал, например, что тогда «в качестве обвиняемого в преступлении мог быть привлечён не только человек, но и животное или даже неодушевлённый предмет». Это показывает, что люди, животные и вещи были равны тогда даже в юридическом отношении.

Развитие цивилизации было, прежде всего, отделением и отдалением человека от природы. Его жилище и в целом условия жизни (особенно в городе) постепенно становились всё более комфортными, то есть всё менее зависимыми от капризов погоды. Новые знания и более совершенные орудия производства всё больше позволяли не столько надеяться на щедрость природы, сколько добиваться от неё желаемого. Постепенно мир культуры, мир второй природы, созданной самим человеком, оказывался всё меньше зависим, всё слабее связан с миром природы, созданной Богом, с мирозданием. Как пишет Арон Гуревич, «человек, живущий в условиях складывающейся городской цивилизации, уже в меньшей мере подчинён природным ритмам, более чётко отделяет себя от природы, начинает относиться к ней как к объекту». Однако в ходе культурной истории человек отделялся не только от природы, но и от её Творца.

Всем известно, что средневековая культура – это культура насквозь религиозная. Религиозность же предполагает, что, кроме земного, существует ещё и небесный мир, мир потусторонний. В представлениях человека той эпохи оба этих мира тесно связаны, как всё в мироздании. На средневековых картах рай помещается на восток от Индии и отделяется от неё непроходимой пустыней. В загробный мир можно попасть, заблудившись в лесу, как это случилось с Данте, оказавшимся в аду. Единым оказывалось не только пространство, но и время. Как ни трудно нам это себе представить, но в сознании человека той эпохи настоящее не было чётко отделено от прошлого. События священной истории продолжали происходить и ныне: рыцари отправлялись в крестовый поход, чтобы покарать тех самых людей, которые распяли Иисуса, хотя, вообще-то, с того времени прошла уже тысяча лет. Картина средневекового художника изображает события, отделённые целыми эпохами, а на портале собора рядом оказываются ветхозаветные цари, античные мудрецы и евангельские персонажи. Для астролога жизнь далёких звёзд была тесно связана с человеческими судьбами. Мир человека Средневековья оказывался гораздо более сложным, чем наш с вами. Но от нашего мира он отличался не только сложностью.

Это был мир, созданный Богом. И в каждом элементе этого мира воплотился Бог. Известный медиевист Пётр Бицилли в своей работе «Элементы средневековой культуры» (1919) писал об этой особенности мировосприятия тогдашнего человека: «Каждое существо – твой учитель, научающий тебя любить Бога… в каждом обнаруживается благость Божья. Как прекрасны и радостны звёзды, сколько в них света, и сладости, и красоты! И нет такой твари, у которой не было бы чего-либо своего хорошего. Все свои творения Бог сделал именно для того, чтобы ты любил Его». И как человек любил Бога, восхищался Богом и доверял Богу, так он любил, восхищался и доверял созданному Богом миру. Крупнейший современный французский историк Жак Ле Гофф в книге «Цивилизация средневекового Запада» (1964) в связи с живописными миниатюрами XII века заметил: «…Всё в произведении говорит о том, что художник всерьёз относился к видимому миру и этот мир доставлял ему удовольствие… Обретший уверенность человек созерцал мир, как Бог после шести дней творения, и находил его прекрасным и добрым. Готическое искусство – это доверие». Запомним это слово – оно важно для нас.

Конечно, в средневековом мире было немало проблем и неудобств, но их немало и в сегодняшнем мире. Однако важно понять: жизнь, основанная на любви и доверии к Богу и миру, на ощущении своего родства с Богом и всем, что есть в мире, в целом была жизнью психологически комфортной или, как сказал о жизни Средневековья Пётр Бицилли, «в общем покойной, уютной и весёлой».

Но как развитие цивилизации означало отделение и отдаление человека от природы, так развитие культуры означало отделение и отдаление его от Бога. Нередко полагают, что это случилось в короткое время, когда на смену насквозь религиозному Средневековью пришло насквозь атеистичное Возрождение. На самом деле всё было гораздо сложнее, а секуляризация, то есть обмирщение, культуры началась раньше и шла медленно. Как писал Жак Ле Гофф, уже «XIII век стал веком секуляризации в большей мере, нежели веком готических соборов». Но, как бы то ни было, к XIX веку всё было кончено. 11 марта 1832-го года Гёте сказал своему секретарю Эккерману: «Если послушать людей, то, право же, начинает казаться, будто Бог давным-давно ушёл на покой, человек целиком предоставлен самому себе и должен управляться без помощи Бога, без его незримого, но вечного присутствия».

Наконец, отделение человека от природы и Бога сопровождалось и его отделением от других людей. В Средние века он ещё тесно с ними связан, будучи органичной частицей сразу нескольких коллективов: членов своего рода и семьи, членов своего цеха, жителей своего города, прихожан своей церкви и т. п. Мы сегодня тоже являемся членами разных коллективов – в семье, на работе, в своей политической партии или клубе спортивных болельщиков. Но между нами и людьми Средневековья есть одно радикальное различие: мы ощущаем себя индивидуальностями, мы осознаём свою уникальность, неповторимость, самодостаточность и в любом коллективе стремимся утвердиться именно как индивидуальности, тогда как человек Средневековья индивидуальностью не был, поэтому его отношения с любым человеческим коллективом строились совсем иначе. Жак Ле Гофф пишет в связи с этим, что человек Средневековья, «…принадлежавший, как и в любом другом обществе, сразу к нескольким общинам и группам, не столько утверждался, сколько полностью растворялся в этих общностях». Важно понять, что полное растворение в коллективе делало просто невозможным чувство одиночества.

Но развитие человека было развитием его индивидуальности. Утверждение идеи человека как индивидуальности приходится на конец эпохи Возрождения, на XVII и ХVIII века. Известный культуролог Леонид Баткин в книге «Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности» (1989) отмечал, что «индивидуализм в культуре восходит к Декарту и Канту, Монтеню и Паскалю, Рембрандту и Шекспиру». Впрочем, это гиганты. Обычный же европейский человек начинает ощущать себя индивидуальностью приблизительно с рубежа ХVIII – ХIХ веков. Тогда-то и рождается романтизм с его ведущей темой неизбывного человеческого одиночества. Господство капиталистических отношений, рыночной конкуренции в ХIХ – ХХ веках активно способствовало отчуждению, разобщению людей.

Как видим, развитие цивилизации всё больше отделяло человека от природы, развитие культуры всё больше отделяло человека от Бога, развитие самого человека как индивидуальности всё больше отделяло его от других людей. Мир, который в эпоху Средневековья ещё был единым, мир, в котором природа, люди и Бог были одним целым, универсумом, утрачивал свою цельность, разрушался, и к ХIХ веку человек ощутил себя уже не органичной частицей этого мира, а отдельным осколком его, который существует сам по себе. Стал ли он от этого счастливее? Безусловно, нет. Стал ли он от этого несчастнее? Безусловно, да. Почему?

Если этот многообразный и прекрасный мир создал Бог, если Он создал нас, дал нам жизнь и то, что нам нужно для жизни, то Он всемогущ, Он любит нас и желает нам блага. И мы не можем не любить Его и не доверять Ему, как дети отцу своему. И в созданном Им мире всё исполнено мудростью, красотой и добром. И потому, как заметил Жак Ле Гофф, готическое искусство Средневековья – это искусство любви к миру и доверия к миру и его Творцу. В этом мире даже смерть – дело обычное, естественное, она является органичной частью природы, а значит – тоже создана Богом и тоже является благом. Известный французский историк культуры Филипп Арьес в ставшей знаменитой работе «Человек перед лицом смерти» (1977) убедительно показал, что человек Средневековья, органично связанный с природой, относился к смерти как к обыденному явлению и не боялся её так, как боимся её мы.

Этот человек не мучился и незнанием смысла жизни, ибо на протяжении почти трёхтысячелетней эры – от ранней греческой античности до XIX века, – как афористично заметил известный культуролог Александр Михайлов, «истиной можно играть и над истиной можно смеяться, можно из каких бы то ни было соображений переворачивать истину, но опровергать и отрицать истину, собственно говоря, нельзя, потому что тут, в рамках такого типа культуры, в конечном счёте всегда совершенно твёрдо известно, что есть истина и что есть истина» (статья «Античность как идеал и культурная реальность XVIII–XIX веков», 1988).

Вот и выходит, что человек Средневековья, а применительно к подавляющему большинству европейцев – ещё даже и человек XVIII века, не знал двух из трёх главных страхов нашего бытия – страхов одиночества и бессмысленности жизни, а смерть, представлявшаяся ему переходом к вечной жизни, могла пугать его судом и наказанием за грехи, но вовсе не полным уничтожением, чем она прежде всего пугает нас сегодня. Вот почему, как отмечают исследователи, человек Средневековья боялся смерти гораздо меньше, чем мы. Вот почему жизнь людей Средневековья, несмотря на отсутствие многих привычных для нас удобств, была, по характеристике Петра Бицилли, «в целом покойной, уютной и весёлой». Если, как это часто делается, сравнивать Средневековье с детством человечества, то можно достаточно уверенно утверждать: это было счастливое детство. Пора юности и, тем более, зрелости такой уже не будет.

Глава 13

Человеческое одиночество в свете современного естествознания: «иллюзия, ставшая для нас темницей» (Альберт Эйнштейн)

Но это всё «общегуманитарные» соображения, а как объясняет всеобщий разлад современное естествознание? Для него сегодня ответ на вопрос о причинах этого разлада совершенно ясен и очевиден. Линн Мак Таггарт, автор книги «Поле. Поиск тайных сил Вселенной» (2003), в которой собраны интервью с рядом крупных учёных по проблеме единого энергетического поля мироздания, заметила: «В принципе, всем культурам Азии, как и вообще древним культурам, было присуще понимание Вселенной как единства, как круга, в который вписано множество. Человек был в центре этой Вселенной. И только с приходом открытий Исаака Ньютона и Рене Декарта мы оказались оторванными от Вселенной, сама же она заменилась на механистическую модель, где разум существует отдельно от тела, а люди – отдельно друг от друга, и эта идея разделённости всего, разрозненности служит основой западного образа мышления. Вселенная, которую описал Ньютон, очень чётко отлажена, в ней вещи существуют отдельно друг от друга и функционируют по установленным законам. Это же породило идею о том, что тело человека тоже является отлаженной машиной, управляемой двумя основными двигателями – мозгом и сердцем, и координируется в ДНК. Вот модель, которую мы знаем, и различные процессы, происходящие в теле, мы считаем локализованными в конкретных органах. В чём слабость этой модели? Практически во всём».

Итак, разрыв с издревле существовавшим представлением о единстве Вселенной обычно связывается с утверждением созданной Декартом и Ньютоном модели Вселенной. В последние десятилетия стало самым обычным делом критиковать их научную парадигму, то есть систему основополагающих научных воззрений и принципов. Но почему? Мы со школьной скамьи привыкли считать, что наука развивается эволюционно и что каждый последующий этап в её развитии – это шаг к более истинному знанию. Если так, то картезианско-ньютоновская концепция как более поздняя должна быть более истинной, чем знание, рождённое ещё в древности. Почему же сегодня именно она стала объектом тотальной критики?

Во-первых, потому, что сами Декарт и Ньютон видели мир вовсе не так механистично и вовсе не были такими безоговорочными материалистами, какими мы их сегодня представляем. Известный чешско-американский психолог и психиатр Станислав Гроф в книге «За пределами мозга» (1985) писал об этом: «Всякий раз используя термин „ньютоно-картезианская парадигма” мы должны помнить, что западная механистическая наука исказила и извратила наследие обоих великих мыслителей. И для Ньютона, и для Декарта понятие о Боге было существенным элементом философии и мировоззрения. Ньютон был глубоко духовной личностью, серьёзно интересовался астрологией, оккультизмом и алхимией. По словам его биографа Джона Мэйнарда Кейнса, он был последним из великих магов, а не первым великим учёным. Ньютон верил, что Вселенная материальна по природе, но не думал, что её происхождение может быть объяснено материальными причинами. Для него Бог – это тот, кто изначально создал материальные частицы, силы между ними и законы, управляющие их движением. Однажды сотворённая Вселенная будет впредь функционировать как машина, а значит, её можно описать и понять в этих терминах. Декарт тоже верил, что мир существует объективно и независимо от человека-наблюдателя. Однако для него эта объективность основана на том, что мир постоянно воспринимается Богом.

Западная наука поступила с Ньютоном и Декартом так же, как Маркс и Энгельс с Гегелем. Формулируя принципы диалектического и исторического материализма, они препарировали гегелевскую феноменологию мирового духа и оставили его диалектику, но заменили дух материей. Аналогичным образом, концептуальное мышление во многих дисциплинах предлагает прямую логическую вытяжку из ньютоно-картезианской модели, но образ божественного разума, который был сердцевиной рассуждений этих двух великих людей, из новой картины исчез. Следующий за всем этим систематический и радикальный философский материализм стал новым идеологическим основанием современного научного мировоззрения». Из этого следует, что модель мира Декарта – Ньютона на самом деле далеко не так явно противоречила предшествующим ей представлениям. Привычно связываемые с ней радикальный механицизм и безоговорочный материализм – это результат многочисленных упрощающих и извращающих её интерпретаций в XVIII веке, идеализировавшем разум, и в XIX веке, закономерно породившем вульгарный материализм как самостоятельное философское течение. Именно в таком виде она так явно противоречила древнему знанию. В таком виде эта парадигма не могла не стать объектом жёсткой всесторонней критики в XX веке, который стал веком бурного научного прогресса.

Второй причиной этой критики стало рождение в начале XX века квантовой теории, ознаменовавшее открытие новой физики. Полвека попыток совместить её с традиционной физикой окажутся тщетными. Сам Альберт Эйнштейн скажет: «Никакое разумное определение реальности не должно допускать квантовую механику». Эту же мысль по-своему сформулирует великий датский физик Нильс Бор: «Всё, что мы называем реальностью, сделано из вещей, которые мы не можем назвать реальными». В 1966 году известный британско-швейцарский физик Джон Стюарт Белл докажет, что квантовая теория несовместима с картезианско-ньютоновской моделью реальности. (Номинированный на Нобелевскую премию по физике, Белл не успеет получить её ввиду внезапной смерти.)

Их несовместимость означала, что прежняя модель мироздания должна быть отвергнута. Сегодня это ясно уже очень многим. В документальном фильме Грэга Беккера и Гарри Мейсси «Живая матрица» (2009) об этом в своих интервью недвусмысленно говорят известные учёные. Питер Фрейзер, директор Шотландского исследовательского центра наук о здоровье (NES) отмечает: «Сейчас в физике происходит серьёзное интеллектуальное разделение, поскольку старая ньютоновская модель Вселенной как механизма крепко стояла на ногах, пока горстка безумцев в Германии, Дании и частично в Британии не открыла квантовую физику и сказала: смотрите, на самом деле всё не так, как вы говорили раньше, всё происходит несколько по другим принципам. И тогда были открыты громаднейшие аномалии в физике, объяснить которые по старым выкладкам было невозможно. Это привело к тому, что старую модель механической Вселенной, где все явления могут происходить по несвязанным между собой причинам и правилам, пришлось оставить».

Современная физика пришла к пониманию мироздания как единого энергоинформационного поля: всё, что существует в мироздании, находится в этом поле, является органичными составляющими этого поля, всё связано со всеми другими элементами мироздания. Новая научная парадигма решительно опровергает прежние представления о тотальной разобщённости. Это было совершенно ясно уже в начале 80-х годов ХХ века, когда Станислав Гроф писал уже упомянутую мной книгу «За пределами мозга», откуда я заимствую несколько фактов.

Важно понять, что связи в мироздании имеют вовсе не механический характер. Уже в 1951 году в книге «Квантовая теория» американо-английский физик Дэвид Бом, широко известный своими работами по квантовой физике, философии и нейропсихологии, начал отстаивать идею о том, что Вселенная напоминает живой организм, органы, ткани и клетки которого имеют смысл только в отношении к целому.

В начале 1980-х, когда выходили в свет последние книги Дэвида Бома, известный бельгийский физик и физикохимик, нобелевский лауреат Илья Пригожин, как и многие его единомышленники в разных странах, пришёл к выводу о том, что макрокосм (Вселенная) и микрокосм (человек) являются двумя аспектами единой жизни-эволюции. Жизнь – это не самостоятельное явление, развёртывающееся в безжизненной, неодушевлённой Вселенной, ибо Вселенная тоже жива.

О родственности всего сущего ещё в начале XX века говорил академик Владимир Бехтерев, изучавший деятельность мозга и предположивший, что мысль – одна из разновидностей единой мировой энергии. Уже тогда он убеждённо констатировал: «Необходимо признать, что все явления мира, включая и внутренние процессы живых существ или проявления духа, могут и должны быть рассматриваемы как производные одной – мировой – энергии». Эта идея заставляла вспомнить некоторые учения древности, как, например, даосизм, для которого всё в мире было производным от единой мировой энергии ци. Идеи даосизма учёные-физики будут вспоминать и позднее. В 1975 году американский физик Фритьоф Капра напишет книгу с характерным заглавием «Дао физики», в которой он покажет, что мировоззрение современной физики приближается к мировоззрению древних мистических учений. Конечно, сближение физики и мистицизма отнюдь не означает их тождественности или даже возможности будущего слияния, но факт сходства в понимании ими мира и жизни отрицать трудно.

Физика первой и наиболее решительно порвала со старой научной парадигмой. В других науках этот процесс начался позже и продолжается доныне. Так, в биологии, медицине, психологии, психиатрии он начался в 70-е годы XX века и сегодня ещё далёк от завершения. В 1981 году британский биолог и биохимик, профессор Кембриджского университета Руперт Шелдрейк в революционной книге «Новая наука жизни» решительно критикует старую парадигму. Это не был вызов, брошенный одиночкой. Уже в 1970–1980-е годы всё больше биологов, медиков, психологов в ходе экспериментальных исследований приходят к убеждению о невозможности понять и решить многие важные проблемы физиологии и психологии человека на основе устаревших представлений о его природе. Уже в 1986 году Станислав Гроф в своей книге «Путешествие в поисках себя» писал: «В наши дни существует обширная литература, предлагающая многие революционные пути в современной науке, вплоть до радикально новой картины мира. Хотя мы ещё далеки от всеобъемлющего синтеза, важные элементы возникающей парадигмы показывают знаменательное сближение с мировоззрением великих мистических традиций. Значение некоторых наблюдений выходит за пределы психологии и психиатрии и представляет собой серьёзный вызов общепринятой ньютоно-картезианской парадигме западной науки. Они могут решительно изменить наши представления о природе человека, о культуре и истории, о реальности в целом».

Было бы идеализацией представлять дело так, что сегодня уже вся медицина и биология исповедуют принципы нового научного мышления: научное мышление всегда весьма консервативно, потому процесс смены научных парадигм – дело медленное. Но всё большему числу учёных становится ясно, что новая парадигма открывает гораздо более широкие возможности постижения природы мира и человека, возможности разрешения проблем человека и общества, возможности лечения тела и души человека. В фильме «Живая матрица» профессор в области клеточной биологии Брюс Липтон говорит: «В научном мире у биохимиков и биологов принято основываться на ньютоновской модели материального мира. Вся история науки сосредоточена на механической реальности, поэтому в биологии концепция информационных полей как бы упускается. В этом суть ньютоновского взгляда на вещи: рассматривать материю, а на всё остальное не обращать внимания. Но мы упускаем из виду то, что разум – это поле, содержащее энергию и информацию, наши мысли в том числе. Все знают, что тот же электроэнцефалограф способен регистрировать это поле, а с недавнего времени есть ещё более интересный метод – магнито-энцефалограф, где никаких проводов даже не нужно, его датчики находятся на расстоянии от головы и считывают нейральное поле, даже не прикасаясь к телу. Одним словом, мозговая деятельность является источником энергоинформационного поля».

На основании интервью с рядом авторитетных учёных авторы фильма «Живая матрица» отмечают: «Многие культуры прошлого изучали энергетическую систему тела человека. Сегодня исследователи выдвигают теорию, что тело в самом деле имеет энергетическое поле, называемое морфо-генетическим или биополем. Поле, организующее наше тело, имеет свою иерархию: есть общее поле тела целиком, у каждого органа есть своё поле, а также у каждого вида тканей и у каждого вида клеток. Поля наших тел находятся вовне и внутри тела, у них субсидиарные поля и есть модулярные поля, у рук, ног и различных органов. Преимущество поля в том, что оно по своей сути холистично, то есть целостно. Гравитационное поле, например, от него нельзя ведь отрезать кусок. Если разрезать плоского червя на десять кусочков, то из каждой части вырастет новый червь. Как такое возможно? Если бы это был механизм или машина – разобрав её на части, мы получим просто поломанный механизм. Точно так же нельзя сломать магнит – на сколько кусочков его ни разбивай, каждый будет обладать целостным магнитным полем. Именно эта аналогия с магнитным полем привела исследователей биологии развития к первоначальной идее морфо-генетического поля. Это было ещё в 20-е годы прошлого века. Теперь это поле является ключевой концепцией биологии развития. Без него невозможно толком понять, как развиваются биологические организмы».

Идея холистичности, то есть единства и целостности, мироздания, в котором всё связано со всем, уже более полувека активно подтверждается самыми разными науками. В 1985 году в книге «За пределами мозга» Станислав Гроф писал об этом: «За последние три десятилетия значительные наработки в области математики, лазерной технологии, голографии, квантово-релятивистской физики и в исследованиях мозга привели к открытию новых принципов, открывающих далеко идущие перспективы для современных исследований сознания и для науки в целом. Эти принципы были названы холономными, холографическими или холограммными, потому что они являют собой захватывающую альтернативу конвенциальному пониманию отношений целого и его частей». В процессе таких исследований рождалась холистика – наука о всеобщем единстве и взаимосвязи, ставшая методологической базой современной науки. В этом смысле весьма показательным представляется мне название книги британского учёного Малколма Холлика «Наука о единстве. Мировоззрение для XXI века» (2006).

Как видим, новейшими методами современных эмпирических наук сегодня убедительно подтверждается то, что было известно некоторым культурам ещё тысячи лет назад и что ещё не так давно ощущал и европейский человек: нет ничего отдельного, мы все – составляющие единой вселенской субстанции, мы все связаны единым энергоинформационным полем. Микрокосм-человек с его энергоинформационным полем растворён в энергоинформационном поле макрокосма-мироздания, является одним из его бесчисленных живых органов, одной из бесчисленных клеток этого единого организма. А если так, то обусловленное идеей нашей телесной отделённости неизбывное одиночество – это иллюзия, заблуждение, мистификация, характеризующие европейское культурное и научное мышление Нового времени. Позволю себе повторить здесь сказанное Альбертом Эйнштейном: «Человек – это часть целого, которое мы называем Вселенной, часть, ограниченная во времени и в пространстве. Он ощущает себя, свои мысли и чувства как нечто отдельное от всего остального мира, что является своего рода оптическим обманом. Эта иллюзия стала для нас темницей, ограничивающей нас миром собственных желаний и привязанностей к узкому кругу близких нам людей. Наша задача – освободиться из этой тюрьмы, расширив сферу своего участия до всякого живого существа, до целого мира во всём его великолепии».

Это иллюзия, но она давно стала нашим твёрдым убеждением, жизненным инстинктом. Большинство из нас за всю свою жизнь так ни разу и не задумается о том, справедливо ли оно. А ведь серьёзные сомнения вызывают уже самые простые вопросы, например, такие, какие задаёт нам Ошо Раджниш: «Ты никогда не думал о том, что ты делал для своего рождения? И делал ли ты что-то? А что ты делаешь для жизни? Ты думаешь, что дышишь? Если бы дыхание зависело от тебя, ты бы уже давно умер; просто в минуту гнева или любовной страсти ты забыл бы дышать. А ночью ты мог бы спать? Или тебе пришлось бы постоянно бодрствовать, чтобы поддерживать своё дыхание, – потому что стоит задремать, и дыхание прекратится. Кто тогда проснётся утром? Нет, дыхание – не твоё дело.

Дышит мироздание.

А что ты делаешь в отношении своих внутренних структур жизнеобеспечения? Ты перевариваешь пищу? Превращаешь пищу в кровь, кости и ткани? Всё это – не твоя забота. Твоя забота заканчивается на вкусовых бугорках – после того, как пища проглочена, она переходит в руки мироздания. Дальнейшее – не твоё дело.

Попробуй когда-нибудь весь день осознавать, что происходит в твоём желудке, и тебе обеспечено желудочное расстройство по меньшей мере на неделю. Осознание не требуется – желудок делает своё дело сам. Твой мозг состоит из миллионов и миллионов клеток. Каждая из них выполняет свою функцию и твоё участие не нужно – они даже не спрашивают твоего совета. Случалось ли, чтобы какая-то часть твоего тела вдруг замешкалась и спросила себя: „Что делать дальше? Я в смятении”. Они никогда не бывают в смятении – они являются частью космического организма. Необходимые процессы встроены в них изначально, и они непрестанно делают своё дело» (книга «Просветление – наша истинная природа»). С этим трудно не согласиться.

Если так, если я – одна из бесчисленных клеток в безграничной живой ткани мироздания, если каждый другой человек, каждое живое существо, будь то зверь, птица или дерево и даже всё то, что кажется мне неодушевлённым – земля, вода, камни и далёкие звёзды – такие же бесчисленные клетки в этой живой ткани, связанные все со всеми, то одиночество – это, несомненно, иллюзия, которая, как всякая иллюзия, существует лишь в нашем воображении.

Но идея отделённости, несвязанности человека с мирозданием, природой, другими людьми – это не только чисто интеллектуальное заблуждение, это, как свидетельствуют психологи, ещё и разрушающее психическую жизнь человека мучительное чувство тревоги, тоски, одиночества. Эрих Фромм писал об этом в книге «Искусство любить»: «Переживание отделённости рождает тревогу, оно является источником всякой тревоги. Быть отделённым значит быть отторгнутым, не имея никакой возможности употребить свои человеческие силы. Быть отделённым это значит быть беспомощным. Это значит, что мир может наступать на меня, а я при этом неспособен противостоять ему. Таким образом, отделённость – это источник напряжённой тревоги». Ну, а напряжённая тревога, в свою очередь, – это источник стрессов, депрессий, неврозов. Не потому ли нашу такую комфортную жизнь трудно назвать столь же «покойной, уютной и весёлой», как жизнь людей Средневековья?

Выше я уже приводил высказывание Эриха Фромма о том, что потребность преодолеть свою отделённость, покинуть тюрьму своего одиночества составляет глубочайшую потребность человека. Неудача в решении этой задачи чревата для человека безумием или самоуничтожением. Но как сделать это современному человеку, с детства впитавшему в себя идею тотальной разобщённости? Как обыкновенному человеку совершить побег из мрачной тюрьмы отделённости к свету и радости всеобщего единства?

Мы уже знаем, что идея отделённости – это заблуждение. Мы знаем, как и почему люди пришли к этому заблуждению. Мы знаем, что это заблуждение свойственно главным образом западной культуре, причём лишь последних трёх веков. Мы знаем, что многим другим культурам и религиям от древности и доныне это заблуждение чуждо. Мы знаем, что современная наука своими методами убедительно доказала ошибочность идеи всеобщей разрозненности. А если так, то мы понимаем: истинным является представление о всеобщем единстве. Мы не просто верим в это – мы твёрдо это знаем. Такое знание – первый шаг к преодолению одиночества. Но знать – это ещё не всё.

Нужно понять обманчивость многих из услужливо предлагаемых нашей цивилизацией коллективных развлечений и форм общения, «тусовок» как средств преодоления одиночества: давно известно, что самое тяжкое одиночество – это одиночество человека в толпе.

Нужно научиться чувствовать своё единство с миром, со всем, что есть в нём. Ошо Раджниш говорил об этом: «С этого мгновения помни: ты неотделим от бытия. Не только помни, но и экспериментируй – будь одним целым с деревом, которое растёт поблизости от тебя, будь одним целым с рекой, в которой ты плывёшь, будь одним целым с человеком, чью руку держишь сейчас в своих ладонях. Экспериментируй раз за разом – будь одним целым с камнем, на котором сидишь, будь одним целым с далёкой звездой, на которую смотришь.

Постепенно ты овладеешь искусством сливаться с объектом. Наблюдающий становится наблюдаемым, познающий становится познаваемым. Созерцая розу, ты становишься розой – здесь нет границ. В эту минуту ты узнаешь две вещи: любовь и блаженство. Блаженство – для себя, любовь – для всех» (книга «О возвышенном»).

Проводимые в последние полвека эксперименты с сознанием позволили понять, что когда-то давно мы все обладали способностью переживать чувство космического единства, но со временем утратили её. Развить в себе способность чувствовать свою связь со всем в мире помогает практика медитации, которой посвящены десятки книг. Впрочем, очень многие люди ощущают своё единство с мирозданием, не прибегая к специальным руководствам. Ощутить свою общность с миром – это ещё один шаг к преодолению иллюзии одиночества.

Чувство неразрывного единства со всем в мире – это очень сложное, многостороннее чувство, обретение которого многое меняет в нас самих. Мы начинаем ощущать давно утраченное единство с природой, мирозданием, Божественной субстанцией, разлитой в них, с людьми, в каждом из которых, как и в нас самих, есть частица Божественного. Замечу: это не просто единство, это гармоническое единство, и потому мы перестаём бояться мира, природы, Бога, людей, мы начинаем относиться к ним с доверием, а вместе с прежними страхами и недоверием уходит тревога. Древнее учение йоги говорит, что в тот день, когда человек осознаёт «Я един с Целым», бремя его забот просто исчезает, с него спадают оковы, он становится внутренне свободным.

Об этом в разные времена и в разных странах говорили философы и поэты, математики и художники, светила эмпирической науки и мистики. Приведу ещё только один пример. Шестьдесят лет назад известный русский эмигрантский поэт, прозаик, критик Георгий Адамович в сборнике статей «Одиночество и свобода» писал о прозе нобелевского лауреата Ивана Бунина: «Что хотел сказать Бунин в „Митиной любви”, в „Солнечном ударе”, в „Косцах”, в „Иуде”, наконец, в „Жизни Арсеньева”, где печаль и ликование без остатка сплавлены в единое целое? Перевод поэзии на логический язык неизбежно искажает и обедняет её, но если всё-таки на такую операцию решиться, перевод свёлся бы приблизительно к следующему: в существовании нашем могут быть какие угодно несчастья; народы, государства могут гибнуть, цивилизации исчезать, но над нами есть небо, вокруг нас есть красота, одушевление и величие земной природы, и достаточно почувствовать свою связь с миром, чтобы верить и знать, что в конечном счёте ничего дурного с человеком не будет. От любви к жизни исчезает страх перед ней, личная боль каждой отдельной участи растворяется в общем счастье существования, и именно так, при взгляде на синее небо, в лучах доброго солнца, карамазовские духовные бунты со „слезинками замученного ребёнка” превращаются в книжные домыслы!»

Новое знание и новое ощущение себя в мире неминуемо изменяют нашу личность до самых её оснований, радикально меняя наше восприятие мира и отношение к миру. И это изменение воплощается теперь в нашем поведении. Теперь, когда я чувствую свою связь с другими людьми, когда я знаю, что любой другой человек является частью меня самого, я не могу причинить ему боль, обмануть или унизить его. Теперь, когда я чувствую свою связь с цветком и синицей, деревом и рекой, лесом и звёздами, я не могу относиться к природе хищнически, потребительски или просто равнодушно. Теперь я чувствую себя не только понимающим и любящим всё в мироздании, но ещё и ответственным перед всем в мироздании за свои поступки, слова, мысли. В переведённой на десятки языков «Тибетской книге жизни и смерти» (1992) её автор, выдающийся буддийский мыслитель Согьял Ринпоче, писал: «Подлинная духовность также подразумевает понимание, что если мы взаимосвязаны со всеми вещами и с каждым существом, то даже малейшая, самая незначительная мысль, слово или действие имеют самые серьёзные последствия для всей Вселенной. Бросьте камешек в пруд – и по всей его поверхности пойдёт рябь. Расходящиеся круги сливаются друг с другом, порождая всё новые и новые. Всё теснейшим образом взаимосвязано между собой. Мы понимаем, что ответственны за всё, что мы делаем, говорим и думаем, ответственны фактически за самих себя, за всех и вся – за всю Вселенную». И это вовсе не изыски буддийской философии. Столетием раньше убеждённость в этом высказал человек иной эпохи и иной культуры: «Каждый человек несёт ответственность перед всеми людьми за всех людей и за всё». Это сказал Достоевский. Начать жить в соответствии с новым знанием и новым ощущением себя в мире – это последний шаг к преодолению иллюзии одиночества.

Эти шаги позволят нам не только избавиться от проклятия одиночества – они сделают совершенно иной всю нашу жизнь. Представьте себе жизнь, в которой все и каждый чувствуют свою связь со всем сущим, своё уважение и любовь ко всему сущему, свою ответственность перед всем сущим и своё доверие к нему. Представьте себе жизнь, в которой нет унижения и боли, страха и насилия. Представьте себе жизнь, в которой человек постоянно живёт ощущением радости от всего окружающего и чувством счастья, даримого самим фактом существования. Представьте себе жизнь, наполненную всем тем, о чём пел Джон Леннон в своей песне «Imagine», ставшей гимном надежды для всех людей доброй воли. Кто-то скажет, что в нашем таком несовершенном мире такая жизнь невозможна. Но жизнь такова, какой её делаем мы. Напомню, что великий мыслитель европейского Средневековья, епископ Иппонийский Августин жил в V веке, в период, который историки потом назовут «тёмными веками». Но именно он оставил нам мудрый совет: «Плохие времена, тяжёлые времена – вот что люди не устают повторять, но давайте жить хорошо, и времена станут хорошими. Мы и есть времена. Каковы мы, таковы и времена». В ХХ веке замечательный писатель Александр Грин заметил: «Я понял одну нехитрую истину… Она в том, чтобы делать чудеса своими руками». Не нужно ждать, пока все или хотя бы кто-то рядом сделают себя и свою жизнь иной. Давайте начнём с себя. Теперь, когда мы можем избавить себя от страха одиночества, у нас гораздо больше шансов сделать свою жизнь счастливой.

– Ну, хорошо, – слышу я голос читателя. – Допустим, вы убедили нас в том, что страх одиночества иллюзорен, показали нам, что от этого страха можно избавиться, но ведь есть ещё страх бессмысленности жизни, а главное – страх смерти. Сможете ли вы помочь нам избавиться от него? Сможете ли объяснить нам, почему такие заботливые Бог, мироздание, природа обрекли нас на эту страшную пытку? Сможете ли объяснить нам, как человеческая жизнь может быть осмысленной и счастливой, если она неминуемо должна окончиться смертью? Если считаете, что сможете, то мы готовы выслушать вас.

Что ж, я тоже готов: готов поделиться с вами ответами на эти вопросы – теми ответами, которые смог найти для себя, которые показались мне убедительными и которые помогли мне глубже понять логику нашей с вами жизни. Надеюсь, они смогут помочь в этом и вам.

Следующим из трёх главных экзистенциальных страхов мы рассмотрим страх смерти. Почему именно его? Для очень многих людей смерть – главное доказательство бессмысленности жизни. Если смерть действительно является полным уничтожением жизни, как видит её большинство из нас, то наша жизнь выглядит бессмысленной. Только если смерть не такова, у нашей жизни появляется шанс на осмысленность. Вот почему следующим логичнее рассмотреть именно вопрос о природе смерти.

Глава 14

Что такое смерть и зачем она может быть нужна

Страх смерти – главный из всех наших страхов, все остальные так или иначе связаны с ним. Ошо Раджниш сказал об этом: «Есть много страхов, но в своей основе это ответвления одного страха, ветви одного дерева. Имя этого дерева – смерть. Ты можешь не осознавать этого страха, связанного со смертью, но каждый страх связан со смертью. Страх – это только тень. Он может быть не очевидным, если ты боишься банкротства, но на самом деле ты боишься, что, оставшись без денег, ты станешь более уязвим для смерти. Люди держатся за деньги как за защиту, хотя прекрасно знают, что нет способа защитить себя от смерти. Но всё же что-то нужно сделать. По крайней мере, это удерживает тебя занятым, а удерживать себя занятым – это какого-то рода бессознательность, некий наркотик.

Поэтому, точно как алкоголики, есть трудоголики. Они всегда остаются занятыми какой-то работой; они не могут перестать работать. Праздники вызывают страх; они не могут сидеть молча. Они могут перечитывать одну и ту же газету три раза за одно утро. Они хотят оставаться занятыми, потому что это поддерживает занавес между ними и смертью. Но если свести это к существу, это страх смерти» (книга «Храбрость. Радость жить, рискуя»).

Мысль о смерти держит нас в постоянной тревоге. Известный философ и теолог Пауль Тиллих в книге «Мужество быть» (1952) писал: «…тревога – это состояние, в котором бытие осознаёт возможность своего небытия… Тревогу порождает не мысль о том, что всё имеет преходящий характер, и даже не переживание смерти близких, а воздействие всего этого на постоянное, но скрытое осознание неизбежности нашей смерти. Тревога – это конечность, переживаемая человеком как его собственная конечность… Страх смерти вносит элемент тревоги в любой другой вид страха».

Жизнь в постоянном страхе далека от счастливой. Страхи делают нас агрессивными, лишая возможности установить гармоничные отношения с миром и людьми. Страх смерти как полного уничтожения жизни превращает смерть в индульгенцию, дающую право на самые бесчеловечные поступки: если всё равно умирать, если жизнь так жестока по отношению ко мне, то и я имею право на всё. Страх не даёт радоваться жизни. Насколько же иной – гармоничной и счастливой – была бы наша жизнь, если бы над ней не довлел страх смерти!

Чем именно страшит нас смерть? Что представляет собой смерть? Как соотносятся смерть и жизнь? Почему только в ХХ веке человечество стало панически бояться смерти? Чего именно нужно бояться в смерти? Что нового открыла нам современная наука в природе смерти? Может ли мысль о смерти сделать нашу жизнь счастливее? Разобраться в этих вопросах касательно смерти жизненно важно для каждого из нас.

Ответить на первый вопрос не слишком трудно. Мы боимся смерти прежде всего потому, что видим в ней полное уничтожение нашей жизни и всего того прекрасного и радостного, что есть в ней. Смерть страшит нас необходимостью навечно расстаться с бесконечно разнообразным и таким прекрасным миром, с дорогими нам людьми, с любимым делом, с привычными вещами. Смерть пугает нас телесными страданиями и своим физиологическим безобразием. Смерть грозит нам расплатой за грехи, совершённые нами. Наконец, смерть страшит нас самой неизвестностью того, что будет после неё. Что ждёт нас там, за её порогом, и ждёт ли хоть что-нибудь?

Боясь смерти, мы стараемся вести здоровый образ жизни, чтобы жить как можно дольше и активнее. Мы надеемся на то, что уже завтра медицина сможет победить болезни и старость и таким образом сделает нас бессмертными. Правда, мы с вами уже знаем, что бессмертие – вовсе не гарантия счастья, но для подавляющего большинства из нас оно всё же предпочтительнее смерти, не правда ли? Впрочем, надежды на него пока мало: сегодня медицина смогла добиться впечатляющих успехов в борьбе с болезнями и старостью, в стремлении продлить жизнь человека, но при этом не смогла победить смерть, которая, как оказалось, может быть никак не связанной с болезнями и старостью. В документальном фильме Саиды Медведевой «Тайны смерти» (2009) академик, доктор биологических наук, директор Института физико-химической биологии Московского университета имени М.В. Ломоносова Владимир Скулачёв рассказывает, что им удалось остановить процесс отмирания клеток у подопытных мышей, в результате чего мыши перестали болеть, перестали стареть, стали жить дольше, сохраняя способность к воспроизводству и прекрасный жизненный тонус, но в какой-то момент они внезапно умирали без всяких причин, будучи активными и здоровыми, – умирали от смерти. Так учёные пришли к выводу: можно продлить жизнь, можно победить болезни и старость – отменить смерть, видимо, нельзя. Однако давно известно, что в природе, в мироздании всё целесообразно, всё необходимо. И если смерть существует, значит, зачем-то нужна и она. Зачем? Зачем Бог, мироздание или природа, сущность которых – жизнь, создали смерть как полное отрицание, полное уничтожение жизни? В этом нет никакой логики. Гораздо логичнее предположить, что смерть не является полным уничтожением жизни, но можно ли в это верить, есть ли для этого аргументы?

Прежде всего, нужно отметить, что ещё не так давно в то, что это так, верило подавляющее большинство людей, да и ныне в этом убеждено огромное их множество. Стоит вспомнить, что основой, кажется, всех без исключения религий в мире – включая иудаизм, индуизм, буддизм, даосизм, христианство, ислам – является убеждённость в том, что жизнь не имеет конца, она вечна. В некоторых из них жизнь представляет собой бесконечную цепь перевоплощений, смены форм. Для древних египтян смерть была не концом жизни, а началом восхождения к Свету: создававшиеся с XVI по Х век до нашей эры тексты, которые европейцам теперь известны под общим заглавием «Египетская книга мёртвых», в оригинале называются «Главы о восхождении к Свету». «Тибетская книга мёртвых» в оригинале называется «Бардо Тхёдол», то есть «Освобождение путём слушания в посмертном состоянии»: предполагается, что чтение её усопшему облегчает тому пребывание на этапе от смерти как конца одной жизни до рождения как начала следующей жизни.

Идеи жизни как бесконечного перевоплощения, реинкарнации придерживались крупнейшие мыслители античности: Эсхил, Пиндар, Пифагор, Платон, Плутарх, Цицерон, Апулей, Плотин, Порфирий, Ямвлих, многие другие. Им наследовали христианские мыслители. Выдающийся богослов Ориген, живший в III веке, был убеждён в «предсуществовании душ». По его мнению, «каждая душа приходит в этот мир, укреплённая победами и ослабленная поражениями предыдущей жизни». И хотя позже христианство, сохранив веру в вечную жизнь, официально откажется от идеи бесконечности перевоплощения, у неё всегда будет много приверженцев и в христианском мире.

Идея жизни как бесконечной реинкарнации издавна и поныне лежит в основе мышления практически всех восточных культур, религий, философских систем. Выдающийся китайский философ и поэт Цзя И, живший во II веке до нашей эры, писал:

Мириады метаморфоз, сотни, тысячи превращений.

Нет предела-конца непрестанному круговороту.

Человек появляется в мире невольно —

к чему так цепляться за жизнь?

После смерти изменится, станет чем-то иным,

горем можно ли это назвать?

И сегодня в китайском языке нет иероглифа, обозначающего смерть как конец жизни, а есть иероглиф, обозначающий человека, который вознёсся, переродился, ушёл.

Эту идею исповедовали не только отдельные выдающиеся мыслители и не только в древности. Во все времена она находилась в основе народных культур этносов, живущих в самых разных регионах мира. В документальном фильме Екатерины Колупаевой «Выжить после смерти» (2008) нам напоминают, что и сегодня, как в давние времена, в племенах Центральной Африки женщины приветствуют своего родившегося младенца, говоря ему: «С возвращением!». Шаманы северных народов ещё до родов знают, воплощением кого из умерших родственников будет ребёнок после рождения. Именно с этим связана традиция называть малыша именем прабабушки или прадедушки. В дохристианской Руси считалось, что если младенец плачет, то родители дали ему неправильное имя. И тогда они перечисляли вслух имена всех своих предков до тех пор, пока ребёнок не переставал плакать на имени одного из них. Это означало, что вернувшийся предок дал знак, и на этот раз родители остановились на правильном имени. В славянской мифологии, как и в мифологии едва ли не всех других народов мира, единство жизненного пути человека на земле и в потустороннем мире символизировалось кругом, в котором выделялись наиболее важные переходные моменты: рождение как переход к земной жизни, свадьба как переход к семейной жизни, смерть как переход к жизни в ином мире.

В конце II века нашей эры Марк Аврелий, мудрый философ и справедливый римский император, в своей книге «Наедине с собой» записал: «Не презирай смерти, но будь расположен к ней, как к одному из явлений, желаемых природой. Ведь разложение есть явление того же порядка, что молодость, рост, зрелость, прорезывание зубов, обрастание бородой, седина, оплодотворение, беременность, роды и другие действия природы, сопряжённые с различными периодами жизни. Поэтому человек рассудительный должен относиться к смерти без упорства, отвращения или кичливости, но ждать её как одного из действий природы. И как ты теперь ждёшь, пока дитя выйдет из утробы твоей жены, так следует ждать того часа, когда твоя душа сбросит с себя эту оболочку».

Кому-то может показаться, что убеждённость в бесконечности жизни как череды преобразований присуща только древним и традиционным культурам. Это не так: в полной мере она характерна и для европейской культуры Нового времени. Вот лишь несколько примеров. Величайший поэт Франции XVI века Пьер Ронсар в одной из своих элегий писал:

Несчастен человек, родившийся на свет!

О, прав, стократно прав философ и поэт,

Что к смерти иль к концу всё сущее стремится,

Чтоб форму утерять и в новой возродиться.

Где был Темпейский дол, воздвигнется гора,

Заутра ляжет степь, где был вулкан вчера,

И будет злак шуметь на месте волн и пены.

Бессмертно вещество, одни лишь формы тленны.

Несомненной была вера в вечность жизни и для мыслителей эпохи Просвещения. «Руины одного нужны вечно живой природе для жизни другого», – писал Готхольд Эфраим Лессинг. А вот записанное Иоганном Петером Эккерманом признание великого писателя и великого естествоиспытателя этой эпохи – Иоганна Вольфганга Гёте: «Когда человеку семьдесят пять, – вдруг весело и жизнерадостно продолжил он, – он не может временами не думать о смерти. Меня эта мысль оставляет вполне спокойным, ибо я убеждён, что дух наш неистребим; он продолжает творить от вечности к вечности. Он сходствует с солнцем, которое заходит лишь для нашего земного взора, на самом же деле никогда не заходит, непрерывно продолжая светить». Эту убеждённость Гёте выразит и в своей лирике. Стихотворение «Одно и всё» (1821) он завершит строками:

Повсюду вечность шевелится,

И всё к небытию стремится,

Чтоб бытию причастным быть.

Об этом же он скажет через восемь лет в стихотворении «Завет»:

Кто жил, в ничто не обратится!

Повсюду вечность шевелится.

Причастный бытию блажен!

Оно извечно; и законы

Хранят, тверды и благосклонны,

Залоги дивных перемен.

Убеждённость в вечности жизни была характерна для многих романтиков, среди которых Блейк и Шелли, Гофман и Владимир Одоевский. В стихотворении «19 октября» (1825) Пушкин писал:

Невидимо склоняясь и хладея,

Мы близимся к началу своему…

Заметьте: Пушкин пишет «к началу», а не «к концу» или «к финалу». Тогда же Пётр Чаадаев, которого Пушкин считал своим духовным учителем, спрашивал у тех, кто не верил в перерождение: «Помните ли, что было с вами в первый год вашей жизни? – Не помню, говорите вы. – Ну что же мудрёного, что вы не помните, что было с вами прежде вашего рождения?» Один из самых светлых умов в русской действительности 30-х годов ХIХ века, Николай Станкевич, писал: «Жизнь природы есть непрерывное творчество, и, хотя в ней рождающееся умирает, ничто не гибнет в ней, не уничтожается, ибо смерть есть рождение».

У жившего ещё позднее Фридриха Ницше читаем: «И вот какую тайну поведала мне жизнь: «Смотри, – сказала она, – я есть то, что постоянно продлевает самоё себя». На рубеже ХIХ – ХХ веков Лев Толстой писал: «Человек познает, что он не умрёт только тогда, когда он познает то, что он никогда не рождался, а всегда был, есть и будет. Человек поверит в своё бессмертие только тогда, когда он поймёт, что его жизнь не есть волна, а есть то вечное движение, которое в этой жизни проявляется только волною». В декабре 1917 года в Петрограде, только что пережившем большевистский переворот, выходит в свет сборник стихотворений известного поэта Владислава Ходасевича «Путём зерна». В программном стихотворении с тем же заглавием читаем:

Проходит сеятель по ровным бороздам.

Отец его и дед по тем же шли путям.

Сверкает золотом в его руке зерно,

Но в землю чёрную оно упасть должно.

И там, где червь слепой прокладывает ход,

Оно в заветный срок умрёт и прорастёт.

Так и душа моя идёт путём зерна:

Сойдя во мрак, умрёт – и оживёт она.

И ты, моя страна, и ты, её народ,

Умрёшь и оживёшь, пройдя сквозь этот год, —

Затем, что мудрость нам единая дана:

Всему живущему идти путём зерна.

Среди приверженцев идеи вечной жизни в ХХ веке – Густав Малер, Артур Конан-Дойл, Карл Густав Юнг, Дэвид Ллойд Джордж, Редьярд Киплинг, Ян Сибелиус, Карел Чапек, Генри Форд, академик Владимир Бехтерев, генерал Джордж Паттон. Глубокий знаток природы, писатель Михаил Пришвин отмечал: «В природе нам дорого, что жизнь в смысле бессмертия одолевает смерть. Всё разрушается, всё падает, но ничто не умирает, и если даже умрёт, тут же переходит в другое». Эту мысль проникновенно выскажет поэт Вадим Шефнер в стихотворении «Сохранение материи» (1959):

Мне иногда совсем не нужно

Ни счастья, ни любви, ни дружбы.

Забыв своё предназначенье,

Гляжу на тихое теченье.

Гляжу в задумчивом покое

На куст, склонённый над рекою,

И вспоминаю, вспоминаю.

Я что-то помню, что-то знаю.

Трава шуршит, ногой примята, —

И я травою был когда-то,

Землёй и небом был когда-то,

Лучом рассвета и заката.

Вы все меня спокойно ждёте,

Лишь иногда – сквозь сон – зовёте.

И я вернусь, к покою жаден,

Школяр, набегавшийся за день.

Когда моя настанет осень,

Вернусь ко всем, кого я бросил, —

К земле – землёй, к траве – травою

И к небу – ясной синевою.

Мудрый Альберт Швейцер выскажется совсем недвусмысленно: «Реинкарнация является наиболее правдоподобным объяснением реальности, с помощью которого индийские мыслители преодолевали трудности, которые ставили в тупик мыслителей Европы». Но, пожалуй, показательно не столько то, что в вечную жизнь и бесконечные перевоплощения верили отдельные выдающиеся личности, сколько то, что, согласно опросам, сегодня в это верит четверть американцев и свыше четверти британцев. Оказывается, даже в наш век науки неожиданно большое число людей верят в жизнь после смерти.

Сказанное можно подытожить словами французского культуролога Филиппа Арьеса из ставшего всемирно известным его труда «Человек перед лицом смерти» (1977): «Вплоть до века научного прогресса люди допускали, что жизнь продолжается и после смерти. Идеи продолжения простираются во времени от самых первых известных нам погребений эпохи среднего палеолита с их инвентарём, предназначенным для загробной жизни умершего, и до наших дней научного скептицизма, продолжающих, однако, упрямо отвергать мгновенное превращение жизни в ничто». Как видим, убеждение в вечности жизни как бесконечной метаморфозы – одно из фундаментальных убеждений человечества. Люди, придерживающиеся его, не отрицают неизбежность смерти, но иначе понимают её природу, а значит – и природу жизни: по их мнению, жизнь вечна, а смерть – лишь эпизод в ней.

– И всё же, – резонно возразит мне сейчас скептически настроенный читатель, – данное убеждение имеет характер веры, а не знания: в жизнь после смерти можно лишь верить или не верить, но нельзя знать. Вера или неверие могут стать знанием лишь по смерти, но ведь оттуда ещё никто не вернулся. Есть ли для этой веры аргументы и доказательства, не противоречащие здравому смыслу и законам природы?

Во-первых, даже если бы этих доказательств не было, это вовсе не служило бы опровержением данного убеждения. Об этом хорошо сказал Согьял Ринпоче в «Тибетской книге жизни и смерти» (1992): «…большинство людей лишь очень смутно представляют себе идею жизни после смерти и с трудом могут вообразить, на что это может быть похоже. Я постоянно слышу от многих собеседников, что они просто не могут заставить себя поверить в то, чему нет никаких доказательств. Но отсутствие доказательств не может одновременно служить и опровержением, не так ли? Как сказал Вольтер: „В конце концов, родиться дважды не более удивительно, чем родиться всего один раз”.

Мне часто задают вопрос: „Если мы уже жили раньше, то почему мы не помним об этом?” Но должен ли тот факт, что мы не можем вспомнить свои прошлые жизни, означать, что мы не жили прежде? В конце концов, переживания нашего детства, или вчерашнего дня, или даже то, о чём мы думали всего час назад, – всё это было ярко и живо в тот момент, когда происходило, но память об этом уже почти полностью стёрлась, словно этого никогда и не было. Если мы не можем вспомнить даже то, что делали или о чём думали в прошлый понедельник, то почему мы считаем, что должно быть просто и естественно помнить о том, чем мы занимались в своей прошлой жизни?…

Мне нравится предлагать людям задать себе такой вопрос: „Почему все основные религии верят в жизнь после смерти и почему миллионы людей на протяжении истории, включая великих философов, мудрецов и творчески одарённых людей Востока принимали эту веру как неотъемлемую часть своей жизни? Неужели все они просто заблуждались?” – спрашивает Согьял Ринпоче.

Давайте вернёмся к вопросу о конкретных доказательствах. Тот факт, что мы никогда не слышали о Тибете или никогда там не были, ещё не означает, что Тибета не существует. Прежде чем был открыт огромный континент Америки, кто в Европе мог предположить, что он существует? Даже после его открытия люди продолжали вести споры о его реальности. Думаю, что именно наше крайне ограниченное понимание жизни мешает нам принять возможность перерождения или хотя бы всерьёз задуматься над этим вопросом. Итак, во-первых, даже если бы доказательств вечности жизни не было – это ещё не служило бы доказательством её невозможности.

Во-вторых, нужно учитывать, что идея вечности жизни трудно постижима для человеческого разума. Есть вещи, которые невозможно понять, не пережив их. Попробуйте объяснить кому-то, что такое любовь или красота, если вы сами их не переживали. Даже если вы переживали их, вам трудно будет дать им определения. Но ведь смерть мы не переживали. Находясь внутри своей земной жизни, мы можем видеть только одну эту жизнь, конец которой естественно представляется нам абсолютным концом. Но не иллюзия ли это? В рассуждении, вошедшем в книгу Ошо Раджниша «Здесь и сейчас», читаем: «Почему мы так боимся умирать? За этим страхом стоит секрет, который нужно понять. Мы никогда не видели, как мы умираем. Мы видели, как умирают другие, и это усиливает идею о том, что придётся умереть и нам. Например, капля росы в океане живёт с тысячами других капель, а однажды на неё падает луч солнца и она превращается в пар и исчезает. Другие капли думают, что она мертва, и они правы – потому что некоторое время назад они видели каплю, а теперь её не стало. Но капля по-прежнему существует в облаках. Но как это узнать другим каплям, пока они сами не стали облаками? К этому времени, наверное, эта капля уже упала в море и снова стала каплей. Но как узнать об этом другим каплям, пока они сами не отправились в это путешествие?

Когда мы видим, что рядом кто-то умирает, мы думаем, что этого человека больше нет, что ещё один человек умер. Мы не осознаём, что этот человек просто испарился, что он вошёл в тонкое тело и отправился в новое путешествие, – что это капля, которая испарилась, только чтобы снова стать каплей. Как нам это увидеть? Всё, что мы чувствуем, – это что ещё одного человека не стало, ещё один человек мёртв. Таким образом кто-то умирает каждый день; каждый день уходит ещё одна капля. И постепенно в нас возникает уверенность, что и нам придётся умереть: „Я тоже умру”. Тогда нас охватывает страх: „Я умру”. Этот страх охватывает нас, потому что мы смотрим на других. Мы живём, наблюдая за другими, и в этом наша проблема».

Кто-то скажет мне: ну, это только фантазии философа-мистика. Но вот не философ-мистик, а врач-реаниматолог, ведущий мировой специалист по проблемам смерти, доктор Сэм Парниа пишет в своей книге «Стирая смерть» (2013): «Всякий личный опыт, включая и опыт умирания, может быть абсолютно реален для того, кто его испытал; но если другие этого никогда не испытывали, они не вправе решать, реально это или нет». Очень многое в нашем мире не поддаётся объяснению одним лишь здравым смыслом, причём даже то, что привычно и совсем не удивительно.

Например, рождение, в отличие от смерти, кажется нам делом самым обыкновенным. Но так ли это? Вдумаемся: всё начинается с одной-единственной яйцеклетки, а всего через 38 недель она превращается в организм, состоящий из триллионов клеток 200 разных видов. Каждая микроскопическая хромосома содержит в себе около 2 метров ДНК. На 22-й день одна клетка вдруг, сама по себе, начинает сокращаться, заставляя сокращаться клетки рядом с собой, – так начинает работать будущее сердце. Эмбрион, лишённый сознания, ведёт себя в полном соответствии с планом, данным ему в момент зачатия. Как только женщина беременеет, объём её крови увеличивается на 50 %, чтобы обеспечить плод кислородом. Сама женщина ничего для этого не делает, а чаще даже и не знает об этом, как и о том, например, что каждую минуту 9-месячного пребывания ребёнка в её утробе в ней вырабатывается 2,5 миллиона нейронов. При родах ребёнок выходит из водной среды и сразу начинает получать кислород из воздуха.

Если хоть немного задуматься, то каждый такой факт – чистая фантастика. Понимаем ли мы, как происходят все эти невероятные вещи? Нет, даже сегодня, когда техника позволяет проследить за всем, что происходит в утробе матери, в этих процессах для нас ещё очень много загадок, которые не поддаются объяснению никакой логикой. Однако это вовсе не основание для того, чтобы признать процесс рождения совершенно невозможным.

После рождения также происходит немало загадочного, чего мы уже касались: само бьётся наше сердце, сами дышат наши лёгкие, пищеварительная система сама осуществляет сложнейший процесс метаболизма и т. д. Напрашивается вопрос: если мироздание столь дружелюбно к нам, если оно совершило столько чудес для того, чтобы мы родились на свет, если оно десятилетиями заботилось о нас, обеспечивая удивительно слаженную работу всех органов нашего чрезвычайно сложного организма, то неужели всё это оно делало только для того, чтобы потом бессмысленно убить нас, превратив в ничто? Как-то не верится. Так и хочется вслед за Карелом Чапеком, автором пьесы о роботах, всегда с глубоким интересом следившим за достижениями современной науки, сказать: «Природа по-хозяйски обходится с каждым сухим листом, не может быть, чтобы человеческий дух, её величайшее открытие, значил для неё меньше». Как-то это уж слишком нелогично – уничтожать своё высшее творение, свой главный шедевр. Да и возможно ли это вообще?

Можно ли превратить нечто в ничто? Простой пример: какими способами мы только не тратим воду: пьём её, орошаем ею землю, осушаем большие территории – а её сегодня на Земле столько же, сколько было до появления человечества. Превращение в ничто противоречит логике устройства Мироздания. Как давно доказано наукой, здесь всегда и безоговорочно работает закон сохранения. Невозможно хоть что-нибудь уничтожить или выбросить из Мироздания. В рассуждении, вошедшем в книгу «Опасно – истина!», Ошо Раджниш говорил об этом: «Смерть – это также момент жизни. Это не окончание, а только момент трансформации, ибо ничто не умирает. Невозможно что-либо разрушить, можно лишь произвести изменение вида, формы. Сегодня наука способна уничтожить Xиросиму, Нагасаки, весь мир… Но это не совсем так. Она не может уничтожить даже кусочек камня; она не в силах полностью его уничтожить, истребить – он будет продолжать существовать. Ты можешь раскрошить его на кусочки, но эти кусочки никуда не исчезнут. Ты можешь спалить его, нагрев до такой степени, как если бы солнце опустилось прямо на него, – он расплавится, но всё равно будет существовать. Да, можно изменить форму, но нет способа вышвырнуть его из существования.

Ничто не рождается и ничто не умирает.

Рождение всего лишь означает, что форма, в которой ты существовал, не такая, как эта, и ты не можешь узнать её…Всё постоянно меняется.

Смерть – это великая трансформация». Итак, нет и не может быть превращения в ничто – есть переход во что-то иное, есть превращение, метаморфоза. Смерть – это момент перехода в иное качественное состояние.

Но и жизнь – это процесс перехода из одного качественного состояния в иное. Каждый из нас – тому пример. В этой земной жизни мы начинались с одной яйцеклетки, чтобы потом стать эмбрионом, а потом – зародышем человека, младенцем, ребёнком, подростком, молодым человеком, зрелым мужчиной, стариком. Этот старик с удивлением рассматривает свои давние фотографии: как мало эти люди похожи на него нынешнего, а уж с тем, что существовало в утробе матери, совсем ничего общего! Но ведь всё это он – в разных качественных состояниях.

Переход в иное состояние – это прекращение пребывания в предыдущем состоянии и начало пребывания в следующем состоянии. Когда мы родились на свет, каждый из нас перестал быть зародышем и начал быть ребёнком. Но «перестать быть» означает умереть, как и «начать быть» означает «родиться». Тогда станет ясно: мы умерли как яйцеклетка и родились как зародыш земноводного существа; потом умерли как зародыш земноводного существа и родились как человеческий зародыш; потом умерли как человеческий зародыш и родились как младенец и т. д. Как мы уже знаем, в каждом качественном состоянии мы сильно отличаемся от себя предыдущего и последующего, и это касается буквально всего, а не только человека. Узнаете ли вы в зерне будущее дерево, а в бабочке – бывшую гусеницу, в пустыне – бывшее море?

В книге «Столкновение человека со смертью» (1977) психологи Станислав Гроф и Джоан Хэлифакс отметили: «Антропологическая литература заполнена описаниями обрядов перехода, совершаемых в различных культурах во время столь важных событий, как рождение, совершеннолетие, свадьба, рождение ребёнка, перемена в жизни, смерть. В ходе сложных ритуалов, исполняемых по таким случаям, люди учатся испытывать переходы с одной стадии жизни на другую, умирать для одной роли и рождаться, входя в другую». Каждый момент такого перехода в иное состояние – есть смерть предыдущего состояния. Вот и выходит, что жизнь – это череда смертей. Но так же логично выходит, что смерть – это часть процесса жизни, потому что она непременно сопровождается последующим рождением. Вот почему рождение и смерть так часто сближают. «Смерть есть только один шаг в нашем непрерывном развитии. Таким же шагом было и наше рождение с той лишь разницей, что рождение есть смерть для одной формы бытия, а смерть есть рождение в другую форму бытия», – писал американский теолог Теодор Паркер. По мнению Мохандаса (Махатмы) Ганди, «рождение и смерть – не два различных состояния, а различные аспекты одного состояния». «Учителя мудрости учат, что рождение и смерть – это единая дверь, которая никогда не закрывается. Смерть, такая, как мы её понимаем, не существует», – пишет наш современник Далай-лама XIV.

Но если смерть – это не уничтожение жизни, а её органичный момент, то почему нельзя без неё обойтись? Если жизнь вечна, почему она не бессмертна? Зачем жизни нужна наша смерть?

В основе природы человека два начала – тело и дух, и потому существуют две главные причины необходимости смерти.

Тело взрослого человека состоит из 70 триллионов клеток. Каждую минуту одни наши клетки отмирают, а им на смену рождаются другие. Это явление в науке называется апоптозом, оно аналогично, скажем, смене листьев на дереве. Каждые семь лет полностью меняется состав клеток нашего организма. Вот и выходит, что наше земное бытие – это одновременно – каждую секунду – и смерть, и рождение. Вот и выходит, что смерть – вовсе не превращение жизни в ничто, не её уНИЧТОжение; смерть, как и рождение, – необходимая часть процесса жизни. Это пересоздание нашей телесной оболочки. Но возможности регенерации не безграничны: одно и то же тело не может самообновляться вечно – 10,12,15 раз (кому сколько выпадет) – и нужно полностью расформировать тело на молекулы, чтобы потом из этого материала создать новое, способное к длительной регенерации. Дерево может жить не одну тысячу лет, ежегодно обновляя свой лиственный наряд весной и теряя его осенью. Но раньше или позже оно исчерпает ресурс своей регенерации и должно будет умереть, чтобы разложиться на микроэлементы и послужить основой для рождения чего-то нового. Вот тогда-то и происходит событие смерти как часть вечного процесса жизни.

Но дело не только в ограниченности ресурсов нашего тела. Человек – это не только тело, но и сознание, дух. Наш дух – это тоже частица энергоинформационного поля мироздания, и потому он тоже не уничтожается, а трансформируется. Как бы сильно мы ни менялись телесно, превращаясь из мальчика в юношу, а потом в зрелого человека и старика, внутри нас – один и тот же человек, одно и то же сознание. Что происходит с сознанием в процессе смерти и перерождения? Со смертью дух освобождается от тела, в котором он существовал в период земной жизни. Сегодня мы уже знаем, что в посмертном состоянии сознание таково же, каким было в земной жизни: оно помнит, знает и ощущает всё то, что помнило, знало и ощущало тогда. Оно должно оставаться таким уже потому, что на этой стадии происходит процедура суда и расплаты за всё содеянное в земной жизни: здесь сознание вспоминает даже то, что, казалось, прочно забыло или очень хотело бы забыть. Но на следующей стадии сознание должно измениться.

Следующая стадия – начало новой земной жизни, начало жизни в новом теле. Однако может ли зародыш человека достаточно длительное время находиться в утробе матери в состоянии земноводного существа, обладая при этом памятью и опытом человека, прожившего хотя бы одну земную жизнь? Это совершенно невозможно: никто из нас не пережил бы этот ужас. И дело не только в этом. Представьте: годовалый ребёнок обладает памятью и опытом 70-летнего человека, жившего к тому же сто или двести лет назад, может, в совсем другой стране. Чему новому его можно научить? Как его можно воспитывать и возможно ли это вообще? Как ему адаптироваться к условиям совсем иной – новой – жизни? А теперь представьте себе, что на свет рождается человек с опытом и памятью не одной, а десятка земных жизней. Какая человеческая психика сможет выдержать этот огромный груз воспоминаний и опыта? От этого груза нужно избавиться: новая жизнь духа, как и новая жизнь тела, должна начинаться «с чистого листа». Чтобы это не казалось абстрактными метафизическими утверждениями, приведу аналогию с водой.

Вода – это то, без чего невозможна жизнь на Земле. Вода вечна: она способна переходить из жидкого состояния в твёрдое при замерзании и в газообразное при нагревании, чтобы потом вновь стать жидкостью; но что бы с ней ни происходило, как и сколько бы мы ни тратили воду, её количество, как уже было сказано, на Земле остаётся таким же, каким было миллиарды лет назад. В результате исследований учёных разных стран мира выяснилось, что вода обладает рядом удивительных свойств, в том числе обладает памятью – способностью запоминать всё, что она восприняла, будучи ручьём и рекой, протекая по горам и лесам, а также по водопроводным трубам через наши квартиры и очистные сооружения. Вода запоминает шум горных порогов, щебетанье лесных птиц, запахи степи. Она запоминает услышанные в наших жилищах разговоры и ссоры, признания в любви и сцены ревности. Она запоминает ужас канализации и кошмар химической очистки. Переход воды из одного агрегатного состояния в другое (жидкость, лёд, пар) – это смерть воды в одном состоянии и рождение в другом. Но это не только чисто «телесная» метаморфоза. Оказалось, что смерть позволяет воде избавиться от груза воспоминаний предыдущей жизни, полностью очистить свою память. Как считают учёные, жить с памятью прежних жизней невозможно: вода попросту сошла бы с ума. Всё это вовсе не фантазии. Достаточно посмотреть очень известные научно-популярные фильмы «Приключения капли воды» (2003, режиссёр Джеймс Ханиборн, Би-би-си), «Вода» (2006, режиссёр Анастасия Попова), «Вода-2: Тайна живой воды» (2007, режиссёр Юрий Власов), в основе которых – интервью с авторитетными учёными из разных стран мира, чтобы понять: таково мнение науки сегодняшнего дня.

Случай с водой – это не просто аналогия. Стоит вспомнить о том, что человек более чем на 80 % состоит из воды, а наш мозг, который принято считать вместилищем памяти, почти полностью состоит из воды. И тогда мы поймём, что всё живое идёт не только «путём зерна», как писал Владислав Ходасевич, но и путём воды, которая составляет основу всего живого.

В целом всё это вполне логично и не противоречит здравому смыслу. Однако для полной убедительности нам важно, чтобы это подтверждалось и данными экспериментальной науки. Располагает ли она аргументами в пользу того, что жизнь – это вечная метаморфоза, а смерть – органичная часть жизни? Сегодня на этот вопрос можно ответить уверенно: располагает, и чем большими исследовательскими возможностями обладает современная наука, тем больше таких аргументов и тем они весомее. В последние полтора столетия наука получила возможность опытным путём проверить эту идею. И сегодня опытная наука ежедневно подтверждает, что свойственное новейшей эпохе представление о смерти как конце жизни – великое заблуждение. Этот вывод сегодня стал достоянием даже извечно консервативных университетских учебников. Известный философ Павел Гуревич в книге «Философская антропология» (2010) раздел «Смерть и бессмертие» завершает словами: «Современная культура, судя по всему, стоит на пороге грандиозных открытий, связанных с тайнами бытия и смерти. Огромный этнографический, философский, естественно-научный материал, который накоплен, позволяет значительно расширить рамки обсуждения этой темы». Сегодня к такому выводу пришли уже не только философы, но и физики, биологи, медики.

Глава 15

Природа смерти в свете современного естествознания

Итак, давайте теперь от метафизики перейдём к физике. Одним из главных аргументов скептиков против идеи вечной жизни был вопрос о том, где же именно продолжается после смерти эта «жизнь души», если мир един и это мир физических тел, если иного мира просто не может быть. С открытием квантовой теории этот аргумент утратит силу, однако замечу, что ещё и до широкого признания квантовой физики некоторым учёным было ясно, что идея вечной жизни не противоречит физической картине мира. Так, выдающийся английский физик, президент Лондонского общества физиков, ректор Бирмингемского университета, один из изобретателей радио, сэр Оливер Лодж ещё в начале ХХ века в статье «Связь между жизнью после смерти и субатомной физикой» писал: «Для того, чтобы признать факт выживания человека после смерти, нам не придётся вступать в конфликт с уже имеющимися физическими концепциями. Жизнь и разум никогда не были функциями материального тела, а лишь находили своё отражение в деятельности материального организма». Для того времени это было весьма смелое утверждение. Но как же всё-таки быть с «иным миром», в который мы, якобы, уходим, если на самом деле мир един? Именно это представление о единичности мира ныне уже весьма решительно опровергнуто современной физикой.

В конце 50-х годов ХХ века уже упоминавшийся нами специалист по квантовой физике Дэвид Бом обосновал существование более тонких уровней реальности. Позднее известный американский физик Фред Алан Вольф в своей книге «Разум и современная физика» (1985) писал: «Как бы фантастически это ни звучало, современная физика, называемая квантовой механикой, утверждает, что бок о бок с нашим миром существует другой мир, параллельная вселенная, дубликат, который, однако, так или иначе от него несколько отличается. И даже не два, а три, четыре параллельных мира или даже больше! В каждой из этих вселенных вы, я и все живущие жили, будут жить, всегда будут жить и живут!». И ещё: «Я полагаю, что открытия в области квантовой физики всё больше поддерживают точку зрения Платона, согласно учению которого имеется иная, более совершенная нематериальная реальность. Имеются доказательства наличия нематериальной, нефизической Вселенной, абсолютно реальной, пусть и недоступной для ясного восприятия наших органов чувств и научных инструментов. Если мы рассмотрим внетелесный опыт, путешествия шаманов, осознанные сновидения – опять же, несмотря на то, что они не могут быть воспроизведены в строго научном смысле, они также указывают на наличие нематериальных измерений реальности».

Астрофизик из Эдинбургского университета Майкл Скотт отмечает, что развитие квантовой физики позволило дать описание реальности, которая допускает существование параллельных вселенных. Состоящие из реальных субстанций, они могут не взаимодействовать с материей из нашей собственной Вселенной.

Известный британский учёный-физик, специалист в области квантовой гравитации Рон Пирсон в ряде своих работ доказывает, что выживание индивидуума после смерти органично вписывается в квантовую теорию и современную физическую картину мира.

Британский профессор Джон Бокрис, автор более чем 700 статей и 20 книг, обладатель ряда высших наград разных стран мира за научные достижения, член нескольких национальных академий, специалист в областях физической электрохимии, биохимии, а также ядерной химии, в одной из последних больших своих работ – книге «Новая парадигма – о конфронтации физики и паранормальных феноменов» (2005) – утверждает, что мы живём в «синхронизированной вселенной», один из пластов которой доступен для нашего действия и восприятия, поскольку мы с ним «синхронизированы». Именно его мы называем «реальной» вселенной. Но существуют и другие вселенные, не менее реальные, чем наша. Эта концепция, по его словам, даёт нам путь к пониманию того, каким образом душа, центр человеческого сознания, может существовать в перманентной форме, переживая физическую смерть.

Нам трудно представить и объяснить всё это себе в категориях обывательского здравого смысла, но это вовсе не аргумент в пользу отрицания. Доктор Сэм Парниа в книге «Стирая смерть» (2013) пишет: «Задумайтесь только: все основные научные явления, которые были открыты человечеством за тысячелетия цивилизации, сами по себе существовали от начала времён, но людям потребовалось очень много времени, чтобы эти явления обнаружить. Очевидно, что должны быть и другие измерения реальности, которые мы просто не способны воспринимать нашими пятью органами чувств. Электромагнитные волны – отличный тому пример. Они существовали и тысячу лет назад, и сто тысяч лет назад, и миллион лет назад, а открыли их только в позапрошлом веке. Теперь мы пользуемся ими каждый день, когда смотрим телевизор, слушаем радио или отправляем электронные письма. Если бы кто-то лет двести назад сказал людям, что существуют «невидимые» волны, способные переносить звук и изображение на тысячи километров, они бы, скорее всего, не поверили. Тем не менее реальность электромагнитных волн и потенциал их использования были всегда. Это один из видов реальности, который существует независимо от того, верим мы в него или нет. Логично сделать вывод, что возможно существование и многих других реальностей, о которых мы пока не знаем».

Я мог бы привести ещё ряд подобных свидетельств, но, думаю, суть дела уже ясна: идея «жизни после жизни» органично вписывается в картину мира современной физики. А что по поводу этой идеи говорили и говорят самые большие скептики – медики, психологи, психиатры, психотерапевты? Существуют ли экспериментально удостоверенные доказательства «жизни после жизни»?

Уже в конце XIX века один из первых экспериментальных психологов, основоположник психофизиологии и психофизики Густав Теодор Фехнер говорил: «У каждого человека три жизни. Первая жизнь – в утробе матери, когда формируется его физическое тело. Потом человек рождается, и начинается жизнь физического тела, состояние которого определено внутриутробным развитием. Когда физическое тело исчезает, начинается третья жизнь – жизнь души, состояние которой зависит от того, как она росла и развивалась внутри тела».

К убеждению в бессмертии человека приходит в начале XX века выдающийся русский психиатр, невропатолог, физиолог, психолог, основоположник рефлексологии и патопсихологии в России, академик Владимир Бехтерев. Уже тогда он задавался вопросами, которые сегодня интересуют нас: «Итак, духовная жизнь – это энергия. Значит, по закону сохранения энергии она не может исчезнуть. Так что же с ней происходит? Что происходит с человеческой личностью, с проявлениями нашего духа, когда телесная жизнь закончилась?» Многолетние научные исследования позволили ему уже в 1916 году заявить: «Бессмертие человеческой личности – это научная проблема. Смерти нет, господа. Это можно доказать и доказать строго логически. Человеческая личность бессмертна». Основываясь на всём своём опыте учёного, он пришёл к заключению: «Учение Востока о переселении душ как бы предвосхитило за много веков воззрения, которые в этом отношении создаются на основании строго научных знаний».

В 30–40-х годах XX века крупный советский учёный, выдающийся хирург, лауреат государственной премии, автор работ по гнойной хирургии и анестезиологии, впоследствии – священник, Валентин Войно-Ясенецкий (архиепископ Лука) в своих книгах «Дух, душа и тело» и «Наука и религия» утверждал, что открытия конца XIX – начала XX века позволяют научно обосновать существование души и идею вечности жизни. По его убеждению, «жизнь мозга и сердца и необходимая для них совокупная чудно скоординированная жизнь всех органов тела нужны только для формирования духа и прекращаются, когда его формирование закончено или вполне определилось его направление», а после смерти тела в бессмертной человеческой душе продолжается вечная жизнь и бесконечное развитие.

Вторая половина ХХ века отмечена стремительной активизацией исследований проблем смерти опытной наукой и прежде всего медициной, особенно танатологией (thanatos – греч. „смерть”) – разделом медицины, изучающим причины смерти, её протекание, способы воздействия на этот процесс и т. п. Благодаря успехам науки и техники медицина теперь обрела непредставимые ранее возможности лечения, в том числе – и реанимации пациентов, побывавших на пороге смерти, то есть переживших стадию клинической смерти. Эти люди рассказывали потом о своём околосмертном опыте (ОСО) или околосмертных переживаниях (ОСП), как учёные назовут этот феномен. Об отдельных случаях переживания ОСО было известно давно. Одну из таких историй рассказал ещё в V веке до н. э. великий философ античности Платон. Судя по библейскому описанию, ОСО довелось пережить св. Павлу. Но в прежние времена люди, пережившие ОСО, предпочитали не говорить об этом, поэтому известными становились лишь отдельные немногочисленные случаи, не вызывавшие доверия.

Во второй половине ХХ века случаи, когда стремительный прогресс медицинской техники позволил врачам всё чаще возвращать пациента к жизни буквально с порога смерти, такие случаи стали массовой практикой и теперь уже не могли не привлечь внимания учёных. Материала для исследований и обобщений было уже вполне достаточно. К 1980 году медицине было известно уже более 25 000 случаев возвращения к жизни недавно умерших. В 1982 году американский Институт общественного мнения Джорджа Гэллапа провёл опрос, показавший, что опыт смерти испытали 8 миллионов человек, то есть 4 % населения. Появляются и первые книги учёных на эту тему. Уже в 1969 году в США выходит в свет книга врача Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании». Авторитетный канадско-американский биохимик и психиатр Йен Стивенсон из Виргинского университета, начавший изучать эту проблему ещё в 50-е годы, публикует в 1974 году работу «Двадцать случаев предполагаемых реинкарнаций». Психотерапевт доктор Рэймонд Моуди результаты своих длительных студий обобщает в работах «Жизнь после жизни» с подзаголовком «Исследования феномена продолжения жизни после смерти тела» (1975) и «Размышления о жизни после жизни» (1977). В том же 1977 году выходит книга уже упоминавшегося мною чешско-американского психолога и психиатра Станислава Грофа и его американской коллеги Джоан Хэлифакс «Столкновение человека со смертью» (в русском переводе «Человек перед лицом смерти» – 1996) с обобщением обширного и необычайно интересного материала исследований. Авторы в частности констатировали: «Те из нас, кто занимался данными исследованиями, к своему великому удивлению, регулярно наблюдали процесс, поразительно сходный с мистическим посвящением и подобный переживаниям, описанным в тибетской или египетской „Книгах мёртвых”». Профессор медицинского факультета в университете Эмори (США), известный кардиолог, имевший большой практический опыт реанимации, Майкл Сабом в 1981 году публикует свою книгу «Воспоминания о смерти. Медицинское исследование», содержавшую тщательно изученный поразительный материал. Далее перечислять нет смысла: исследователей этой проблематики становится всё больше, и вскоре на базе факультета психиатрии Коннектикутского университета создаётся Международная ассоциация изучения околосмертных состояний (IANDS), а во многих странах – национальные ассоциации. Ныне количество научных публикаций по этой проблематике растёт день ото дня. Солидные телекомпании, как, например, Би-би-си, начинают снимать серьёзные научно-популярные фильмы, обычно включающие в себя многочисленные интервью с известными учёными. Чем чаще и глубже изучался материал ОСО, гипнотических регрессий и тому подобных явлений, тем заметнее скепсис в отношении идеи «жизни после жизни» сменялся в мире учёных признанием её состоятельности. Почему?

Прежде всего потому, что мы можем сразу исключить возможность фабрикации данных. Уже Йен Стивенсон, собравший базу на две с половиной тысячи случаев реинкарнации, заметил сходство большинства описаний ОСО. Это сходство не было случайным: его отмечали буквально все изучавшие такие случаи – и доктор Рэймонд Моуди, и профессор Лондонского института психиатрии Питер Хэндрик, изучивший более 2 тысяч случаев ОСО, и профессор Мелвин Морз, исследовавший ОСО детей, и многие другие учёные. Объективность данных подтверждается документированными свидетельствами пациентов из разных стран мира. Сразу нужно сказать, что люди, пережившие такой опыт, – самые обыкновенные люди, не обладающие какими-либо сверхъестественными способностями. Больше того: Йен Стивенсон в результате 40 лет изучения данной проблемы пришёл к выводу, что практически каждый ребёнок в возрасте 3–7 лет без труда может вспомнить, кем он был в прошлой жизни (дети нередко рассказывают нам о том, что делали, когда были взрослыми, но кто же им верит?), однако потом эта способность исчезает. Во многом совпадают свидетельства самых разных людей – английского профессора и американской уборщицы, едва умеющей читать, стариков и молодых, детей из разных семей и стран мира. Что же объединяет переживания самыми разными людьми околосмертного опыта?

Во-первых, это выход из собственного тела и способность наблюдать его со стороны. Чаще всего это происходило с людьми в больнице во время операции. Обычно они описывают, что парили под потолком, наблюдая за тем, как врачи безуспешно пытаются вернуть их тело к жизни. В-вторых, это осознание себя умершим и осознание невозможности контакта с живыми людьми: они не слышат твоих слов, не чувствуют твоих прикосновений. В-третьих, это отсутствие всякой боли и ощущение невыразимого покоя. В-четвёртых, это вознесение вверх и прохождение через туннель к яркому свету. В-пятых, это встреча с существами, излучающими прекрасный свет, наполняющий человека любовью. Нередко среди этих существ встречаются родственники прибывшего. Часто эти встречи происходят на лоне невыразимо прекрасной природы. Многие отмечают, что общение там не требует слов, это просто мгновенное понимание. В-шестых, за гранью земной жизни люди обычно встречают некое высшее Существо Света, которое религиозными людьми воспринимается как Бог. Он излучает абсолютную любовь и всепонимание, которые ощущаются как состояние блаженства, в котором хочется находиться вечно. Но именно в этот момент Бог сообщает прибывшему, что ему придётся вернуться в своё земное тело (ведь мы имеем дело со свидетельствами только тех, кто вернулся оттуда). Однако перед возвращением (и это в-седьмых) человек должен увидеть панораму всей своей земной жизни. Она не развёртывается во времени (времени там не существует), а предстаёт сразу вся как перед сторонним наблюдателем. Человек не только видит каждое действие, которое он когда-либо совершил, но и сразу же ощущает то, как повлияло это действие на других людей, чувствует то, что чувствовали они. После этого обычно следует мгновенное возвращение в земной мир в свою телесную оболочку. Человек в прямом и переносном смыслах этого выражения «приходит в себя». Конечно же, не все пережившие ОСО имели дело с каждым из названных признаков – в чьём-то опыте их было больше, в чьём-то – меньше, а кто-то вообще не переживал чего-либо подобного.

Для большинства переживших ОСП опыт пребывания «там» был связан с настолько прекрасными ощущениями, что им не хотелось возвращаться в земную реальность, хотя у некоторой части преобладали негативные ощущения от встречи с потусторонним миром. Вернувшись, они совсем иначе стали понимать смерть и относиться к ней. Прежние свои представления о смерти они теперь считали совершенно неправильными. Одна из переживших ОСО участниц научно-популярного фильма Би-би-си «День, когда я умер» (2003) выразила это так: «Я думаю, смерть – это иллюзия. Я думаю, смерть – это отвратительная ложь. Я не вижу в слове «смерть» никакого смысла». Наконец, стоит сказать о том, что практически все пережившие ОСО резко изменили и своё отношение к жизни: теперь их гораздо меньше интересовали материальные проблемы, они стали заметно менее меркантильны и эгоистичны и заметно более добры и участливы по отношению к окружающим, они стали радоваться тому, чего раньше просто не замечали: бытовым мелочам, обыденному общению с близкими, красоте окружающего мира. А главное – те, кто испытал прекрасные ощущения, совсем перестали бояться смерти.

Примечательно то, что большинство исследователей, занимавшихся изучением околосмертного опыта, изначально весьма скептически относились к идее «жизни после жизни». Это усиливало их стремление к максимальной объективности. Особенно настойчив в этом стремлении был профессор Майкл Сабом. Как пишет в своей книге «Переход. Последняя болезнь, смерть и после» (1990) хирург, а позднее священник, Пётр Калиновский, Майкл Сабом «…проверял, совпадают ли рассказы больных с тем, что в это время происходило на самом деле. Действительно ли применялись те медицинские аппараты и методы оживления, которые описывали люди, бывшие в это время мёртвыми, действительно ли в других комнатах, отдалённых от той, в которой находился умерший, происходило то, что последний видел и описывал. Доктор Сабом собрал и опубликовал 166 случаев. Все они проверены им лично. Он сверял рассказы больных с историями болезней, расспрашивал тех людей, которых видели и слышали его пациенты, возвращённые к жизни, опять-таки сверяя показания тех и других. Так, например, он проверял, действительно ли описанные люди находились в комнате для ожидающих и в какое именно время. Он составлял точные протоколы с учётом места, времени, участников, произнесённых слов и так далее. Для своих наблюдений он отбирал только психически здоровых и уравновешенных людей. Такая проверка полностью подтвердила существование изучаемого феномена. Подтвердилось, что после смерти тела существование личности продолжается. Какая-то часть человека остаётся жить, она видит, слышит, думает и чувствует, как раньше. В то время, когда тело было мёртвым, люди видели не только включённые аппараты, но и стрелки их манометров в том положении, которое они принимали в действительности, они детально описывали машины и приборы, которых они раньше не видели и о существовании которых не знали. Они слышали разговоры врачей и сестёр; наблюдая сверху, они видели их причёски и головные уборы, видели, что происходило за стенами комнаты, в которой лежало их тело, и так далее. Все эти удивительные сообщения получили достоверное подтверждение».

Авторитетный австралийский правовед Виктор Заммит в своей книге «Юрист представляет дело о жизни после жизни» (2002, русский перевод «Адвокат тонкого тела» – 2007) пишет: «Доктор Сабом предложил группе пациентов с хроническими сердечными заболеваниями, не испытывавших ОСП, как можно подробнее описать возможные манипуляции бригады врачей, реанимирующих больного после сердечного приступа. К удивлению исследователя, 80 % таких пациентов описали процедуры неверно. С другой стороны, ни один человек из группы людей, утверждавших, что они испытали ОСП, не ошибся, детально описывая действия врачей».

Впрочем, даже и такие аргументы убеждали далеко не всех. Скептики высказывали разные предположения касательно того, что же могло вызвать такие ощущения, но все они при ближайшем рассмотрении оказывались несостоятельными. Так, ОСО объясняли действием наркотических препаратов вроде морфия или кетамина, которые пациент получал во время лечения. Доктор Рэймонд Моуди тщательно исследовал эту гипотезу и отверг её по двум причинам: во-первых, очень многие пережившие ОСО вовсе не принимали наркотические лекарства; во-вторых, видения, вызванные наркотиками, очень сильно отличались и по содержанию, и по интенсивности от ОСО, кроме того, они не оказывали на человека сколько-нибудь длительного воздействия.

Другая распространённая гипотеза объясняла околосмертные переживания кислородным голоданием и нормальной реакцией мозга на умирание. Однако и её пришлось отвергнуть: во-первых, в ряде случаев мозг пациента в результате действий реаниматологов не испытывал в момент смерти дефицита кислорода (а иногда был даже перенасыщен им), что никак не помешало пациенту испытать ОСО; во-вторых, как отмечает Виктор Заммит, кислородное голодание вызывает то, что называется «прогрессивным замешательством и нарушением когнитивных способностей», проще говоря – полное и необратимое умственное расстройство, явно противоречащее «ясности и расширению сознания, о которых сообщают люди, испытавшие ОСП».

Ещё одна гипотеза сводилась к тому, что ОСП – это иллюзорное исполнение желаний, определяемых особенностями воспитания, культуры, вероисповедания пациента. Рядом серьёзных исследований уже в 1980-е годы было доказано: никакой зависимости ОСП от этих факторов не существует.

Ответ на все главные гипотезы скептиков дал профессор Кембриджского университета, нейропсихиатр с мировым именем, врач с огромным опытом клинических исследований, доктор Питер Фенвик, всесторонне исследовавший в 1990-е годы аргументы против ОСП. Прежде всего он отметил, что в подавляющем своём большинстве скептики – это люди, не имеющие клинического опыта её изучения, поверхностно и нередко чисто теоретически знакомые с работой мозга. «Люди, которые каждодневно не сталкиваются с этим, говорят столько ерунды об ОСП. Я совершенно уверен в том, что такие случаи не вызваны кислородным голоданием, эндорфинами или чем-то подобным», – пишет Питер Фенвик. Для того, чтобы сделать свою позицию сколько-нибудь убедительной, скептикам, – пишет далее учёный, – нужно ответить на множество непростых вопросов, как, например:

• Если ОСП – эффект умирающего мозга, они должны проявляться у каждого умирающего человека. Почему же не все, кто находится в состоянии клинической смерти и у кого умирает мозг, испытывают ОСП?

• Если ОСП – «исполнение желания», почему не каждый случай ОСП является положительным? Почему же в некоторых случаях ОСП носят нейтральный и/или сугубо отрицательный характер?

• Если ОСП вызваны выбросом эндорфинов, какое объективное свидетельство доказывает, что выброс эндорфинов обязательно вызывает в сознании упорядоченную картину жизни?

• Какое объективное свидетельство доказывает, что выброс эндорфинов приводит к исчезновению ощущения времени и его связи с внутренним «я»?

• Почему почти все, кто испытывал ОСП, переживают потрясение, связанное с духовным очищением, и выбирают более совершенный жизненный путь?

• Почему большинство испытуемых связывают свою недавно приобретённую внутреннюю мотивацию с сильным потрясением, пережитым при выходе души из тела?» (цитирую по книге Виктора Заммита).

В ходе дискуссии, длящейся уже не одно десятилетие, скептикам не удалось убедительно объяснить даже один какой-нибудь отдельный элемент ОСО, не говоря уже обо всём явлении в целом.

В последние годы доктор Сэм Парниа, один из ведущих мировых специалистов по вопросам смерти, возглавлял масштабный международный проект AWARE по изучению случаев ОСО в 25 госпиталях Европы и Северной Америки. Книгу, в которой он обобщил материалы исследований, Парниа назвал «Стирая смерть: Наука, которая перечерчивает границы между жизнью и смертью» (2013; русский перевод – 2017). В ней он пишет: «Результаты всех этих исследований позволили учёным сделать вывод, что опыт умирания ни в коей мере не предопределён ни культурными, ни религиозными, ни личностными, ни даже возрастными факторами. На сегодня учёные в большинстве своём вынуждены признать, что опыт умирания всё-таки объективно имеет место».

Однако ОСО – далеко не единственное явление, свидетельствующее в пользу идеи «жизни после жизни» и уже достаточно глубоко изученное наукой. Кроме ОСО, это феномены предсмертных видений, передачи неизвестной наблюдателю информации, общения с призраками, ксеноглоссии, регрессии в прошлые жизни. О каждом из этих феноменов существует уже достаточно обширная научная литература, доказывающая их реальность. Рассказывать о каждом из них здесь – значит надолго уйти в сторону от нашей основной темы. Но на двух последних названных мною феноменах, которые кажутся мне особенно показательными, я хотел бы немного задержаться, приведя для них только по одному примеру, заимствованному мной из богатой подобными материалами книги Виктора Заммита.

Ксеноглоссия – это необъяснимое обстоятельствами жизни данного человека знание им чужих языков. Подробно это явление уже в 1974 году описал профессор Йен Стивенсон в своей книге «Ксеноглоссия». В ней учёный среди прочего представил документы, касающиеся 37-летней американки. Под гипнозом эта женщина демонстрировала полное изменение тембра голоса и своей личности – она становилась мужчиной. При этом она свободно говорила на шведском языке – в обычном состоянии женщина абсолютно ничего не понимала и совсем не говорила по-шведски.

В течение более восьми лет доктор Стивенсон принимал непосредственное участие в наблюдениях за этой женщиной. К исследованию были подключены лингвисты и другие эксперты и специалисты, дотошно исследовавшие все другие возможные объяснения данного феномена. Обман был исключён по ряду объективных, независимых причин, которые Стивенсон особо подчёркивает в своём исследовании. Биографии женщины и её родственников были тщательно изучены. Семья – муж и жена – находилась под пристальным наблюдением исследователей. Не желая огласки, эти люди согласились на публикацию данного исследования только с условием изменения их имён. Оба они – и муж, и жена – пользовались репутацией честных и порядочных людей, их поведение можно было назвать образцовым. Несомненно, здесь отсутствовал мотив личной выгоды. Напротив, эти люди испытывали крайние неудобства вплоть до полного завершения исследования, которое длилось несколько лет. Криптомнезия – воспроизведение иностранного языка, который человек изучал в раннем детстве, – также была исключена в этом случае. Во время исследования не оправдалось ни одного предположения о том, что в детстве или в юности она или её родители изучали шведский язык или общались со шведами.

Документально зафиксированы буквально тысячи случаев ксеноглоссии. Сюда входят случаи с современными и древними языками в самых разных концах мира. Исследователи этого феномена после длительного его изучения ответственно заявляют, что есть только два возможных объяснения – контакт с духом или память о прошлой жизни – и оба являются свидетельствами жизни после смерти.

Феномен регрессии в прошлые жизни заключается в том, что испытуемого вводят в гипнотический транс и просят его вернуться через детство всё дальше и глубже – в период до рождения. Во многих случаях человек начинает рассказывать о своей жизни до нынешней жизни, о своей предыдущей смерти и о периоде между своими жизнями.

Ныне описаны многие тысячи случаев регрессии. Приведу в пример лишь один из них, связанный с исследованиями известного австралийского гипнотерапевта Питера Рэмстера, автора книги «В поисках прошлых жизней» (1990). В 1983 году он, по словам Виктора Заммита, снял совершенно ошеломляющий документальный фильм, в котором четыре женщины из Сиднея, никогда до того не покидавшие территорию Австралии, под гипнозом рассказывали мельчайшие детали своих прежних жизней. Затем в сопровождении телекамер и независимых свидетелей героини фильма отправились на другой конец Земли.

Одной из испытуемых была Гвен Макдональд. Женщина вспомнила свою жизнь в Англии, в Сомерсете, в 1765–1782 годах. Многие факты жизни Гвен в Сомерсете, которые просто невозможно найти в какой-нибудь книге, были подтверждены свидетелями, когда её туда привезли.

Когда Гвен Макдональд с завязанными глазами доставили в Сомерсет, она прекрасно была осведомлена обо всем, что находится вокруг, хотя никогда до этого не покидала Австралию.

Гвен смогла точно указать три дороги по направлению к деревням, которые она знала.

Она направила съёмочную группу по пути, который оказался намного удобнее, нежели указанные на карте.

Женщина доходчиво объяснила, где находится местная достопримечательность – водопад, и указала место, где устроена водная переправа из камней. Местные жители подтвердили, что такая переправа действительно существовала и её разобрали лет сорок назад.

Гвен указала перекрёсток, где, как она заявляла, должно было стоять пять домов. Местные жители снова подтвердили, что это совершенно верно, что дома снесли 30 лет назад и что в одном из домов действительно торговали сидром, как заявила Гвен Макдональд.

Она вспомнила, как назывались окрестные деревни 200 лет назад, хотя на современных картах эти населённые пункты уже отсутствовали или их названия изменились.

Выяснилось, что люди, которых, по словам Гвен, она знала, действительно существовали – фамилия одного такого человека была найдена в архивах полка, в котором, по её заявлению, он служил.

Гвен хорошо знала местные легенды, и это было подтверждено сомерсетскими историками.

Она правильно использовала забытые и вышедшие из употребления слова западной территории, которые даже в словарях нельзя было найти, такие как tallet («чердак»).

Женщина заявила, что местные жители называли аббатство Гластонбери Св. Михаэльс. Этот факт сумели проверить лишь по прочтении малоизвестного документа 200-летней давности, который в Австралии уж точно было невозможно раздобыть.

Гвен смогла правильно описать путь друидов, обходивших Гластонберийский холм по спирали, что было их весенним ритуалом, – факт, оказавшийся неизвестным большинству университетских историков.

Она знала, что на землях аббатства Гластонбери существовали две пирамиды, которые ко времени её приезда уже давно исчезли.

Ещё в Сиднее Гвен верно описала резные работы, которые были найдены в заброшенном старом доме, местоположение которого она также указала.

Тогда же, в Сиднее, она изобразила интерьер своего гластонберийского дома. На месте было обнаружено, что её рисунки в целом верны.

Гвен описала местную гостиницу недалеко от её дома. Гостиница сохранилась на прежнем месте, указанном Гвен.

Она привела съёмочную группу к дому, который к тому времени стал использоваться как курятник. Никто не знал, что было на полу, пока его не очистили. А на полу обнаружили камень, о котором в Сиднее Гвен рассказала и даже нарисовала его форму. Всё совпало.

Случай с Гвен Макдональд – вовсе не исключение. В многочисленных научных изданиях и документальных фильмах описано бессчётное множество не менее поразительных примеров.

Нужно ли удивляться, что учёные, начинавшие свои исследования проблем смерти скептиками, с годами приходили к твёрдому убеждению: жизнь после жизни существует. Ещё два примера из богатой коллекции Виктора Заммита. После 44 лет исследований регрессий в прошлые жизни под гипнозом его бесчисленных пациентов британский психиатр Артур Гирдхэм заключил: «Если бы я не поверил в реинкарнацию, имея доказательства, которые я получил, меня можно было бы счесть умственно неполноценным». Доктор Хелен Вамбах в 1975 году инициировала серьёзное исследование регрессий в прошлую жизнь для того, чтобы выяснить раз и навсегда, есть ли какая-то правда в том, что известно о реинкарнации. Проводя научный анализ прошлых жизней, о которых сообщали более 10 000 добровольцев, пожелавших принять участие в её работе в качестве испытуемых, Вамбах получила потрясающие свидетельства в пользу реинкарнации. Заключение Хелен Вамбах по завершении исследования было следующим: «Я не верю в реинкарнацию – я точно знаю, что она есть!»

Это убеждение подтверждается методами экспериментальной науки. В документальном фильме «Смерти нет. Тайна академика Бехтерева» (2008) одним из интервьюируемых учёных является руководитель научно-исследовательской группы Московского инженерно-физического института, профессор Юрий Попов. Его группе удалось создать прибор, который регистрирует работу сознания человека. Прибор зафиксировал, в частности, сильные эмоциональные всплески, связанные со смертью Папы Римского Иоанна Павла II. Этот пример – ещё одно из многочисленных свидетельств того, что наша эмоциональная и шире – духовная деятельность имеет энергетическую природу. Пока мы живём, мы постоянно генерируем эту энергию. Если верить в то, что средоточием духовной деятельности является мозг, то со смертью мозга энергия должна моментально иссякнуть. Но именно это и не происходит.

В документальном фильме Саиды Мамедовой «Тайны смерти» мы знакомимся с заведующим лабораторией Санкт-Петербургского государственного университета информационных технологий, механики и оптики, профессором Константином Коротковым. В своей лаборатории он замерял энергию людей, умерших от разных причин. Исследования дали удивительные результаты. Энергия тех, кто умер своей смертью от старости или болезни, плавно затухала на 3-и сутки. У погибших внезапной смертью в автокатастрофе в первые часы после смерти наблюдался резкий скачок энергии, а потом – резкий спад. У самоубийц и умерших насильственной смертью она скачкообразно проявлялась в течение 5–6 суток. Наука пока не может объяснить, какова природа этой энергии, и почему её характер зависит от причины смерти человека. Однако науке давно известно, что после остановки сердца и прекращения дыхания мозг живёт считаные минуты, ни о каких 3-х и тем более 5–6 сутках здесь и речи быть не может. Но если так, то оказывается, что эта энергия порождается не мозгом, а существует отдельно от него. Эта идея противоречит нашим привычным представлениям, но сегодня она подтверждается экспериментально и отрицать её трудно.

Опыты физиков Юрия Попова и Константина Короткова были далеко не первыми. Уже в 1985 году Станислав Гроф в книге «За пределами мозга» констатировал: «Возможность существования сознания вне мозга человека и высших позвоночных также серьёзно рассматривается в контексте современной физики». Однако физика физикой, а как к этой идее отнеслась медицина? Как мы уже знаем, медицина, биология, психология отставали от физики на пути к новой концепции природы мира и человека, но они тоже шли по этому пути. Уже в 1976 году Уайлдер Пенфилд, выдающийся канадский нейрохирург, в книге «Тайна сознания» выразил серьёзные сомнения в том, что сознание является продуктом мозга и его можно объяснить в терминах анатомии и физиологии. Дальнейшие наблюдения и эксперименты всё активнее подтверждали обоснованность этих сомнений.

В документальном фильме Би-би-си «День, когда я умер» профессор Аризонского университета Стюарт Xэмэрофф на основании многолетних исследований уверенно заключает: «Сознание может существовать вне тела, например, парить под потолком, наблюдать за реанимацией». В этом же фильме уже упоминавшийся мной профессор Питер Фенвик говорит: «До сих пор бытовало представление, что мозг – генератор сознания и воспоминаний. Изучая околосмертный опыт, начинаешь понимать, что это представление пора пересмотреть. Возможно, мозг следует рассматривать не как генератор, а как приёмник сознания. Это своего рода революция». Другие учёные, которых интервьюировали авторы этого документального фильма, высказывали сходные мысли. Важно то, что эти заключения были сделаны ими на основании серьёзных клинических исследований.

В этой концепции работа мозга может быть уподоблена работе телевизора. В книге «За пределами мозга» Станислав Гроф писал об этом: «Качество изображения и звука строго зависит от правильной работы всех компонентов, а неисправность или поломка какого-то из них приведёт к весьма специфическим искажениям. Телевизионный механик может найти неисправный компонент по характеру искажения и устранить поломку, заменив или отремонтировав нужные детали. Никто из нас не увидит в этом научного доказательства того, что программа должна генерироваться в телевизоре, поскольку телевизор – искусственная система, и её функции хорошо известны. А ведь как раз такой по типу вывод получен механистической наукой в отношении мозга и сознания».

Об одном из опытов, наглядно подтверждающих справедливость идеи автономности мозга и сознания, рассказывает в документальном фильме «Живая матрица» (2009) автор книги о едином информационно-генетическом поле мироздания Линн Мак-Таггарт: «Мы начинаем понимать, что мозг не содержит точных адресов, в которых расположены разные отделы. Никто толком так и не обнаружил, где находится память. Карл Прибрам [выдающийся учёный, работавший в ряде крупнейших университетов США и Британии, почётный доктор нескольких университетов, умер в 2015 году. – Е.Ч.] провёл серию потрясающих экспериментов, довольно жестоких. Он обучал крыс бегать по определённому маршруту, после чего постепенно разрушал мозг этих животных. Обнаружилось, что, сколько ни удаляй у них участки мозга, моторика движений крыс может нарушаться, но тело их помнит маршрут: они продолжали бегать по тем же контурам. Из этого Прибрам понял, что невозможно сказать, где память находится, в каком определённом отделе мозга, она намного более делокализована. Вполне возможно, что справедлив и более радикальный вывод, что память вообще не находится в мозгу, а содержится в поле вокруг нас. В итоге вместо локализованной централизованной нервной системы мы имеем парадигму, в которой тело не заканчивается кожным покровом: информационное поле является продолжением нашего тела, и между тем и другим постоянно происходит взаимодействие». Это предположение органично вписывается в концепцию Вселенной как единого энергоинформационного поля, о которой я подробнее говорил в главе, посвящённой проблеме одиночества.

Кому-то ещё и сегодня эта идея кажется сомнительной. Но насколько логична и убедительна старая, привычная для нас концепция? Согласно ей, сознание возникает путём самозарождения. Но ведь это основополагающее утверждение никто до сих пор не смог доказать. Что же до вероятности такого самозарождения, то о ней хорошо сказал Станислав Гроф в книге «За пределами мозга»: «Даже такие явления, как разум, искусство, религия, этика и наука сама по себе, в механистической науке объясняются как продукты материальных процессов в мозге. Вероятность того, что человеческая разумность развилась из химического ила первобытного океана благодаря всего-навсего случайной последовательности механических процессов, кто-то недавно очень удачно сравнил с вероятностью того, что ураган, пронёсшийся сквозь гигантскую помойку, случайно соберёт «Боинг-747». И в этом невероятном допущении заложено метафизическое положение, недоказуемое существующими научными методами». Тем не менее, многие из нас в это всё ещё верят, забывая о том, что привычность прежних взглядов – вовсе не залог их убедительности.

Учёные и сегодня ещё осторожны в высказываниях: они формулируют эту идею с оговорками «видимо», «если это так» и т. п. Пусть нас это не смущает. Наука всегда консервативна, и это, скорее, достоинство, чем недостаток. Всего полвека назад мало кто верил Фехнеру и Бехтереву, верившим в бессмертие, – слишком мало было доказательств, полученных эмпирическим путём. Теперь их вполне достаточно, чтобы такая вера стала знанием.

Сегодня происходит то, что столетие назад предвидел выдающийся учёный, один из создателей теории космических полётов Константин Циолковский: «Страх естественной смерти уничтожится от глубокого познания природы». С дальнейшим развитием науки таких доказательств с каждым днём будет становиться всё больше и больше. Тогда в идею бессмертия поверят последние скептики. И будет это уже очень скоро.

Так уже много раз бывало в истории науки. Галилею, Дарвину, Эйнштейну тоже не сразу поверили. Реаниматолог, врач госпиталя университета Стоуни Брук, директор программы по исследованию процессов реанимации, доктор Сэм Парниа в интервью авторам документального фильма Би-би-си «День, когда я умер», говорит: «Если взглянуть на историю науки, то не устаёшь удивляться, насколько часто какая-нибудь группа учёных считает что-то не подлежащим обсуждению, стопроцентно верным. А лет через пятьдесят взгляды меняются. Я думаю, так же и в нашей области. В будущем мы обнаружим, что разум – самостоятельная единица, которая продолжает существование и после окончания нашей жизни. Это открытие будет иметь огромное значение для человечества, произведёт революцию в научном мышлении и откроет перед нами новую область науки». Ему вторит доктор медицины, профессор Аризонского университета Гарри Шварц в интервью авторам документального фильма «Тайны смерти»: «Если наши исследования подтвердят правильность наших предположений, – смерти нет, есть трансформация, переход из одного состояния в другое, точно так же, как гусеница не умирает, а превращается в бабочку. Так и тело: разлагаясь физически, на самом деле высвобождает энергию и трансформируется в другое состояние». В написанной через десятилетие после выхода документального фильма «День, когда я умер» книге «Стирая смерть» доктор Сэм Парниа, опираясь на результаты многочисленных исследований, сможет уверенно констатировать: «Вопрос о том, исчезает ли душа, „я”, личность покойного (в буквальном смысле этого слова) сразу после момента смерти, более не актуален для науки. Новейшие достижения всё более чётко указывают нам, что исчезновение души – неправильная версия. Сознание или душа куда-то прячутся, становятся невидимы для внешнего мира, но они не исчезают как сущность».

Сегодня уже сама идея смерти как полного отрицания жизни противоречит основам научного мышления. Ещё раз напомню, что уже в начале 80-х годов ХХ века нобелевский лауреат, физик Илья Пригожин доказал, что нет неодушевлённой, мёртвой Вселенной, а в ней маленького островка жизни: вся Вселенная живая. А за четверть века до него, напомню, Дэвид Бом совершенно логично утверждал, что если Вселенная – это единый живой организм, то «жизнь нельзя понимать в терминах неодушевлённой материи или как производную от неё. Фактически между ними невозможно провести чёткую и абсолютную границу». Как считает Станислав Гроф, «с этой точки зрения, жизнь сама по себе предстаёт далеко выходящей за узкие рамки понятия органической». В свете современных научных представлений жизнь оказывается совсем не такой, какой мы привыкли её представлять. В свете этих представлений нет ничего неживого, нет ничего неодушевлённого, а если так, то нет и уничтожения живого, его превращения в неживое, мёртвое, а значит, нет смерти в том привычном для нас понимании, которое было источником главного из человеческих страхов.

Вот так постепенно и последовательно современная наука всё полнее и убедительнее подтверждает истинность идеи бессмертия, открытой ещё в глубокой древности и лежащей в основании многих культур и едва ли не всех мировых религий. Сегодня в распоряжении науки аргументов в пользу вечной жизни уже не меньше, чем контраргументов, и они не менее весомы. Показателен факт: больше 10 лет назад Виктор Заммит объявил о том, что заплатит один миллион долларов тому, кто аргументированно опровергнет имеющиеся у него доказательства «жизни после жизни». До сих пор не объявился ни один желающий.

Каждый из нас сам решает, во что ему верить. Но, делая выбор, следует понимать: если раньше вопрос о вечности жизни был вопросом одной только веры, то теперь он в большей степени становится вопросом знания и понимания. К смерти в полной мере относятся слова выдающегося физика и химика, дважды лауреата Нобелевской премии Марии Склодовской-Кюри: «В жизни нет ничего, чего нужно бояться, есть лишь то, что нужно понять». Через восемь десятилетий, основываясь на результатах многочисленных исследований, справедливость этого вывода по отношению к смерти подтвердит доктор Сэм Парниа. Свою книгу «Стирая смерть. Научный подход к вопросу о границах между жизнью и смертью» (2013) он закончит словами: «До сих пор официальная наука всё ещё задаётся вопросом – в самом ли деле человеческое сознание, человеческая душа продолжают существовать и за тем порогом, который отделяет жизнь от смерти? Подвержена ли смерти наша душа как некая объективная сущность? Дальнейшие исследования врачей и учёных из разных стран продолжат разработку этого и других вопросов. А пока можно с уверенностью заявить, что человеку не стоит бояться смерти».

Глава 16

Нужно ли бояться смерти и почему до ХХ века её боялись гораздо меньше

Понимание подлинной природы смерти, понимание того, что смерть – это момент в нескончаемом потоке жизни, освобождает нас от вечного страха перед ней. А свобода от страха смерти делает нас и нашу жизнь совершенно иными. Ошо Раджниш говорил об этом: «Если смерть больше не беспокоит тебя, ты… вкусил нечто бессмертное, что есть твоя сокровенная сущность. Ты узнал кое-что о вечном. Познание бессмертия – основная задача жизни. Жизнь – это возможность познать бессмертие» (книга «Древняя музыка в соснах»). Сходную мысль задолго до Ошо выразил некогда и великий Гёте (бывший, напомню, не только поэтом, но и одним из выдающихся естествоиспытателей своего времени): «До тех пор, пока вы не осознали непрерывный закон умирания и рождения вновь, вы просто смутный гость на этой Земле».

Но так ли это хорошо – не бояться смерти? – спросит меня читатель-скептик. – Если для большинства из переживших околосмертный опыт он был связан со столь приятными ощущениями, что они даже не очень хотели возвращаться в земную жизнь, то не захочет ли человек поскорее расстаться с этой земной жизнью, уйти из неё? А ведь природой, Богом или мирозданием в нас вложен инстинкт самосохранения как наш основной инстинкт. Нет ли тут противоречия?

Противоречия здесь нет, если правильно понимать, что такое отсутствие страха смерти. Неоднократно проводившиеся медиками и психологами опросы показали, что склонность к суициду среди тех, кто пережил околосмертный опыт, не просто гораздо ниже, чем у тех, кто его не переживал, но просто равна нулю. Почему? Доктор Рэймонд Моуди в своей книге «Жизнь после жизни. Свет вдали» отвечает на этот вопрос: «Когда люди, побывавшие у порога смерти, говорят, что утратили страх перед смертью, они чаще всего имеют в виду, что больше не боятся возможности уничтожения сознания или своего «я». Это, конечно же, не значит, что они желают как можно скорее умереть. Нет, они говорят о том, что эти переживания сделали их жизнь богаче и полнее, чем она была раньше. Те, кого я знаю, более чем когда-либо хотят продолжать жить. В сущности, многие из них чувствуют себя так, как будто живут впервые.

Вот как это выразил один из них: «Первые пятьдесят шесть лет жизни я жил в постоянном страхе перед смертью. Я всячески старался избежать смерти, которую считал ужасной вещью. После пережитого я понял, что, живя всю жизнь в страхе перед смертью, я просто лишал себя возможности ценить эту жизнь».

Давно замечено: страх перед смертью порождает страх перед жизнью, не дающий нам жить в полную силу. Ещё в начале XVIII века известный французский мыслитель Люк де Вовенарг записал: «Мысль о смерти вероломна: захваченные ею, мы забываем жить». Через два столетия ту же идею выскажет известный американский писатель, литературовед и теолог Генри ван Дайк: «Некоторые люди так боятся умереть, что просто не начинают жить». Вследствие этого наша жизнь превращается в сон, в тление, в смерть при жизни. Ряд высказываний на эту тему я уже привёл в главе 11-й, посвящённой молодости, здоровью и долголетию как возможным источникам счастья. Добавлю лишь немного. В ХХ столетии выдающийся философ Бертран Рассел констатировал: «Человек всю жизнь видит сны. Иногда, правда, он пробуждается на минуту, осовело смотрит на мир, но затем вновь погружается в сладкий сон». Его современник, другой выдающийся философ и логик Людвиг Витгенштейн, подытожил: «Страх перед смертью – лучший знак ложной, то есть плохой жизни».

Жизнь-сон, жизнь-тление устраивает нас потому, что позволяет нам не чувствовать слишком остро наши главные страхи. Это своего рода анестезия против боли одиночества, боли бессмысленности жизни, боли страха смерти. Когда нам при бронхите трудно нормально дышать, мы дышим поверхностно – неглубоко, в четверть глубины. Вот так же мы и живём, боясь смерти. И таков выбор большинства.

«В городе человек может прожить сто лет и не хватиться того, что он давно умер и сгнил. Разбираться с самим собой некогда, всё занято», – писал Лев Толстой. И не стоит думать, что смерть при жизни – это непременно пассивность, безволие, апатия. Нет, человек может быть занят самой кипучей деятельностью, но что лежит в её основе? Ответ находим у того же Льва Толстого: «Солдаты, находясь под выстрелами в прикрытии, когда им делать нечего, старательно изыскивают себе занятие для того, чтобы легче переносить опасность. И все люди порой представляются такими солдатами, спасающимися от жизни: кто честолюбием, кто картами, кто писанием законов, кто женщинами, кто игрушками, кто лошадьми, кто политикой, кто охотой, кто вином, кто государственными делами. Нет ни ничтожного, ни важного, всё равно: только бы спастись от неё как умею. Только бы не видать её, эту страшную её».

Мертвенность обыденной жизни большинства людей Лев Толстой беспощадно показал в повести «Смерть Ивана Ильича» (1886). Герой жил так, «как все», «как положено», «как следует». До женитьбы ещё были какие-то настоящие радости – гимназическая дружба, первая любовь, но далее их становилось всё меньше: «Женитьба… так нечаянно, и разочарование, и запах изо рта жены, и чувственность, притворство! И эта мёртвая служба, и эти заботы о деньгах, и так год, и два, и десять, и двадцать – и всё то же. И что дальше, то мертвее. Точно равномерно я шёл под гору, воображая, что иду на гору. Так и было. В общественном мнении я шёл на гору, и ровно настолько из-под меня уходила жизнь. И вот готово, умирай!

Так что ж это? Зачем? Не может быть. Не может быть, чтоб так бессмысленна, гадка была жизнь? А если точно она так гадка и бессмысленна была, так зачем же умирать, и умирать страдая? Что-нибудь не так.

„Может быть, я жил не так, как должно?” – приходило ему вдруг в голову. „Но как же не так, когда я делал всё как следует?” – говорил он себе и тотчас же отгонял от себя это единственное разрешение всей загадки жизни и смерти, как что-то совершенно невозможное».

Так жил герой Толстого сто с лишним лет назад. Но разве мы сегодня, зная уже «это единственное разрешение всей загадки жизни и смерти», живём иначе? Деньги, карьера, успех, «всё, как следует» – и сейчас этим живёт подавляющее большинство. Этим мы стремимся защититься от страха смерти, но именно благодаря этому мы умираем ещё при жизни. И только на пороге смерти некоторым из нас дано ощутить острую боль упущенной жизни: «Вечный страх перед жизнью, а когда она прошла, не могу оторвать от неё глаз», – писал современник Толстого, французский писатель Жюль Ренар. Таков ещё один парадокс нашей жизни: боясь смерти, мы умираем задолго до её прихода.

Понимание настоящей природы смерти освобождает нас от страха перед ней. Теперь мы не боимся уничтожения своего «я», не боимся вечной разлуки с дорогими нам людьми, не боимся многого из того, чего боялись раньше. Но значит ли это, что теперь нам вовсе нечего бояться в смерти? Нет, это не так. Достаточно красноречив уже только один тот факт, что для значительной части (по некоторым подсчётам, до 40 процентов) переживших околосмертный опыт он был сопряжён с откровенно негативными переживаниями, настолько негативными, что эти люди отказывались говорить о своём пребывании «там». Почему?

Едва ли не во всех культурах, исповедующих идею жизни после смерти, важнейшим событием этой жизни является суд над умершим. Уже в древнеегипетской «Книге мёртвых» бог Гор кладёт сердце человека на одну чашу весов, а на другую богиня справедливости, истины и порядка Маат кладёт статуэтку со своим изображением (или страусовое перо, всегда украшающее её голову). Чаши должны уравновеситься, если же нет, то пришедшего в иной мир пожирает страшное чудовище Амт – лев с головой крокодила. Всё зависело от того, как прожил человек свою земную жизнь. Учитывался каждый его поступок. Замечу, что в разных культурах поступком считалась даже каждая наша мысль. В предисловии к русскому изданию «Тибетской книги мёртвых» читаем: «Наше настоящее определяют наши прошлые мысли, а наше будущее зависит от возникающих сейчас мыслей, так как человек есть то, что он думает». Такая же мысль содержится в первых строках созданной в III веке до н. э. Дхаммапады, сборника изречений Будды: «Всё, что мы есть, есть результат наших мыслей: оно основано на наших мыслях, оно составлено из наших мыслей». О том же говорили и еврейские мудрецы: «Каковы мысли в душе его (человека), таков и он» (Притч., 23:7)».

С давних времён существует убеждение, согласно которому ни одно человеческое действие, ни одно слово, ни одна мысль не исчезают бесследно. Выдающийся учёный, академик Владимир Вернадский в связи с этим говорил о существовании ноосферы, в которой все они сохраняются. Академик Владимир Бехтерев назвал это социальным бессмертием.

Не стоит обманывать себя тем, что наш давний проступок давно забыт всеми, что у какого-то нашего неблаговидного деяния не было свидетелей или что мы найдём ему убедительные оправдания. Себя-то мы, может быть, ещё обманем, но не смерть. Она знает всю правду, и на основании этой правды она выносит свой приговор.

– Ясно, – скажет мне сейчас читатель-скептик, – одни будут в раю нюхать цветочки, а других черти в аду будут жарить на сковородках и варить в котлах. Неужели вы, профессор университета, верите в эти средневековые сказки?

– В сковородки и котлы, – отвечу я, – не верю хотя бы уже потому, что ими можно напугать только наше тело, а оно остаётся на земле. Но ведь страдать может и душа. Во многих религиях издавна существует представление о том, что после отделения души от тела и вознесения начинаются её мытарства. И муки души могут безмерно превосходить любые телесные страдания.

Многие из тех, кто пережил околосмертный опыт, говорят о том, что «там» им довелось заново просмотреть всю свою земную жизнь. Почти все они сравнивают это с просмотром фильма, но только фильм протекает во времени, а потому развёртывается последовательно, а в «том» мире времени не существует, и потому вы можете одновременно увидеть всю свою жизнь во всех её деталях. И это совсем не развлекательный фильм. В документальной ленте Саиды Мамедовой «Тайны смерти» об этом говорится так: «И каждый раз невидимый киномеханик будет всё медленнее прокручивать фильм моей жизни, а неизвестный оператор безжалостно укрупнять самые неприглядные детали. Всё, что я сделал и забыл или постарался забыть, всё, что я мог сделать, но не сделал, всё это предстаёт передо мной во всех отвратительных подробностях. Детали становятся всё чётче, а общий план размывается, потому что уже никому нет дела, почему это получилось именно так. Я не хотел, я не подумал, мне не приходило в голову – какая теперь разница?»

При этом просмотре душа испытывает не просто стыд или угрызения совести (многие ведь давно утратили такую способность), – как пишет Согьял Ринпоче в «Тибетской книге жизни и смерти», «…после смерти мы можем в полной мере испытать все страдания, прямо или косвенно причинённые нами другим существам». И эти страдания сильнее всех мыслимых телесных мук. В «Тайнах смерти» понятно объясняется причина этого: «Нет голоса, нет слёз, нет рук, чтобы закрыть лицо, нет ног, чтобы упасть на колени. Всё, что от меня осталось, – это комок жгучей боли и стыда. И так продолжается вечно, потому что понятия времени уже нет. Физическая боль имеет пределы: если она слишком сильна, мозг отключает рецепторы нервной системы, передающие сигнал боли, и человек теряет сознание. Душевная боль пределов не имеет. Священные книги всех религий утверждают: боль души, освобождённой от тела, не защищённой телом, безгранична».

Доктор Сэм Парниа, обобщая в своей книге «Стирая смерть» сообщения переживших опыт умирания, пишет: «Кое-кто рассказывал и о чувстве боли при осознании, какие страдания рассказчик вольно или невольно причинял в течение прошлой жизни своим близким. Вернувшись к жизни, многие давали зарок, что никогда не причинят боли окружающим – ни словом, ни делом. С этого момента жизнь представлялась им лишь как возможность нести добро, нести его всем, независимо от их убеждений и культуры». Зная о том, что посмертный суд – это не выдумка средневековой фантазии, трудно не согласиться с Франсуа Вольтером, сказавшим: «Догмат бессмертия души есть самая утешительная и в то же время наиболее устрашающая идея». Ещё более понятно эту мысль через два столетия выразил Станислав Ежи Лец: «Одни должны жить вторично в награду, другие – в наказание».

– Как же тогда не бояться смерти? – спросит меня читатель. – Раз с ней могут быть связаны такие мучения, значит, мы не зря её боимся. О каком же тогда освобождении от страха смерти можно говорить? Не нужно сказок, господин автор: человек всегда боялся смерти, боится и всегда будет бояться её, не так ли?

– Нет, не так, – отвечу я. – Посмертные страдания обусловлены не смертью самой по себе, а жизнью – дурно прожитой жизнью. И потому нам нужно бояться не смерти, а дурно прожитой нами жизни. Смерти нужно не бояться, а чувствовать ответственность перед ней. Давайте жить достойно – и нам не будут грозить страдания, нам нечего будет бояться смерти, нам нужно только чаще вспоминать о ней. Если бы мы чаще вспоминали о смерти и посмертном суде, мы жили бы иначе, но мы гоним от себя мысль о смерти, потому что видим в ней не начало новой жизни, а полное уничтожение, страшащее нас и в то же время освобождающее от всякой ответственности. Вот почему с развитием цивилизации наша жизнь, становясь всё более комфортной, не становится более гуманной и гармоничной. В этом весьма красноречиво убедил нас перенасыщенный трагедиями ХХ век, да и начало нынешнего не слишком обнадёживает. В прежние века жизнь была в целом менее комфортной, но во многом более гуманной и гармоничной. На психологическом уровне это объясняется прежде всего тем, что современный человек неправильно понимает смерть, неправильно относится к смерти, а потому неправильно относится и к жизни.

А ведь такое понимание смерти вовсе не извечно, ещё не так давно оно было иным, и потому иной была и жизнь людей. Изменения в отношении человека к смерти наиболее глубоко прослежены в ставшей уже классической работе французского культуролога Филиппа Арьеса «Человек перед лицом смерти» (1977). По убеждению её автора, в процессе этих изменений можно выделить четыре этапа. Первый – характерный для раннего европейского Средневековья – это период, когда смерть воспринимается как естественное явление, её предчувствуют заранее, к ней готовятся и предаются ей спокойно. Такой смертью умирали ещё крестьяне в поздних повестях Льва Толстого. В архаичной крестьянской среде, особенно в Восточной Европе, такое отношение к смерти сохраняется до середины ХХ века. Мой дед по отцу, сельский плотник и столяр, живший в восточной Украине, заранее заготовил и высушил доски, из которых потом сделал для себя гроб, и тот ещё долго стоял на чердаке, ожидая своего часа. Приближение его дед Семён почувствовал за неделю. Но это никак не изменило ход его жизни. Только вечером он позволял себе постоять несколько минут около тына, глядя на заход солнца. И когда моя бабка, озабоченная хозяйством и скотиной, пыталась дать ему в эти минуты какое-нибудь поручение, он спокойно отвечал: «Подожди, Мотря, дай посмотреть, как солнышко садится, я ведь скоро умру». Прошло несколько дней – он лёг на лавку, простился с женой и тихо отошёл. Это было в середине 60-х годов.

Второй этап – это публичная смерть позднего Средневековья и ХVII века. Вокруг умирающего собирались не только его близкие: заслышав колокольчик священника, шедшего соборовать, любой человек мог пойти за ним и стать свидетелем последнего часа незнакомого ему человека. Кончина таким образом превращалась в своеобразный назидательный спектакль, главную роль в котором играл умирающий. К этому спектаклю могли тщательно готовиться заранее и даже репетировать его, как это было с Франсуа Вольтером. И здесь смерть ещё вполне естественна, её не боятся, её не скрывают от умирающего, как не скрывают ещё и от детей.

Третий этап – XVIII и ХIХ века, когда к смерти относятся в целом так же, но в это время она уже заметно теряет свою публичность. Смерть и всё, что с ней связано, плохо вписывались в рациональную и жизнеутверждающую философию просветителей. Вот почему, как пишет в своей книге «Цивилизация Просвещения» Пьер Шоню, «просветителям требовалась незаметная смерть, о которой можно было бы забыть. Если внимательно присмотреться к марсельским похоронным дрогам, чистеньким и жизнеутверждающим, этого будет достаточно, чтобы увидеть в них минимальную составляющую громадного усилия, приложенного философией Просвещения. Коротко говоря, смерть более не имеет прав в городе; она, со всей её неприятной сущностью, стала частным делом, низведённым до уровня личных переживаний и семейного круга. Публичная смерть стала семейным делом».

Наконец, четвёртый этап. Он явственно противопоставлен трём предыдущим. Как показал Филипп Арьес, для XX века характерны панический страх перед смертью, её табуирование и замалчивание. Уже «с начала XX в. общество психологически готово к тому, чтобы удалить от себя смерть, лишить её характера публичной церемонии, сделав её чисто приватным актом, в котором участвуют лишь самые близкие, а в дальнейшем от него отстраняется и семья, когда общепринятой становится госпитализация смертельно больных. Коммуникация между умирающим или уже умершим и сообществом живых сходит на нет после того, как исчезает обычай последних прощаний и наставлений. Но финальным шагом был отказ от траура», – пишет Филипп Арьес.

Теперь в отношении человека к смерти всё не так, как раньше. Теперь смерть вызывает панический страх. Теперь большинство людей умирает не в окружении близких, а в одиночестве на больничной койке. Теперь не только он сам, как правило, не чувствует приближение смерти, но и другие до последнего скрывают от него её близость. Теперь его никто не готовит к её приходу. Теперь смерть близкого человека практически не оставляет следов в последующей жизни его родных. Теперь вспоминать и говорить о смерти считается дурным тоном. Теперь все живут так, как будто бы смерти вообще нет. Всё теперь иначе. Не зря Филипп Арьес назвал этот тип отношения к смерти, характерный для ХХ века, «перевёрнутой смертью».

В том же 1977 году вместе с работой Филиппа Арьеса выходит в свет книга психологов Станислава Грофа и Джоан Хэлифакс «Столкновение человека со смертью» (в 1996 году в русском переводе она почему-то вышла под тем же заголовком, что и книга Арьеса, ставшая к тому времени уже всемирно известной, – «Человек перед лицом смерти». Трудно поверить в то, что авторы согласились на такое неудачное совпадение). Гроф и Хэлифакс также приводят множество аргументов в подтверждение того, что отношение к смерти, утвердившееся в ХХ веке, неестественно, неправильно и негуманно как в отношении к умирающим, так и в отношении к их близким. Позволю себе привести объёмную выдержку из их работы: «Учитывая естественность смерти, просто поразительно стремление человека избежать проблем и уклониться от вопросов, связанных с нею. Старение, смертельные болезни и умирание воспринимаются не как составные части процесса жизни, а как полное поражение и болезненное непонимание ограниченности наших возможностей управлять природой. С точки зрения присущей нам философии прагматизма, подчёркивающей значение достижений и успеха, умирающий является потерпевшим поражение. В нашей культуре люди только начинают осознавать, что есть нечто, постигаемое через контакты с престарелыми и умирающими.

Отношение современной медицины к последним определяется непреклонным стремлением всеми возможными средствами побороть смерть и отсрочить её наступление. В этой борьбе за механическое продление жизни любой ценой очень мало внимания обращается на то, каковы последние дни умирающего. Многих из них окружают капельницы, кислородные подушки, электрические устройства для работы сердца, искусственные почки, приборы контроля за важнейшими функциями организма. Часто, пытаясь скрыть от пациента истинное положение дел, медицинский персонал и члены семьи разыгрывают сложные спектакли, отвлекающие от проблем, непосредственно связанных с ситуацией, обольщая больного несбыточными надеждами. Всё это ещё больше усиливает чувства изоляции и отчаяния, испытываемые умирающими, многие из которых инстинктивно ощущают окружающую их ложь.

Религия, способная быть значительной поддержкой для умирающего, в значительной степени утратила смысл для среднего европейца… Взгляд на мир, выработанный наукой, базирующейся на материалистической философии, усиливает тяжесть положения умирающего. Ведь, согласно такому подходу, за пределами материального мира ничего не существует… Физическое уничтожение тела и мозга есть необратимый конец человеческой жизни.

Сейчас наша социальная структура, равно как и философия, религия и медицина почти ничего не могут предложить для облегчения душевных мук умирающего. Поэтому многие, находясь в подобном положении, переживают глубокий и всеохватывающий кризис, затрагивающий одновременно биологические, эмоциональные, философские и духовные стороны жизни».

Ещё позднее о неестественности нашего нынешнего отношения к смерти писал и Согьял Ринпоче в «Тибетской книге жизни и смерти»: «Несмотря на все свои технологические достижения, современное западное общество лишено всякого реального понимания смерти и того, что происходит во время и после неё. Я обнаружил, что сегодня людей учат отрицать смерть, их учат, что она не представляет собой ничего, кроме полного исчезновения и утраты. Это значит, что большая часть населения Земли живёт либо в отрицании смерти, либо в страхе перед ней. Даже разговор о смерти считается нездоровой темой, и многие думают, что простое упоминание смерти – дурная примета и может навлечь её на нас».

Почему в XX веке так радикально меняется отношение к смерти? Причина очевидна: в XX веке человек со всей ясностью осознал себя индивидуальностью. И это не мои фантазии. «В прежние времена смерть не осознавали в качестве личной драмы и вообще не воспринимали как индивидуальный по преимуществу акт – в ритуалах, окружавших и сопровождавших кончину индивида, выражалась солидарность с семьёй и обществом. Эти ритуалы были составной частью общей стратегии человека в отношении к природе. Человек обычно заблаговременно чувствовал приближение конца и готовился к нему», – пишет Филипп Арьес. О том, что причиной возрастающего страха смерти является ясное осознание себя индивидуальностью, читаем и в книге «Бегство от свободы» Эриха Фромма: «Каждая культура справляется с проблемой смерти по-своему. В тех обществах, где процесс индивидуализации зашёл не очень далеко, конец индивидуального существования представляется меньшей проблемой, поскольку меньше развито само ощущение индивидуального существования. Смерть ещё не воспринимается как нечто радикально отличное от жизни. В культурах с более высоким уровнем индивидуализации относились к смерти в соответствии с их общественным строем и социальной психологией».

Как мы уже говорили, осознание себя индивидуальностью есть осознание своей отделённости от Бога, природы, других людей. Зависимость страха смерти от чувства отделённости ясно выразил Ошо Раджниш: «Если я отделён, то происходит моё рождение, а потом и смерть, поскольку отдельное существо должно и родиться, и умереть. Но если я не отделён, я существовал ещё до своего рождения; просто форма у меня могла быть иной. Я останусь и после смерти; моя форма может быть какой угодно, но я не исчезну. Если я един с целым, моя жизнь вечна, у неё нет ни начала, ни конца, она течёт из бесконечности в бесконечность» (книга «Путь один – в глубь себя»).

Понимая это, мы согласимся с известным русским мыслителем Георгием Плехановым, написавшим столетие назад: «Чем глубже проникает в человеческую душу индивидуализм, тем прочнее укрепляется в нём страх смерти». Его современник, немецкий философ Георг Зиммель объяснил это с афористической точностью: «Лишь индивид умирает полностью».

Глава 17

«Memento mori» как условие счастливой жизни: парадокс Моцарта

Итак, панический страх смерти как полного уничтожения нашей личности порождается тем же, чем порождается и страх одиночества, – ощущением человеком своих отдельности и обособленности, отделённости от мира. И для того, чтобы преодолеть этот панический страх смерти, для того, чтобы увидеть её настоящую природу и перестать бояться, нужно сделать то же, что необходимо и для преодоления страха неизбывного человеческого одиночества, – нужно понять иллюзорность своих отдельности и обособленности в качестве индивидуальности. Это было совершенно ясно уже Льву Толстому, писавшему: «На земле, именно на этой земле, нет правды – всё ложь и зло; но в мире, во всём мире есть царство правды, и мы теперь дети земли, а вечно дети всего мира. Разве мы не чувствуем в своей душе, что составляем часть этого огромного, гармонического целого? Разве мы не чувствуем, что в этом огромном бесчисленном количестве существ, в которых проявляется Божество, высшая сила, – как хотите, – мы составляем звено, ступень от низших существ к высшим? Ежели мы видим эту лестницу, которая ведёт от растения к человеку, то отчего же предполагать, что эта лестница прерывается с нами, а не ведёт дальше и дальше? Мы чувствуем, что не только не можем исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что мы всегда будем и всегда были».

Через несколько десятилетий Ошо Раджниш выскажет эту идею ещё яснее: «В то мгновение, когда ты отбрасываешь идею отделённости, страх смерти исчезает…Если ты станешь одним с целым, ты будешь жить вечно: ты выйдешь за пределы рождения и смерти. Но условие, которое нужно выполнить, очень пугающе. Это условие – что сначала ты должен умереть как отдельная сущность» (книга «Неведомое путешествие»).

Конечно же, «умереть как отдельная сущность» нужно только метафорически. Это значит перестать осознавать себя чем-то отдельным, это значит почувствовать себя вечно живой органичной частицей вечно живого мироздания. Об этом писал в 1910 году Иван Бунин в своём стихотворении «Джордано Бруно»:

Мир – бездна бездн.

И каждый атом в нём

Проникнут Богом – жизнью, красотою.

Живя и умирая, мы живём

Единою, всемирною Душою.

Умирая как отдельная сущность, восстанавливая свою связь с мирозданием, мы восстанавливаем свою связь с главным началом мироздания – с Богом, восстанавливаем своё доверие к Нему. Если так прекрасна жизнь, созданная Им, если так прекрасно всё созданное Им для этой жизни, то почему бы и смерти – как части такой прекрасной жизни – тоже не быть если уж не прекрасной, то хотя бы не безобразной? Ближе к концу ХХ века эту идею удивительно точно выразил Александр Кушнер в стихотворении «Микеланджело»:

Ватикана создатель всех лучше сказал: «Пустяки,

Если жизнь нам так нравится, смерть нам понравится тоже,

Как изделье того же ваятеля».

Восстановив свою связь с мирозданием и своё доверие к нему, мы окончательно проясняем для себя природу смерти как части вечной жизни, мы окончательно меняем своё отношение к смерти – со страха перед полным уничтожением на спокойное приятие дальнейшего существования. Мы начинаем понимать людей, которые относились к смерти без страха. 28 февраля 1909 года 80-летний Лев Толстой записал в дневнике: «Умирая, испытываешь то, что брошенный ребёнок, возвращаясь к любящей и любимой матери». А вот запись от 14 мая того же года: «Никогда не испытывал такого сильного желания смерти, спокойного и твёрдого и радостного желания. Кажется, что нечего делать здесь. Разумеется, только кажется. Если держат меня здесь, то есть и дело, постараюсь делать его. Ohne Hast, ohne Rast [Без поспешности и без промедления. – Е.Ч.]. А слава Богу, опять от этого желания смерти стало на душе хорошо». Через несколько десятилетий Ошо Раджниш скажет: «Смерть достойна приятия – не только приятия, но и радушного приветствия. Когда она стучит в дверь, это знак, что Вселенная готова принять тебя обратно к себе» (книга «О жизни, смерти и любви»).

Утрата связи с мирозданием и доверия к нему дорого стоила человеку и человечеству. Она обернулась не только проклятиями неизбывного одиночества и панического страха смерти. Как пишет в «Тибетской книге жизни и смерти» Согьял Ринпоче, «…современное общество представляет собой „духовную пустыню”, где большинство людей живут представлением, что нынешняя жизнь – это всё, что у них есть. В отсутствие всякой веры в дальнейшее существование после смерти большинство людей проживают жизнь, лишённую истинного смысла…Отрицание смерти приводит к разрушительным последствиям не только на уровне отдельных личностей, но и в масштабе всей планеты в целом. Отталкиваясь от своей веры в отсутствие чего бы то ни было, кроме этой жизни, современные люди выработали крайне близорукий взгляд на мир. Ничто не удерживает их от разграбления планеты ради собственных сиюминутных целей и от эгоистичного образа жизни, могущего оказаться фатальным для будущих поколений». Разразившиеся в начале ХХI века межэтнические, религиозные, политические, военные, экологические катаклизмы убедительно свидетельствуют о том, что современная культура и цивилизация строятся на ложных основаниях, прежде всего – на ложных представлениях о природе жизни и смерти. Именно поэтому наше существование всё более наполняется эгоизмом, жестокостью, безответственностью по отношению к людям, к обществу, к природе, в конечном счёте – к самим себе и своим близким. Это не может и не будет продолжаться долго: в мире накопилось слишком много не только ненависти и противоречий, но и оружия, способного уничтожить всю планету. Раньше или позже оно будет использовано, и это будет конец нашей истории. Вот почему утверждение новой философии жизни и смерти не просто желательно – оно жизненно необходимо. Это важнейшая составляющая тех новых «человеческих качеств», о необходимости выработки которых полвека назад говорили основатели Римского клуба. Многое ли изменилось за эти полвека? Многое, но времени для решения этой задачи осталось теперь ещё меньше.

Мы привыкли думать, что мысли о смерти лишь омрачают наше существование. Это так, если представлять себе смерть как отвратительный и окончательный распад. Но если понимать истинную природу смерти, то мысль о ней наполняет жизнь полнотой, остротой восприятия, ответственностью перед всем окружающим, любовью и гармонией.

Ещё Будда говорил о том, что у тех, кто помнит о смерти, прекращаются ссоры. Наш современник, американский адвокат Джерри Спенс показывает, как это проявляется уже на уровне супружеских отношений, которые так часто являют собой бесконечную войну: «Представим себе отношения между людьми, когда обе стороны имеют чёрный пояс в словесных дуэлях и открыто исповедуют контроль. Она говорит, что устала и хочет пойти поужинать в ресторан „Хорхе”. Он отвечает, что тоже устал и хочет остаться дома. Очевидно, один из двоих должен проиграть, сделав основанием для своего решения следующее соображение: этот ужин – один из 27 740 ужинов, которые выпадут на его долю в жизни. Если бы это был их последний совместный ужин, то могу с уверенностью предсказать, что в этом случае не было бы ни суеты из-за пустяков, ни конфликта, ни проблем с контролем. Всё было бы спокойно, как взбитые сливки. Были бы только слёзы, любовь и взаимная забота.

Не самое плохое дело представлять в каждом возникающем конфликте, что причина, его вызвавшая, появилась последний раз: последняя поездка домой, последняя покупка платья для любимой, последняя возможность посетить вместе с ней один из этих богом забытых концертов, где парни, затянутые в обезьяньи костюмы, будут пронзительно наяривать Бартока, пока у вас совершенно не затекут ноги от того, что вам некуда их деть». И это ведь не самовнушение и не самообман: никто из нас действительно не знает, какой вечер его жизни станет последним.

Психологический механизм ситуации такого рода удачно описал Согьял Ринпоче: «Когда мы, наконец, осознаём, что умираем, и что все живые существа тоже постоянно движутся к смерти, у нас возникает пронзительное, почти душераздирающее чувство хрупкости существования и исключительной ценности каждого момента жизни и каждого существа, благодаря чему в нас может родиться глубокое, чистое и безграничное сострадание ко всем существам. Я слышал, что в последний момент перед казнью сэр Томас Мор написал: „Все мы сидим в одной повозке, везущей нас на эшафот. Как же могу я ненавидеть кого-то или желать кому-то вреда?”» Человек, ощутивший это, не обидит другого человека, не совершит преступление ради корысти, не нанесёт вред природе, потому что в его душе уже не будет эгоизма, жестокости, безответственности.

Только понимая истинную природу смерти, мы сможем прийти к пониманию истинной природы жизни не как сонного существования, а как активного бытия. В книге «Столкновение человека со смертью» Станислав Гроф и Джоан Хэлифакс писали об этом: «Смерть и жизнь, обычно рассматриваемые как несовместимые противоположности, представляются на деле взаимозависимыми. Полноценное существование, наполненное сознанием каждого мига жизни, ведёт к принятию смерти и примирению с ней. С другой стороны, подобный подход к человеческому существованию требует, чтобы мы смирились с нашей смертностью и бренностью бытия».

Философию человека, помнящего о своей смерти, осознанно и удивительно точно сформулировала одесская поэтесса Марина Хлебникова. Ей было суждено прожить всего 34 года (1958–1992). Видимо, уже зная о близком уходе, она напишет стихотворение «Memento mori?», начав его такими строчками:

О смерти помнить – значит щедро жить,

О смерти помнить – значит не дробиться!

Собою торопиться напоить

И не бежать, чтоб самому напиться.

И это вовсе не субъективные переживания одного только человека. В главе 11-й, посвящённой молодости, здоровью и долголетию как источникам счастья, я приводил примеры того, как духовно преображались люди, узнавшие о своём страшном диагнозе, того, как мысль о близкой смерти наполняла их жизнь остротой восприятия, красотой, гармонией, добротой, смыслом. Аналогичная трансформация происходила и практически со всеми людьми, испытавшими околосмертные переживания. В книге «Жизнь после жизни. Свет вдали» Рэймонд Моуди пишет об этом: «У всех околосмертных переживаний есть один общий элемент: они полностью преображают людей. За двадцать лет интенсивного изучения я встретил только одного человека, не испытавшего глубочайшей позитивной трансформации как следствия подобного опыта… Все учёные и врачи, опрашивавшие испытавших ОСП людей, в беседе со мной склонялись к тому же заключению: после всего пережитого такие люди становятся лучше… Видимо, пережитое толкает человека к принятию каких-то позитивных решений в своей жизни».

Открываемое подлинным пониманием природы смерти новое видение жизни делает нас не только лучше – оно способно сделать нас по-настоящему счастливыми. Вам трудно в это поверить? Вот пример достаточно убедительный. Наверное, мало кто станет спорить с тем, что самой гармоничной, полной радости и любви к жизни является музыка Вольфганга Амадея Моцарта. Такую музыку мог писать только человек, хорошо знающий, что такое счастье. И он действительно был счастлив, и главным источником его счастья была, оказывается, мысль о смерти. В одном из писем отцу Моцарт писал, что смерть – это «истинный и лучший друг человечества… ключ, отворяющий дверь к нашему подлинному состоянию счастья». Он писал: «Я ни разу не ложился спать без мысли о том, что я (пусть я и молод) могу не дожить до следующего дня. Хотя никто из моих знакомых не может пожаловаться, что в моих отношениях с ним я излишне тяжёл или мрачен. Каждый день благодарю я Творца за этот источник счастья и от всего сердца желаю того же самого всем своим ближним».

В этом примере, подсказанном мне книгой Согьяла Ринпоче, – практическое решение всех главных проблем, связанных со смертью: и спокойное осознание внезапности смерти, и отсутствие страха перед ней, и доверие Творцу, и умение любить жизнь и радоваться ей, и умение быть счастливым, помня о смерти. Не в этом ли главный секрет гениальной музыки автора «Волшебной флейты»? Уверен: стоит нам только начать так же относиться к смерти, и наша жизнь станет гармоничной, радостной и счастливой, как музыка Моцарта.

Кому-то предпринятое мной рассмотрение проблемы смерти объёмом всего в полсотни страниц покажется ненаучным, как рассуждения филолога о физике – дилетантскими. В целом это справедливо. Но я пишу не диссертацию, где нужно перечислить всех, кто занимался данной проблемой, – в этой книге для меня важно обозначить самые главные точки зрения на природу предмета и его историю, а их обычно совсем немного. Наконец, о физике в моём рассмотрении говорят физики, а о медицине – медики, я же высказываю своё мнение только тогда, когда речь идёт о методологии науки, для чего моей философской подготовки достаточно, тем более, что и в этих вопросах я обычно присоединяюсь к мнению учёного, достаточно авторитетного в данной науке.

Подведём итог. Страх смерти – главный из наших страхов, все остальные так или иначе восходят к нему. Вот почему проблема смерти – это важнейшая проблема нашего бытия.

По-настоящему страх смерти знает только человек. И от того, как именно решает каждый из нас проблему смерти, зависит то, каким будет он сам, какой будет его жизнь и какой будет его смерть. Нежелание думать о смерти, уход от решения проблемы смерти делают нашу жизнь сонным существованием, прозябанием или изнурительной погоней за развлечениями, которые помогли бы забыть об этой ужасной проблеме. В любом из этих случаев наша жизнь лишается полноты, гармоничности, смысла, радости как постоянных характеристик, вместе делающих её счастливой. Уход от решения проблемы смерти делает нас рабами страха перед ней, примитивными обывателями, старающимися «не думать о плохом» и «жить, как все». Уход от решения проблемы смерти оставляет нас при мысли, что смерть являет собой отвратительный распад, полное уничтожение, неизбежный и потому неизбывный ужас.

Но если мы считаем, что человек, его жизнь и его смерть заслуживают лучшей, более высокой участи, то мы должны не уходить от решения проблемы смерти, мы должны смело взглянуть ей в лицо и принять её вызов. Сделайте это – и вы убедитесь в глубокой правоте сказанного Ошо Раджнишем: «Смерть – самый важный вопрос в жизни. И те, кто принимает вызов смерти, – вознаграждены безмерно» (книга «Неведомое путешествие»). Открыв для себя истинную природу смерти, мы открываем истинную природу жизни и истинную природу человека, природу каждого из нас. Наша жизнь становится по-настоящему счастливой, то есть глубокой, полной, гармоничной, осмысленной и радостной в каждом своём моменте. Мы сами становимся людьми, руководствующимися интересами истины, добра, справедливости и уважающими за это себя и других. Смерть становится для нас не полным уничтожением, а переходом в другую жизнь, волнующим испытанием встречи с иным миром, нравственной опорой в нашем стремлении прожить жизнь достойно. Познание истинной природы смерти даёт нам ту власть над смертью, о которой писал Шекспир в 116-м сонете:

Над смертью властвуй в жизни быстротечной,

И смерть умрёт, а ты пребудешь вечно.

Именно понимание подлинной природы смерти способно глубоко изменить сознание и жизнь всего человечества. Это подтверждается многими тысячами примеров людей, переживших околосмертный опыт. Согьял Ринпоче в «Тибетской книге жизни и смерти» пишет, что доктор Кеннет Ринг, американский психолог, один из пионеров исследования этой проблемы, «…начал видеть в переживших ОСО людях „посланников надежды”, сообщающих нам о более достойной и возвышенной духовной реальности. Их послание призывает нас безотлагательно изменить наш сегодняшний образ жизни, чтобы прекратить все войны, разногласия между народами и религиями, защитить и спасти окружающую среду: «Я верю в то… что человечество в целом борется за пробуждение нового и более высокого типа сознания… и околосмертный опыт можно рассматривать как средство эволюции, призванное помочь осуществлению этого преображения в течение определённого периода времени у миллионов людей», – пишет Кеннет Ринг.

Только человеку по-настоящему дан страх смерти, и только человек способен преодолеть его, подняться над ним, превратив сознание собственной смертности из проклятия в благословение. Если страх смерти – это главный страх человеческого бытия, то человек настолько человек, насколько он смог победить этот страх, насколько он смог сделать сознание своей смертности залогом полноты, гармоничности и счастья своей жизни. И речь идёт не просто о человеке как абстрактном представителе рода homo sapiens – речь идёт о каждом из нас: хватит ли лично у меня смелости посмотреть в глаза главному страху бытия, чтобы разобраться в природе смерти? хватит ли у меня решимости, вырвавшись из плена обывательских представлений, стать человеком – по словам Кеннета Ринга – «нового и более высокого типа сознания»? хватит ли у меня мудрости сделать себя и свою жизнь счастливыми? На эти вопросы каждый из нас должен дать ответ сам. Главное для этого у нас уже есть. Впрочем, пока только самое главное.

Глава 18

В поисках смысла жизни: человек между существованием и бытием

Теперь, когда мы знаем, что мы вовсе не одиноки, когда мы знаем, что смерти в обычном её понимании нет, а есть только жизнь, осталось понять, в чём её смысл. Но возможно ли это? Нередко мы слышим о том, что его попросту нет. Для обычных, далёких от философии, людей выражение «разговор о смысле жизни» означает пустую болтовню. Может, не зря?

Но даже если смысл жизни есть и он постижим, то так ли уж он нам нужен? Страх бессмысленности жизни совсем не так силён, как страх смерти, и преследует нас реже, чем страх одиночества. Вообще, миллионы людей живут, не задумываясь над смыслом своей жизни, и – ничего. Великий психолог Зигмунд Фрейд сами поиски смысла жизни считал психической аномалией: по его мнению, уже то, что человек задумался над смыслом жизни, является несомненным признаком душевного расстройства. Экзистенциализм – наверное, самое представительное и влиятельное философское течение ХХ века – утверждал абсурдность и бессмысленность жизни. Впрочем, так думал только ХХ век, да и в нём так думали далеко не все.

Ещё не так давно вопрос о том, нужно ли нам понимать смысл жизни, не был вопросом. Живший в середине XVII века великий философ, математик и физик Блез Паскаль убеждённо говорил: «Горе людям, не знающим смысла своей жизни». Причём отыскивать его в мучительных поисках тогда не было необходимости, ведь эпоха, в которую жил Паскаль, была, как мы уже знаем, совсем иной: смысл жизни был универсальным, единым для всех живущих, он был объяснён в священных книгах, непререкаемо авторитетная традиция передавала его от поколения к поколению, и потому он был известен практически всем. Можно было не считаться с ним, поступать иначе, но это означало лишь то, что вы сознательно грешите против него. Напомню, что в эту эпоху, точнее, – целую эру, длившуюся две с половиной тысячи лет от античности до ХIХ века, всегда, по выражению культуролога Александра Михайлова, было известно, что есть истина и что есть истина.

Но когда со времени Паскаля пройдёт ещё полтора столетия, европейский человек, как уже говорилось, ощутит себя индивидуальностью, традиция перестанет быть для него непререкаемым авторитетом, и теперь ему самому придётся в нелёгких поисках открывать лично для себя не только нравственность, как писал известный культуролог Леонид Баткин, но в ещё более трудных поисках открывать лично для себя смысл жизни. Нужно ли это нам? Так ли это важно? И, если важно, то почему?

Многочисленные опросы показывают, что сегодня для более чем 80 % людей важно понимать, зачем мы живём. Ещё убедительнее выглядят доказательства от обратного: исследования показывают, что до 90 % самоубийц, хронических алкоголиков и наркоманов явно испытывают ощущение бессмысленности жизни, то есть находятся в состоянии так называемого экзистенциального вакуума. Это касается далеко не только тех, кого именуют «маргиналами». В связи со случаями неудавшегося суицида выдающийся психолог Виктор Франкл писал в работе «Человек перед вопросом о смысле»: «Мне сообщили интересные статистические данные, полученные при опросе 60 студентов университета штата Айдахо после подобных попыток самоубийства. У них подробнейшим образом выяснялось всё, что связано с мотивом этого поступка, и вот что было обнаружено: 85 процентов из них не видели больше в своей жизни никакого смысла; при этом 93 процента из них были физически и психически здоровы, жили в хороших материальных условиях и в полном согласии со своей семьёй; они активно участвовали в общественной жизни и имели все основания быть довольными своими академическими успехами». Виктор Франкл отметил, что многолетние клинические исследования известного психиатра Теодора Котхена показали: разум здоров тогда, когда он в достаточной мере обеспечен смыслом.

Современная психология считает утрату смысла жизни главной причиной не только психического нездоровья, но и множества иных человеческих бед. Сегодня уже хорошо известно, что, когда человек ощущает бессмысленность своей жизни, он не только болеет, но и оказывается гораздо более агрессивным, склонным к насилию. Там, где таких людей становится много, начинаются войны. Известный американский психолог Роберт Джей Лифтон в книге «История и выживание человечества» (1970) пришёл к выводу: ««Люди готовы убивать себе подобных, когда жизнь кажется им бессмысленной». Вот почему именно в отыскании смысла жизни современная психология видит путь к душевному здоровью. Этим открытием она в значительной мере обязана выдающемуся учёному, человеку с удивительной судьбой – Виктору Франклу.

На рубеже XIX–XX веков Вена дала миру три великие психологические школы, каждая из которых устами своего выдающегося основателя по-своему отвечала на вопрос о том, что главное для человека в жизни. По мнению Зигмунда Фрейда, главным человеческим стремлением является стремление к удовольствию, прежде всего сексуальному. Основатель второй венской психологической школы, Альфред Адлер, таким стремлением считал стремление к доминированию, к власти. Основатель третьей венской психологической школы, Виктор Франкл, таким главным жизненным мотивом считал стремление понять смысл своей жизни или придать ей смысл.

Главная для Фрейда воля к удовольствию и главная для Адлера воля к доминированию свойственны как людям, так и животным, но только людям свойственна «воля к смыслу», как называет её Франкл. Игнорируя её, психотерапия игнорирует то, что делает человека человеком. Удовольствия, власть, как и богатство, здоровье – это не конечная цель для человека, – считал он, – это лишь средства к тому, чтобы наполнить свою жизнь смыслом. Можно ведь обладать здоровьем, богатством и властью и при этом ощущать бессмысленность своего существования, быть несчастным. Доказательством тому – жизнь людей высшего общества, вполне вроде бы благополучная, однако почему-то изобилующая неврозами, депрессиями, самоубийствами. В то же время человек, понимающий смысл своей жизни, может выдержать любые трудности и страдания.

Концепция Виктора Франкла, складывавшаяся в предвоенные годы, была созвучна некоторым новаторским идеям, высказанным в тогдашней философии. Так, Фридрих Ницше любил повторять: «Тот, кто знает, „зачем” живёт, преодолеет почти любое „как”. Для Франкла главная задача психотерапевта – помочь человеку понять смысл своей жизни. Так как смысл в таком понимании наиболее точно обозначался греческим словом «логос», свою концепцию учёный назвал логотерапией.

Этой концепции суждено было воплотиться в четырёх сотнях статей и более чем 30 книгах Виктора Франкла. Переведённая на английский язык и изданная в США в 1959 году его книга «От лагеря смерти к экзистенциализму» вошла в десятку книг, оказавших самое большое влияние на американцев. Выдающийся философ Карл Ясперс назвал её одной из немногих великих книг человечества. Виктор Франкл выступал с лекциями более чем в 200 университетах мира. В Вене на его лекциях в зале, рассчитанном на 800 человек, собиралось до 4 тысяч слушателей. 28 университетов мира присудили ему степень почётного доктора. Его теории логотерапии посвящены сотни книг и диссертаций, тысячи статей. Ныне в мире работают десятки институтов и центров логотерапии, начиная с Института Виктора Франкла в Вене. Клинически установлено, что методы логотерапии с углублённым изучением причин утраты смысла жизни оказываются значительно более эффективными при лечении наркомании, алкоголизма, склонности к суициду, чем традиционная терапия.

Его собственная жизнь была удивительно яркой и разнообразной. Виктор Франкл был невероятно активным и разносторонним человеком. В пожилом возрасте он увлёкся скалолазанием и получил диплом инструктора в альпинистском клубе. Лицензию пилота самолёта он получил, когда ему было 70 лет. Музыка, сочинённая им, и поныне звучит в популярных телепередачах.

Но, пожалуй, главное его достижение – в том, что он помог бесчисленному множеству людей по всему миру найти ответы на самые главные вопросы их жизни. Он убедил их в том, что даже в самых трудных обстоятельствах человек может оставаться самим собой. И это не были абстрактные теоретические домыслы – это был личный опыт, полученный Виктором Франклом как заключённым № 119104 в гитлеровских концентрационных лагерях Терезин, Освенцим, Дахау. Именно там прошла проверку на истинность его теория логотерапии. Думаю, именно поэтому она и оказалась настолько действенной, что смогла помочь не только ему самому, но также многим миллионам людей во всём мире.

Говоря о важности понимания человеком смысла своей жизни, Виктор Франкл писал: «Стремление найти смысл жизни является главной мотивирующей силой в человеке. Я не побоюсь сказать, что в мире не существует более действенной помощи для выживания даже в самых ужасных условиях, чем знание, что твоя жизнь имеет смысл». Этот вывод Франкл убедительно подтвердил всей своей жизнью: пройдя через ад гитлеровских концлагерей, потеряв почти всех близких, испытав тяжелейший духовный кризис, вынужденный начать жизнь «с чистого листа», он не сломался, он нашёл смысл своей жизни в служении людям, он смог вновь наполнить её любовью и семейными радостями, смог реализовать многие стороны своей богатой натуры. Он прожил удивительно активную и яркую жизнь и умер на её 93 году. Думаю, что его долгожительство не было случайностью.

Когда о смысле жизни говорит такой человек, как Франкл, ему трудно не верить. Вот почему я буду обращаться к его идеям не только в этой главе, специально посвящённой проблеме смысла жизни, но и в последующих, ведь проблема каждой из них – это и проблема смысла: в чём смысл богатства? в чём смысл власти? в чём смысл успеха? в чём смысл любви? в чём смысл знания? Но всё это – частные вопросы, решить которые мы сможем только после того, как разберёмся с общим вопросом – вопросом о смысле жизни.

– Ну что ж, – скажет мне читатель, – раз есть такой великий учёный, написавший так много о смысле жизни, то нам остаётся только поискать ответ на этот общий вопрос в его книгах. Надеемся, г-н автор, вы всё это уже сделали для нас и сейчас предложите нам некую итоговую формулировку.

Я, действительно, прочитал несколько книг Виктора Франкла и имею некоторое представление о его системе взглядов, но какого-либо чётко сформулированного определения смысла человеческой жизни как таковой я у него не нашёл и не мог найти. Почему?

Логика Франкла в этом вопросе вполне понятна. Отдельный лист или ветка большого дерева не может понять смысл своего существования, пока не поймёт смысл, Высший Замысел существования всего дерева. Но листу и ветке этого не дано. В похожей ситуации находится и человек: понять смысл человеческой жизни вообще он может только тогда, когда поймёт смысл всей истории, всего бытия мироздания. Но человеку этого не дано. Не стоит спрашивать о смысле жизни вообще, потому что «жизнь вообще» – это абстракция: у каждого из нас своя жизнь, и они очень разные. Да и наша собственная жизнь не дана нам как целое, ведь мы никогда не знаем, что будет завтра и будет ли вообще у нас завтра. Мы можем только сокрушённо воскликнуть вместе со Станиславом Ежи Лецом: «Ах, если б можно было видеть жизнь, а не ситуации!» По Франклу, спрашивать о едином для всех людей смысле жизни вообще – всё равно, что спрашивать шахматиста о том, какой ход в любой партии самый лучший, хотя не только в каждой отдельной партии, но в каждой конкретной ситуации на доске свой лучший ход, нужно только его найти. Не так ли и в жизни?

Нам не объявлен смысл ни человеческой жизни как таковой, ни нашей собственной жизни в её целом, нам не открыт заранее смысл даже каждой отдельной ситуации в нашей жизни – мы должны найти его сами. Для узника концлагеря жизнь имела иной смысл, чем для всемирно известного профессора Венского университета. Ситуации меняются, и нам нужно понять, чего они от нас требуют, – какой реакции, какого решения, какого поступка. Как поступить в этой конкретной ситуации? Разные люди советуют разное, ум говорит одно, сердце – другое. Одна и та же жизненная ситуация может быть увидена и истолкована по-разному, может подвигнуть нас к совершенно разным поступкам. Сколько уже раз мы, такие умные, ошибались и совершали поступки, о которых потом жалели! Что может помочь нам правильно понять смысл каждой отдельной жизненной ситуации? Виктор Франкл уверенно отвечает на этот вопрос: в любых обстоятельствах нашим безошибочным ориентиром является совесть. Именно совесть является органом смысла в человеке, именно она помогает ему понять истинный смысл, который кроется в каждой жизненной ситуации.

Сказав о первостепенной важности совести, Франкл методами психологии и психиатрии обосновывал и подтверждал то, что было известно задолго до него. В священных книгах ряда мировых религий совесть – это голос Божий в человеке, это внутренний голос человека, который предостерегает его от совершения дурных поступков. Источник голоса совести – изначально добрая природа человека. Когда человек совершает зло, он в глубине души чувствует это и страдает, сожалея о содеянном. Это ощущение и называется муками совести, ведь совесть лежит в основе нашей способности различать добро и зло. «Закон, живущий в нас, называется совестью», – сказал Иммануил Кант. «Совесть – это внутренняя честь», – считал Артур Шопенгауэр. Нарушения требований совести нельзя оправдать ничем: «Никогда не поступайте против совести, даже если этого требуют государственные интересы», – говорил Альберт Эйнштейн. Впрочем, был человек, который считал совесть «выдумкой евреев» и назвал её «унижающей человека химерой», – он вошёл в историю как Адольф Гитлер.

Говоря о первостепенной важности совести, Франкл в то же время предвосхитил то новое понимание сущности совести, которое утверждается сейчас. Ещё совсем недавно совесть представлялась нам абстрактным этическим понятием, которое можно принимать как закон или не принимать как пустую выдумку. Но вот современная наука открывает нам, что совесть укоренена в человеческой природе даже на уровне физиологии. Режиссёр и ведущий документального фильма «Секс, смерть и смысл жизни» (2012), английский этолог и эволюционный биолог, оксфордский профессор Ричард Докинз отмечает: «Мы не нуждаемся в Боге, сообщающем нам правила. Наука показывает, что в нас, людях, заложено сопереживание. Учёные сейчас умеют сканировать, какие части мозга регистрируют чужую боль или удовольствие. Они могут отслеживать, как гормоны, вроде окситоцина, который стимулирует сострадание и заботу, действуют на эмоциональные системы в мозге. Наука о мозге помогает нам понять, почему мы считаем плохой идеей воровство, почему мы не можем спокойно смотреть, как кто-то бьёт ногой собаку. Мы можем проследить химические вещества в мозге, которые награждают доброту. Мы можем увидеть, что происходит в мозгу, когда мы сочувствуем другим людям. Добродетель является для нас естественной. Доброта в нашей физиологии». Эти открытия важны не только для понимания сущности совести, но в ещё большей мере – для понимания природы человека.

Итак, с помощью совести мы определяем смысл каждой жизненной ситуации. Из всех таких решений в конце концов сложится смысл всей нашей жизни. Значит, каждый из нас сам ответствен за то, каким смыслом он наполнил свою жизнь. На что ещё, кроме совести, может опереться эта наша ответственность за осмысленность своей жизни? Что ещё может помочь нам сделать нашу жизнь осмысленной?

Отвечая на этот вопрос, мы на время оставим логотерапию Франкла и обратимся к другой идее смысла жизни. Она известна с весьма давних времён и не раз высказывалась известными философами и писателями. Так, в XIII веке великий философ Фома Аквинский считал, что «любое существование, даже самое простое или ничтожное, бесконечно выше любой истины, любой мудрости, которая существует лишь абстрактно, лишь в уме». В XIX веке великий писатель Фёдор Достоевский скажет, что жизнь нужно любить больше, чем её смысл. Но если жизнь выше любого смысла, то она сама себе смысл, то смысл жизни заключается в самой жизни. А если так, то нужно просто жить, и нечего морочить себе голову поисками какого-то смысла, которого, выходит, как такового и вовсе нет.

Всё, казалось бы, логично, но вот мы просто живём, а нет-нет, да и смутит нас мысль: для чего я здесь? как нужно жить? правильно ли я живу? И ведь не только каких-то гениев не от мира сего смущает она – даже самое духовно неразвитое человеческое существо, хоть раз в жизни, хоть на пороге смерти, но встревожит она. Легко сказать: «жить, чтобы жить» – все люди как-то живут, но живут-то очень по-разному. И дело не только в совести. Даже одинаково совестливые люди проживают очень разные жизни, оставляют после себя очень разные следы и воспоминания – неужели же их жизни одинаково наполнены смыслом? Неужели жизнь совестливого, но духовно примитивного человека – мелкого петербургского чиновника Акакия Башмачкина из повести Гоголя «Шинель», жившего мечтой о приобретении новой шинели, в той же мере наполнена смыслом, что и жизнь Леонардо да Винчи или Гёте? Едва ли, хотя все они, так или иначе, жили. Тогда, может, всё дело в «так или иначе» – в том, какой именно жизнью жил каждый из них? Если так, то для того, чтобы понять всё-таки смысл жизни, нам нужно яснее представить себе и то, что такое «жизнь», и то, что такое «смысл».

Современная постмодернистская гуманитаристика не любит определять значения даже самых главных терминов, которыми она оперирует, клеймя этот обычай презрительной кличкой «логоцентризм». Полная раскованность в употреблении слов оборачивается полной безответственностью перед их значениями. Так, Жак Лакан, нередко объявляемый титаном современной философии, может, например, уподобить эректильный орган квадратному корню из минус единицы, не давая себе труда объяснить такое уподобление. Как любят говорить художники, «я так вижу». Но наука – не искусство, от самых начал своих она стремилась к точности словоупотребления. Вот почему для настоящего учёного, каковым несомненно является выдающийся философ и филолог Ноам Xомский, Лакан – образчик «забавного и сознательного шарлатана». Вот почему великий физик, математик и философ Рене Декарт, закладывавший в первой половине XVII века основы новоевропейской научности, настаивал: «Точно определяйте значение слов, и вы избавите мир от половины заблуждений». Вот почему мне представляется логичным попытаться понять, в чём заключается смысл жизни, предварительно уточнив, что такое «смысл» и что такое «жизнь».

Надежда Мандельштам, жена известного поэта XX века Осипа Мандельштама, в свои зрелые годы записала: «В моей молодости вопрос о смысле жизни подменялся поисками цели. К этому так привыкли, что многие и сейчас не видят различия между смыслом и целью». Замечание очень тонкое и точное. И теперь, полвека спустя, говоря о смысле жизни, мы обычно думаем о её цели. Это не удивительно: даже толковый словарь определяет смысл как цель, а цель – как смысл. Словарь позволяет увидеть, что понятие «смысл» включает два аспекта – «цель» и «внутреннее содержание», то есть некий «собственно смысл». Вот почему мы можем легко подменять одно другим. Но тогда нужно понять, в чём же разница между ними.

Что такое цель? Цель – это то, к чему мы стремимся, что существует само по себе и находится где-то отдельно от нас, как мишень от стрелы: как дом, который мы хотели бы когда-нибудь купить, как высокая должность, которую хотели бы занять, как университетское образование, которое мы хотели бы дать своим детям, как эта книга, которую я хотел бы дописать и издать. Цель – это то, чему мы подчиняем свои мысли и действия, ради чего живём. Из этого видно, что цель самоценна, а жизнь подчинена ей, служит ей, являясь лишь средством её достижения. За достижение каждой из своих целей мы платим своей жизнью.

Все мы очень разные, и потому и цели у каждого из нас очень разные. Даже один и тот же человек на разных этапах своей жизни ставит перед собой разные цели. Виктор Франкл как заключённый концлагеря и как профессор Венского университета ставил перед собой во многом разные цели. Из всего этого следует, что на уровне цели смысл жизни каждого человека индивидуален. Если же мы пытаемся найти некий универсальный, общий для всех нас смысл жизни, то нам нужно присмотреться не к смыслу как цели, а к смыслу во втором значении этого слова – к внутреннему содержанию, к сущности самой жизни.

Рассуждая о природе жизни и смерти, мы сказали, что, согласно современным научным представлениям, жизнь – это эволюция, на каждом последующем этапе которой возникают новые уровни жизни. Формы жизни, появившиеся в начале эволюции (например, камень), живут на одном уровне жизни; появившиеся позднее (дерево) – могут жить уже на двух её уровнях; животное, появившееся на ещё более поздней стадии, может жить одновременно на трёх уровнях жизни, человек – на четырёх (или даже больше). Отсюда следует, что дерево в большей мере живое, чем камень, животное – в большей мере живое, чем дерево, человек же в большей мере, чем все они, воплощает в себе сущность жизни. Отсюда следует и то, что жизнь дерева более сложна по своей природе, чем жизнь камня, а жизнь человека – более сложна, полна и разнообразна, чем жизнь дерева. Каковы же эти уровни человеческой жизни?

Я уже упоминал о том, что ещё Аристотель две с половиной тысячи лет назад определил человека как zoon роlitikon – общественное животное. Что из этого следует? Во-первых, то, что человек – это (пусть и высокоорганизованное, но) животное. Животное руководствуется преимущественно инстинктами, которые почти полностью определяют его поведение. Человек тоже является биологической особью, он тоже руководствуется инстинктами и потому вместе со всеми братьями своими меньшими находится на уровне биологического существования. Как и всем на этом уровне – амёбам и слонам, муравьям и птицам, рыбам и обезьянам – ему свойственны обмен веществ, раздражимость, способность к размножению, росту, движению, адаптации.

Но человек – не просто zoon, он zoon роlitikon. Если жизнь животных протекает только на уровне биологического существования, то человек некогда смог освоить и более высокий экзистенциальный уровень – уровень общественной жизни. Он не только особь – он ещё и личность, в нём есть не только тело, руководствующееся инстинктами, но и внутренний мир, руководствующийся тем, что в разных понятийных системах называется духом, душой, психикой, сознанием, разумом. На этом уровне жизни человеку свойственны чувство, воля, воображение, интуиция. Вот только часто ли его жизнь протекает на этом высоком уровне?

Принципиально важное отличие человека от всех иных существ объяснил ещё в XV веке выдающийся ренессансный мыслитель Пико делла Мирандола в своей «Речи о достоинстве человека» (1496). В ней Бог, обращаясь к человеку, говорит: «Я ставлю тебя в центре мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать всё, что есть в мире. Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который ты предпочтёшь. Ты можешь переродиться в низшие, неразумные существа, но можешь переродиться по велению своей души и в высшие, божественные». Как пишут философы Валерий Губин и Владимир Стрелков в книге «Власть истории. Очерки по истории философии истории» (2007), итальянский философ обосновывал своеобразие человека тем, что у него «…в отличие от других созданий нет своей природы. Или, если угодно, в человеческой природе заложено не иметь её вовсе. Всякая тварь, с точки зрения Пико, обладает той природой, которой наделил её Создатель. Она не в состоянии изменить её, выйти за её пределы. Это определяет и её онтологическое совершенство (ведь она – воспроизведение божественного замысла и ничто иное), но и её ограниченность. Она есть только то, что имел в виду Господь, создавая её, и ничем иным она быть не может. Каждая тварь образует особую ступеньку лестницы бытия, протянувшейся в направлении к Творцу. Эта ступенька именно её, и никакая другая тварь не может её занять. Мир состоит из таких ступенек, качественно неповторимых, вместе образующих многоцветную реальность космоса.

Но не таков, с точки зрения Пико, человек. Он подобен античному речному божеству Протею, у которого, согласно мифу, не было собственной формы, но он мог принимать форму любого живого существа. Человек уникален. Он в состоянии принять форму всякой реальности, находящейся на лестнице бытия. Он свободен в своём движении вверх или вниз по этой лестнице. Он свободен двигаться к самому её основанию, приближаясь к адским силам, но свободен и в своём движении вверх, к ангельским сущностям. Человек выше всех созданий природы, ибо он способен оказаться на любой из ступенек бытия…Человек – существо никакое. В нём нет заданной определённости. Он принципиально не тождествен своей природе, но в то же время он и существо всякое».

Через четыре столетия схожую мысль выскажет Лев Толстой: «Разве мы не чувствуем, что в этом огромном бесчисленном количестве существ, в которых проявляется Божество, высшая сила, – как хотите, – мы составляем звено, ступень от низших существ к высшим? Ежели мы видим эту лестницу, которая ведёт от растения к человеку, то отчего же предполагать, что эта лестница прерывается с нами, а не ведёт дальше и дальше?»

В конце ХХ века Ошо Раджниш скажет: «…все животные рождаются с программой, и только человек рождается на свет без программы. Он приходит в этот мир чистым листом бумаги, на нём ничего не написано. Вы сами творите свою жизнь. Ваша жизнь перестаёт быть выполнением программы, она превращается в приключение, в исследование, в открытие. Вам не дана истина, вы сами должны её создать. В некотором смысле вы каждое мгновение создаёте себя».

Благодаря тому, что человек наделён не только свойствами животных, но обладает ещё и чувствами, волей, воображением, интуицией, он уже много веков назад смог заложить основы цивилизации и культуры, открыть ряд важных тайн мироздания, сформулировать в различных религиозных учениях правила морального поведения, разработать основы права, создать искусство. Память человечества благодарно хранит имена Гомера и Сократа, Платона и Конфуция, Будды и Заратустры, Христа и Мохаммеда, Аверроэса и Августина, Леонардо и Шекспира, Сервантеса и Декарта, Монтеня и Басё, Гёте и Канта, Бетховена и Толстого. Эти же человеческие свойства помогают нынешним подвижникам развивать современную культуру и цивилизацию. Благодарная память человечества продолжает пополняться новыми именами.

Но давайте задумаемся: сколько всего таких имён она хранит – несколько миллиардов? несколько миллионов? несколько сотен тысяч? Думаю, едва ли больше, чем один десяток тысяч. Но ведь на Земле до нас жило 107 миллиардов человек, и сейчас нашими современниками являются 7 миллиардов. Как бы мы ни считали, в памяти человечества осталась ничтожная часть от одного процента всех живших. Даже не верится, что их так мало. Впрочем, многие ли из всех ваших знакомых масштабом своей личности и свершениями сколько-нибудь сопоставимы с Платоном и Леонардо, Бетховеном и Толстым? Есть ли хоть один такой? А если нет, то что из этого следует?

Из этого следует банальный вывод, согласно которому есть люди выдающиеся и есть люди обыкновенные. Нередко говорится о том, что и наш мир состоит из мира великих людей и мира людей ординарных. Блестящие сатирики Илья Ильф и Евгений Петров так писали об этом в своём романе «Золотой телёнок» (1931): «Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире изобретён дизель-мотор, написаны „Мёртвые души”, построена Днепровская гидростанция и совершён перелёт вокруг света. В маленьком мире изобретён кричащий пузырь „уйди-уйди”, написана песенка „Кирпичики” и построены брюки фасона „полпред”. В большом мире людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество. Маленький мир далёк от таких высоких материй. У его обитателей стремление одно – как-нибудь прожить, не испытывая чувства голода».

Из банального вывода о том, что существуют люди ординарные и неординарные, что живут они словно бы в разных мирах, ясно, что и живут-то они очень по-разному, что люди ординарные живут одной жизнью, а неординарные – совсем иной. Почти для всех нас жизнь – это не очень любимая (а часто и совсем нелюбимая) работа, это боязнь завтрашнего дня, это бесконечные беспокойства из-за нехватки денег, проблем со здоровьем, детьми, родителями, начальством, коллегами, соседями, почти ежедневные мелкие и крупные неприятности и страхи. У бедных они свои, у богатых – свои, но у кого их нет? Рассуждая в 11-й главе о здоровье и долголетии как условиях счастья, я уже говорил о том, что жизнь подавляющего большинства людей, как давно замечено, больше похожа на сон или растительное существование. Позволю себе повторить два коротких высказывания на эту тему из всего каскада приведённых там. По мнению Оскара Уайльда, «жизнь – это самое редкое, что есть на свете. Большинству людей знакомо только существование». Философ Валерий Губин в книге «Жизнь как метафора бытия» (2003) поясняет: «Человеку, погружённому в дела и заботы, потерявшему себя в них, кажется, что он живёт, что это и есть подлинная жизнь. На самом деле чаще всего это лишь биологическое существование, поскольку такая жизнь – это только сумма немедленных реакций на внешние раздражения, на злобу дня». Вряд ли я ошибся, сказав, что именно такой жизнью всегда жило и сегодня живёт большинство людей. Да, этим людям тоже свойственны воля, чувства, воображение, интуиция, разум, дух, но как же редко, как же слабо проявляют они в своей жизни эти атрибуты человеческой природы! И потому-то их жизнь лишь в очень малой мере является полноценной жизнью, будучи в большей степени биологическим существованием.

Но есть и иные. Они жили и живут совсем иной жизнью – напряжённой жизнью глубокого духа и активного сознания, жизнью, руководимой волей к творчеству во всём и потому наполненной сильными чувствами, обогащённой воображением и интуицией. Если большинство людей от уровня даже самой робкой духовной жизни опускается к биологическому существованию, то меньшинство вырывается вверх на более высокий уровень жизни – уровень бытия.

Само слово «бытие» мы обычно понимаем как синоним слова «жизнь». На обыденный взгляд, различие между этими словами только стилистическое: «бытие» – слово более высокого стиля, уместное в научной и философской литературе, тогда как слово «жизнь» стилистически нейтрально. Спросить знакомого при встрече «как твоё бытие?» можно только из желания пошутить. Но на взгляд учёного, эти слова различаются не только стилистически.

Не нужно думать, что бытие – это то, что дано только этим особенным и очень редким людям, а все остальные его даже и представить себе не могут. Нет, оно дано нам всем, но в жизни одних оно проявится всего несколькими случайными мгновениями, а в жизни других будет проявляться каждый день. Бытие можно определить как высокую внутреннюю интенсивность проживания своей жизни, как незаурядную активность духа, сопровождающуюся сильными чувствами, частыми и мощными проявлениями творческой воли, воображения, интуиции. Мы соприкасаемся с бытием, когда любая наша работа становится творчеством, когда в нашу жизнь входит любовь, когда общение с природой дарит нам глубокую радость гармонии, когда наука открывает нам очередную тайну мироздания, а искусство – его невыразимую красоту, когда ощущение нашего единства с миром позволяет нам постичь свою вечность. Мы соприкасаемся с бытием и тогда, когда опасность требует напряжения всех наших сил, чтобы защитить жизнь, когда нужно превозмочь боль и страдание, чтобы не дать им лишить нашу жизнь смысла, чтобы сохранить в себе человечность. Поэтесса Ольга Берггольц писала о страшном времени блокады Ленинграда:

В те дни исчез, отхлынул быт, и смело

В права вступало бытие.

Характеризуя бытие в своей книге «Иметь или быть», Эрих Фромм заметил: «Модус бытия имеет в качестве своих предпосылок независимость, свободу и наличие критического разума. Его основная характерная черта – это активность не в смысле внешней активности, занятости, а в смысле внутренней активности, продуктивного использования своих человеческих потенций. Быть активным – значит дать проявиться своим способностям, таланту, всему богатству человеческих дарований, которыми – хотя и в разной степени – наделён каждый человек. Это значит обновляться, расти, изливаться, любить, вырваться из стен своего изолированного „я”, испытывать глубокий интерес, страстно стремиться к чему-либо, отдавать. Однако ни одно из этих переживаний не может быть полностью выражено с помощью слов».

Поднимаясь на уровень бытия, мы живём максимально полной жизнью, данной человеку, мы в полной мере реализуем богатство своей человеческой природы, а ведь именно в этом и заключается смысл жизни. «Проявить во всей полноте свою сущность – вот для чего мы живём», – сказал Оскар Уайльд. По-настоящему мы живы настолько, насколько наша жизнь является не биологическим существованием, а бытием.

Понимая это, мы теперь легко поймём, в чём же заключается смысл жизни. Прав Виктор Франкл: нам не дано (по крайней мере, в земной жизни) знать, в чём заключается Высший Замысел существования всего мироздания и даже то, есть ли он вообще. Поэтому для нас, как и для всего живого, смысл жизни может заключаться только в самой жизни. Но жизнь многообразна, у неё есть иерархически разные уровни – уровни биологического существования, социальной жизни и, наконец, бытия. Эти уровни отражают эволюцию жизни от тела к разуму и душе и далее – к духу. Человек как вид (homo sapiens) в процессе своего развития поднялся от плотского существования к духовному бытию, но это вовсе не означает, что ныне каждый человек как индивид живёт на уровне бытия. Увы, но и сегодня жизнь только очень немногих людей является бытием в значительной своей части. Это означает, что только немногие из нас проявляют во всей полноте свою человеческую сущность, сущность жизни. Большинство из нас не поняло своего призвания или изменило ему. Смысл жизни каждого из нас заключается в том, чтобы в своей индивидуальной жизни подняться от биологического существования к бытию. Только в нём мы сможем проявить всё богатство своих человеческих возможностей, способствовать их дальнейшей эволюции, то есть выполнить наш долг перед создавшей нас жизнью. Как заметил когда-то мудрый остроумец Станислав Ежи Лец, «невелика штука заявить: „Я существую”. Надо быть».

Значит, смысл жизни в том, чтобы подняться от интересов тела к интересам духа, от биологического существования к бытию, чтобы всю свою жизнь превратить в бытие? – спросите вы меня. – Да, это именно так, только нужно понимать, что жизнь как чистое бытие – это идеал, к которому нужно стремиться, но который в полной мере неосуществим. Раз уж человек – это противоречивое сочетание тела и духа, он должен удовлетворять потребности обоих начал своей природы, а это значит, что в нашей жизни всегда будут оставаться элементы животного существования, бытовой рутины, инерции обыденного, но их удельный вес может быть очень разным. Каким именно он будет, – в решающей степени зависит от нас самих. В книге Валерия Губина о бытии читаем: «Почти каждый человек, подводя итог прожитым годам, может сказать о себе: я так ничего и не узнал в этом мире, а то, что узнал, ничего не стоит. Не узнал, что такое любовь, потому что не хватило смелости и желания раскрыть свою душу для любви, не узнал, в чём моё предназначение, потому что не хватило воображения представить себе возможные варианты и альтернативы моей жизни. Никогда ничем по-настоящему не рисковал, никогда не верил, ибо никогда не было смелости ходить по краю пропасти, заглядывая в неё, никогда не хватало душевных сил пребывать в состоянии живой полноты сердца, никогда ни одна по-настоящему оригинальная и глубокая мысль не приходила мне в голову, ибо никогда не находилось сил и времени для глубокой внутренней концентрации». От самого человека зависит, какой будет его человеческая природа – быть ли ему только животным или же стать личностью, достигшей просветления.

Каждый аспект нашей жизни и нашей личности может быть пересотворён так, чтобы соответствовать уровню бытия. И как только мы начнём делать это, мы сами и всё в мире нашей жизни станет другим. Как только мы начнём делать это, богатство вдруг утратит своё уродство, брак вновь наполнится любовью, детство перестанет быть драмой, многознание превратится в мудрость. Как только мы начнём делать это, мы больше не сможем убивать других людей, уничтожать природу, жить пошлым филистерским эгоизмом. Только если мы начнём делать это, у нас появится реальный шанс сделать нашу жизнь осмысленной и счастливой.

Именно к такой жизни, к жизни, максимально наполненной бытием, издавна призывают нас основатели мировых религий и великие Учители человечества. Именно такой жизнью жили те, чьи имена сохранила память культуры. Именно такой жизнью живут многие наши современники. Насколько иными были бы история и сегодняшний день человечества, если бы такой жизнью жило большинство! Но…

Но и во времена Сократа, и во времена Христа, и во времена Леонардо, и сегодня большинство живёт всё же иной жизнью – жизнью-существованием, жизнью-тлением, жизнью-сном.

Почему? Если бытие так привлекательно, если только бытие может сделать нас счастливыми, если от нас самих зависит, будет ли моя жизнь животным существованием или высоким бытием, то почему большинство людей отказывается от бытия, выбирая существование? Что заставляет их сделать именно такой выбор, лишая себя шанса наполнить свою жизнь смыслом и счастьем? Ответам на эти вопросы посвящена следующая глава.

Глава 19

Почему мы выбираем бессмысленность: человек между бытием и обладанием

Итак, счастливыми нас может сделать только бытие, но большинство из нас чаще предпочитает существование. Почему?

Наверное, единственными людьми, избавленными от необходимости выбирать между существованием и бытием, были прародители человечества – Адам и Ева. Сколько-нибудь сносно жить такими, какими нас изначально создала природа, можно было только в раю. Но за его пределами, в реальной земной жизни, нам нужны были вода и пища, кров и очаг, одежда и обувь, лук для охоты и соха для возделывания земли, и ещё многое другое. Чем больше мы отдалялись от природы, тем больше всего этого нам было нужно и тем больше от всего этого мы были зависимы. Лишите современного человека одного только мобильного телефона (без которого он легко обходился ещё каких-нибудь 20 лет назад), – и он не будет знать, как ему жить. Для нормального существования человеку нужно обладать немалым количеством вещей. Вещи помогают нам жить, они делают нашу жизнь комфортнее, но за то, чтобы их иметь, мы должны платить – своими деньгами, временем, трудом, здоровьем, беспокойством, говоря проще – своей жизнью, ибо, как заметил Ошо, «любая вещь даётся нам за счёт жизни». Мы расплачиваемся жизнью, бытием за обладание, за право считать нечто своей собственностью, за право иметь. Собственность – это не только предметы, будь то буханка хлеба или роскошная яхта, это и университетское образование, и жена, и дети, и должность, и репутация, и слава, и многое другое, ради чего мы живём, что оплачиваем своей жизнью. Обычно, даже не осознавая этого, человек ежедневно решает для себя вопрос: иметь или быть?

Это совсем не простой вопрос. С давних пор он находится в числе главных вопросов всех важнейших религиозно-философских учений. Будда считал, что стремление обладать вещами препятствует обретению человеком просветления. По мнению Сократа, чем меньше человек зависит от обладания, тем он свободнее, тем в большей мере он может отдаться бытию, а чистое бытие – это удел богов. Вот почему Сократ считал: «Чем меньше человеку нужно, тем ближе он к богам».

Иисус учил: «Ибо, кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережёт её. Ибо что пользы человеку приобрести весь мир, а себя самого погубить, или повредить себе?» (Луки, IX, 24–25). В христианской концепции, как заметил Эрих Фромм, обладание прочно связано с Сатаной, а бытие – с Иисусом: «Сатана олицетворяет всё, что связано с материальным потреблением, с властью над природой и человеком. Иисус же олицетворяет начало бытия, а также идею, согласно которой отказ от обладания есть предпосылка бытия. С евангельских времён мир следует принципам Сатаны. Но даже торжество этих принципов не могло свести на нет порыв осуществить истинное бытие, выраженный Иисусом наряду со многими другими великими Учителями до и после него».

В ХХ веке проблема обладания и бытия по-прежнему находилась в центре внимания европейской гуманитарной мысли. В 1935 году французский философ и теолог, родоначальник экзистенциализма Габриель Марсель издаёт свой «метафизический дневник» под заголовком «Быть и иметь». В 1969 году Бальтазар Штеелин публикует свою книгу «Обладание и бытие». В 1976 году выходит в свет работа Эриха Фромма «Иметь или быть». Нас здесь меньше интересуют теологические и сугубо философские аспекты этой проблемы, а куда больше – социологические и психологические. Вот почему при рассмотрении проблемы обладания и бытия мы будем опираться главным образом на труд Эриха Фромма.

Для Фромма, как и почти для всех, кто когда-либо обращался к этой проблеме, стремление к обладанию или бытию – это не просто разные желания человека, это два главных способа человеческого существования, две принципиально разные ориентации человека в мире, это две очень разные структуры человеческого характера, преобладание одной из которых определяет то, что человек думает, чувствует и делает. Насколько свободны мы в выборе этих ориентаций?

По мнению Эриха Фромма, мы не рождаемся предназначенными либо для обладания, либо для бытия; обладание и бытие – это дороги, которые выбираем мы сами.

Хотя великие Учители человечества призывали делать выбор в пользу бытия, само человечество чаще предпочитало обладание, причём с развитием цивилизации и утверждением идеи индивидуальности обладание всё более становилось всеобщим выбором. Эта тенденция обозначилась уже в XII веке, хотя в целом для Средневековья свойственна ещё установка на бытие. В книге Филиппа Арьеса «Человек перед лицом смерти» читаем: «Каждый был с рождения обречён той или иной участи, которую он не мог, да и не надеялся изменить. Никто не имел власти над своей судьбой. Напротив, начиная с XII в. мы видим, как у богатых, образованных, могущественных появляется мысль об индивидуальности человеческой биографии. Биография эта поначалу включала в себя лишь деяния, хорошие или дурные, сводясь к принципу „быть”. Позднее в неё стали входить также вещи, как и любимые существа, дорогие люди, что дополнило принцип „быть” принципом „иметь”. Смерть была теперь не только завершением бытия, но и расставанием с тем, что человек имел. Вид смерти отравлял радость обладания и пользования вещами».

Страсть к обладанию возрастала с увеличением продолжительности человеческой жизни. Особенно заметно это стало в XVIII веке. Пьер Шоню в книге «Цивилизация Просвещения» пишет в связи с этим: «Приумножение внутренней обстановки в XVIII веке – общая ситуация для всех слоёв общества. Последовательное изучение описей имущества умерших позволяет отметить, что во Франции даже в самой бедной среде в течение столетия наблюдается увеличение движимости почти вчетверо. Ничто не говорит столь красноречиво о скромном, но ощутимом росте уровня жизни. Это четырёхкратное увеличение мы наблюдаем на уровне престижного жилища, городского особняка, сельской усадьбы. С середины великого царствования и до середины эпохи Людовика XV число предметов мебели в комнате вырастает примерно вдвое; ещё одно подобное удвоение происходит с 1750-х по 1790-е. „Самые значительные дома при Людовике XV насчитывают дюжину комнат, от пятнадцати до двадцати при Людовике XVI, редко больше. Мебели ещё не так много: загромождение произойдёт в XIX веке” (П. Верле)».

Разумеется, в королевских дворцах комнат было куда больше, причём их количество уже в XVIII веке растёт просто фантастическими темпами. Вот три примера из истории Санкт-Петербурга. Выстроенный в 1713 году Доменико Трезини Летний дворец Петра I в Летнем саду был двухэтажным и насчитывал всего 14 комнат. В 1735 году, всего через два десятилетия, уже при Анне Иоанновне, Бартоломео Франческо Растрелли завершает строительство императорского Зимнего дворца (3-го в истории Петербурга), в котором было уже 4 этажа, 70 парадных залов, более 100 спален, галерея, театр. Наконец, в 1762 году тот же архитектор достраивает новый Зимний дворец (5-й), ставший самым высоким жилым зданием Петербурга. В нём на площади 60 000 квадратных метров располагалось около 1500 комнат.

XIX век становится веком промышленности, стремительно вытесняющей кустарное мануфактурное производство. Убедительными свидетельствами её триумфального развития становятся всемирные промышленные выставки в Лондоне (1851) и Париже (1867). Промышленное производство делает вещи всё более доступными, и они всё активнее заполняют пространство человеческого жилища. В английском викторианском стиле на рубеже XIX–XX веков загромождённость интерьера бесчисленными вещами и вещицами становится едва ли не главным стилеобразующим фактором.

Жизнь человека всё больше служит производству вещей и всё чаще оправдывается их потреблением. Большинство усматривало в этом прогресс, но находились люди, разглядевшие за этим признаки упадка и дегуманизации, движения к новому варварству. В книге «Здоровое общество» (1955) Эрих Фромм писал: «Бургардт и Прудон, Толстой и Бодлер, Маркс и Кропоткин исходили из понимания человека, по сути своей религиозного и морального. Человек – это цель, и он никогда не должен использоваться как средство; материальное производство существует ради человека, а не человек – ради материального производства; цель жизни – это развёртывание творческих сил человека; цель истории – это создание общества, управляемого на началах истины и справедливости, – вот принципы, на которых явно или косвенно была основана вся критика современного капитализма. Свобода для Маркса – это не только свобода от политического подавления, но и свобода от власти над человеком вещей и обстоятельств. Свободный человек – это богатый человек, но богатый в смысле не экономическом, а человеческом. Богатый человек, по Марксу, – это человек, который есть многое, но не тот, кто имеет многое».

События 1-й половины XX века подтвердили сомнения в том, что производство и потребление вещей способны сделать человеческую жизнь гармоничнее и гуманнее. Но даже после двух мировых войн мы продолжали идти по тому же пути. Трудности военного и послевоенного времени ещё больше усиливали желание жить в комфорте. Вещи помогали отделить свой маленький удобный и уютный мирок от большого мира, полного тревоги и беспокойства. Покупая то, что покупали или стремились купить все остальные, я чувствовал свою общность с другими, а свою жизнь – наполненной смыслом. Приобретая престижные вещи, я утверждался в собственной значимости и успешности своей жизни. Приобретение вещей и зарабатывание денег для этого помогали забыть о страхе смерти. Таким образом, подчинение своей жизни обладанию позволяло – пусть иллюзорно – преодолевать три главных страха нашего бытия. Стоит ли удивляться тому, что обладание оказывалось столь привлекательным для подавляющего большинства людей? Стоит ли удивляться тому, что во 2-й половине ХХ века западное общество само начинает характеризовать себя как общество потребления?

Потребление, согласно Эриху Фромму, – главная для современного общества форма обладания. Но, основав свою цивилизацию на потреблении, сделав свою жизнь комфортнее, мы вовсе не сделали её счастливее. Почему? Как мы уже говорили, когда обсуждали негативные стороны богатства, человек путём приобретательства стремится заполнить свою внутреннюю духовную пустоту, свой так называемый экзистенциальный вакуум. В результате этого, как убедительно показал ещё Маркс, человек овеществляется. По Фромму, современные потребители могут определять себя с помощью следующей формулы: я есть то, чем я обладаю и что я потребляю. Это вовсе не метафора – это основа самосознания человека-потребителя. Позволю себе ещё раз процитировать высказывание из книги «Дар психотерапии» американского врача Ирвина Ялома о мышлении вполне состоятельных людей, ставших, однако, его клиентами: «Они осознают бессмысленность и иррациональность получения ещё больших денег, когда у них уже больше, чем они могут потратить за всю свою жизнь. Но это не останавливает их. Они осознают, что отнимают время, которое могли бы провести в своих семьях, со всем тем, что близко их сердцу, но они просто не могут бросить эту игру. Они должны совершать сделки. Один солидный предприниматель, занимающийся недвижимостью, рассказал мне о своём страхе, что он просто исчезнет, если остановится» (выделено мной. – Е.Ч.). Этот пример позволяет увидеть, что стремление к обладанию часто связывается в нашем сознании и подсознании с инстинктом самосохранения, благодаря чему это стремление и становится таким сильным.

Однако именно отождествление обладания и безопасности ставит нас в очень уязвимое положение. Эрих Фромм поясняет: «Осторожные, ориентированные на обладание люди получают удовольствие от безопасности, но на самом деле их положение весьма ненадёжно. Люди зависят от того, что имеют: от денег, престижа, от собственного «я» – иными словами, от чего-то, что вне их самих. Но что же происходит, когда люди теряют то, чем обладают? Ведь в самом деле всё, что каждый имеет, может быть потеряно.

Например, можно лишиться собственности, а с нею – что вполне вероятно – и положения в обществе, и друзей, и, более того, рано или поздно нам придётся расстаться с жизнью, в любой момент мы можем потерять её.

Если я – это то, что я имею, и если я теряю то, что я имею, то кто же тогда я есть? Не кто иной, как поверженный, опустошённый человек – жалкое свидетельство неправильного образа жизни. Так как я могу потерять то, что имею, я постоянно озабочен тем, что я потеряю то, что у меня есть. Я боюсь воров, экономических перемен, революций, болезни, смерти; боюсь любви, свободы, развития, любых изменений, всего неизвестного. Меня не покидает поэтому чувство беспокойства, я страдаю от хронической ипохондрии, меня волнует не только состояние здоровья, но и страх потерять всё, что я имею; и я становлюсь агрессивным, суровым, подозрительным, замкнутым, движимым потребностью иметь ещё больше, чтобы чувствовать себя в большей безопасности», – пишет Эрих Фромм.

Такое самоощущение никак не способствует психическому здоровью. Нужно ли удивляться тому, что сегодня цивилизованному человеку часто легче обойтись даже без услуг юриста, чем без помощи психотерапевта?

Учёные всё чаще отмечают, что признаки психического неблагополучия характеризуют уже не множество отдельных людей, но всю нашу цивилизацию, основанную на обладании. В предисловии к книге известного американского социолога и футуролога Элвина Тоффлера «Метаморфозы власти. Знание, богатство и сила на пороге ХХI века» (оригинал – 1990; цитируемое русское издание – 2009) философ Павел Гуревич пишет: «Вместе с тем культурфилософские интуиции современных философов и психологов поставили вопрос о радикальной критике всей нашей цивилизации. Нарастание шизоидных и шизофренических тенденций показывает, что невроз нашей культуры отчасти состоит в том, что степень безопасности человека определяется материальным достатком. Дикие животные в природе чувствуют себя безопасно, но у них нет богатств. Похоже, иметь то и другое – „безопасность” и “благоденствие” – невозможно. Наша цивилизация такова, что она отлучает человека от духовной, идеальной стороны бытия. Человек нашей цивилизации не имеет возможности проникнуть в великую неизвестность – в мир духа. Фундаментальное расщепление в личности шизофреника – это расщепление агрессивных влечений и эроса, духовных сил. Рождается парадокс – именно шизоид в своём сознании отождествляется со своими духовными чувствами. Здесь рождается возможность радикальной критики всего современного цивилизационного культпроекта». Таков ещё один парадокс жизни как отдельного человека, так и всего общества потребления: чем больше мы стремимся путём обладания сделать свою жизнь максимально безопасной, тем больше сами же разрушаем её.

Сегодня нам становится всё более ясно: как бы много мы ни производили, жизнь, основанная на обладании, не становится осмысленнее, гармоничнее, счастливее, больше того – противоречия обостряются, кризисы становятся всё более масштабными и глубокими. Иначе и быть не может. Объяснение этому находим у Эриха Фромма: «Принцип обладания, то есть установка на собственность и прибыль, неизбежно порождает стремление к власти – фактически потребность в ней. Чтобы управлять людьми, мы нуждаемся во власти для преодоления их сопротивления. Чтобы установить контроль над частной собственностью, нам необходима власть, ведь нужно защищать эту собственность от тех, кто стремится отнять её у нас, ибо они, как и мы сами, никогда не могут довольствоваться тем, что имеют; стремление обладать частной собственностью порождает стремление применять насилие для того, чтобы тайно или явно грабить других. При установке на обладание счастье заключается в превосходстве над другими, во власти над ними и в конечном счёте в способности захватывать, грабить, убивать» («Иметь или быть»).

Выбор в пользу обладания не мог привести к иным результатам, ибо он противоречит самой сущности мироздания – жизни, бытию. Ещё полтора столетия назад это отчётливо понимал Карл Маркс. Суть его концепции предельно лаконично и понятно формулирует Фромм: «Труд, по Марксу, символизирует человеческую деятельность, а человеческая деятельность есть жизнь. Напротив, капитал, с точки зрения Маркса, – это накопленное, прошлое и в конечном счёте мёртвое. Нельзя полностью понять, какой эмоциональный заряд имела для Маркса борьба между трудом и капиталом, если не принять во внимание, что для него это была борьба между жизнью и смертью, борьба настоящего с прошлым, борьба людей и вещей, борьба бытия и обладания. Для Маркса вопрос стоял так: «Кто должен править кем? Должно ли живое властвовать над отжившим или отжившее над живым?» Социализм для него олицетворял общество, в котором живое одерживает победу над отжившим». В этой же работе «Иметь или быть» Эрих Фромм связывает стремление к бытию с любовью к жизни, а стремление к обладанию – с любовью к смерти. Но мы уже знаем, что сущностью мироздания является жизнь, а потому выбор в пользу обладания не мог не оказаться проигрышным, как говорится, «по определению».

И дело не только в метафизических аргументах. В 2002 году вышла в свет книга известного американского психолога Тима Кассера, посвящённая особенностям психологии культуры потребления. Называлась она достаточно знаменательно: «Высокая цена материализма». То, о чём в начале эпохи потребления говорили аналитики Римского клуба, сегодня ясно уже очень многим: каждый из нас и всё человечество в целом платим недопустимо высокую цену за выбор, сделанный в пользу обладания, выбор, всё реальнее угрожающий самому нашему существованию. Всё чаще мы задумываемся о возможностях иного выбора – выбора в пользу бытия. Но насколько мы свободны в этом выборе? К чему обязывает и что обещает нам выбор в пользу бытия?

Жизнь в нашем обществе так давно и прочно подчинена обладанию, что очень многим кажется, будто иначе и быть не может, а если кто-то и живёт иначе, то это патология – болезненное отклонение от нормы. Поэтому многим из нас трудно не только понять сущность бытия как иного, чем обладание, способа существования, но даже просто поверить в то, что такая альтернатива вообще существует. На самом деле всё выглядит совсем не так однозначно плохо.

Однозначно плохо всё было бы в том случае, если бы мы были вынуждены выбрать раз и навсегда что-нибудь одно из альтернативы «иметь» или «быть» и при этом полностью отказаться от другого. Но дело в том, что жизнь нельзя построить только на «иметь» или только на «быть»: в ней всегда будут оба эти начала, и вопрос только в том, в каком соотношении.

Лишь незначительное меньшинство людей в своём поведении реализуют жёсткую приверженность обладанию или, наоборот, бытию. В жизненной практике подавляющего большинства людей соединяются оба эти способа существования. Какой из них возобладает, а какой окажется подчинённым, зависит, по мнению Эриха Фромма, «от факторов окружающей среды». Думаю, однако, что в не меньшей мере это зависит и от нашей свободной воли.

Делая выбор, нам важно понимать, во-первых, что трудность переориентации с обладания на бытие – это вовсе не трудность принесения непосильной жертвы, отречения от всех земных благ, это чисто психологическая трудность отказа от давно привычного стереотипа, внушённого тебе ещё в детстве и разделяемого большинством.

Во-вторых, нужно понимать и то, что бытие как способ существования обладает многими бесспорно очень привлекательными для нас чертами. Если обладание видит счастье во властвовании и насилии, то, как пишет Фромм, «при установке на бытие счастье состоит в любви, заботе о других, самопожертвовании». Если обладание, как было показано, ошибочно связывается нами с инстинктом самосохранения, то бытие, ассоциирующееся со способностью отдавать, помогать, действительно тесно связано с важнейшей для человека потребностью в преодолении одиночества путём единения с другими людьми.

Важно помнить и о том, что бытие связано с активной работой духа, с мышлением, любовью, творческим началом, пронизывающим любую нашу деятельность. Всё это – наши внутренние свойства, способности, сущностные силы, которые – в отличие от собственности – никто не может украсть, отнять, уничтожить, которые не становятся от употребления меньше, как собственность, а только возрастают и усиливаются по мере их реализации. Вот почему человек, избравший бытие, не терзается тревогой и страхом потерять то, что имеет.

Наконец, важно помнить о том, что, отказываясь от обладания, мы отказываемся от тесно связанного с ним небытия в пользу бытия, а значит, наша жизнь наполняется смыслом и гармонией с мирозданием, становясь совсем иной. Ошо Раджниш сказал об этом: «Никто не собирается вас вознаграждать, просто сама гармония с сущим – это такой покой, такая радость, такое блаженство, что вы чувствуете себя вознаграждёнными и не ждёте другой награды, ибо нет награды выше этого. Те же, кто живёт не в согласии с природой и сущим, уже наказаны» (книга «Бог, которого не было»).

И тут читатель заметит мне: Вы предлагаете нам отказаться от обладания, хотя сами говорили, что не владеть ничем можно было только в раю – в реальном земном мире нам для нашего существования многое нужно. Не противоречите ли вы сами себе?

– Нет, не противоречу, – отвечу я, – потому что вовсе не предлагаю вам отказаться от всякого обладания, ибо это попросту невозможно. И сегодня у нас, как у наших далёких прапредков, изгнанных из рая, должно быть всё то, от чего зависит наше выживание, и сегодня мы должны иметь то, что помогает нам быть. Эрих Фромм пишет об этом: «…само человеческое существование в целях выживания требует, чтобы мы имели и сохраняли определённые вещи, заботились о них и пользовались ими. Это относится к нашему телу, пище, жилищу, одежде, а также к орудиям производства, необходимым для удовлетворения наших потребностей. Такую форму обладания можно назвать экзистенциальным обладанием, потому что оно коренится в самих условиях человеческого существования». Предложенное Фроммом понятие экзистенциального обладания весьма близко к предложенному Маслоу понятию базовых потребностей, о которых я упоминал в главе 4-й, говоря о богатстве. Смысл обоих понятий в том, что у нас должно быть всё, что помогает нам жить: качественная пища и вода, одежда и жильё, предметы быта и инструменты, средства коммуникации и транспорта. Если вещь облегчает нам жизнь, помогает нам сэкономить наше время и силы для творческой деятельности, для работы духа, то для её приобретения не жаль потратить некоторое количество времени и сил.

Следует только понимать, что не всякое обладание является экзистенциальным. Скажем, мобильный телефон облегчает жизнь, делает её более комфортной, но в обществе потребления есть немало людей, которые нетерпеливо ждут и покупают каждую новую, более дорогую модель мобильника совсем не потому, что она обладает новыми необходимыми для них функциями, а потому, что, не купив то, что уже есть у других, они чувствуют себя не вполне полноценными людьми: приобретая новую модель телефона, автомобиля и чего угодно ещё, они удовлетворяют своё эго, своё тщеславие, чувство состоятельности, успешности, так виртуозно эксплуатируемые рекламой. В этом примере перед нами – два совсем разных обладания, две совсем разные по своему характеру собственности. Разницу между ними открывают нам слова Гаутамы Будды, сказавшего: «Собственность – это не вещи, а мысли. Можно иметь вещи и при этом не быть собственником». Человеку, выбравшему бытие, не зазорно обладать вещами, если они служат бытию, а не подчиняют его себе. Так благодаря предложенному Эрихом Фроммом понятию экзистенциального обладания удаётся если не полностью устранить противоречие между «иметь» и «быть», то, по крайней мере, привести их к разумному и достаточно комфортному компромиссу.

Однако проблема выбора между обладанием и бытием жизненно важна для каждого из нас ещё и потому, что касается не только и даже не столько вещей, но буквально всех важнейших «невещественных» аспектов нашей жизни. Читая первые главы этой книги, мы могли убедиться в том, что богатство и власть, любовь и дети, знания и слава могут стать благословением нашей жизни, но с такой же вероятностью могут стать и её проклятием. Теперь, после того, что было сказано о смысле жизни, об антагонизме обладания и бытия, мы можем открыть, что проклятием все эти вожделенные блага делает обладание ими, а благословением – выбор в пользу бытия. Главный их секрет заключается в том, что каждым из этих потенциальных благ можно обладать, а можно быть им.

Вы тут же спросите меня: всем ясно, что значит «обладать богатством», «обладать властью» или «обладать знаниями», но что значит «быть богатством», «быть властью», «быть знанием»? Если это просто метафоры, то грош им цена; если же нет, то извольте объяснить, чем именно «быть богатством» отличается от «обладать богатством»; и как всё-таки сделать, чтобы богатство не мешало нашему счастью; и, пожалуйста, то же самое – касательно власти, любви, знания и всего прочего, причём не одним абзацем, а поподробнее.

– Конечно, – отвечу я, – мы непременно вернёмся к тем вещам, о которых говорили в первых главах, я постараюсь объяснить, чем «быть» отличается от «обладать» применительно к каждой из них, и что поможет нам сделать так, чтобы каждая из этих вещей не мешала, а способствовала нашей счастливой жизни. Но это будет немного позже.

– А почему не сейчас? – слышу я нетерпеливый голос читателя.

Дело вот в чём: сейчас, когда мы избавились от иллюзий о том, что богатство, власть или успех автоматически делают нас счастливыми, когда мы преодолели страхи смерти, одиночества и бессмысленности жизни, мы освободились от того главного негатива, который делает невозможным наше счастье. Но одного лишь отсутствия негатива мало – необходимо ещё наличие позитива: выстраивая конструкцию гармоничной жизни, мы уже расчистили площадку и вырыли котлован, но мы ещё не заложили фундамент, на котором будет основываться эта конструкция.

На чём основывается наше стремление сделать свою жизнь счастливой? Думаю, вы согласитесь со мной в том, что оно основывается на нашей любви к себе. Часто ли нам удаётся сделать свою жизнь счастливой? Увы, совсем не так часто, как хотелось бы. Почему? Потому что в большинстве своём мы не любим себя.

– Как? Не может быть! В наше время, в эпоху тотального эгоизма, в «эпоху сэлфи», когда все только о себе и говорят, только собой любуются, только себя любят! – дружно скажете мне вы.

Вот в этом-то и беда: мы принимаем эгоизм, себялюбие за любовь к себе. Нас ни в школе, ни в университете не научили любить себя. Нечасто мы можем научиться этому у тех, кто нас окружает. В книгах каждый толкует это по-своему. Нужно ли удивляться тому, что мы не умеем любить себя?

Не умея любить себя, мы будем строить гармонию своей жизни на слишком непрочном основании. И так как любое строительство должно начинаться с фундамента, следующую, 3-ю, часть книги мы посвятим именно любви к себе, а уже потом, в 4-й части, вернёмся, как было обещано, к богатству, власти, любви и прочим составляющим, из которых мы и попытаемся построить наш «дом счастья». Вот тогда нам это обязательно удастся.

Часть 3

Учась искусству любить

Любить себя и мир: что это значит

Глава 20

Самый удивительный парадокс нашей жизни

Первая часть этой книги была посвящена иллюзиям, а вторая – страхам, мешающим нам сделать свою жизнь счастливой. Теперь мы понимаем, что деньги и власть, слава и знания, любовь и дети, общественная деятельность и долголетие вовсе не гарантируют нам счастья и даже больше того – именно эти замечательные вещи часто делают людей несчастными. Пусть мы пока ещё не вполне понимаем, как правильно обращаться с ними, но мы уже осознаём необходимость такого понимания. А если так, то мы уже смогли освободиться от широко распространённой иллюзии о том, что главное – добиться богатства (власти, славы, любви, проч.), а там уже полученное вожделенное автоматически сделает нас счастливыми.

Мы уже знаем о том, что больше всего мешает нам быть счастливыми, – это наши страхи, главными из которых являются страх одиночества, страх смерти и страх бессмысленности жизни. И мы уже понимаем иллюзорность этих страхов, ибо уже знаем, что мы вовсе не одиноки; что смерти как полного уничтожения вовсе нет, так как жизнь бесконечна; что наша жизнь вовсе не обречена на бессмысленность.

Освободившись от иллюзий и преодолев страхи, мы избавили свою жизнь от того главного, что мешает ей стать счастливой. Но избавить жизнь от негатива – это лишь первая часть задачи, – вторая же, не менее важная, заключается в том, чтобы наполнить её позитивом.

Вы, несомненно, уже заметили, что очень часто логика нашей жизни – это логика парадокса. Напомню, что парадокс – суждение, которое расходится с общепринятым представлением, заметно противоречит расхожему здравому смыслу, однако при этом в нём соблюдена логическая правильность хода рассуждений. Парадокс вовсе не является ошибочным суждением, он отражает объективную противоречивость ситуации, о которой говорит. Это отчётливо видно на примере главных наших страхов. Мы боимся одиночества, хотя на самом деле даже теоретически не можем оказаться одинокими. Мы больше всего боимся в смерти полного уничтожения – того, чего в ней нет и быть не может. Мы с грустью говорим о том, что жизнь не имеет смысла, не понимая при этом ни того, что такое жизнь, ни того, что такое смысл.

Парадоксом мы закончили предыдущую главу, в которой речь шла о бытии и обладании как двух главных ценностных ориентациях, двух главных способах проживания человеческой жизни. Все великие книги человечества утверждают, что только бытие делает нашу жизнь по-настоящему осмысленной, только оно может сделать её по-настоящему счастливой. Но, даже понимая это, большинство из нас во все времена и в большинстве жизненных ситуаций выбирает не бытие, а обладание. Не парадокс ли это?

Само развитие человеческой цивилизации парадоксально: у нас появляется всё больше возможностей для бытия, но при этом наша жизнь всё больше подчиняется обладанию. Показательно, что люди наиболее развитой в конце ХХ века цивилизации Запада сами назвали себя обществом потребления (напомню, что потребление – одна из форм обладания). Но если смыслом человеческой жизни становится производство и потребление вещей, то живая жизнь оказывается подчинённой мёртвым вещам, живое служит мёртвому. Девиз XX века: «Время – деньги». Но время – это то, с чем мы отождествляем жизнь, раз уж мы измеряем её днями, годами, десятилетиями. Значит, девиз XX века вполне может звучать и так: «Жизнь – это деньги». Но уже Маркс в XIX веке достаточно убедительно доказал, что нельзя подчинять живую жизнь мёртвому капиталу. Суть дела афористично выразил Далай-лама XIV: «Люди были созданы для того, чтобы их любили, а вещи были созданы для того, чтобы ими пользовались. Мир в хаосе потому, что всё наоборот».

Человек – порождение жизни и её частица, жизнь – его сущность. Предназначение человека – максимально полно раскрыть всё богатство своей природы именно как живого существа, причём духовно живого. Подчиняя свою жизнь приобретению капитала, производству и потреблению вещей, он изменяет своему предназначению и вступает в резкое противоречие со своей природой. Оказывается, что он больше любит и ценит деньги и вещи, чем самого себя. Оказывается, что большинству людей не хватает именно любви к себе, они не умеют любить себя. И это, наверное, самый удивительный парадокс нашей жизни.

– Ну, уж в это поверить трудно, – скажете вы мне. – Можно ли в наше эгоистичное время, когда все только и заняты своими делами и интересами, говорить, что нам не хватает любви к себе?

– Вполне можно, – отвечу я, – если понимать, что любовь к себе и себялюбие, эгоизм – это совершенно разные вещи. Различие между ними доходчиво объяснил Эрих Фромм в книге «Бегство от свободы», пространную цитату из которой я позволю себе привести: «Эгоизм – это не любовь к себе, а прямая её противоположность. Эгоизм – это вид жадности, и, как всякая жадность, он включает в себя ненасытность, в результате которой истинное удовлетворение в принципе недостижимо. Алчность – это бездонный, истощающий человека колодец; человек тратит себя в бесконечных стараниях удовлетворить такую потребность, которая не удовлетворяется никогда. Внимательное наблюдение показывает, что эгоист, хотя он всегда усиленно занят собой, никогда не бывает удовлетворён. Он всегда беспокоен, его постоянно гонит страх где-то чего-то недобрать, что-то упустить, чего-то лишиться; он преисполнен жгучей зависти к каждому, кому досталось больше. Если присмотреться ещё ближе, заглянуть в динамику подсознания, мы обнаружим, что человек такого типа далеко не в восторге от себя самого, что в глубине души он себя ненавидит.

Загадка этого кажущегося противоречия разрешается очень легко: эгоизм коренится именно в недостатке любви к себе. Кто себя не любит, не одобряет, тот находится в постоянной тревоге за себя. В нём нет внутренней уверенности, которая может существовать лишь на основе подлинной любви и утверждения. Он вынужден заниматься собой, жадно доставать себе всё, что есть у других. Поскольку у него нет ни уверенности, ни удовлетворённости, он должен доказывать себе, что он не хуже остальных. То же справедливо и в отношении так называемой нарциссической личности, занятой не приобретением для себя, а самолюбованием. Кажется, будто такой человек любит себя до крайности; на самом же деле он себе не нравится, и нарциссизм – как и эгоизм – это избыточная компенсация за недостаточность любви к себе».

Думаю, теперь ясно: любовь к себе и эгоизм – совершенно разные вещи. Принимая эгоизм за любовь к себе, человек на самом-то деле лишал себя возможности жить в гармонии с самим собой, жить счастливо. Вот почему мудрые люди во все времена учили настоящей любви к себе, умению уважать себя, умению дружить с собой. «Вы сами, как никто другой во Вселенной, заслуживаете своей любви и преданности», – говорил своим ученикам Гаутама Будда. Сенека в каждом письме к Луцилию дарил ему мудрое изречение, найденное в трудах других философов. В одном из писем он сообщал: «Вот что понравилось мне нынче у Гекатона: „Ты спросишь, чего я достиг? Стал самому себе другом!” Достиг он немалого, ибо теперь никогда не останется одинок». Почти через два тысячелетия Элеонора Рузвельт скажет: «Дружба с самим собой – очень важная вещь, потому что, не подружившись с собой, ты не сможешь дружить больше ни с кем».

Понять суть истинной любви к себе было тем более непросто, что в некоторые культурные эпохи господствующим настроением оказывалась именно нелюбовь к себе. Нередко считается, что такой эпохой было Средневековье, исповедовавшее идею греховности человеческой натуры, вечной борьбы в ней тела и духа. Но даже и тогда некоторым глубоко верующим людям было дано понять, что присутствие Божеского начала в человеке даёт ему полное право любить и уважать себя. Об этом говорил в своих проповедях Мейстер Экхарт. Франциск Ассизский даже к своему бренному телу обращался ласково: «брат мой, тело».

В эпоху Просвещения право человека на любовь к себе было очевидно уже для многих. У Вильяма Блейка читаем:

Бог не писал в своей скрижали,

Чтобы себя мы унижали.

Себя унизив самого,

Ты унижаешь божество.

Ведь ты и сам – частица вечности.

Молись своей же человечности.

Впрочем, пришедший на смену Просвещению романтизм, а ещё позднее – и декаданс рубежа ХIХ – ХХ веков вновь характеризуются трагическим неумением любить себя. Известный русский поэт Николай Гумилёв говорил молодой поэтессе Ирине Одоевцевой о крупнейшем поэте русского Серебряного века Александре Блоке: «Мучительно недоволен – и собой, всем, что делает, и своей любовью. Он не умеет любить любимую женщину. Ведь он сам сознаёт, что ему суждено:

Опять любить Её на небе

И изменять ей на земле.

Не умеет он и любить себя. И это ещё более трагично, чем не уметь любить вообще. Ведь первым условием счастья на Земле является самоуважение и разумная любовь к себе. Xристос сказал: „Люби ближнего, как самого себя”. Без любви к себе невозможна любовь к ближним. Романтики, как и Блок, ненавидят себя и презирают ближних, несмотря на то, что вечно горят в огне страстей», – заключает Николай Гумилёв.

В XX веке мысль о том, что в основании любой человеческой любви лежит любовь к себе, осознаётся с максимальной ясностью. С особенной остротой выразил её известный чешский художник, прозаик, драматург, поэт Йозеф Чапек (родной брат выдающегося писателя Карела Чапека) в своём эссе «Хромой путник» (1936): «Не знаю ничего, что было бы для живого существа большим проклятием, чем отвергнуть самого себя. Можно отвергнуть мир, можно отвергнуть жизнь, всё, что есть; но отказаться от собственного существа, отвергнуть самого себя в ужасе и отвращении как нечто испорченное и ядовитое, гибельное для всего, что встретится, это, думаю, последний предел, до которого может дойти человеческий дух. Это уже жизнь, которой отказано в какой бы то ни было любви». Но вот что примечательно: будучи совершенно очевидной для многих мудрых людей, мысль о необходимости по-настоящему любить себя так и не стала убеждением широких масс. И сегодня для большинства из нас любовь к себе – это просто банальный эгоизм.

Но и этого мало: мы оказались удивительно талантливыми и изобретательными в отыскании поводов и способов проявления нелюбви к себе. Этот дар воспитывали в нас с детства. Вспомните: нежно любящие нас родители не уставали, однако, обращать наше внимание на то, что другие дети лучше себя ведут, лучше учатся, больше любят своих родителей и т. п. В школе о наших несовершенствах нам без устали твердили учителя. Уже в те годы мы начали мучиться тем, что кто-то стройнее нас, умнее, пользуется большим интересом у мальчиков (девочек), лучше одевается и т. д. Сколько драм, если не трагедий, это порождало! Потом было не лучше: сравнивая себя с другими, мы видели, что кому-то уступаем в этом, а кому-то – в том, мы старались изменить себя, мы терзали себя диетами в стремлении стать такой же стройной, как N, мы во многом отказывали себе в стремлении сделать такую же карьеру, как NN. Заражённые вирусом перфекционизма мы стремились успеть всё и мучились ощущением недостижимости этого. Нас не хватало на всё и на всех, и мы страдали от этого, не любя ни более удачливых других, ни менее удачливого себя. В итоге, даже когда нам удавалось получить желаемое, мы вдруг осознавали, что заплатили слишком дорого за то, что оказалось совсем не столь нужным. И эта досада никак не усиливала нашу любовь к себе. В итоге и более удачливые и менее счастливые нередко встречались в приёмной одного психотерапевта.

Вспомните, как часто вы испытываете чувство вины, оправдываетесь перед другими или перед собой по самому мелкому поводу, а то и вовсе без него. Подумайте, как часто вы возвращаетесь в мыслях к неприятным воспоминаниям, в которых выглядите не слишком привлекательно, как часто вспоминаете свои жизненные неудачи. Присмотритесь, не стало ли уже для вас привычкой видеть себя недотёпой, неудачником, типичным лузером. Обратите внимание на то, что взгляд на своё отражение в зеркале давно уже даёт вам повод только для самокритики. Признайтесь честно, ведь вы своим детям говорите то же, что вам самим говорили когда-то ваши родители: что другие дети лучше себя ведут, лучше учатся, больше любят своих родителей и т. п. Вы знаете, что не стоило бы так говорить, но всё равно говорите. Всё это есть если не в каждом, то в большинстве из нас, и всё это означает, что большинство из нас – люди с низкой самооценкой или, говоря проще, люди, не умеющие любить себя. И если вы думаете, что это только сугубо личная драма каждого из нас, то очень ошибаетесь.

Почему для человечества, для мира так важно, чтобы каждый из нас любил себя? Вернёмся ещё раз к тому, что сказал Йозеф Чапек: жизнь без любви к себе – «это уже жизнь, которой отказано в какой бы то ни было любви». Если мы не любим себя, то мы не можем любить никого и ничего. Любовь к себе не просто не исключает любви к ближнему, но является самым необходимым условием её. Это убедительно показал Эрих Фромм в «Искусстве любить» и заключил: «Идея, выраженная в библейском „возлюби ближнего, как самого себя”, подразумевает, что уважение к собственной целостности и уникальности, любовь к самому себе и понимание себя не могут быть отделены от уважения, понимания и любви к другому индивиду. Любовь к своему собственному „я” нераздельно связана с любовью к любому другому существу».

Приводимая многими цитата из Библии позволяет увидеть, что эта идея была известна человечеству уже давно. В V веке Августин писал: «Любовь к ближнему ограничена тем, насколько каждый человек любит самого себя». Размышляя в начале XVIII века о человеческой природе, английский поэт Александр Поуп в поэме «Опыт о человеке» напишет:

Нуждается в опоре виноград;

Ты вместе с ближним крепче во сто крат.

Удел планет – путём своим лететь

И в то же время к солнцу тяготеть;

Два тяготенья в сердце восприму:

Одно к себе, другое ко Всему.

Природа Богу, как всегда, верна:

Любовь к себе и обществу одна.

Уже в XIX веке выдающийся немецкий философ Людвиг Фейербах заметит: «Первая твоя обязанность заключается в том, чтобы сделать счастливым самого себя. Если ты сам счастлив, то ты сделаешь счастливыми и других. Счастливый может видеть только счастливых вокруг себя». Уже в наше время Далай-лама XIV скажет: «Ты сможешь полюбить другого, только полюбив себя самого».

В конце XX века Ошо Раджниш удачно объясняет связь нашей любви к себе с любовью к ближним уже не как абстрактный философский тезис, а как одну из основ человеческой психологии: «Простой психологический факт заключается в том, что человек, который не любит себя, не может любить никого другого. Но это не логическое утверждение, это психологическая истина. Если вы не способны любить себя, тогда вам неведом даже вкус любви, вы не знаете, что это такое.

Вы можете притворяться – что любите своих детей, любите своих жён, любите своих мужей, своих родителей, но всё это притворство. Если бы столько людей в мире действительно любили, откуда тогда взялись войны? Откуда тогда появились всевозможные виды жестокости? Откуда возникла ненависть – если все так полны любви?…

Я говорю вам: сначала и прежде всего остального полюбите себя. И если вы сможете полюбить себя, другие начнут естественным образом получать вашу любовь, без всякого притворства, очень спонтанно. Человек, наполненный любовью, вскоре начинает переполняться. Вы не можете удерживать свою любовь в том маленьком пространстве, которое есть у вас внутри, – ваша любовь гораздо больше вас самих. Ваша любовь может наполнить весь мир» (книга «Страсть к невозможному»).

Вот почему так важно по-настоящему полюбить себя: потом любовь начнёт переполнять вас и выходить за пределы вашего «я», превращаясь в любовь к ближним своим, ко всем людям, ко всему в природе, к миру, к мирозданию. Вот почему неумение любить себя – это не сугубо личная проблема каждого из нас: неумение любить себя делает невозможным любовь к другому человеку, к другим людям, к окружающему нас миру, а без этого человеческая цивилизация обречена. Повторю то, что ещё четыре десятилетия назад писал основатель Римского клуба Аурелиу Печчеи в своей книге «Человеческие качества»: «…Нынешний глобальный кризис является прямым следствием неспособности человека подняться до уровня, соответствующего его новой могущественной роли в мире… Проблема в самом человеке, а не вне его, поэтому и возможное решение её связано с ним… Наиболее важным, от чего зависит судьба человечества, являются человеческие качества – и не только отдельных элитарных групп, а именно «средние» качества миллиардов жителей планеты». По моему глубокому убеждению, одним из таких важнейших человеческих качеств является способность по-настоящему любить себя и других людей.

Что же это значит – любить себя по-настоящему, то есть так, чтобы эта любовь сделала гармоничными наши отношения с собой, с другими людьми, с мирозданием? Собственно говоря, вся эта книга – ответ на данный вопрос, ибо понять, что не от богатства, власти, престижа или чего-либо другого вне нас зависит наше счастье, а именно от нас самих, – это начать любить себя. Почувствовать свою неразрывную связь со всем, что окружает тебя, от дерева за окном до далёкой звезды в ночном небе, и осознать, что никакого одиночества нет и быть не может, – это начать любить себя. Перестать бояться смерти, понимая, что жизнь бесконечна, а смерть является лишь одним из её этапов, – это начать любить себя по-настоящему. Осознать ответственность за каждый свой поступок, каждое своё слово – это начать любить себя, по-настоящему заботясь о своём будущем. Начать стараться возвысить свою жизнь от уровня животного существования до уровня бытия – это начать стараться любить себя по-настоящему.

Далее мы ещё будем говорить о том, как распорядиться своим богатством, властью, знаниями и прочим так, чтобы не принести себя им в жертву, – и это тоже будет разговор о том, как по-настоящему любить себя. В современной психологии разработано уже немало методик и сформулирована не одна сотня полезных в данном отношении конкретных советов и рекомендаций. Но наша книга о другом – о логике жизни. Какими бы научными и разумными ни были советы психологов, но, если эти советы не согласуются с логикой жизни, они никогда не смогут быть полезными. Вот почему так важно понимать её. Одним из удивительных парадоксов этой логики является то, что мы, всецело занятые собой, своими интересами и хлопотами, на самом деле не любим себя по-настоящему. Из-за этого наша жизнь не может быть по- настоящему счастливой. Почему же мы не любим себя? Не хотим? Xотим, конечно, вот только у большинства из нас это получается плохо. Что-то мешает нам. Что же именно?

Глава 21

Почему мы не любим себя

Чтобы научиться любить себя, прежде всего нужно понять, что именно мешает нам в этом, а мешает нам нелюбовь к себе, вечно возникающая раньше любви и словно бы помимо нашей воли. Вот её-то нам и нужно выкорчевать без остатка, ибо её буйная поросль не даст прорасти и развиться робким всходам нашей любви к себе. Что так щедро питает эту поросль, придавая ей удивительную жизненную силу? Питает её наше сознание собственного несовершенства, наша «зацикленность» на своих недостатках, изъянах, неудачах, промахах. Каждый из них становится поводом для долгого, часто неоднократного «разбора полётов» наедине с собой, нелицеприятных обобщений касательно своей натуры и надолго испорченного настроения. Причины могут быть самыми разными: нелады на работе (ну, почему начальник вечно замечает только мои ошибки?); успеваемость сына в школе (господи, почему у других дети, как дети?); полкилограмма веса, набранные за дни новогодних праздников (на кого же я, корова, теперь похожа?) и т. д., и т. п. Редкая неделя проходит без таких встрясок. Снова и снова мы взрыхливаем поле наших отношений с самими собой и засеваем его новыми семенами нелюбви к себе. И длится это годами.

Но законы всевластной диалектики никто не отменял, и количество, как все мы помним, имеет привычку мстительно оборачиваться качеством. Накапливающаяся нелюбовь к себе постепенно превращается в особый продукт. Современная психология говорит, что прочная нелюбовь к себе – это подсознательное пожелание себе смерти. Почему это плохо, если мы сами утверждали, что жить нужно, помня о смерти? Дело в том, что жить, помня о смерти, ценя каждый свой час, – вовсе не означает, что жить нужно, желая себе смерти. Не зря ведь создавшая нас природа сделала самым главным нашим инстинктом, главным жизненным побуждением именно самосохранение. Как подсказывает словарь, основное значение слова «сохранить» – «уберечь от погибели», то есть от смерти. Как мы знаем, природа немало потрудилась, совершила немало чудес, создавая каждого из нас, и наш первый долг перед ней – беречь себя, её драгоценный продукт, от смерти, не желать её себе. Мы знаем, что сущностью натуры человека является жизнь, и если он (пусть даже только подсознательно) желает себе смерти, он идёт против своего естества, против логики жизни, а раз так, то его жизнь никак не может быть счастливой.

Вот почему наша важнейшая задача – избавить свою жизнь от нелюбви к себе. Я сказал, что её следует выкорчевать из своей жизни, и, думаю теперь, выразился неудачно. Выкорчёвывать каждый отдельный её росток слишком трудно и не слишком перспективно: так нам придётся всю жизнь положить на борьбу с беспрестанно лезущими из почвы сорняками самоедства. А когда же спокойно и радостно пожить в любви к себе? Нет, тут нужна другая стратегия: нужно создать такие условия, при которых сорняки просто не будут расти на вашем участке. Но как этого добиться?

Я сказал, что нелюбовь к себе подпитывается нашим сознанием собственного несовершенства. А оно откуда берётся? А берётся оно из нашей привычки постоянно сравнивать себя с кем-то. С раннего детства родители говорят нам: «Посмотри, как хорошо ведёт себя вон та девочка, она не плачет, как ты» или «А вот мальчик за соседним столом ест и не капризничает, как ты». И мы с раннего детства начинаем сравнивать себя с другими. Потом мы сравниваем себя с одноклассниками, университетскими однокурсниками, коллегами по работе, соседями, с героями телешоу, кинофильмов, романов. Уже в детстве эти сравнения чаще всего невыгодны для нас: та девочка лучше, чем я, ведь она не плачет; я хуже мальчика за соседним столом, ведь он не капризничает. Когда мы взрослеем, меняются только те, с кем мы себя сравниваем, результаты же сравнения остаются теми же. В основе всей нашей цивилизации лежит конкуренция, то есть соперничество, предполагающее сравнение и выяснение того, кто из соперников лучше, а кто – хуже. Мы живём в мире рейтингов, писаных и неписаных.

Сравнение с другими в большинстве случаев невыгодно для нас: оно высвечивает нам несовершенства нашей внешности, нашей личности, нашей судьбы. Кто-то красивее нас, кто-то талантливее, кому-то повезло родиться в более обеспеченной семье, кто-то, даже уступая нам во всём этом, просто более удачлив. Конечно, можно было бы сравнить себя и с теми, сравнение с кем покажет наши достижения и преимущества, но с такими людьми мы редко сравниваем себя. Можно было бы сравнить себя с собой же вчерашним и порадоваться своим успехам, но уже достигнутое кажется нам нормой, а мы всегда хотим большего; сегодня мы сравниваем себя с ещё более успешными людьми, и это сравнение тоже оказывается не в нашу пользу.

Сравнение себя с другими в большинстве случаев оказывается невыгодным для нас не только потому, что мы выбираем себе соперников из более тяжёлой весовой категории. Дело ещё и в том, что мы по-разному видим себя и других: себя мы видим и знаем больше изнутри, со всеми нашими эмоциями, сомнениями, колебаниями, страхами, а других видим лишь извне, со стороны их поступков, ничего не зная о том, с какими переживаниями эти поступки были связаны. Стоит ли удивляться тому, что в нашем представлении другим всё даётся легче, чем нам, что в сравнении с нами они оказываются этакими рыцарями без страха и упрёка? Легко ли после этого любить себя, такого несовершенного?

Мы сравниваем себя не только с окружающими нас людьми: наша цивилизация навязывает нам некие стандартные идеалы (или идеальные стандарты?), которым мы обязательно должны соответствовать. Пример, который легче всего представить и понять: как мне помнится, нынешний идеал женской красоты определяется пропорцией 90-60-90. Подавляющее большинство женщин никак не вписывается в эти рамки, и это часто становится для них поводом для больших огорчений, жизненных драм, а иногда даже трагедий. Миллионы из них ведут ожесточённую борьбу со своим телом, пытаясь довести его до нужных кондиций. Они отваживаются на дорогие и небезопасные для их здоровья пластические операции. Они до изнеможения изнуряют себя в спортивных залах. Они беспощадно голодают. Один лишний декаграмм веса или сантиметр объёма приводит их в отчаяние. Их жизнь проходит под знаком борьбы со своим телом, то есть под знаком борьбы с собой. Случается, что победа в этой борьбе достигается ценой самоуничтожения.

Конечно, они осознанно не желали себе смерти, но ненависть к своему несовершенному телу, нелюбовь к себе заставляла их осознанно издеваться над собой, пока эти издевательства не привели к фатальному результату. Во имя чего эти несчастные убили себя? Во имя чего миллионы и миллионы других ежедневно истязают себя тренировками и диетами? Во имя чего всё остальное необозримое большинство живёт, не любя себя? Во имя некоего стандарта красоты, установленного неизвестно кем и не обоснованного никакими вразумительными аргументами.

Мои представления о женской красоте формировались в 60-е годы прошлого века, когда её олицетворяли Бриджит Бардо, Софи Лорен, Элизабет Тейлор. Очень разные, они, думаю, были сходны в одном: ни одна из них ни тогда, ни потом никак не вместилась бы в стандарт 90-60-90, но кто на этом основании станет оспаривать их красоту? Не так давно писали, что Бриджит Бардо признана эталоном женской красоты всех времён. Перешагнувшую 80-летний рубеж Софи Лорен и сегодня снимают для календарей в купальнике, и в этом возрасте она остаётся лицом крупнейших мировых брендов. Нечто подобное можно было бы рассказать и о других признанных красавицах тех уже далёких лет, но тут мне кто-нибудь возразит: это были другие времена, тогда были другие стандарты красоты. – Конечно, – отвечу я, – и отсюда следует, что не существует единого универсального стандарта красоты, причём его нет даже в рамках одного короткого временного периода. Опросы свидетельствуют, что пышные формы красавиц стандарта «plus size» большинству мужчин сегодня представляются куда более красивыми, чем стройные силуэты стандарта 90-60-90. Какому же стандарту соответствовать, чтобы быть красивой?

Итак, наша нелюбовь к себе коренится в нашей привычке сравнивать себя с другими людьми, которые обычно воплощают для нас существующие сегодня стандарты должного и совершенного. Из нашего несоответствия этим стандартам рождается нелюбовь к себе. Ошо Раджниш говорил об этом: «Вы не можете стать совершенными и потому начинаете испытывать чувство вины, вы теряете самоуважение. А человек, потерявший самоуважение, теряет человеческое достоинство. Чувство вашего достоинства попирается, ваша человеческая природа губится такими красивыми словами, как „совершенство” (книга «Любовь, свобода, одиночество»).

Что же делать? В популярных пособиях по психологии нам часто советуют просто перестать сравнивать себя с другими, потому что каждый из нас – неповторимая индивидуальность, потому что к каждому из нас обращён давний призыв поэта Осипа Мандельштама «Не сравнивай – живущий несравним». Совет этот вполне логичен, вот только, думаю, невыполним, ибо человек просто не может не сравнивать себя с другими людьми, причём именно потому, что ощущает себя индивидуальностью. Почему не может? Это что ещё за парадокс?

Как мы помним, главным инстинктом в человеческой природе является инстинкт самосохранения. Он же лежит и в основе всей человеческой культуры, главная функция которой – адаптивная: культура должна помочь человеку адаптироваться к жизни в нашем мире, чтобы не погибнуть, чтобы оставить потомство, чтобы передать потомству свой культурный опыт. Культура, чтобы помочь человеку адаптироваться к жизни, должна была объяснить ему её таинства и правила: что есть Бог и что есть человек, что есть добро и что есть зло, как обходиться с женой и как воспитывать детей, как вести себя на свадьбе и как – на похоронах. Носителем всего этого знания долгие века была традиция. Она передавала эту жизненно важную мудрость из поколения в поколение. Человек был послушен традиции и благодарно принимал её мудрость, потому что знал: Бог создал всех людей по одному замыслу, природа всех людей едина и неизменна; я – частица рода людского, я такой же, как мой отец, как мой дед, как мой прадед, как другие люди, а потому те правила жизни, по которым жили и живут они, – эти правила будут хороши и для меня.

Авторитет мудрости, передаваемой традицией, поддерживался, во-первых, её сакральностью: самые главные постулаты этой мудрости были записаны в священных книгах человечества, ибо их автором был сам Бог (вспомним, например, десять библейских заповедей). Во-вторых, авторитет этой мудрости поддерживался соборностью, то есть общепринятостью, общеобязательностью этих жизненных правил для всех без исключения.

Конечно, и в давние времена люди нередко нарушали эти правила, поступали против них, но даже в таких случаях они ясно понимали, что поступают неправильно, что грешат против истины и Бога. Украв соседскую курицу, человек знал, что нарушил восьмую заповедь Божью, гласящую «не укради», или знал хотя бы только то, что так делать нельзя. Даже нарушая правила, он не сомневался в их истинности. Позволю себе ещё раз привести высказывание известного культуролога Александра Михайлова о целой эре в истории европейской культуры, эре, длившейся от ранней греческой античности до конца ХVIII века: в эту эпоху «истиной можно играть и над истиной можно смеяться, можно из каких бы то ни было соображений переворачивать истину, но опровергать и отрицать истину, собственно говоря, нельзя, потому что тут, в рамках такого типа культуры, в конечном счёте всегда совершенно твёрдо известно, что есть истина и что есть истина» (статья «Античность как идеал и культурная реальность ХVIII – ХIХ веков», 1988). Раз так, то истину не нужно искать – она известна, ей нужно только следовать. Люди верили в это не одну тысячу лет, но пришло время, когда они стали сомневаться в этом.

Приблизительно на рубеже ХVIII – ХIХ веков обыкновенный европейский человек начинает осознавать себя индивидуальностью. Ростки этого самосознания пробивались в нём долго, по крайней мере, с ХII века, и пробивались медленно и трудно. Известный культуролог Леонид Баткин проследил этот процесс в ряде своих работ и прежде всего – в книгах «Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности» (1989) и «Европейский человек наедине с собой» (2000). В первой из них он писал: «Нельзя переоценить всей всемирно-исторической радикальности переворота, приведшего, в частности, на пробеге XV–XVIII вв. к идее автономной человеческой индивидуальности. Это вовсе не „ещё одно” понимание места человека в мире (вслед за христианским, вслед за античным и т. п.). Принцип традиционализма (как бы конкретно он ни оформлялся) сменился, когда европейские небеса опустели, принципом личности…Принятие принципа, согласно которому отдельно стоящий человек значит бесконечно много просто в качестве такового, а не потому, что он есть частица чего-то огромного, не в силу почётного представительства, причастности и пр., переворачивало мир, просуществовавший тысячелетия. И всё, включая и нравственность, предстояло обретать заново. Это тектонический сдвиг мировой истории и культуры…» В чём суть этого грандиозного изменения?

Становясь индивидуальностью, человек перестаёт понимать себя таким, как все, универсальным «человеком вообще», каким веками осознавал себя до этого; он теперь ощущает себя этим человеком, именно этим и только этим – единственным, неповторимым, несравнимым, не таким, как все другие, жившие раньше и живущие ныне. И это ставит его в трудное положение: пока он ощущал себя таким же, как его отец, дед, прадед, как другие люди, – их жизненные ценности, переданные ему традицией, естественно становились его жизненными ценностями. Но для человека, ставшего индивидуальностью, традиционные ценности и идеалы уже совсем не очевидно истинны и совсем не очевидно приемлемы лично для него. Если я иной, чем они, то почему я должен думать, верить, поступать, любить, жить так же, как они? Теперь, как писал философ Григорий Померанц, «каждая личность – это особый подход к вечным проблемам „истины, добра и красоты” (книга «Выход из транса», 1995). Как только перестал быть универсальным человек, перестали быть универсальными и человеческие ценности.

Теперь все они лишь относительно истинны, а потому теперь принципиально равноценны любые истины – и те, которые традицией утверждаются как истинные, и те, которым традиция отказывает в истинности. Человеку-индивидуальности традиция уже не указ. Сам человек теперь должен решить, что есть добро и что есть зло, сам человек теперь должен найти те жизненные ценности и идеалы, которые он сам сочтёт истинными и приемлемыми лично для себя. И он сам теперь несёт тяжкое бремя ответственности за этот выбор, ибо от того, что он выберет, зависит то, каким будет он сам и как сложится его судьба. «Конечно, новоевропейский человек не „придумывает” начисто свои идеалы и установки, он более или менее заимствует их, находя в культуре и истории; но они даны ему в духовном опыте уже в виде множественных, спорящих, относительных: так что он обязан выбрать те из них, которые он желал бы присвоить, пропустить сквозь себя, породить заново и держаться – только на свою ответственность – как сугубо личного убеждения. „Ты царь: живи один. Дорогою свободной иди, куда влечёт тебя свободный ум…” „Ты сам свой высший суд…” Над личностью не хуже, чем встарь, господствует закон, но закон свободно установленный, избранный ею», – поясняет Леонид Баткин.

Это совсем не просто – самому решать, какие ценности и идеалы истинны, а какие – нет; какие из них соответствуют твоей индивидуальности, а какие – нет; какие из них помогут тебе адаптироваться к жизни в этом сложном мире и установить с ним если не гармоничные, то хотя бы терпимые отношения; в конечном счёте, какие из них помогут тебе добиться процветания, а какие приведут к жизненному банкротству. Эта проблема выбора стоит перед каждым, даже если он и не осознаёт это. Эту проблему мы решаем не один раз и навсегда – мы решаем её заново чуть не каждый день и чуть не в каждой жизненной ситуации, ведь в каждой жизненной ситуации можно поступить так, а можно поступить иначе, и в пользу каждого из решений есть свои резоны, и у каждого из решений могут быть свои сторонники. В каждой важной жизненной ситуации наши идеалы и жизненные ориентиры подвергаются испытанию сомнением.

В этих нелёгких раздумьях и сомнениях мы, естественно, оглядываемся на других людей: а какие ценности и идеалы выбрали для себя они? как сложилась их судьба? удачным ли оказался их выбор? если нет, то почему? а если да, то не стоит ли и мне избрать для себя такие же жизненные установки? может, стоит мне пересмотреть свои взгляды на жизнь – и уже завтра я стану успешным и счастливым? Подобно герою романа Карела Чапека «Обыкновенная жизнь» (1934), человек теперь открывает для себя то, что его жизнь уже не предопределена свыше, что в XX веке она не так уж сильно обусловлена его происхождением, воспитанием, социальным положением, что она может оказаться очень разной в зависимости от его целей, устремлений, идеалов. И ещё одно – не менее важное – открытие: судьба всякого другого человека – не просто его судьба: это один из множества возможных вариантов твоей собственной судьбы. Глубокий и честный анализ своей жизни привёл героя Чапека к выводу: «…только присмотрись – ведь их жизнь тоже одна из неисчислимых вероятностей, заложенных в тебе! Ты тоже мог быть тем, что они: мог быть важной особой, или нищим, или подёнщиком, голым по пояс; мог быть гончаром, или пекарем, или отцом девяти ребятишек, от уха до уха в повидле. Всё это – ты, потому что и в тебе то же разнообразие вероятностей. Можно смотреть на других людей и по ним узнавать, сколько всего скрыто в тебе». И мы, действительно, смотрим на них, смотрим с восхищением или завистью, смотрим с сочувствием или презрением, смотрим и – желаем того или нет – сравниваем себя с ними. Мы просто не можем не делать этого.

Теперь мы поймём, почему часто даваемый нам в популярной психологической литературе совет вообще не сравнивать себя с другими людьми попросту невыполним. Все мы – индивидуальности, и уже только поэтому обречены на вечные поиски истинных жизненных ценностей и на вечные сомнения в их истинности. И поэтому мы просто не можем не оглядываться на других людей, на очень многих других людей, – на тех, кто живёт сейчас, и тех, кто жил гораздо раньше, на соседей и коллег, на друзей и недругов, на тех, о ком нам рассказали историки прошлого, и тех, с кем нас познакомили современные романисты, на героев бессмертных трагедий Шекспира и участников вчерашнего телевизионного шоу. «Личность переплавляет в тигле своей внутренней свободы и единственности всю преднайденную историю и культуру», – писал Леонид Баткин в книге «Европейский человек наедине с собой».

Что же получается? Источник всех наших бед и проблем – наше неумение любить себя. Это неумение порождается осознанием нами наших несовершенств. Ну, а это осознание рождается тогда, когда мы сравниваем себя с другими. Значит, источником всех наших бед и проблем является именно привычка сравнивать себя с другими. Но если, будучи индивидуальностями, мы попросту не можем не сравнивать себя постоянно с другими, то выходит, что мы обречены не любить себя. Получается, что счастливыми мы не можем быть даже теоретически. И всё потому, что мы – индивидуальности. Не слишком радостный вывод.

Впрочем, и это ещё не всё, что мешает нам по-настоящему любить себя и быть счастливыми.

Альберт Эллис, авторитетный американский психолог и когнитивный терапевт, создатель рационально-эмоциональной поведенческой терапии, в 1993 году названный даже первым по влиятельности психотерапевтом мира (Фрейд в этом списке оказался третьим), в ряде своих работ обосновал идею о том, что современный человек живёт под властью трёх иррациональных установок, трёх «ты должен», определяющих его отношения с собой, его отношения с другими и его отношения с миром. Эти три установки держат его в состоянии постоянной тревоги и беспокойства. В статье «Где доказательства? Альберт Эллис: переворот в психотерапии», опубликованной в январском номере журнала «Free Inquiry» за 2008 год, девять его уже вполне маститых учеников назвали эти три фундаментальные необходимости современного человека. О второй и третьей из них мы поговорим позднее, а вот первая, которая определяет отношения человека с самим собой, сформулирована так: «Я должен действовать хорошо и завоёвывать одобрение других, в противном случае я никуда не гожусь».

Вдумаемся: что из этого следует? Моё отношение к себе зависит от того, как ко мне относятся другие. Для того, чтобы завоевать одобрение других, я должен разделять их идеалы и жизненные ценности, я должен руководствоваться их мнениями. Для того, чтобы «действовать хорошо», я должен поступать так, как поступают они. Проще говоря, для того, чтобы заслужить одобрение других, я должен стать таким, как они. Но ведь я от природы не такой, как они, и стать таким, как они, – значит перестать быть самим собой, значит отказаться от себя. Это ли не проявление нелюбви к себе? Но без любви к себе жизнь не станет счастливой, ради чего бы вы ни отказывались от себя, кому бы вы ни подражали. Ошо Раджниш сказал об этом: «Разве можно испытывать счастье, не будучи собой? Мир прекрасен лишь потому, что камень – это камень, дерево – это дерево, река есть река, а океан есть океан. Им не нужно становиться чем-то другим, иначе они все сошли бы с ума. Именно это с человеком и случилось.

С самого детства вас учат не быть собой и делают это очень тонко и хитро. Вам говорят: „Ты должен быть таким, как Кришна или как Будда”. Изображают их так, что внутри вас возникает большое желание быть такими, как они. Вот это ваше желание и есть корень всех бед» (книга «Автобиография духовно неправильного мистика»).

Впрочем, и с подражанием другим не всё просто: захотел – и стал таким, как другие. Если природа создала всех нас разными, то, как бы мы ни старались уподобиться другим, в полной мере это нам всё равно не удастся, и это заставит нас испытывать чувства своей неполноценности и вины за то, что мы не такие, «как все». Эти же чувства заставляет нас переживать и наша собственная совесть по причине прямо противоположного характера. В книге «Здоровое общество» Эрих Фромм пишет, что современный человек «…ощущает в себе дарования и таланты, способность любить, мыслить, смеяться, плакать, удивляться и творить; он чувствует, что жизнь – это дарованный ему единственный шанс и, если он упустил его, он потерял всё. Он живёт в мире, имея такой комфорт и досуг, о котором его предки понятия не имели, но он чувствует, что в погоне за большими удобствами жизнь просачивается у него сквозь пальцы, как песок. Он не может не ощущать вины за пустую трату времени, за упущенные возможности. Таким образом, отчуждённый человек чувствует себя виноватым одновременно за то, что остаётся, и за то, что не остаётся самим собой; за то, что он – осознающее, чувствующее существо, и за то, что он – автомат; за то, что он – личность, и за то, что он – вещь».

Вот и выходит, что главной психологической установкой, которая определяет отношения человека к самому себе, является требование стать таким, как другие. Кому-то это удаётся в большей мере, кому-то – в меньшей, но в любом случае это заставляет человека испытывать чувство своей неполноценности и вины, окончательно лишая его возможности любить себя и быть счастливым.

Ну, вот теперь, как говорится, приехали, это конечная остановка – станция «Оставь надежду». Мрачновато как-то, не правда ли? И особенно мрачно потому, что уж тут-то всё выглядит совершенно логично. Неужели из этого тупика нет выхода?

Глава 22

Что значит «любить себя»

Предыдущую главу мы завершили мрачным, но, увы, логичным выводом, решительно лишавшим нас надежды на гармонию с собой и счастливую жизнь именно потому, что каждый из нас – индивидуальность. Я и сам чуть было не поверил этой безрадостной логике, но вовремя вспомнил о том, что ведь очень многие люди, будучи яркими индивидуальностями, смогли, тем не менее, превратить свою жизнь в бытие, смогли наполнить её глубоким и благородным смыслом, любовью, служением людям, сделав её счастливой, часто вопреки весьма неблагоприятным обстоятельствам. И одним из главных условий их счастливой жизни было то, что им удалось установить гармоничные отношения с собой, научиться по-настоящему уважать и любить себя. Но если это удалось им, значит, это возможно и для нас. Как и почему им это удалось? Что эти люди делали не так, как большинство?

Если называть самое главное, то суть в том, что, сравнивая себя с другими, они тоже ясно осознавали свою несхожесть с ними, но при этом не отказывались от себя, оставались собой, а одобрение других не было для них самоцелью. Карл Маркс предпослал 1-му тому своего выдающегося труда «Капитал» слова, которые некогда избрал для себя девизом Леонардо да Винчи: «Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно». Вдумаемся: «следуй своей дорогой» – значит «будь самим собой», а «пусть люди говорят что угодно» – «не стремись добиться их одобрения». Наверное, все, кто не отказался от себя, кто позволил себе быть собой, воплощали в своей жизни этот девиз, даже если никогда о нём не слышали. Но нельзя не заметить, что это жизненное кредо прямо противоречит сформулированной психологом Альбертом Эллисом установке, которая определяет отношение современного человека к себе: «Я должен действовать хорошо и завоёвывать одобрение других, в противном случае я никуда не гожусь».

– Почему же эти люди вели себя иначе, чем большинство? – спросят меня. – Может, они вообще не сравнивали себя с другими или всегда были уверены в своём превосходстве, или судьба их складывалась так благоприятно, что они легко могли позволить себе не считаться с мнением большинства? – Нет, нет и нет, – отвечу я на эти три вопроса и приведу пример.

Как раз тогда, когда я начал писать эту главу, в поле моего зрения попали книги современного российского философа, культуролога, эссеиста Григория Померанца. Я и раньше слышал о нём, просматривал кое-что из написанного им, но то, что мне тогда попало в руки, меня не заинтересовало. Теперь же, работая над своей книжкой, я прочитал и некоторые другие его работы и увидел в его книгах то, чего не видел раньше. Но особенно интересными оказались для меня не столько даже его книги, сколько он сам. Он прожил долгую жизнь, длившуюся почти 95 лет. В этой жизни хватало драматизма: время его учёбы в московском Институте философии, литературы и истории было временем самых жестоких сталинских репрессий; в октябре 1941-го Григорий Померанц ушёл на фронт добровольцем, воевал до самого конца войны, перенёс несколько тяжёлых ранений, оставшись хромым. Непросто складывалась и его мирная жизнь: в 1945-м Померанц был исключён из партии за «антисоветские выступления», а в 1949-м арестован за антисоветскую деятельность, получив за это 5 лет лагерей. Реабилитированный в 1956 году Григорий Померанц становится участником диссидентского движения, а это – жизнь в ежечасном ожидании ареста и нового тюремного срока. Можно было бы жить иначе, как жило большинство, но он жил именно так, ибо хотел оставаться самим собой.

– Но при такой трудной судьбе был ли он, вообще, счастлив? – спросит меня кто-нибудь из читателей. – С чего вы решили, что это удачный пример счастливого человека? – Резонный, правильный вопрос, – скажу я. – И ответить на него мне будет нетрудно. Во-первых, потому, что Григорий Соломонович в своих работах часто затрагивал тему счастья, и это не просто эпизодические попутные суждения. Он знал, что такое счастье, из чего оно складывается и без чего невозможно. Читая его книги, чувствуешь, что у их автора есть некая целостная концепция счастья, хорошо продуманная и поверенная опытом собственной жизни. Так, кстати, подумалось не только мне. В 2013 году выходит в свет книга Григория Померанца и его жены Зинаиды Миркиной «Работа любви». Предисловие к ней пишет известный педагог, академик Евгений Ямбург и называет его так: «А всё-таки оно есть. Методология счастья. О поэтессе Зинаиде Миркиной и философе Григории Померанце». Следовательно, Померанц владеет даже не методикой, а методологией счастья, то есть высшим знанием о нём, а если так, то его суждениям о счастье можно доверять. Так вот (во-вторых): именно этот человек, хорошо знающий, что такое счастье, считал себя давно и несомненно счастливым. Завершая на пороге своего 85-летия автобиографическую книгу «Записки гадкого утёнка», он напишет: «Что мне делать с этой способностью к долгому, медленно растущему счастью? Не хочется уносить его с собой в могилу. Но как его передать?» А ведь гораздо чаще люди в преклонные годы озабочены вовсе не этим, а тем, что так и не были счастливы в своей жизни, или тем, что это счастье было слишком мимолётно.

Человек постоянного духовного поиска, Григорий Померанц не мог не сравнивать себя с другими. Написанная на склоне лет книга «Записки гадкого утёнка» позволяет увидеть, как внимательно всматривался он в чужие характеры и судьбы, сопоставляя себя с другими. Но сравнивал он себя с другими не для того, чтобы стать таким, как они, а для того, чтобы глубже познать себя и остаться самим собой.

Это желание быть самим собой не было плодом нарциссического самолюбования. Философ, культуролог, он всю свою долгую жизнь читал книги мудрых людей, сравнение с которыми любому из нас даёт мало поводов для зазнайства. И на его долгом жизненном пути ему нередко встречались люди, у которых было чему поучиться. И часто опыт других заставлял его сомневаться в себе, осознавать свои ошибки. Но сравнение с разнообразными другими не только внушает нам скромность – оно и помогает нам понять свою настоящую цену. Гадкий утёнок – это всё-таки будущий прекрасный лебедь, а не глупая курица, не чванная утка, не спесивый индюк, хотя на птичьем дворе нашей жизни и сегодня правила устанавливают именно они, потому что таких больше.

– Ну, конечно, – скажут мне тут, – кого вы приводите нам в пример? Гениальный Леонардо, великий Маркс, выдающийся Померанц… Но мы-то не гении, мы обыкновенные люди, живущие обыкновенной жизнью, куда нам до них?

Во-первых, – отвечу я, – литература, искусство, наука в XX веке доказали, что нет людей обыкновенных и необыкновенных, нет жизней обыкновенных и необыкновенных, – просто есть разные люди, есть разные жизни. Во-вторых, до умения любить себя и сделать свою жизнь счастливой поднялись далеко не только те, кого мы называем выдающимися и известными людьми: среди тех, кому это удалось, куда больше людей, не обладавших какими-либо удивительными способностями, совсем не знаменитых, – тех, кого, как и нас, знали только немногие. Мы ведь уже понимаем, что известность сама по себе не делает нас счастливыми. Это ведомо людям издавна, и это вовсе не утешение, придуманное неудачниками, не сумевшими добиться славы. Снискавший широкую известность своим учением о счастливой жизни древнегреческий философ Эпикур одно из главных её условий сформулировал так: «Живи незаметно». Через три столетия знаменитый древнеримский поэт Гораций написал: «Прожил не худо и тот, кто безвестным родился и умер». Более того, многим отсутствие известности не только не помешало, но, скорее, помогло прожить свою жизнь счастливо. Почему мы должны стать исключением?

– Ну, хорошо, с этим ясно, – скажет мне читатель, – но вот вы предлагаете нам не отказываться от своей индивидуальности, то есть предлагаете жить не так, как живёт большинство, в том числе и самые успешные люди. Но жизненные ценности большинства всем понятны – это ценности потребительского общества. Тут ценно то, что дороже в денежном исчислении, и даже собственную ценность люди измеряют деньгами: фраза «я стою 123 миллиона долларов» понятна всем и никого не удивляет. Если вы предлагаете мне жить не так, как живёт большинство, то не означает ли это, что я должен отказаться от всего, что имею? Не придётся ли мне во имя истинной любви к себе отказаться от моего счёта в банке, от дома и машины, от любимых вещей и привычных удобств – от всего, что есть у большинства преуспевающих людей в цивилизованном обществе?

– Нет, – отвечу я встревоженному читателю, – по-настоящему любить себя и других можно, как имея счёт в банке, особняк и дорогую машину, так и не имея всё это. Мы с вами, упрощённо понимая труднопостижимые эзотерические притчи Евангелия и других священных книг разных религий, часто противопоставляем собственность и духовность. На самом деле ни одно из мировых вероучений, включая христианство, не отрицало богатство и не требовало жить в бедности. Да, юный царевич Гаутама отказался от всей своей собственности и избрал для себя стезю нищего монаха. Но, даже обретя Просветление и став Буддой, он не требовал такого отказа от других, говоря: «Собственность – это не вещи, а мысли. Можно иметь вещи и при этом не быть собственником». Уже в наше время буддиста Ошо Раджниша часто упрекали за то, что он позволяет себе ездить в дорогом автомобиле. Однажды он заметил в связи с этим: «Люди печалятся. Люди завидуют. Они думают, что „роллс-ройсы” и духовность несовместимы. Я же не вижу никакого противоречия. Сидя за рулём „роллс-ройса”, я всегда медитирую… Честно говоря, в телеге медитировать почти невозможно. Так что „роллс-ройс” – это именно то, что нужно для духовного роста» (книга «Автобиография неправильного мистика»). Итак, для того, чтобы установить гармоничные отношения с собой, другими людьми и миром, чтобы сделать свою жизнь осмысленной, радостной и счастливой, вовсе не обязательно срочно раздавать всю свою собственность и обзаводиться рубищем и сумой. В этом вопросе жизнь руководствуется обратной логикой: когда вы научитесь по- настоящему любить себя, эта любовь сама подскажет вам, как лучше распоряжаться тем, чем вы владеете.

Как же научиться любить себя? Если то, что мы привыкли считать любовью к себе, – это не настоящая любовь к себе, значит, мы чего-то не понимаем в этой любви. Что нужно понять и что нужно сделать для того, чтобы начать любить себя по-настоящему?

Прежде всего, нужно понять, что, как бы ни складывались сегодня мои обстоятельства, каким бы я ни выглядел в глазах окружающих, как бы сильно я сам ни переживал свои нынешние неудачи, я – счастливец, я – избранник судьбы уже потому, что мне дана жизнь. Вспомним: появление человека на свет – это целый каскад совершенно фантастических вещей, настоящих чудес, которые происходят помимо его воли и воли его родителей. Природа совершила и продолжает ежечасно совершать эти чудеса для того, чтобы я жил. Нам важно ясно осознать это. Если ради тебя Бог (Природа, Мироздание, Существование) совершил и продолжает совершать столько чудес, значит, в тебе есть что-то особенное и ценное. Это хорошо понимает создавшая тебя высшая сила, но это плохо понимаешь ты сам, если отказываешься от этого особенного и стремишься стать таким, как кто-то другой. Тебе следовало бы любить и уважать себя именно как «штучное изделие» Бога, любить и уважать свою неповторимость. С чего начать?

Для начала нужно принять своё тело. «У тебя есть определённое представление о том, каким должно быть тело; когда у человека есть определённое представление о чём-то, он обречён на страдания. У тебя такое тело, каким оно должно быть. Если у тебя есть другое мнение по данному поводу, ты будешь мучиться: отбрось его.

Это тело принадлежит тебе; этим телом тебя наградил Господь Бог. Пользуйся им… наслаждайся им! Если ты будешь любить его, то оно начнёт меняться, ибо, если человек любит своё тело, он заботится о нём, а забота предполагает абсолютно всё. Тогда человек не пичкает его, чем попало, ведь он заботится о нём. Тогда он не мучает его голодом, ибо он проявляет заботу о нём. Тогда он прислушивается к его нуждам, прислушивается к его сигналам: что ему необходимо, когда ему необходимо», – говорил Ошо (книга «О женщинах). Наверное, каждый из нас замечал: женщина может обладать весьма скромными внешними данными, но, если она любит себя, считает себя красивой, она естественно держится так, что вскоре в её красоте перестают сомневаться и окружающие её мужчины. Индивидуальность обладает собственной красотой.

Уважать себя – это принять не только своё тело, но и свой характер, личность, судьбу. Вот только принять их сложнее, чем своё тело. Прежде чем их принять, их нужно познать, понять, ведь свой характер и судьбу не узнаешь, глянув в зеркало. Трудно жить рядом с человеком, которого совсем не знаешь. Даже несколько часов дороги в одном купе с незнакомым попутчиком тяготят. Но ведь и самих себя мы тоже знаем плохо. Не потому ли мы так часто тягостны сами себе? Не потому ли мы так часто боимся остаться наедине с собой? Не потому ли хозяином в наших домах стал телевизор, отвлекающий нас от самих себя? Не потому ли, не зная себя, мы так легко отказываемся быть собой, так часто завидуем и подражаем другим, стараясь добиться их одобрения?

Конечно, если попросить нас ответить на вопрос «кто я?», то мы с готовностью начнём перечислять свои жизненные роли: я мужчина, европеец, украинец, пожилой человек, муж, отец, дед, профессор университета, декан факультета, теоретик литературы и т. д., и т. п. Но всё это и без меня расскажет обо мне моя анкета в отделе кадров. А попробуйте ответить на вопросы «каков я?», «каков я помимо этих ролей?», «чем я отличаюсь от других людей?», «в чём смысл именно моей жизни?» – об этом не расскажет не то что анкета, но и вы сами. Мы внимательно изучаем инструкцию к кофеварке, желая знать всё о том, как она устроена. Но как же редко мы пытаемся понять, как устроены мы сами, как устроена наша жизнь!

А ведь человечеству уже давно известно, что обретение счастья начинается с познания себя. Дело в том, что у всех нас разные характеры, семьи, жизненные обстоятельства, и счастье у каждого из нас своё, и дорога к нему у каждого тоже своя. Не познав себя, не сможешь сделать себя счастливым. Наверное, поэтому на стене главного для всей Древней Греции священного храма Аполлона в Дельфах, куда люди из разных краёв и стран приходили в надежде услышать пророчество вещей Пифии, среди семи главных заветов был завет «Познай самого себя». Авторство этого призыва приписывали разным мудрецам античной Греции, начиная от Фалеса из Милета, жившего на рубеже 7–6 веков до н. э. Через полтора столетия великий Сократ, считая, что человек есть душа, говорил о том, что каждый должен познать свою душу, понять, чего он хочет в жизни, что может сделать его истинно счастливым и какими возможностями для достижения счастья он располагает. О необходимости для человека познать и понять себя будут говорить и философы позднейших эпох.

Как познавать самого себя? И здесь всё давно известно. Каждому ясно, что процесс познания чего-либо предполагает размышление, думание. Отсюда следует, что наши мысли, чувства, поступки, отношения к людям, событиям, явлениям должны чаще становиться предметом нашей рефлексии, нашего осмысления. И не раз в год, когда что-то в жизни стряслось или когда я вынужден срочно принять какое-то важное решение, то есть не только тогда, когда, по известной пословице, грянул гром и мужик с перепугу наконец-то перекрестился. Не просто ахать и охать «ну почему это случилось именно со мной?», «почему именно мне так не везёт?» – думать и пытаться понять, какой знак посылает нам судьба этим событием, от чего остерегает, к чему подталкивает, какие возможности открывает. Ежедневное осмысление бывшего и происходящего ныне постепенно открывает нам логику нашего характера и нашей жизни, что позволяет понять её сокровенный смысл. Григорий Померанц сказал об этом: «Мой военный опыт отличается от опыта двадцати или сорока миллионов только одним: тем, что я продумал каждый поразивший меня случай, а они этого не сделали и не нашли в жизни общую нить. Ту самую, за которую я и сейчас держусь» («Записки гадкого утёнка»).

Что может помочь нам в стремлении осмыслить свою жизнь и найти её «общую нить»? И на этот вопрос ответить нетрудно. Давно придуман, например, дневник как форма регулярного общения с самим собой, как средство постоянного осмысления жизни и себя в ней. Это только поначалу вам может показаться, что в обыденной жизни регулярно писать не о чем; что уж кого-кого, а себя-то вы и так знаете; что дневник – занятие для тех, кому совсем нечего делать. Попробуйте вести его, не бросайте после первого-второго томительного сидения, ежеминутного вопрошания себя «зачем мне это нужно?» и, наконец, вердикта: «да ну его, это не для меня». Вы так давно не разговаривали с собой, если вообще когда-нибудь разговаривали, что теперь и не знаете, о чём говорить и каким языком. С каждым следующим разговором натянутость, неловкость будут уходить, с каждым разом вам будет всё легче и интереснее общаться с уже более знакомым собой, с каждым разом это общение будет открывать вам всё больше в вас самих и в происходящем вокруг. Пройдёт немного времени, и вам трудно будет представить свою жизнь без дневника, вы будете ждать встречи с ним и радоваться ей. Один из персонажей известного романа Генрика Сенкевича «Без догмата» (1891) уверял, что, «…когда заведёшь привычку записывать свои мысли и впечатления, это становится любимейшим делом в жизни». И не стоит считать, что так мог думать лишь человек ХIХ века: сегодняшняя необычайная популярность интернет-блогерства показывает, что это мнение разделяют и наши современники.

Конечно, дневник дневнику – рознь, и далеко не для каждого, кто ведёт дневник, он является средством самопознания. Известный современный российский писатель, глубокий знаток японской культуры Борис Акунин (Григорий Чхартишвили) в своём романе «Чёрный город» (2012) писал: «Дневник ведут многие, как на Западе, так и на Востоке. Юные гимназистки записывают в заветную тетрадку свои сердечные переживания, прыщелобые студенты предаются ницшеанским грёзам, семейные матроны ведут хронику детских болезней и салонных сплетен, писатели причёсывают свои мысли ради посмертной публикации в предпоследнем томе полного собрания сочинений (в последнем, как известно, бывают „Письма”). Но человек, который во всяком занятии стремится отыскать способ подняться на более высокую ступеньку бытия, хорошо понимает: настоящий смысл ежедневных письменных излияний в том, чтобы развивать ясность ума и духа. Когда к дневнику (по-японски «никки») относятся подобным образом, это не просто бумагомарание, а Путь, и очень непростой». И прежде всего это путь познания себя, ведь дневник – это «…беседа с собой, с тем истинным, божественным собой, которое живёт в каждом человеке», как считал герой романа Льва Толстого «Воскресение» (1899) Дмитрий Нехлюдов.

Сам Лев Толстой, наверное, порядком уставал от писания романов и повестей, рассказов и драм, публицистики и, наконец, писем своим многочисленным корреспондентам, но, тем не менее, почти каждый день на протяжении многих лет он вёл ещё и дневниковые записи. Наверное, великий писатель-психолог достаточно хорошо разбирался в людских отношениях, в проблемах человеческой жизни вообще и жизни своего семейства в частности; наверное, в зрелом возрасте он уже достаточно хорошо знал себя, и всё же не мог обойтись без дневника, в котором анализировал эти отношения и проблемы, свои душевные радости и горести. А вот мы в большинстве своём легко обходимся без дневника. Вряд ли потому, что мы мудрее Льва Толстого.

На какие вопросы должен помочь ответить нам дневник, чтобы мы могли по-настоящему глубоко понять себя? Слава Богу, и над этим нам не нужно самим ломать голову, так как эти вопросы сформулировал Эрих Фромм, работая над книгой «Иметь или быть» (1976), и хотя в окончательный вариант текста этой книги он их не включил, его секретарь и душеприказчик, немецкий психолог Райнер Функ уже после смерти Фромма опубликовал исключённые из неё фрагменты отдельной книгой «Искусство быть» (1993). В одном из таких фрагментов читаем: «Спросите себя: от кого я завишу? Каковы мои главные страхи? Кем я должен был быть при рождении? Каковы были мои цели и как они изменились? Какие были развилки на моём пути, где я выбрал неверное направление и пошёл не той дорогой? Какие усилия я предпринимал, чтобы исправить ошибки и вернуться на правильный путь? Кто я теперь и кем бы я был, если бы всегда принимал правильные решения и избегал серьёзных ошибок? Кем я хотел быть раньше, теперь и в будущем? Каково моё представление о самом себе? Какое впечатление я хочу производить на других людей? В чём несоответствие между этими двумя представлениями как самими по себе, так и в том, что я чувствую в моём истинном „я”? Кем я стану, если продолжу жить так, как живу сейчас? На какие условия, способствующие моему развитию, я рассчитываю? Какие альтернативы для дальнейшего развития сейчас открыты для меня? Что я должен делать, чтобы реализовать возможности, которые выбрал?»

Это вопросы жизненной стратегии, они непросты, для ответа на них нужно проанализировать значительную часть своей жизни, если не всю её целиком, для чего может потребоваться немало времени. Как это делать? Ответ можно найти в некоторых книгах по саморазвитию. Так, например, доступно и интересно рассказывает об этом ведущий российский мотивационный тренер Радислав Гандапас в своих книгах «Полная Ж.: жизнь как бизнес-проект» и «Check-up твоей жизни: полноценная жизнь как бизнес-проект».

Но жизнь состоит из будней, из обыденности, текучки, из каждодневных проблем, которые относятся к сфере жизненной тактики. Они гораздо проще, чем вопросы жизненной стратегии, однако тоже требуют осмысления. Ты не сможешь осмыслить всю свою жизнь, если не научишься осмысливать каждый свой день, пусть даже не в дневнике, не в письменной форме. Современный буддийский лама Кармапа XVII Тринле Тхае Дордже в цикле лекций «Практика Бодхисаттвы» советовал: «Каждый вечер перед сном следует проанализировать, что мы сделали за этот день с момента пробуждения. Сначала мы проверяем, какими были наши мотивы и намерения. Потом спрашиваем себя: что положительного и отрицательного мы сказали? Наконец, мы проверяем, какими были наши физические действия – полезными или вредными».

Такой самоотчёт, как и дневник, – форма непосредственного анализа мною событий моей жизни, моих поступков, мыслей, переживаний. Эти формы способны открыть мне очень многое в себе и своей жизни, но только в результате моих настойчивых усилий: в конце концов, не дневник, а я сам делаю все эти открытия. Именно необходимость регулярно прилагать для этого даже совсем небольшие усилия отвращает многих из нас от попыток самоанализа. Как и современники Пушкина, согласно его оценке, мы тоже «ленивы и нелюбопытны». Но – радуйтесь! – даже и для таких людей есть весьма эффективное средство самопознания, к тому же не требующее сколь-нибудь заметных усилий. Это средство – искусство и прежде всего – художественная литература.

Открывая «Войну и мир» Льва Толстого или «Мадам Бовари» Гюстава Флобера, мы переносимся в виртуальную реальность – в образный мир, существующий во всём многообразии конкретных, зримых национально-культурных, исторических и социально-бытовых обстоятельств и реалий. Читая роман Толстого, мы узнаём о том, как жили русские дворяне в начале XIX века, как они росли и воспитывались, как влюблялись и обзаводились семьями, как относились к Богу и простому народу, как танцевали на балах и гибли на поле боя. Многие, не прочитай они «Войну и мир», так и не узнали бы всего этого. Такое приобщение к опыту жизни совсем других людей, живших, может быть, в совсем другой стране и в совсем другое время, не просто расширяет мой кругозор – оно помогает мне отчётливее увидеть и яснее осознать характер жизни моих современников и соотечественников. Герой автобиографической повести Максима Горького «В людях» (1916) писал о своём духовном становлении: «Но чем больше я читал, тем более трудно было жить так пусто и ненужно, как, мне казалось, живут люди». Однако литература позволяет нам познавать не только мир во всём разнообразии его географического и культурного пространства и исторического времени.

Читая роман, мы сливаемся с каждым из его героев, оказываемся на его месте. Читая роман, мы не просто узнаём о событиях жизни Пьера Безухова или Эммы Бовари – мы переживаем, проживаем каждое из них, как если бы это было событие нашей жизни. Вместе с героем мы в волнении и тревоге решаем, совершать ли нам этот поступок или нет; вместе с героем мы совершаем его, испытывая самые разные чувства; вместе с героем мы радуемся успеху или оплакиваем неудачу предпринятого действия. Слившись с героем, мы видим его изнутри – видим, какими духовными ценностями он живёт, к чему стремится, на что надеется, как относится к себе, к людям, к миру. Читая роман, мы (сознавая это или нет) постоянно сравниваем себя с героем, задаёмся вопросами «а как бы я поступил на его месте?», «насколько мне близки его жизненные ценности?», «как мне относиться к нему?», и это помогает нам познать и понять себя и свою жизнь. Привыкнув размышлять над судьбами героев романа, мы всё чаще выходим из состояния бездумного существования и начинаем более осознанно относиться к себе и своей жизни. Известная французская писательница Франсуаза Саган сказала об этом: «Надо прожить чью-то жизнь – то есть надо читать, чтобы обрести способность воспринимать собственную жизнь всеми пятью чувствами».

Всё это вовсе не фантазии заядлых любителей беллетристики: способность литературного произведения служить читателю эффективным средством самопознания осмыслена уже достаточно давно даже на теоретическом уровне. Ленинградский профессор Моисей Каган, автор наиболее глубокого в советское (да и постсоветское) время университетского курса эстетики (1-е издание – 1963–1966, 2-е – 1971), афористично сказал об этом: «Раскрывая вашему взору интимнейшие процессы, протекающие в сознании Пьера Безухова или Эммы Бовари, искусство даёт возможность познать ваши собственные душевные движения, понять в себе то, что без помощи этой художественной „рентгеноскопии” вы никогда бы не заметили и не осмыслили. Искусство – это магическое зеркало, в котором каждый видит не только выдуманного другого, но в другом встречает реальнейшего самого себя и узнаёт о себе много в высшей степени глубокого и важного». Понимая это, можешь понять, что имел в виду герой известного романа Жана-Поля Сартра «Тошнота» (1938) Антуан Рокантен, когда записывал в своём дневнике: «Всё, что я знаю о своей жизни, мне кажется, я вычитал из книг».

Конечно, далеко не каждое литературное произведение способно помочь нам в познании себя. Так, например, сугубо развлекательная литература вряд ли вам в этом поможет. За этим лучше обращаться к литературе, которую называют «классикой». Можно обращаться и к другим видам искусства, прежде всего – театру и кино. Они, как и литература, тоже основываются на создании виртуальной образной реальности. И способ их восприятия таков же – переживание. Наконец, и здесь стоит обращаться к классике, если вы хотите не просто по возможности безболезненно убить время.

Кстати о времени. Для общения с искусством и самим собой прежде нужно время, на нехватку которого все мы любим жаловаться. На самом деле найти его для этого не так уж и трудно. У каждого из нас тут немало ресурсов: стоит немного ограничить время, которое вы отдаёте чтению газет, смотрению телевизора, сидению в интернете, и хотя бы полчаса вы легко выкроите. А один день в неделю можно вообще отказаться от всего этого, превратив его в некое подобие иудейской Субботы. Как много изменилось бы в нашей жизни, если бы мы один день в неделю уделяли размышлениям о себе, о своих отношениях с близкими и неблизкими людьми, с миром, с Богом, размышлениям о том, как жить, чтобы оставаться собой, как сделать свою жизнь более наполненной смыслом и счастливой! Об этом хорошо сказал Эрих Фромм в книге «Иметь или быть»: «В Субботу человек живёт так, как будто у него ничего нет, он не преследует никаких целей, за исключением одной – быть, то есть выражать свои изначальные потенции в молитвах, в учёных занятиях, в еде, питье, пении, любви.

Суббота – день радости, потому что в этот день человек остаётся целиком и полностью самим собой. Вот почему Талмуд называет Субботу предвосхищением мессианских времён, а мессианские времена – нескончаемой Субботой, днём, когда собственность и деньги, скорбь и печаль – всё табу; днём, когда побеждают время и царит чистое бытие. Исторический предшественник Субботы – вавилонский Шапату – был днём печали и страха. Современное воскресенье – день веселья, потребления, бегства от самого себя. Можно задаться вопросом, а не пора ли восстановить Субботу как день всеобщей гармонии и мира, день, который предвосхитит будущее человечества», – предлагает Эрих Фромм.

Мы уже говорили о том, что для большинства людей жизнь – это не жизнь в полном смысле этого слова и тем более – не бытие, это существование, тление. О таком человеке писал в своей книге «Жизнь как метафора бытия» Валерий Губин: «Жив он лишь в редкие минуты, когда удаётся „прийти в себя”, очнуться от обморока повседневной озабоченности, услышать шум дождя и воркование голубей за окном, увидеть, как срывается с ветки каштан, и в этом падении каштана вдруг почувствовать хрупкость и трагическую неисчерпаемость своего собственного бытия». Субботу или не субботу, но выделите один день в неделю для того, чтобы попытаться жить по-настоящему, поднявшись над животным существованием. Найдите время для разговоров с собой. Очень скоро вы не сможете без них обходиться, вы увидите, как много они дают вам. Теккерей некогда мудро заметил: «Посейте поступок – пожнёте привычку, посейте привычку – пожнёте характер, посейте характер – и вы пожнёте судьбу». Это касается и размышлений о себе. Сначала вам открывается более глубокий смысл отдельных ваших поступков, потом за поступками вы начинаете видеть свой характер, своё внутреннее «я», наконец, вам станет открываться ваша судьба. Понимание своей судьбы – это высший уровень понимания нами себя и своей жизни, это то, без чего невозможна гармония в наших отношениях с Богом и миром, это то, без чего невозможна настоящая любовь к себе.

Но что это такое – судьба?

Глава 23

Что такое «судьба»

Так что же это такое – судьба?

Толковый словарь определяет судьбу как «стечение обстоятельств, не зависящих от воли человека, ход жизненных событий». Редкий случай на удивление неудачного определения, ведь судьба здесь – это просто наша жизнь: стихийная, хаотичная, полная случайностей. Между тем слово «судьба» явно родственно словам «судить», «рассуждать». Когда мы говорим о ком-то «видно, такова была его судьба», мы подразумеваем не просто «такова была его жизнь», а нечто иное: «таков был некий изначальный замысел его жизни, её цель, её логика». Размышление о жизни – это и есть попытка постичь её замысел, цель, логику. Судьба и есть этот замысел, это «принципиальная схема» жизни, её логическая концепция, очищенная нашим размышлением от всякой стихийности, случайности, хаотичности.

Именно с судьбами людей, а не просто с их жизнями, мы встречаемся в искусстве. Мы вряд ли станем читать толстый роман или убивать вечер в театре для того, чтобы увидеть ещё одну стихийную, случайную и хаотичную жизнь, такую же, как та, что окружает нас. Хватит с нас и одной. От искусства мы ждём осмысления жизни, обобщений, позволяющих понять её сущность. Когда в судьбе литературного или театрального героя эта сущность проявляется ярко, – тогда он интересен всем и всегда, он интересен каждому новому поколению читателей и зрителей, тогда он бессмертен, как бессмертны Одиссей и Гамлет, Дон Кихот и Фауст, как бессмертны бунинский Арсеньев или безымянный герой чапековской «Обыкновенной жизни». Создавая своего героя, автор продумывает логику его характера и судьбы, чтобы потом проявить её в каждом событии его жизни, в каждом его поступке, жесте, слове. Выдающийся литературовед Михаил Бахтин в незавершённой работе, создававшейся в 20-е годы прошлого века и изданной через полстолетия, уже после его смерти, под заглавием «Автор и герой в эстетической деятельности», дал точное и ёмкое определение понятию «судьба» как одной из ключевых категорий литературной эстетики: «Судьба – это всесторонняя определённость бытия личности, с необходимостью предопределяющая все события её жизни; жизнь, таким образом, является лишь осуществлением (и исполнением) того, что с самого начала заложено в определённости бытия личности». В каждом событии жизни героя осуществляется, раскрывается авторский замысел её. Так это происходит в искусстве.

Но искусство – это отражение реальной жизни. Даже если художественный мир литературного произведения, спектакля или фильма совсем не похож на мир, окружающий нас, он всё равно является моделью этого мира. Всякая модель нужна для того, чтобы лучше понять, легче представить себе то, как устроен оригинал. Вот почему, изучая науку о Земле, нам не обойтись без глобуса. Модель воспроизводит главные особенности оригинала, и потому, говоря о модели, мы подразумеваем сам оригинал, хотя увидеть его нам дано не всегда. Человек только 60 лет назад поднялся в космос и смог своими глазами увидеть, что Земля круглая, но уже несколько веков это было для него очевидностью благодаря глобусу.

Как известно, искусство – модель действительности. Будучи моделью, произведение искусства воспроизводит самые главные, на взгляд автора, особенности жизни. Поэтому в самом главном мир искусства и мир жизни будут сходиться. И если в мире искусства у каждого героя есть своя судьба как некий изначальный замысел его бытия, то почему бы тому же самому не быть в реальном мире? Мы уже знаем, что появляемся на свет вовсе не в результате наших собственных усилий и даже не в результате стараний наших родителей, которые при всей любви к нам не могли бы совершить и сотой доли тех фантастических чудес, которыми сопровождается наша жизнь как до, так и после рождения. Раз так, то мы – тоже создания некоего Автора, как бы он ни назывался – Богом, Природой, Мирозданием, Существованием. И если Бог (Природа, Мироздание, Существование) совершил все эти удивительные чудеса для того, чтобы мы жили, то неужели только для того, чтобы мы пили, ели, спали, размножались и умирали, как самые простые бактерии? Для этого нам вовсе не нужны душа и дух, которыми Он наделил именно нас. Разве не логично предположить, что, когда Он создавал каждого из нас как индивидуальность, как «штучное изделие», у Него был некий особый замысел каждой отдельной жизни – замысел, который каждый из нас должен осуществить?

Вот и выходит, что все мы очень схожи с литературными героями. К этой схожести можно было бы отнестись просто как к занятной старинной метафоре вроде «весь мир – театр, и люди в нём – актёры». Но вот в автобиографической книге философа Григория Померанца читаем: «Я чувствую в своей жизни замысел режиссёра, который мне надо разгадать и выполнить». Читаешь такие признания – и старинная метафора разом утрачивает свою, казалось бы, очевидную надуманность и превращается в простую и весьма убедительную аналогию.

Григорий Померанц открыл для себя то, что человечеству было известно уже давно. «Вашим призванием будет открыть своё призвание, а затем – всем своим сердцем стремиться к нему. Если вы не открыли для себя своё призвание, ваша жизнь бессмысленна и никчёмна», – говорил своим ученикам Будда. Веком позже Сократ скажет об этом: «Непознанная жизнь не стоит того, чтобы быть прожитой». Идея о том, что у каждого человека есть своё призвание, будет близка и людям нашего времени. Эрнест Xемингуэй напишет: «Каждый человек рождается для какого-то дела. Каждый, кто ходит по земле, имеет свои обязанности в жизни». Словно отвечая ему, Борис Акунин в романе «Пелагия и красный петух» (2003) заметит: «Главные беды людского рода оттого, что из тысячи человек девятьсот девяносто девять доживают до смерти, так себя и не поняв, прозанимавшись всю жизнь не своим делом». И это вовсе не фантазии беллетристов. Выдающийся психолог Виктор Франкл был убеждён в том, что «каждый человек имеет своё специфическое призвание, или миссию жизни… В этом он не может быть заменён, и его жизнь не может повториться. Таким образом, задача каждого человека уникальна, как и его конкретные возможности для её реализации». Понимание этой задачи – одно из важнейших условий человеческого счастья, ведь «счастье, – писали известные украинские фантасты Марина и Сергей Дяченко в романе «Vita nostra» (2008), – то, что чувствует любой человек, совпавший со своим предназначением». Вот почему, как сказал Григорий Померанц, «каждый человек должен стать самим собой и пройти свой жизненный путь по своей продуманной воле».

Поняв своё предназначение и начав жить в соответствии с этим пониманием, вы уже не будете пытаться стать таким, как кто-то другой, жить чужой жизнью, вступая в противоречие с собственным характером и судьбой. Современные русские писатели- фантасты и учёные-китаеведы Вячеслав Рыбаков и Игорь Алимов, выступающие под псевдонимом Хольм ван Зайчик, в своём романе «Дело Судьи Ди» (2017) доходчиво объяснили суть ситуации в стиле старой китайской аналогии: «Карп должен жить в пруду, ибо именно там карп на своём месте, гармонично сливается с придонной тиной, и нечего ему, карпу, делать в быстрых водах горной речки. Возомнивший себя форелью карп не имеет шансов исполнить своё природное предназначение. Надобно делать то, что умеешь, и быть на своём месте, в этом и состоит естественность, порождающая гармонию». В Древнем Риме это понимали так же хорошо, как в Древнем Китае и в Древней Греции. Вспомним, например, мудрый совет Публия Овидия Назона: «Каждый в пределах своей пусть остаётся судьбы». Следуя этому совету, мы избавим себя от многих неприятностей и горестей, ибо, как заметил тогда же Луций Анней Сенека, «желающего идти судьба ведёт, не желающего – тащит».

В то же время судьба – это не одна-единственная узенькая тропинка нашей жизни, по которой мы должны пройти, не отклоняясь ни на шаг. Судьба – это широкая дорога, предоставляющая нам достаточные возможности для манёвра и движения в желаемом темпе. Мудрец Мишель Монтень сказал об этом: «Судьба поставляет нам только сырой материал, и нам самим предоставляется придать ему форму». Конечно, карпу не стоит пытаться быть форелью, но ведь и семейство карповых очень разнообразно, оно включает множество видов. А ведь у людей даже каждая особь – это индивидуальность со своей неповторимой судьбой.

Своё предназначение имеет жизнь не только выдающихся и известных людей. Жизнь даже самого обыкновенного и неприметного человека – это особая миссия уже по факту своего существования: если эта жизнь создана – она создана для чего-то, она имеет смысл. Современный французский писатель, философ Бернар Вербер в своей «Энциклопедии знания относительного и абсолютного» (1993) писал: «Ваша эфемерная жизнь имеет смысл. Она ведёт вас не в тупик. Имеет смысл всё. Действуйте. Сделайте что-нибудь, сделайте какое-нибудь небольшое дело в вашей жизни перед тем, как умереть. Вы родились для чего-то. Поймите, для чего вы родились. Какова ваша, пусть крошечная, миссия? Вы родились не случайно».

К пониманию миссии своей жизни мы приходим через познание и понимание самих себя, своего характера и личности, ведь в них заложены способности и ресурсы для исполнения этой миссии. Обратите внимание: согласно толковому словарю, слово «призвание» имеет два значения: во-первых, это склонность к тому или иному делу, профессии (например, призвание к воспитанию детей) и, во-вторых, само это жизненное дело, назначение (воспитание детей стало её призванием). Это вполне логично: наличие склонностей, способностей, талантов – необходимое условие для выполнения своего назначения. Часто говорят, что Бог даёт нам только те испытания, которые мы способны выдержать. То же и с нашим призванием: мы наделены всеми необходимыми способностями для его исполнения, нужно лишь понять, в чём это призвание, а для этого нужно проанализировать свои склонности, возможности, предпочтения, свои человеческие ресурсы. Карп должен осознать свою «карповость», а форель – свою «форельность». Осознав, каков ты, – сможешь понять и то, каково твоё предназначение. Это наш долг перед собой, это наш долг перед Автором, создавшим нас. В том же романе «Пелагия и красный петух» Борис Акунин пишет об этом: «Главный долг каждого человека перед Богом – найти себя, собственный путь, прожить свою, а не чужую судьбу. Богу ничего иного от нас не нужно – только чтоб всяк свою дорогу отыскал и прошёл её до конца».

В таком понимании судьба – это вовсе не фатум или рок, абсолютно неизбежные и потому освобождающие нас от всякой ответственности за свои поступки. Иван Тургенев писал об этом: «…Люди без твёрдости в характере любят сочинять себе „судьбу”; это избавляет их от необходимости иметь собственную волю – и от ответственности перед самими собою». Конечно, если всё жёстко предопределено свыше, если от самого меня ничего не зависит, то какой с меня спрос? Я – просто марионетка, которую дёргает за ниточки Провидение. Но в том-то и дело, что судьба – это не рок, а призвание, призыв, который большинством из нас остаётся неуслышанным или непонятым. Дело в том, что сами мы – не марионетки, а актёры, но в большинстве своём – плохие актёры, которые так и не поняли свою роль, потому что просто не дали себе труда задуматься над тем, какова она. Слава Богу, не все таковы: есть те, кто думал, кто пытался понять замысел Режиссёра, есть те, кто, творчески подойдя к делу, превратили своё обыденное существование в яркое бытие и тем самым развили и обогатили этот замысел, проявив и в себе режиссёрские способности. Увы, таких людей не так много, но они есть, и их пример позволяет нам понять, что судьба наша не предопределена, она в наших руках: от меня самого зависит, буду ли я бездумной марионеткой или великим актёром, будет ли моя жизнь бездарным подражанием чужой игре или творчеством, способным сделать эту жизнь осмысленной и счастливой. Это значит, что каждый из нас сам несёт ответственность за свою судьбу.

Сейчас кто-нибудь из читателей скажет мне: «Ну, слова об ответственности за свою судьбу – это, извините, просто слова, чистая риторика. Ответственность предполагает возможность наказания и поощрения, которой в данном случае просто нет. Понял я смысл своей жизни, её миссию, её предназначение или не понял – я всё равно буду жить, как жил, и ни теплее, ни холоднее мне от этого не станет, не правда ли?» – Не правда, – отвечу я, – и для такого ответа у меня есть серьёзные основания. Во-первых, за то, как именно вы распорядились своей жизнью, лично вам придётся ответить после смерти; а во-вторых, от того, поняли ли вы предназначение, смысл, миссию своей жизни, во многом зависит и то, как именно сложится здесь эта ваша земная жизнь. Что я имею в виду?

Мы уже говорили о том, что непонимание смысла своей жизни – причина многих психических расстройств. Выдающийся психолог и психоаналитик Карл-Густав Юнг писал об этом: «Отсутствие смысла в жизни играет критическую роль в этиологии невроза. В конечном счёте невроз следует понимать как страдание души, не находящей своего смысла. Около трети моих случаев – это страдание не от какого-то клинически определимого невроза, а от бессмысленности и бесцельности собственной жизни». Не видя смысла в своём существовании, человек утрачивает волю к жизни. «Я видел, как много людей умирает потому, что жизнь для них больше не стоила того, чтобы жить. Из этого я делаю вывод, что вопрос о смысле жизни – самый насущный», – заметил Альбер Камю. О том же пишет известный американский философ, писатель, публицист Ричард Бах в своей книге «Карманный Справочник Мессии» (2004): «Существует тест для определения того, закончена ваша миссия на земле или нет. Если вы ещё живы, значит, не закончена».

И это тоже известно людям уже достаточно давно. Фельдмаршал Михаил Кутузов, освободивший Россию от Наполеона в войне 1812 года, начинал свою карьеру ещё в царствование Екатерины II, участвуя в двух русско-турецких войнах. В каждой из них ему довелось перенести тяжелейшее ранение в голову – в 1774 и 1788 годах. Хирург, оперировавший его после второго ранения, заметил: «Должно полагать, что судьба назначает Кутузова к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской». Третье ранение в голову Кутузов получит в 1805 году под Аустерлицем в битве против Наполеона, но судьба вновь сохранит ему жизнь.

Впрочем, судьба, как известно, может складываться по-разному. В русской литературе трудно найти более успешного писателя, чем Николай Гоголь. Приехав в Петербург из украинской провинции, он всего через пять лет становится своим в кругу первых русских литераторов. В 23 года он уже широко известен. Ему только 27, а премьеру его комедии считает нужным посетить сам император. Когда вышли «Мёртвые души», ему едва исполнилось 33 года. Он теперь признанный классик, российский Гомер. Все с нетерпением ждут от него продолжения его великого творения, которое виделось автору поэмой в трёх томах. Она должна была открыть русскому человеку путь к нравственному совершенству, а России – путь в светлое будущее.

Но продолжение не получалось, несмотря на все усилия. Изобразить в величественной поэме русскую жизнь, могущую послужить предметом разве что сатирической комедии или беспощадному в своей аналитичности роману, было невозможно. Духовно убогие и уродливые Плюшкины, Ноздрёвы и Коробочки никак не годились на роли возвышенных Гекторов, Ахиллов и Андромах. Промучившись три года, Гоголь летом 1845 года сжигает написанное им продолжение «Мёртвых душ».

Потом было ещё семь лет тяжёлого творческого труда – и окончательное признание своей неудачи. 11 февраля 1852 года Гоголь сжигает написанное за эти годы. Теперь жить ему было не для чего. Гоголь лёг на диван и через десять дней умер, несмотря на все старания всех светил тогдашней русской медицины, которые активно пытались лечить писателя, хотя так и не пришли к согласию в определении диагноза его болезни. Много раз после этого говорилось о том, что Гоголю просто не хотелось больше жить: он понял, что не сможет выполнить свою миссию, а без этого жизнь его утрачивала всякий смысл.

Ещё более показательной в этом отношении кажется мне судьба Карела Чапека. Он не умер в молодости от болезни Бехтерева (заизвесткование дисков позвоночника), хотя врачи дружно предрекали ему это. Он не погиб в железнодорожной катастрофе в путешествии по Испании, когда поезд, в котором он ехал, столкнулся с другим и вагон-ресторан, где в этот момент обедал писатель, превратился в груду дерева, железа и стекла. Чапек оказался одним из трёх чудом уцелевших там людей. А позднее, в июне 1930 года, он в самый последний момент отказался ехать на съезд европейских Пен-клубов в Польшу, хотя ему уже забронировали номер в гостинице и даже отвели место в машине для экскурсии на горнолыжный курорт Закопане. Этим местом воспользовался польский литератор Юлиан Эйсмонд и по дороге в Закопане погиб в автокатастрофе. Потом Чапек до конца жизни попрекал себя гибелью Эйсмонда.

Но вот в сентябре 1938 года в Мюнхене Англия, Франция и Италия отдают Чехословакию на растерзание Гитлеру. Чапек хорошо понимал, что будет дальше: «Начнётся с Судет, а кончится Прагой», – скажет он и не ошибётся. Коллега Чапека по работе в газете и его тесть, Карел Шайнпфлюг, в своих воспоминаниях напишет: «Мюнхен нанёс Чапеку страшный удар. Не только рухнул весь его мир, но на него обрушилась и злоба тех, кто в своём отчаянии стремился найти виновников несчастья и связывал его имя с трагической ситуацией народа, полагая, что если бы он в своих произведениях вместо демократии, человеческой порядочности и веры в достоинство человека пропагандировал нацизм и Гитлера, всё обернулось бы лучше. На него начали нападать газеты, и почти каждый день почтальон приносил кучу грубых анонимных писем, в которых Чапека обвиняли в несчастьях народа». Друг Чапека, литератор Франтишек Лангер, свидетельствовал: «С болью, какую может причинить лишь открытая рана, переживал Чапек эти дни… Рушилось всё, к чему он пришёл в своих исканиях, с чем сросся всей душой. Он словно прощался со всем, с чем связал свою жизнь».

Для него, кого Гитлер считал своим личным врагом, совершенно понятно было и то, что ждёт лично его с приходом нацистов. Доброжелатели уже сообщили ему, что в списках тех, кто должен быть в первую очередь уничтожен после оккупации Чехословакии, он числится третьим.

Зная всё это, он, тем не менее, отказывается от предложения покинуть обречённую Чехословакию, с которым в конце ноября 1938 года из Англии прилетел к нему редактор лондонской «Таймс». «Нет, не хочу, – ответил Чапек. – Разве можно покинуть родину?» – «Иногда это необходимо», – сказал англичанин. – «Для меня в этом необходимости нет, не такая уж я важная персона. И вообще. Ничего я не хочу, и ничего мне не надо. Чего мне хотелось, того нет. Что мне было нужно, у меня отобрали. И Англию я любил. Мистер Чемберлен отобрал её у меня. Вы можете вернуть мне то, что у меня отобрали? Можете вернуть мне мою страну? My country? Почему вас волную я и не волновала судьба моей страны в Мюнхене? Пусть обо мне не беспокоятся. Как-нибудь переживу. Я знаю, что будет плохо. И нам, и вам. Я не хочу этого видеть. Не хочу этого слышать. Давайте поговорим о чём- нибудь другом».

Судьба, не раз сохранявшая жизнь Чапеку, и теперь будет милостива к нему. Она избавит его от издевательств в гестапо, от виселицы или от мучительной смерти в концлагере: через две недели после визита редактора «Таймс», провожая морозным декабрьским вечером навестивших его друзей до калитки своего дома и долго прощаясь с ними, словно зная, что навсегда, Чапек простудится, заболеет воспалением лёгких и через несколько дней умрёт. Бывший с Чапеком в его последнюю ночь врач, профессор Карлова университета Йозеф Харват, напишет потом: «Когда он на другой день умер, у меня осталось впечатление, что ему не хотелось жить в фашизирующемся мире».

Мы, стремясь продлить свою жизнь, стараемся ухаживать за своим телом, заниматься физическими упражнениями и правильно питаться, не зная о том, что не только качество, но и количество нашей жизни во многом зависит ещё и от того, насколько она наполнена нами смыслом. Об этом в своих работах много писал выдающийся психолог и психоаналитик Виктор Франкл. В книге «Воля к смыслу» он заметил: «Сильная смысловая ориентация может также продлевать жизнь или даже спасать её. Первое напоминает мне тот факт, что Гёте работал семь лет над завершением второй части „Фауста”. В конце концов, в январе 1832 года он завершил рукопись и через два месяца умер. Осмелюсь предположить, что в течение последних семи лет своей жизни он биологически жил за пределом своих возможностей. Он задержал свою смерть и оставался жив, пока не закончил свою работу и не реализовал смысл».

В своих книгах Виктор Франкл рассказывает немало случаев того, как смысловая наполненность жизни спасала жизнь узникам концлагерей. В книге «Человек в поисках смысла» он писал: «Не последний из уроков, которые мне удалось вынести из Освенцима и Дахау, состоял в том, что наибольшие шансы выжить даже в такой экстремальной ситуации имели, я бы сказал, те, кто был направлен в будущее, на дело, которое их ждало, на смысл, который они хотели реализовать. Позднее американские психиатры получили этому подтверждение на материале военнопленных, находившихся в японских, северокорейских и северовьетнамских лагерях». Читая о таких случаях, постепенно утверждаешься в мысли о том, что сама судьба нередко оберегает людей, которые в будущем могут выполнить некую духовную миссию. Эта закономерность ярко проявилась и в судьбе самого Франкла. Он рано понял своё предназначение. Уходя в концлагерь, он зашивает в подкладку пальто рукопись своей книги о логотерапии в отчаянной надежде на то, что сможет работать над ней и там: он знал, что эта книга нужна очень многим людям. Книгу, конечно, сохранить не удалось, но Судьба поразительно последовательно помогала Франклу выполнить его миссию, помогала ему выжить, подчас совершая для этого настоящие чудеса.

Однажды в лагере Терезин на вечернем построении Франкл был направлен в эшелон, который каждое утро вёз определённое количество заключённых в газовые камеры. Никто из тех, кого отправляли этим утренним эшелоном, никогда не возвращался. Что ему оставалось после этого? Или броситься на окружавшую лагерь проволоку под высоким напряжением, или попытаться бороться за жизнь до конца. Франкл попрощался с матерью и женой и пошёл в свой барак. Когда он шёл туда, глядя на закат солнца, он осознал, что сделал в своей жизни всё, что мог. Но значит ли это, что он обречён? У жизни своя логика, в ней нет ничего предопределённого, – даже когда надеяться уже, казалось бы, нельзя, вопреки всякой безнадёжности всегда остаётся какая-то надежда. Ничего в этот момент ещё не доказано, – думал Франкл, – потому что пока эшелон не пришёл и не отвёз меня в газовую камеру, жизнь открыта для всего, даже для самого невозможного. Последнее достоинство человека оказывается в том, чтобы ждать, что жизнь откроет тебе сейчас, чтобы быть открытым к этим возможностям, не исключать никакую из них, принимать и допускать любую. Нужно преодолеть ту своеобразную гордыню, будто бы ты заранее знаешь, чем всё кончится. Ведь никто не может гарантировать тебе на сто процентов, что ты погибнешь. А если так, то твоя личная ответственность заключается в том, чтобы быть открытым всем возможностям, которые могут возникнуть. А может, эшелон взорвут, или он пойдёт в другое место, где нет газовых камер. Позднее Франкл определит своё мировоззрение как трагический оптимизм, суть которого можно выразить формулой: дела обстоят плохо, но если мы не будем делать всё, что можно, то они будут ещё хуже, так что многое зависит и от нас. А тогда в Терезине случилось что-то совершенно поразительное и необъяснимое: наутро эшелон смерти не пришёл. Это был единственный случай за всю историю лагеря. Причины его так и остались неизвестными.

Он выживет в Освенциме, откуда его перевезут в Кауферинг III, филиал Дахау. И здесь он несколько раз избежит, казалось бы, совершенно неминуемой смерти. Однажды, когда он уже стоял в списках к отправке в газовую камеру, его номер вычеркнул главный врач концлагеря, которому он понадобился как помощник, и он действительно смог применить и в этом лагере свои врачебные знания, помочь многим людям. Другой раз должны были отправить 100 человек в газовые камеры, и Франкл оказался сотым в этой группе. Но произошло ещё одно чудо: надзиратель – венский гангстер, у которого были счёты с одним из заключённых, – спровоцировал с ним конфликт и втолкнул его в эту группу, вернув обратно сотого, чтобы цифры сошлись.

Последним концлагерем Франкла был другой филиал Дахау, Тюргхайм. Здесь он заболел какой-то инфекционной болезнью, разновидностью лихорадки, и был близок к смерти. Его отправили умирать в тифозный барак. Он уже впадал в сумеречное состояние, и, чтобы сохранить бодрствующим сознание, дух, начал набрасывать на клочках бумаги стенографические знаки – проект переработки своей книги, в издании которой он видел главный смысл своей жизни. Работая, Франкл забывал о болезни, хотя каждый день рядом с ним умирали люди. Через 16 дней он необъяснимым образом справился с лихорадкой. Он вновь – в который уже раз – избежал смерти. Трудно избавиться от впечатления о том, что сама судьба берегла его для жизни, для выполнения его миссии.

Он выживет и с блеском выполнит эту миссию. Он поможет бесчисленному множеству людей обрести смысл своей жизни. Судьба щедро одарит его семейным счастьем, всемирным признанием, удивительной яркостью бытия. И прожить ему будет суждено 92 года. Не знаю, как вам, а мне трудно считать это случайностью.

У каждого из нас своя миссия, хотя, конечно, у большинства она куда скромнее, чем у Карела Чапека или Виктора Франкла. Известный литературовед Дмитрий Лихачёв писал: «Жизнь – это драгоценный дар, он даётся не зря. Человек обязан отблагодарить природу и своей творческой работой продолжить созидательную деятельность. Она может быть продолжена в маленьких областях и в больших областях, в очень престижных и в не очень престижных. Но нужно продолжать накапливать в жизни добро». Именно мерой добра нужно мерить миссию всей нашей жизни и миссию каждого нашего дня. Эта мера поможет нам понять, что самое будничное и неприметное дело – поход с ребёнком в театр, посадка дерева или покупка продуктов заболевшему соседу – может быть куда более важной миссией, чем многолетнее руководство политической партией на виду у всей страны.

Человек уже давно открыл, что Мироздание гармонично. Мир людей – это частица мироздания, и, значит, он тоже должен быть гармоничным. В стремлении к гармонии – смысл его существования и развития. Жизнь каждого из нас имеет смысл и ценность в той мере, в какой мы способствовали гармоничности нашего мира – у себя дома и за его пределами, с близкими и чужими… Познавая себя и своё предназначение, выстраивая свою жизнь в соответствии с особенностями своей природы и своего призвания, я делаю гармоничной свою жизнь, а значит, делаю чуть более гармоничной и жизнь всего Мироздания. Думаю, в этом – высшее проявление подлинной любви человека к себе, к людям, к миру.

Настоящая, свободная от эгоизма и себялюбия, основанная на понимании себя и своего предназначения, уважительная и требовательная любовь к себе – это и гармония с собой, без которой не может быть гармоничных отношений ни с другими людьми, ни с миром в целом.

Глава 24

Дружелюбие как любовь к другим

Настоящая любовь к себе, как заметил в своих «Жизненных наставлениях» Далай-лама XIV, «неотделима от любви к другим». Но любовь к другим может быть очень разной. Любовь мужчины к женщине – это эротическая любовь, и, говоря о любви к другим людям, мы говорим не о ней. Любовь брата к сестре – это родственная любовь, и, говоря о любви к другим людям, мы говорим не о ней. Любовь матери к сыну – это материнская любовь, и, говоря о любви к другим людям, мы тоже говорим не о ней. И вообще, любовь к другим людям, о которой мы сейчас говорим, это не любовь к одному или нескольким отдельным людям – это любовь ко всем. В книге «Искусство любить» Эрих Фромм отмечал: «Если человек любит только какого-то одного человека и безразличен к остальным ближним, его любовь – это не любовь, а симбиотическая зависимость или преувеличенный эгоизм. Но если я действительно люблю какого-то человека, я люблю всех людей, я люблю мир, я люблю жизнь». Каждый, кто хоть раз переживал окрыляющее чувство влюблённости, когда все вокруг кажутся нам милыми и славными людьми, легко согласится с тем, что сказал Эрих Фромм.

С другой стороны, любовь к другому, если это не материнская, не родственная и не эротическая любовь, и любовью-то назвать трудно. Наверное, тут правильнее было бы говорить не о любви, а о дружбе. Дружба – очень древний, очень важный и очень интересный феномен человеческой культуры, которому посвящена обширная научная литература. Известный психолог Игорь Кон в своей книге «Дружба» (1970) писал: «Люди всех времён и народов почитают дружбу как величайшую социальную и нравственную ценность. Вместе с тем люди неизменно считают подлинную дружбу редкой и расцвет её, как правило, относят к прошлому». В подтверждение психолог приводит высказывания людей разных исторических эпох. Так, по словам Сократа, «без дружбы никакое общение между людьми не имеет ценности». По мнению Аристотеля, «дружба – самое необходимое для жизни, так как никто не пожелает себе жизни без друзей, даже если он имел все остальные блага».

Однако с незапамятных времён люди жалуются на упадок дружбы. Уже древнеегипетский автор «Спора разочарованного со своей душой» (XXІІІ—XXІІ века до нашей эры) горько сетует на оскудение человеческого общения:

Кому мне открыться сегодня?

Братья бесчестны,

Друзья охладели.

Нет закадычных друзей,

С незнакомцами душу отводят!

В середине XVIII века французский философ Клод Гельвеций писал, что «во времена рыцарства, когда выбирали себе товарища по оружию, когда два рыцаря делили славу и опасность, когда трусость одного могла стоить жизни и потери чести другому», дружба, несомненно, была более избирательной и прочной. Напротив, при «настоящей форме правления» (имеется в виду французский абсолютизм) «частные лица не связаны никаким общим интересом. И нет больше дружбы; со словом «друг» уже не связывают тех представлений, которые связывали раньше. Мы желаем иметь друга, чтобы, так сказать, жить в нём, чтобы изливать нашу душу в его душу и наслаждаться беседой, которую доверие делает всегда восхитительной». В действительности же главное очарование дружеского общения состоит «в удовольствии говорить о себе».

Расцвет феномена человеческой дружбы нередко связывают с эпохой романтизма, но, увы. Романтики начала XIX века тоже считали истинную дружбу большой редкостью. По словам немецкого поэта Людвига Тика, все люди любят или, по крайней мере, думают, что любят, «но лишь очень немногим дано быть друзьями в подлинном смысле слова». Переживший эпоху романтизма известный литературный критик и теоретик Виссарион Белинский писал, что романтиков «тянет к дружбе не столько потребность симпатии, столь сильной в молодые лета, сколько потребность иметь при себе человека, которому бы они беспрестанно могли говорить о драгоценной своей особе. Выражаясь их высоким слогом, для них друг есть драгоценный сосуд для излияния самых святых и заветных чувств, мыслей, надежд, мечтаний и т. д., тогда как в самом-то деле в их глазах друг есть лохань, куда они выливают помои своего самолюбия». Приблизительно в то же время великий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель заключил: «Дружба основывается на сходстве характеров и интересов в общем совместном деле, а не на удовольствии, которое получаешь от личности другого». Такую дружбу как-то трудно считать проявлением любви.

К концу XX века ситуация лучше не стала. Американский социолог Элвин Тоффлер в книге «Шок будущего» (1970) писал: «С приближением к супериндустриализму отношения людей друг с другом приобретают всё более временный, непостоянный характер. Люди, так же как вещи и места, проходят через нашу жизнь, не задерживаясь, во всё убыстряющемся темпе. Чаще всего мы вступаем с окружающими нас людьми в поверхностные, деловые отношения. Сознательно или нет, мы строим наши отношения с большинством людей на функциональной основе». Как-то уж совсем это непохоже на любовь к другому.

Но если так, то, может, так и должно быть? Может, любовь к другому не так уже и важна для нас? Может, именно такова логика жизни? Однако опыт людей, побывавших за гранью смерти, испытавших околосмертные переживания, свидетельствует, что это совсем не так. Один из первых исследователей этого опыта врач Рэймонд Моуди в книге «Жизнь после жизни. Свет вдали» писал: ««Научился ли ты любви?» – вот вопрос, перед которым оказываются почти все, испытавшие ОСП. По возвращении практически все они говорят, что любовь – самое важное в жизни. А многие добавляют, что именно по этой причине они и находятся здесь, на земле. Большинство считают любовь краеугольным камнем полноты жизни, по сравнению с которым все другие ценности бледнеют.

Как вы, должно быть, догадываетесь, это откровение радикально меняет ценности большинства людей, вернувшихся «оттуда». Если до этого они, возможно, были ханжами, то теперь видят в каждом индивидууме существо, достойное любви. Если до этого материальное богатство было вершиной их устремлений, то теперь в их сердцах царит братская любовь. Вот что сказал один из побывавших «там»: «Знаешь, это переживание накладывает отпечаток на всю твою повседневную жизнь. Поверь, даже хождение по улице предстаёт как совершенно исключительное событие. Я обычно шёл по улице, полностью погружённый в свой маленький мир, а мой ум был заполнен множеством различных мелких проблем. Теперь же я иду по улице и чувствую, что нахожусь среди океана людей. Я хочу узнать поближе каждого человека, которого вижу, и я уверен, что если бы узнал его, то полюбил».

Одна из переживших опыт смерти женщин, о которой пишет доктор Сэм Парниа в книге «Стирая смерть», сказала ему: «В нашем доме я создала царство любви, и мы всей семьёй работаем над собой, стремясь любить друг друга и весь окружающий нас мир. Пусть это будет хоть каким-то скромным отражением того счастья, которое я испытала в этом мире света».

О том, что настоящая любовь к себе непременно предполагает любовь к другим, издавна было известно мудрым людям. Античный мыслитель Луций Анней Сенека говорил: «Если хочешь жить для себя, живи для других». «Любовь означает желание сделать счастливыми других», – считал средневековый философ Фома Аквинский. Об этом же говорили и великие люди нашего времени. «Я не знаю, какой будет ваша судьба, но одно я знаю наверняка: лишь те из вас будут воистину счастливы, кто искал и нашёл способ служить людям», – сказал философ, врач, лауреат Нобелевской премии Альберт Швейцер. В статье «Почему социализм?» (1949) Альберт Эйнштейн писал: «Человек может обрести смысл жизни, как бы коротка и опасна она ни была, только посвятив себя обществу». Эрих Фромм в книге «Искусство любить» объяснял: «Идея, выраженная в библейском „возлюби ближнего, как самого себя”, подразумевает, что уважение к собственной целостности и уникальности, любовь к самому себе и понимание себя не могут быть отделены от уважения, понимания и любви к другому индивиду. Любовь к своему собственному «я» нераздельно связана с любовью к любому другому существу». Словно продолжая эту мысль, Ошо говорил: «Любовь – это не взаимоотношения между двумя людьми. Это состояние сознания. Если вы любите, то ваша любовь распространяется на всё – не только на людей, но и на вещи. Вы излучаете любовь даже на предметы. Даже когда вы один, вы всё равно любите. Это как дыхание. Если я поклянусь дышать лишь тогда, когда рядом ты, то скоро мне придёт конец. Дыхание не принадлежит к разряду взаимоотношений, оно не привязано ни к каким взаимоотношениям. А для эфирного тела любовь – как дыхание. Она и есть его дыхание» (книга «О чакрах»).

Эту душевную расположенность к другим людям, ко всему окружающему трудно назвать любовью, как трудно назвать и дружбой в привычном для нас значении этих слов. Это нечто близкое к ним, но иное. И нам не придётся долго искать подходящее слово для этого чувства-отношения, потому что оно уже найдено. В беседах Ошо, записанных в книге «Игра жизни», читаем: «Дружба не должна быть адресована кому-то конкретно; идея о том, что вы должны быть друзьями с определённым человеком, тоже является заблуждением. Просто будьте дружелюбны. Вместо дружбы развивайте дружелюбие. Пусть оно станет качеством вашего бытия, вашей атмосферой, и тогда вы будете дружелюбны со всеми, с кем вступаете в контакт». Итак, слово найдено, и это слово – «дружелюбие». Далай-лама XIV в своих книгах и интервью не раз говорит о том, что в каждом человеке он стремится видеть своего старого друга.

Так из настоящей любви к себе, которая не есть себялюбие и эгоизм, которая основана на знании себя и своего предназначения, на понимании единства природы всех людей, на переживании своей близости ко всякому другому, на осознании себя органичной частицей человечества, рождается дружелюбие как любовь к другим людям. Основанное на подлинной любви к себе, дружелюбие лишено эгоистических издержек традиционной дружбы и совершенно не нуждается в отмеченных Гегелем непременном сходстве характеров и тем более – в общности интересов в совместном деле. В то же время дружелюбие, основанное на подлинной любви к себе, не является кратковременным и поверхностным, как основанная на общности деловых интересов современная дружба в оценке Тоффлера.

Дружелюбие не искусственно, не лицемерно и потому не натужно. Оно естественно порождается нашей любовью к самим себе. Позволю себе ещё раз привести цитату из книги Ошо «Страсть к невозможному», которая очень уж точно характеризует суть дела: «Я говорю вам: сначала и прежде всего остального полюбите себя. И если вы сможете полюбить себя, другие начнут естественным образом получать вашу любовь, без всякого притворства, очень спонтанно. Человек, наполненный любовью, вскоре начинает переполняться. Вы не можете удерживать свою любовь в том маленьком пространстве, которое есть у вас внутри, – ваша любовь гораздо больше вас самих. Ваша любовь может наполнить весь мир».

Дружелюбие – это ещё и сочувствие, сострадание, способность воспринимать боль другого человека как свою. Сострадание естественно для человеческой природы, оно порождено не самоцельным мазохизмом, а ощущением своей общности со всем и всеми в мире. Это не сочувствие только к своим по расе, вере, нации или биологическому виду, – это тотальное сочувствие ко всему живому. Некогда Артур Шопенгауэр убедительно доказал, что именно способность к состраданию лежит в основе человеческой морали. Нет нужды говорить о важности морали, ведь прежде всего она делает нас людьми. Но мораль мы слишком часто воспринимаем как нечто абстрактное и относительное: у разных людей разная мораль; а вот сострадание – это не рационально обоснованный и субъективно понятый умственный принцип, а нравственный инстинкт, безусловный рефлекс: «Ты больше не осмелишься поранить животное или растение. Ты будешь ощущать вселенную как уязвимое живое существо, испытывая любовь ко всему созданному» («Жизненные наставления Далай-ламы»).

Впрочем, не всё в нашей любви к другим инстинктивно, есть в ней слагаемые, предполагающие осознанность. Этими слагаемыми являются забота, ответственность, уважение. Забота предполагает внимание к другому человеку, к его нуждам, помощь в каждом необходимом случае. Другие слагаемые мне было бы охарактеризовать труднее, но, к счастью, это уже давно сделал Эрих Фромм в книге «Искусство любви». Он пишет там: «Любовь – это активная заинтересованность в жизни и развитии того, что мы любим. Где нет активной заинтересованности, там нет любви…Сегодня ответственность часто понимается как налагаемая обязанность, как что-то навязанное извне. Но ответственность в её истинном смысле это от начала до конца добровольный акт. Это мой ответ на выраженные или невыраженные потребности человеческого существа. Быть „ответственным” значит быть в состоянии и готовности „отвечать”… В любви между взрослыми людьми она касается, главным образом, психических потребностей другого человека. Ответственность могла бы легко вырождаться в желание превосходства и господства, если бы не было компонента любви: уважения. Уважение – это не страх и благоговение; оно означает в соответствии с корнем слова (respicere = to look at) способность видеть человека таким, каков он есть, осознавать его уникальную индивидуальность. Уважение означает желание, чтобы другой человек рос и развивался таким, каков он есть. Уважение, таким образом, предполагает отсутствие эксплуатации. Я хочу, чтобы любимый мною человек рос и развивался ради него самого, своим собственным путём, а не для того, чтобы служить мне». Вот теперь у нас есть достаточно полное представление о том, что представляет собой любовь к другим людям.

Всё это хорошо, – скажет мне кто-нибудь из читателей, – но всё это теория. Насколько возможно применить её в жизни реального обычного человека?

Познание человеком самого себя, отказ от обывательского эгоизма и открытие истинной любви к себе, наконец, осознание своей близости ко всем другим людям и открытие в себе любви к ним в виде дружелюбия – эти этапы духовного восхождения обыкновенного человека прошло бесчисленное множество людей. Этот путь во всех его подробностях блестяще показал нам Карел Чапек в романе «Обыкновенная жизнь» (1934).

В основе романа – записки безымянного главного героя, старого высокопоставленного чиновника на пенсии, оканчивающего свои дни на тихой вилле. Однажды, пересаживая цветы в саду, он внезапно ощутил острое чувство близости смерти. Это и послужило толчком к написанию им записок: он решил подвести итоги собственной жизни. Впрочем, мысль об этом появилась у него давно. Год назад, прочитав биографию «какой-то знаменитости», чья жизнь изобиловала исключительными событиями и приключениями, герой задумывается о смысле и ценности своего ничем не примечательного существования: «Всю жизнь – я любил читать. Сколько прочитал я книг о разных удивительных приключениях, сколько встретил в них людей трагических судеб, исключительных характеров – словно и писать-то больше не о чем, кроме как о необычных, исключительных, единичных случаях! А жизнь между тем не из ряда вон выходящее приключение, жизнь – всеобщий закон; и всё не обычное, не повседневное в ней – не что иное, как скрип в её сочленениях. Не лучше ли славить жизнь в её норме и обыденности? Неужели она – менее жизнь, когда ничто в ней не заскрипело, не застонало, не грозило разбиться?» Это признание героя подсказывает нам, что его цель – утверждение ценности своей обыкновенной, ничем не примечательной жизни.

Биографию героя и впрямь трудно счесть хоть сколько-нибудь исключительной: детство в маленьком провинциальном городке, учёба в школе с такими же, как и сам, сыновьями мастеровых, поддерживаемое родителями стремление «выйти в люди», приезд в Прагу, короткий период богемного разгула, ссора с родными, желание зарабатывать деньги своим трудом, наконец, долгие годы службы и тихая супружеская жизнь – всё это тысячекратно повторялось в судьбах многих людей. Такова обыкновенная жизнь обыкновенного человека. Но, описывая одни лишь события своей жизни, герой не может утвердить её ценность, ибо эти события совсем не событийны, слишком уж они обыденны и малоинтересны, а ничего другого в ней, кажется, и не было. Смысл жизни видится герою лишь в том, чтобы «забраться как можно выше и наслаждаться собственным положением и почётом». Что ж, у обыкновенной жизни обыкновенного человека и смысл обыкновенен и незатейлив. Как и у миллионов других людей.

Но, как только герой Чапека приходит к выводу о совершенной заурядности своей жизни, его постигает сердечный приступ. Вернувшись после нескольких дней недомогания к своим запискам, он напишет: «Перо выпало из моих пальцев как раз, когда я собирался написать великую ложь; поделом мне был сердечный припадок. Незачем мне и некому лгать». Великая ложь заключалась в том, что жизнь героя романа вовсе не была такой уж обыкновенной. «Несколько недель назад начал я писать это и радовался – какое это будет славное, простое жизнеописание, словно отлитое из одного куска. Потом я понял, что немножко, пусть невольно, сам подгонял себя под эту простоту и целостность». Он начинает пересматривать свою жизнь и находит там и то, о чём давно забыл, и то, что помнит, но хотел бы забыть, и то, в чём не хотел бы признаться даже самому себе. Разрушаются простота и целостность, возникают сложность и противоречивость. Старый чиновник обнаруживает в себе множество «я»: и робкого школьника-зубрилу; и талантливого поэта с богемными привычками; и службиста, готового на всё ради карьеры; и сладострастную натуру, способную получать удовольствие от своей порочности; и добропорядочного семьянина, лишь иногда остро ненавидящего свою супругу; и участника сопротивления, рискующего жизнью ради свободы своей страны. Этих «я» всё больше и больше, их уже целая толпа, и все они такие разные, но ведь всё это – один человек. И таков не только я – таков каждый из нас.

Но если таков каждый, если в каждом из нас – чуть ли не всё человечество, то мы способны понять правду любого другого человека и уважать её. Познав и поняв себя, осознав близость всех людей, герой Чапека, обыватель и эгоист, приходит к самоотверженной любви к ближнему: «Не видишь разве, что все другие люди, кем бы они ни были, – такие же, как ты, и каждый из них – тоже толпа! Ты и понятия не имеешь, сколько в вас общего; только присмотрись – ведь их жизнь тоже одна из неисчислимых вероятностей, заложенных в тебе! Ты тоже мог быть тем, что они: мог быть важной особой, или нищим, или подёнщиком, голым по пояс; мог быть гончаром, или пекарем, или отцом девяти ребятишек, от уха до уха в повидле. Всё это – ты, потому что и в тебе тоже разнообразие вероятностей. Можно смотреть на других людей и по ним узнавать, сколько всего скрыто в тебе. И любой из них живёт чем-то твоим – и оборванец, которого уводит в наручниках полиция, и тихий, мудрый ламповщик, и пьяный сотник, заливающий горе вином, – все, все. Гляди, гляди хорошенько, чтоб наконец-то постичь, сколь многим мог бы ты стать; вглядишься попристальнее – в каждом увидишь часть самого себя и тогда, потрясённый, узнаешь в нем подлинно ближнего своего. Господи, сколько людей! Кто бы ты ни был – я узнаю тебя; ведь более всего нас уравнивает то, что каждый из нас живёт в какой-то иной вероятности. Кто бы ты ни был – ты одно из моих бесчисленных «я». Ты – то дурное или то доброе, что есть и во мне; даже если б я ненавидел тебя – никогда не забуду, как страшно ты близок мне. Возлюблю ближнего, как самого себя; и ужаснусь его, как самого себя, и противиться ему буду, как самому себе; его бремя буду чувствовать, его болью страдать и изнывать от бесправия, совершаемого над ним. Чем ближе буду к нему, тем полнее найду себя. Положу предел эгоисту, ибо сам эгоист, и послужу больному, ибо сам болен, не пройду мимо нищего на паперти, так как сам я беден, как он, и буду другом всем, кто трудится, ибо и я – один из них». Так познание себя, понимание себя, истинная любовь к себе привели героя Чапека к самоотверженной любви к ближнему. А ведь всего только несколько недель назад он по-обывательски был убеждён в том, что «…в конце-то концов, это и есть подлинная и единственная цель в жизни: забраться как можно выше и наслаждаться собственным положением и почётом. Так-то – вот и вся правда».

Чапек показал нам обыкновенную жизнь обыкновенного человека, такого, как каждый из нас. И если такой человек смог пройти путь от познания себя к любви к другому человеку, то его сможет пройти и каждый из нас.

Любовь к другим людям в виде дружелюбия – это первое производное от нашей любви к себе. Следующее её производное – любовь к миру. Любовь к миру – более сложная и труднопредставимая вещь, чем любовь к себе и любовь к другим. Для большинства из нас это просто некая абстракция. В то же время любовь к миру – это высшее проявление нашей любви к себе. Вот почему нам так важно понять, что она собой представляет.

Глава 25

Любовь к миру: видеть красоту

Наша любовь к миру – это продолжение любви к себе и к людям. Нам не нужно принуждать себя любить мир. Эта любовь заложена в нашей природе. В главе 12-й, посвящённой страху одиночества, я говорил о том, что человечеству издавна известно, что всё Мироздание едино, целостно. Не перечисляя снова все великие вероучения и философские системы, утверждающие эту идею, повторю только две небольшие цитаты. В VI веке до нашей эры Гаутама Будда сказал: «Жизнь одна. В ней нет границ. Никто не отделён. Мы живём в океане сознания. Мы – одно сознание, сбитое с толку границами своего тела, введённое в заблуждение собственным разумом». В ХХ веке нашей эры Альберт Эйнштейн заявил: «Человек – это часть целого, которое мы называем Вселенной, часть, ограниченная во времени и в пространстве. Он ощущает себя, свои мысли и чувства как нечто отдельное от всего остального мира, что является своего рода оптическим обманом. Эта иллюзия стала для нас темницей, ограничивающей нас миром собственных желаний и привязанностей к узкому кругу близких нам людей. Наша задача – освободиться из этой тюрьмы, расширив сферу своего участия до всякого живого существа, до целого мира во всём его великолепии». Эти два удивительно близких по своему смыслу высказывания, разделённые более чем двумя с половиной тысячами лет, говорят нам: каждый из нас – органичная и неотрывная частица живого Мироздания, создавшего нас. Мы – это мир. И потому не любить мир – значит не любить себя. Любить мир и себя – это одно и то же, это разные оттенки одного чувства. Если ты не любишь мир – значит, ты ещё не научился любить самого себя. «Вначале ты должен прийти к гармонии с самим собой, затем ты придёшь к гармонии с миром, луной, солнцем, деревьями и птицами. Ты сольёшься со всей этой огромной вселенной», – говорил Ошо Раджниш (книга «О возвышенном»).

Любить мир нетрудно, как нетрудно любить поразительно красивую женщину. Нужно только уметь видеть красоту мира, уметь замечать её, уметь радоваться ей. О том, что красота мира рождает в нас любовь к нему и радость жизни, давно знают поэты. Иван Бунин в 1901 году написал:

Ещё и холоден и сыр

Февральский воздух, но над садом

Уж смотрит небо ясным взглядом,

И молодеет Божий мир.

Прозрачно-бледный, как весной,

Слезится снег недавней стужи,

А с неба на кусты и лужи

Ложится отблеск голубой.

Не налюбуюсь, как сквозят

Деревья в лоне небосклона,

И сладко слушать у балкона,

Как снегири в кустах звенят.

Нет, не пейзаж влечёт меня,

Не краски жадный взор подметит,

А то, что в этих красках светит:

Любовь и радость бытия.

Способность замечать красоту мира заложена в душе каждого человека, но если он подчинил свою жизнь биологическому существованию, если все его интересы связаны с обладанием, то эта способность так и останется невостребованной, ведь, согласно филистерской мудрости, красотой мира не пообедаешь, и на себя её не наденешь. И потому мы просто не обращаем на неё внимания.

Талантливый прозаик Юрий Олеша в автобиографической книге «Ни дня без строчки» (1960) напишет: «Нет ничего прекрасней кустов шиповника! Помните ли вы их, милый читатель? Мой вопрос не слишком невежлив; ведь верно же, что многие и многие проходят мимо множества чудесных вещей, стоящих или двигающихся по пути. Мимо деревьев, кустов, птиц, детских личик, провожающих нас взглядом где-то на пороге ворот. Красная узкая птичка вертится во все стороны на ветке – видим ли мы её? Утка опрокидывается головой вперёд в воду – замечаем ли мы, как юмористично и обаятельно это движение, хохочем ли мы, оглядываемся ли, чтобы посмотреть, что с уткой?

Её нет! Где она? Она плывёт под водой. Подождите, она сейчас вынырнет! Вынырнула, отшвырнув движением головы такую горсть сверкающих капель, что даже трудно подыскать для них метафору. Постойте-ка, постойте-ка, она, вынырнув, делает такие движения головой, чтобы стряхнуть воду, что кажется, утирается после купания всем небом!

Как редко мы останавливаем внимание на мире», – сетует Олеша.

Согласимся: таких ничего не замечающих и вправду много. Но для тех, чья жизнь – бытие, красота мира очевидна и чудесна. Летом 1828 года Гёте жил в Дорнбурге, среди лесистых холмов и живописной долины, в которой текла извилистая Заале. Навестившему его Эккерману он сказал: «Здесь мне дарованы дни, столь же прекрасные, как и ночи. Нередко, проснувшись ещё до рассвета, я смотрю в открытое окно, любуясь красотою трёх планет, одновременно видимых в этот час, и наслаждаюсь разгорающимся сиянием утренней зари. Почти весь день я провожу на вольном воздухе, вступая в одухотворённые беседы с виноградными лозами, они нашёптывают мне интереснейшие мысли, да и вообще я мог бы порассказать вам о них много диковинных историй. Ко всему я начал снова писать стихи, даже неплохие, и мечтаю лишь о том, чтобы мне суждено было ещё пожить где бы то ни было так, как я живу сейчас».

Летом 1936 года, в сезон белых ночей, Карел Чапек с женой отправится на маленьком полугрузовом пароходе в плавание по норвежским фьордам. Потом в книге воспоминаний «Чешский роман» (1946) Ольга Шайнпфлюгова напишет: «Полуночное солнце выбивало их из колеи, точно так же, как лишало оно покоя любое растение, рыбу или скалу. Они отправлялись спать днём, чтобы затем насладиться перламутровым сиянием ночи. Карел стихал и ходил в этом ясном свете чуть ли не на цыпочках; когда бы Ольга ни заставала его на палубе, он стоял изумлённый и полный смирения, словно ему явился Бог. – Молчи, – просил он, озарённый багряным сиянием. – Человек ещё недостаточно совершенен и порядочен, чтобы иметь право жить на такой прекрасной планете, как Земля».

Лауреат Нобелевской премии Иван Бунин устами автобиографического героя своей книги «Жизнь Арсеньева» не раз выражает восхищение жизнью. Подруга героя замечает: «Ты это часто говоришь – восхищает, восхищение», на что он отвечает: «Жизнь и должна быть восхищением».

И не стоит видеть в этом лишь проявление писательской экзальтированности. Восхищение миром могло быть жизненным кредо и великого учёного. В 1931 году Альберт Эйнштейн в заметках «О науке» писал: «Основой всей научной работы служит убеждение, что мир представляет собой упорядоченную и познаваемую сущность. Это убеждение зиждется на религиозном чувстве. Моё религиозное чувство – это почтительное восхищение тем порядком, который царит в небольшой части реальности, доступной нашему слабому разуму».

Восхищение красотой мира – это чувство, наполняющее нас счастьем. И за этой красотой не нужно ехать за тридевять земель – она окружает нас повсюду. Просто и точно выразил эту мысль и это ощущение Иван Бунин:

О счастье мы всегда лишь вспоминаем.

А счастье всюду.

Может быть, оно

Вот этот сад осенний за сараем

И чистый воздух, льющийся в окно.

Способность восхищаться красотой мира заложена в нас, как говорится, генетически. Она была свойственна людям самых разных эпох и стран, но прежде всего – поэтам. Выдающийся китайский поэт Ду Фу жил в VIII веке. Жизнь нищего поэта не была лёгкой, но даже в самых трудных обстоятельствах он мог написать:

Цветы с утра

Таким сияют блеском,

Что я поистине

Подавлен ими.

Живший в XVII столетии великий японский поэт Мацуо Басё тоже несмотря на бедность умел видеть красоту мира и радоваться ей. Уже в преклонном возрасте он пишет:

А ну, скорее, друзья!

Пойдём по первому снегу бродить,

Пока не свалимся с ног!

Михаил Лермонтов, многие произведения которого пронизаны резким неприятием русской жизни 30-х годов XIX века, горечью и презрением к своим современникам, мог найти счастье лишь в красоте природы:

Когда волнуется желтеющая нива,

И свежий лес шумит при звуке ветерка,

И прячется в саду малиновая слива

Под тенью сладостной зелёного листка;

Когда, росой обрызганный душистой,

Румяным вечером иль утра в час златой,

Из-под куста мне ландыш серебристый

Приветливо качает головой;

Когда студёный ключ играет по оврагу

И, погружая мысль в какой-то смутный сон,

Лепечет мне таинственную сагу

Про мирный край, откуда мчится он, —

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе, —

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу Бога.

Григорий Померанц в книге «Открытость бездне. Встречи с Достоевским» напоминает нам высказывание главного героя романа «Идиот»: «Как можно видеть дерево, – говорит князь Мышкин, – и не быть счастливым?» Кто-нибудь заметит мне, что так мог сказать только очень странный и психически не вполне здоровый человек, каким был герой Достоевского. Но вспомните начало уже цитировавшегося мною стихотворения одного из самых глубоких поэтов русского Серебряного века Николая Гумилёва «Деревья» (1916):

Я знаю, что деревьям, а не нам

Дано величье совершенной жизни:

На ласковой земле, сестре звездам,

Мы – на чужбине, а они – в отчизне.

А ещё через четыре десятилетия наделённый редким даром наблюдательности Юрий Олеша напишет в книге «Ни дня без строчки»: «Что же и в самом деле самое прекрасное из того, что я видел на земле? Как-то я хотел ответить на этот вопрос, что самое прекрасное – деревья. Может быть, это и правда так – деревья? Некоторые из них действительно прекрасны. Я помню сосну на каком-то холме, пронёсшемся мимо меня в окне вагона. Она была чуть откинута назад, что было великолепно при её высоте, была освещена закатом – причём не вся, а только в своей вершине, где ствол стал от заката румяным, а хвоя глубоко-зелёной. Этот ствол уходит косо, как уходит лестница, в небо. Эта хвоя – венец – темнела в синеве и как бы ходила там, образуя круг.

Сосна пронеслась мимо, навсегда, где-то в Литве, недалеко от Вильно, которое я увидел вдруг с горы. Я запомнил на всю жизнь это дерево, которое, по всей вероятности, и ещё стоит всё там же на холме, всё так же откинувшись».

Чудачество? Писательская экзальтация? Вовсе нет. «Способность видеть чудесное в обыкновенном – неизменный признак мудрости», – заметил в середине XIX века выдающийся американский мыслитель Ралф Уодо Эмерсон. Просто эта мудрость дана не всем. «Есть только два способа прожить свою жизнь. Первый – так, будто никаких чудес не бывает. Второй – так, будто всё на свете является чудом», – сказал в середине XX столетия Альберт Эйнштейн.

Постоянно замечая красоту мира, человек постоянно радуется ей. Наша цивилизация с подозрением относится к радости, предпочитая ей серьёзность: постоянная радость – удел детей и людей, ещё не доросших до серьёзности, проще говоря – не очень умных. Но во все времена были люди, считавшие иначе. Мудрец Мишель Монтень в XVI веке сказал: «Отличительный признак мудрости – это непременно радостное восприятие жизни». В начале XX столетия художник Николай Рерих написал: «Радость есть особая мудрость». В конце того же века Мать Тереза афористично заметит: «Господь любит радостные сердца и души, которые всегда улыбаются».

Это та мудрость, которая делает человека счастливым, ибо способность замечать красоту окружающего мира и радоваться ей – способность по-настоящему счастливого человека. Известный японский писатель Рюноскэ Акутагава писал: «Чтобы сделать жизнь счастливой, нужно любить повседневные мелочи. Сияние облаков, шелест бамбука, чириканье стайки воробьёв, лица прохожих – во всех этих повседневных мелочах нужно находить высшее наслаждение». И это вовсе не специфическая особенность извечно чутких к красоте мира японцев. В книге «Записки гадкого утёнка» Григорий Померанц пишет: «Зина несколько раз рассказывала мне о потрясающем впечатлении, которое она испытала лет сорок тому назад, увидев, что её подруга Лима счастлива просто так, ничего не имея; счастлива, потому что солнце светит, потому что деревья летом зелёные, а зимой белый снег. Она этому выучилась – а потом уже я учился у неё. Так же можно выучиться счастью любви. Сколько людей находит это счастье – и через месяц, через год его теряют… Я до сорока лет не понимал, что можно вглядываться в обыкновенный древесный ствол, облитый вечерним светом, как в «Чаек над Темзой» или «Возвращение блудного сына». Я этому научился, глядя, как рядом со мной рождались стихи».

Это умение быть счастливым красотой мира может оказаться спасительным – оказаться тем единственным, что способно помочь возродиться человеку, испепелённому страшными обстоятельствами жизни. Это чувствовала поэтесса Ольга Берггольц, когда в 1949 году, потеряв детей и мужа, пережив пытки и издевательства в сталинских тюрьмах, ужас голода и холода блокадного Ленинграда и теперь снова подвергаясь беспощадной травле, написала:

Я всё ещё верю, что к жизни вернусь, —

однажды на раннем рассвете проснусь.

На раннем, на лёгком, в прозрачной росе,

где каплями ветки унизаны все,

и в чаше росянки стоит озерко,

и в нём отражается бег облаков,

и я, наклоняясь лицом молодым,

смотрю, как на чудо, на каплю воды,

и слёзы восторга бегут, и легко,

и виден весь мир далеко-далеко.

Я всё ещё верю, что раннее утро,

знобя и сверкая, вернётся опять

ко мне – обнищавшей,

безрадостно-мудрой,

не смеющей радоваться и рыдать.

Ольга Берггольц верила в то, что красота мира поможет ей выстоять. Так и случилось. А через три десятилетия, уже при Брежневе, другая поэтесса, правозащитница Ирина Ратушинская, будет сослана в Сибирь и 30 ноября 1983 года в лагерной больнице опишет случай, когда в едва ли не самый трудный момент жизни её спасла от отчаяния именно красота мира:

И доживу, и выживу, и спросят:

Как били головою о топчан,

Как приходилось мёрзнуть по ночам,

Как пробивалась молодая проседь.

И спросят: что нам помогало жить,

Когда ни писем, ни вестей – лишь стены,

Да холод камеры, да чушь казённой лжи,

Да тошные посулы за измену.

И расскажу о первой красоте,

Которую увидела в неволе:

Окно в морозе! Ни глазков, ни стен,

И ни решёток, и ни долгой боли —

Лишь синий свет на крохотном стекле,

Витой узор – чудесней не приснится!

Ясней взгляни – и расцветут смелей

Разбойничьи леса, костры и птицы!

И сколько раз бывали холода,

И сколько окон с той поры искрилось —

Но никогда уже не повторилось

Такое буйство радужного льда!

Да и за что бы это мне – сейчас,

И чем бы этот праздник был заслужен?

Такой подарок может быть лишь раз.

А может быть, один лишь раз и нужен.

Красота нашего мира – это не только красота сотворённой Богом природы, но и красота сотворённой человеком культуры, в которой особое место занимает искусство – творчество «по законам красоты» (выражение Маркса). Ошо Раджниш скажет об этом: «Человек, который ничего не знает о великом мире музыки, беден; он упускает одно из величайших сокровищ жизни. Человек, который не умеет наслаждаться Пикассо, Ван Гогом, – ничего не знает о цвете. Если он не может наслаждаться Леонардо да Винчи, как же он сможет наслаждаться восходом и закатом солнца? Миллионы людей живут, не замечая восхода солнца, никогда не останавливаясь хоть на минуту, чтобы полюбоваться красками заката. Миллионы людей никогда не поднимают глаз к небу и не видят его великолепия.

Жить может означать лишь одно – жить многомерно: музыкой, поэзией, живописью, скульптурой, и это всё – истинная роскошь» (книга «Игра жизни»).

Красота мира культуры – это не только красота шедевров искусства, хранящихся в музеях, – это и красота обычных предметов домашнего обихода, «населяющих» наше жилище. У каждой национальной культуры свои секреты понимания этой красоты. О том, как видят её датчане, недавно рассказал Мик Викинг в «Маленькой книге хюгге. Как жить хорошо по-датски» (Лондон, 2016). Ценя красоту вещей, мы нередко стремимся до предела заполнить жилое пространство бесчисленными изящными безделушками, как это было свойственно, например, английскому викторианскому стилю рубежа ХIХ – ХХ веков. А вот интерьер японского жилища всегда поражал европейцев удивительной немногочисленностью вещей в нём. Неужели японцы с их развитым чувством прекрасного равнодушны к вещам, которые их окружают?

Конечно же, это не так. Просто здесь мы имеем дело с совсем иным восприятием вещей. Для японца важна не внешняя красивость вещи, а её внутреннее обаяние, скрытое очарование. Человеку, мыслящему категориями европейской культуры, трудно понять, как слова «обаяние» и «очарование» могут относиться к неодушевлённым предметам. А вот японцу это понять легко: ещё в эпоху Хэйан (794–1185) эстетической доминантой японской культуры становится принцип моно-но аваре, название которого можно перевести как «очаровательную печаль вещей», «грустное обаяние вещей». Глубокий знаток японской культуры, украинский японист Иван Бондаренко в книге «Блеск и нищета японской поэзии» (2010) отмечает, что этот принцип будет главенствовать три столетия, а потом ему на смену придёт принцип юген, означающий таинственность, таинственную красоту, непостижимую притягательность. Как бы потом ни менялись философско-эстетические представления японцев, это их особенное отношение к вещи сохранится до сих пор. В предисловии к сборнику статей «Вещь в японской культуре» (2003) российские исследовательницы Нина Анарина и Елена Дьяконова охарактеризуют его так: «В Японии есть особая, внутренняя взаимосвязь человека и вещи. Японцам свойственны тихо-чуткое восприятие и тонкая впечатлительность, которые порождают потребность вглядываться в вещи, проницать их. Весь жизненный уклад японцев окутан этой чарующей атмосферой повышенного внимания человека к вещи, даже самой незначительной, даже той, что относится, на первый взгляд, к области быта. Чистоплотность японцев не столько гигиеническое, сколько духовное свойство, поэтому всякая вещь неизменно имеет своё место и даже обиталище (отсюда – „культ” коробов, ящиков, упаковок) и идеально содержится. В прикосновении к вещам здесь также не увидишь ни грубого жеста, ни безразличия. Соприкосновение с вещью происходит в ритме дыхания. Именно через вещь происходит для японца самое близкое и органичное общение с прошлым, с древностью, приобщение к Единому, к Дао, ибо вещь наделена для него и „языком”, и „душой”, и „духом”, причём без догматической связи с каким-то одним вероучением, но в целостном, живом мировосприятии». Эту наделённость вещи языком, душой и духом не стоит воспринимать как безусловную метафору уже хотя бы потому, что, как нередко отмечают японисты, слово «моно» («вещь») может означать как то, что европеец считает неодушевлённым предметом, так и живое существо.

Эта одушевлённость вещей не могла не проявиться в японской поэзии. Одно из хокку Мацуо Басё в моём неумелом переводе на русский язык с безукоризненно выполненного Иваном Бондаренко украинского перевода с оригинала выглядит так:

С мороза вода

Промёрзнувшей чашке

Никак, бедолаге, не даст заснуть.

Это ощущение одушевлённости вещей свойственно не только японской поэзии и не только прошлых веков. Вот, например, в одном из своих стихотворений современный русский поэт Александр Кушнер описывает ситуацию: после смерти своей хозяйки старинная серебряная сахарница, сменив владельцев, оказалась в другом доме; как пережила она эту перемену?

Как вещь живёт без вас, скучает ли? Нисколько!

Среди иных людей, во времени ином,

Я видел, что она, как пушкинская Ольга,

Умершим не верна, родной забыла дом.

Иначе было б жаль её невыносимо.

На ножках четырёх подогнутых, с брюшком

Серебряным, – но нет, она и здесь ценима,

Не хочет ничего, не помнит ни о ком.

И украшает стол, и если разговоры

Не те, что были там, – попроще, победней, —

Всё так же вензеля сверкают и узоры,

И как бы ангелок припаян сбоку к ней.

Я всё-таки её взял в руки на мгновенье,

Тяжёлую, как сон.

Вернул, и взгляд отвёл.

А что бы я хотел?

Чтоб выдала волненье?

Заплакала? Песок просыпала на стол?

А размышление об удивительной природе обыкновенного стеклянного графина, стоящего на учрежденческом столе, заставляет поэта чувствовать,

Как подступает к сердцу холодок

Невыносимой жалости к предметам.

Такую невыносимую жалость можно чувствовать только к живому. Так через века, страны и культуры в настоящей поэзии перекликаются грустное очарование вещей, их таинственная притягательность для нас и наша невыносимая жалость к ним.

Красота мира открывается нам не только в лесу или на берегу моря, в музее или на концерте – она содержится в каждом мгновении нашей жизни, даже в самых обыденных её проявлениях. Видеть её в них, радоваться ей – значит сделать счастливым каждый миг своей жизни. Ошо Раджниш сказал об этом: «Просматривая свою жизнь на исходе лет, понимаешь, что имя и слава не важны, всё, что имеет значение в конечном счёте, – это то, как ты проживал каждое мгновение своей жизни. Была ли она наполнена радостью? Была ли она праздником? А в мелочах – был ли ты счастлив? Принимая ванну, потягивая чай, моя полы, бродя по саду, беседуя с другом, сидя в тишине со своей возлюбленной, глядя на луну или просто слушая пение птиц – испытывал ли ты счастье в эти минуты? Было ли каждое мгновение преображено сиянием счастья? Вот что имеет значение» (книга «О личности»).

Одним из тех, кому это умение было дано полной мерой, был Карел Чапек. Его коллега по работе в газете и тесть Карел Шайнпфлюг вспоминал: «Прежде всего, о его оптимизме, огромной любви к жизни. Когда Бродяга в пьесе «Из жизни насекомых» говорит о „невыразимой сладости существования”, то выражает чувства Бродяги, но и самого автора, умевшего от всего сердца, чисто по-детски наслаждаться тысячами прелестей жизни, мимо которых большинство людей проходит с равнодушным невниманием. С раннего утра он радовался тому, что светит солнце (когда шёл дождь, он тоже радовался – ведь дождь так нужен для урожая), что благоухает кофе, поданный на стол, что поют птицы, ему доставляло радость, что взошли его саженцы, что статья, которую надо было написать, уже готова. Он наслаждался всем, что создаёт жизненный уют, в котором он так нуждался, всем, что способствовало гармонии, бывшей основным элементом его существа. За исключением последних месяцев 1938 года, когда ему была нанесена смертельная рана, я никогда не видел его мрачным, брюзгливым, даже когда его больная спина доставляла ему жестокие мучения».

Многие ли из нас умеют так радоваться каждому мгновению жизни? Увы, лишь немногие. Скажите честно, уважаемый читатель, сами вы можете уверенно отнести себя к этим избранным? Нет? Спасибо за откровенность. Не волнуйтесь: я не собираюсь укорять вас – сам не безгрешен. Я хочу, чтобы теперь мы задумались над тем, почему же подавляющему большинству из нас это не дано. Ведь это, кажется, совсем не трудно. Что больше всего мешает нам видеть красоту мира и радоваться ей?

Глава 26

Любовь к миру: вырваться из плена времени

Если я спрошу вас, почему мы так редко замечаем окружающую нас красоту и радуемся ей, то почти все ответят, что у них просто нет на это времени. Однако ещё один парадокс человеческой жизни заключается, думаю, в том, что красоту мира мы не видим именно потому, что у нас есть время. Как понимать этот парадокс?

Для того, чтобы утром по дороге на работу порадоваться свежей зелени травы и яркой желтизне цветов одуванчика, мощным стволам деревьев и щебету птиц, голубизне майского неба и тёплым лучам солнца, нужно сначала просто увидеть всё это. И наши глаза видят всю эту красоту, но видят это только глаза – наше сознание не видит этого, потому что оно занято совсем другим: мы или снова возвращаемся к событиям вчерашнего дня или сосредоточенно думаем о том, что нам предстоит сделать сегодня и завтра. Мы лишь как физическое тело находимся в настоящем времени – в мыслях своих мы пребываем либо в прошлом, либо в будущем. И так происходит не только по дороге на работу, в прошлом и будущем проходит значительная часть нашего дня, в прошлом и будущем проходит значительная часть нашей жизни. Философ Валерий Губин в книге «Жизнь как метафора бытия» (2003) писал об этом: «Ощущать себя живым не просто ещё и потому, что жизнь существует только сейчас, здесь и теперь. Человек же часто полон или воспоминаний о прошлом, или надежд на будущее, он никогда не может остановить настоящее мгновение, каким бы прекрасным оно ни было. Поэтому большинство людей, как уже отмечалось выше, только собираются жить в будущем или вспоминают о прошлом, о том прошлом, когда у них были молодость и здоровье, и им кажется, что только тогда они и жили в полном смысле слова. Но воспоминания о жизни – это не жизнь, так же как и проекты относительно будущего – это всего лишь наши мысли».

Прошлое и будущее имеют огромную власть над нами и нашей жизнью. Их власть в большинстве случаев не делает нашу жизнь счастливее, ибо даже самое прекрасное прошлое уже не вернуть, а будущее вечно тревожит нас своей неизвестностью. Суть дела точно выразил Михаил Лермонтов в одном из стихотворений 1838 года:

Гляжу на будущность с боязнью,

Гляжу на прошлое с тоской.

О власти прошлого и будущего над нами и нашей жизнью написано немало умных книг. Но нам сейчас важно осознать именно то, что прошлое – это жизнь, которой уже нет, а будущее – это жизнь, которой ещё нет; и то, и другое – лишь иллюзии жизни. Реально лишь настоящее, но именно его мы постоянно приносим в жертву прошлому и будущему, именно оно наименее реально для нас. Ошо Раджниш говорил об этой особенности обыденного человеческого сознания: «Нам только кажется, что человек присутствует в настоящем моменте, на самом деле он живёт в прошлом; он проходит через настоящее, оставаясь укоренённым в своём прошлом. Сознание обычных людей находится не в настоящем, на самом деле оно находится в прошлом, а настоящее является лишь коридором, который ведёт вас из прошлое в будущее, коридором, в котором вы задерживаетесь лишь на короткое мгновение. Ваше прошлое реально, равно как и ваше будущее, но ваше настоящее для вас, для вашего обычного сознания, нереально» (книга «Осознанность. Ключи к жизни в душевном равновесии»).

Абсурдность такого отношения к своей жизни была очевидна уже древним. «Каждое утро мы рождаемся вновь. И то, что мы сделаем сегодня, и будет иметь наибольшую ценность», – сказал Будда. «Великая наука жить счастливо состоит в том, чтобы жить только в настоящем», – учил великий грек Пифагор. «Откладывать что-то на будущее – худший способ проматывать жизнь: вы отдаёте настоящее в обмен на обещание будущего», – считал римлянин Сенека. У араба Омара Хайяма, который жил в XII веке и был не только поэтом, но прежде всего выдающимся философом, математиком и астрономом, читаем:

Не спрашивай меня о том, что так превратно,

О прошлом, будущем.

Жизнь – ветра дуновенье.

Считай добычею бегущее мгновенье.

К чему заботиться о том, что невозвратно?..

«Мы никогда не живём, а лишь располагаем жить», – заметил великий французский учёный и философ Блез Паскаль в XVII веке. Столетием позже Франсуа-Мари Вольтер повторит: «Мы никогда не живём, мы лишь надеемся, что будем жить». Ещё через столетие выдающийся немецкий философ Артур Шопенгауэр скажет: «Никто не жил в прошлом, никому не придётся жить в будущем; настоящее и есть форма жизни». Выразительно сформулирует эту мысль русский писатель и общественный деятель Александр Герцен: «Цель жизни – жизнь! Если глубоко всмотреться в жизнь, конечно, высшее благо есть само существование. Нет ничего глупее, как пренебречь настоящим в пользу грядущего. Настоящее есть реальная сфера бытия». А немногим позднее другой русский писатель, Иван Тургенев, скажет об этом: «У счастья нет завтрашнего дня, у него нет и вчерашнего, оно не помнит прошедшего, не думает о будущем, у него есть только настоящее, – и то не день, а мгновение».

Но если в действительности нет ни прошедшего времени, ни будущего, а есть одно-единственное настоящее, то сама идея существования времени оказывается весьма сомнительной. Сомнения эти родились очень давно – с тех самых пор, как человечество пришло к идее времени. Уже Аристотель писал об этом: «То, что время или совсем не существует, или едва существует, будучи чем-то неясным, можно предполагать на основании следующего. Одна часть его была и уже не существует, другая – в будущем, и её ещё нет; из этих частей слагается и бесконечное время, и каждый раз выделяемый промежуток времени. А то, что слагается из несуществующего, не может, как кажется, быть причастным существованию». Спустя тысячелетие к такому же выводу придёт великий средневековый мыслитель Аврелий Августин: «Но в чём состоит сущность первых двух времён: то есть прошедшего и будущего, когда и прошедшего уже нет, и будущего уже нет? А если настоящее остаётся действительным временем при том только условии, что через него переходит будущее и прошедшее, то как мы можем приписать ему действительную сущность, основывая её на том, чего нет?» Сомнения эти были вполне обоснованными прежде всего потому, что существование времени невозможно было подтвердить опытным путём. Это было ясно Иммануилу Канту, написавшему: «Идея времени не возникает из чувств, а предполагается ими». Столетием позже эту же мысль выскажет в дневниковой записи от 6 января 1909 года Лев Толстой: «…время и пространство есть только, вследствие нашей ограниченности, неизбежная форма нашего восприятия явлений мира».

Показательно, что и ХIХ век – век торжества экспериментальной науки – не сможет подтвердить существование времени. Основоположник теории космических полётов Константин Циолковский уже в начале ХХ века скажет об этом: «Время, возможно, существует, однако мы не знаем, где его следует искать. Если время существует в природе, то оно ещё не открыто». Не открыл его и ХХ век. В документальном фильме Би-би-си «Который час?» (2008) его ведущий – известный английский физик, профессор Брайан Кокс обращается с этим вопросом к ряду учёных и получает самые разные ответы, один из которых таков: «Сегодня время – это то, о чём мы ничего не знаем». Профессор Кокс завершает фильм такой резюмирующей фразой: «В этот момент времени мы находимся на таком уровне понимания этой проблемы, что не в состоянии понять самого вопроса, который сейчас час?»

– Ну, – скажет мне тут кто-нибудь из читателей, – может, это высоколобым специалистам, вконец запутавшимся в своих заумных теориях, непонятно, что такое время как научная категория, но каждый из нас, взглянув на свои часы, уверенно ответит на вопрос о том, который теперь час, и, не заглядывая в свой паспорт, уверенно скажет, сколько ему лет. Минуты, часы, годы – это вам не метафизические абстракции, а вещи совершенно понятные и объективные.

– Понятные, – отвечу я, – они только на первый взгляд, а вот объективными их сегодня назвать уже совсем невозможно. Убедительное свидетельство тому – работы выдающегося бельгийского учёного, лауреата Нобелевской премии (1977), автора революционного научного труда «Переоткрытие времени» (1989) Ильи Пригожина. По его убеждению, время – минуты, часы, недели, месяцы, годы – это конструкция, которая создаётся нами же самими. В документальном фильме Саиды Медведевой «Тайны смерти» нам напоминают о том, что именно Пригожин высказал гипотезу, согласно которой каждый человек живёт не по астрономическому, а по собственному времени, которое не зависит от внешних факторов. Эта гипотеза могла надолго остаться чисто теоретическим предположением, если бы не так давно известный российский антрополог, профессор Олег Павловский не обнаружил убедительное подтверждение её истинности. Как известно, в антропологии есть понятие биологического возраста, который часто не совпадает с календарным и определяется по костям человека. Биологический возраст людей, проживших одинаковое количество «паспортных» лет, может сильно различаться: по мнению профессора Павловского, «в 50–60 лет ровесники по возрасту могут различаться… на 15–20 лет». Комментарий автора фильма: «Если по паспорту человеку 60 лет, а по отметкам на костях – 80, это значит, что, пока шли эти 60 лет, он успел прожить на 20 лет больше. Если по костям человек моложе, чем по паспорту, значит, он не использовал в полной мере того, что ему было дано». Профессор Павловский: «Это время, которое дано ему в собственность и которое реализуется так же, как реализуется любая собственность в любом обществе – достаточно полно, не полностью или вообще не реализуется».

От чего же зависит биологический возраст человека? Автор фильма сообщает нам: «Выяснилось, что возрастные отметки на костях никак не связаны с состоянием организма. Пытаясь определить связь этих отметок с другими факторами человеческой жизни, антропологи обнаружили, что костный возраст зависит только от одного показателя – какую роль человек играет в своей общности. Самый большой разброс между возрастом по паспорту и возрастом по костям обнаружился у врачей, учителей и священников, то есть чем нужнее человек другим, чем более интенсивно он проживает свою профессиональную и личную жизнь, тем больше у него на костях отметок, которые оставляет не календарное, а собственное время человека».

У этого поразительного феномена есть ещё одна необыкновенная особенность, о которой говорит Олег Павловский: «Мне приходилось работать в моргах достаточно много, и удивительно, что, если вы у живых людей наблюдаете различия в десятилетия, то у людей умерших этот диапазон сужается, причём заметно сужается». Автор фильма замечает в связи с этим: «Как будто следы на костях, которые отмечают собственное время человека, исчезают в момент смерти». Профессор Павловский продолжает: «Значит, где-то, когда человек призывается к Господу, у него происходит выравнивание его вклада и расхода, как говорят бухгалтеры, баланс. Это для меня загадка. Это факт, но это загадка. Мы нашли или нащупали пока те элементы телесной составляющей человека, именно телесной, которые отвечают за очень высокие материи, потому что собственное время человека – это уже восхождение к духовности, даже не душевности, это скорее уже какая-то особая нравственно-духовная характеристика, которая, естественно, в другом органическом мире не может быть встречена».

Открытия современных учёных подтверждают сомнения учёных древности и Средневековья в объективности существования времени. Мысль о том, что время – выдумка человеческого ума, приспособленная для его земной жизни, но совершенно чуждая жизни Мироздания, близка едва ли не всем основным вероучениям. Едва ли не все они от начал своих и доныне убеждены в том, что в горнем мире нас ждёт жизнь вечная. Но вечность не нуждается во времени, и потому в ней всё выглядит совсем иначе, чем в наших земных представлениях. Далай-лама XIV в своих «Жизненных наставлениях» пишет: «Уясни, что нет ни конца, ни начала мира. Нет эволюции и прогресса с течением времени. Эта плохая точка зрения. Вселенная единовременна. Она никогда не покидает мгновения. Мы никогда не покидаем мгновения». И это подтверждают те, кто пережил околосмертный опыт, кто побывал за пределами земной жизни: буквально все они свидетельствуют, что времени в привычном для нас понимании там вовсе нет – всё сосуществует одновременно. Это плохо согласуется с нашей земной логикой, но с ней плохо согласуется даже то, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, как думали когда-то, ведь мы своими глазами видим, как солнце утром встаёт из-за земного горизонта на востоке, а вечером скрывается на западе. И если уж мы ещё во времена Николая Коперника вопреки всякой очевидности могли поверить в идею гелиоцентризма, то для пересмотра наших привычных представлений о времени у нас сегодня не меньше оснований.

– Неужели вы хотите призвать нас отказаться от идеи времени? – спросит меня читатель. – Но ведь весь мир, вся наша цивилизация основаны на идее времени.

– Нет, конечно, я не стану призывать вас к этому. Я человек «от мира сего», я встаю по будильнику, я помню, что моя лекция начинается в 9:30 и заканчивается в 10:50, что во вторник у меня заседание кафедры, а до 20 декабря я должен сдать в журнал статью; я не забываю о том, что день рождения моей жены 19 марта и что самому мне 66 лет. Я знаю, что так живут все люди, так живёт всё человечество. В соответствии с расписаниями и графиками летают самолёты и ходят поезда, открываются и закрываются магазины и офисы, начинаются футбольные матчи и симфонические концерты. Даже самая безоглядная любовь не может существовать вне времени. Хотя, как сказал в своей комедии «Горе от ума» (1825) русский драматург Александр Грибоедов, «счастливые часов не наблюдают», однако любовные свидания всё же назначаются этими счастливцами на вполне определённый час. Отказаться от идеи времени значило бы разрушить всю нашу цивилизацию до основания, чего она не заслуживает, хотя, конечно, явно нуждается в серьёзных изменениях. Однако мы уже знаем: для того, чтобы изменилась цивилизация, должны измениться наши человеческие качества, наше сознание. Среди прочего должны измениться наши отношения со временем. Как же нам наладить эти отношения так, чтобы сделать жизнь более гармоничной и счастливой?

Глава 27

Любовь к миру: жить настоящим

Так как же нам наладить наши отношения со временем так, чтобы сделать жизнь более гармоничной и счастливой?

Мудрые люди подсказывают нам, что наиболее естественны отношения со временем у детей. Далай-лама XIV в своих «Жизненных наставлениях» заметил: «Когда я был монахом в Шигатсе, я видел детей, играющих в долине Тсангпо, позже я познакомился с детьми больших городов, детьми из Лондона, Дели и Дхарамсалы. Их игры, их сооружения не направлены ни на прошлое, ни на будущее. У них только одна-единственная цель: получить чистейший алмаз настоящего момента». И это им легко удаётся. И благодаря этому их жизнь куда ближе к настоящему бытию, чем жизнь их родителей. И этому нам, взрослым, стоит поучиться у них. Наверное, и это их умение жить в настоящем имел в виду Христос, когда призывал нас: «Будьте, как дети».

Но евангельские заповеди, как всякое эзотерическое знание, нельзя толковать буквально. Христос, конечно же, понимал, что взрослые не могут полностью уподобиться детям, ибо во взрослой жизни есть не только игры, но и заботы о хлебе насущном и крове над головой, об одежде для жены и образовании для детей, есть работа и обязанности перед другими людьми и обществом в целом. В этих постоянных заботах, в ежедневном решении этих непростых проблем мы не можем не обращаться к опыту прошлого, мы не можем не пытаться прогнозировать и планировать будущее. Это естественно и нормально. Вот почему гармонизация наших отношений со временем вовсе не означает полный отказ от прошлого и будущего и полное сосредоточение на настоящем. Для большинства из нас это просто невозможно. Это так же невозможно для нас, как превратить свою жизнь сплошь в духовное бытие, полностью исключив из неё элементы биологического существования. Это так же невозможно, как полностью отказаться ради бытия от какого бы то ни было обладания. Это невозможно и неразумно. Полностью исключая, отрекаясь, мы бросаемся в крайность, а ещё Гаутама Будда учил нас избегать крайностей и искать срединный путь между ними – путь разумного компромисса. В полной мере это касается и проблемы времени: нам нужно не отказываться напрочь от прошлого и будущего, не пытаться жить исключительно одним настоящим, а установить в своей жизни нормальные, гармоничные отношения между этими временами. Это вполне возможно, нужно только осознать некоторые достаточно простые вещи.

Прежде всего, нужно осознать, в чём же суть дисгармонии между временами в жизни большинства из нас. А заключается она в том, что реально только настоящее, но именно в настоящем мы живём меньше всего. Вот и выходит, что наша жизнь по большей части нереальна, иллюзорна.

Что порождает эту дисгармонию времён в нашей жизни? Думаю, главный её источник – двойственность нашей человеческой природы: наличие в ней духовного и телесного начал. Наши душа и тело по-разному относятся ко времени. Для души время не существует. Ошо Раджниш сказал об этом: «Твоя душа просто бесконечно молода. Время никак не сказывается на ней. Можешь поэкспериментировать с ней; независимо от того, стара ты или молода, просто закрой глаза и определи возраст своей души. Постарайся почувствовать, какая у тебя душа: молодая? старая? Ты поймёшь, что она ни молодая, ни старая. Душа всегда молода, она никогда не стареет. Почему? Потому что душа – вне времени» (книга «О женщинах»). В одно время с Ошо об этом сказал поэт Давид Самойлов:

Мы не меняемся совсем.

Мы те же, что и в детстве раннем.

Мы лишь живём.

И только тем

Кору грубеющую раним.

Живём взахлёб, живём вовсю,

Не зная, где поставим точку.

И всё хоронимся в свою

Ветшающую оболочку.

Во времени живёт наше тело. Взгляните на свои фотографии: вот вы в годик, а вот – в 1-м классе, а вот – в день свадьбы, а вот – в зрелом возрасте. Трудно поверить, что это один и тот же человек. И мы вздыхаем: как летит время! Мы говорим то же, когда смотрим на своих так быстро вырастающих детей, а потом и внуков. Время нужно тому, что рождается и умирает, что видит в рождении начало, а в смерти – конец. Время нужно человеку как телу.

Пока тело молодо, мы не ощущаем его дисгармонию с вечно молодой душой, но время идёт, и тело неумолимо стареет. Пора старости – время, когда мы уже остро чувствуем эту дисгармонию. Прав был Оскар Уайльд, сказав: «Трагедия старости не в том, что человек стареет, а в том, что он душой остаётся молодым».

Если время есть жизнь, то это жизнь тела, а наше телесное начало живёт обладанием: тело требует воды и света, самых разных продуктов питания, одежды и обуви, крова и мебели, посуды и кухонной утвари, орудий и инструментов. Тело требует обладания целым миром вещей. И это не капризы, к которым можно относиться иронически: главные потребности тела – это базовые потребности человека, от которых зависит самая его жизнь или, по крайней мере, её качество и продолжительность. Вот почему обладание так притягательно для нас: сознательно или подсознательно человек воспринимает накопление вещей как способ обеспечить наперёд свою жизнедеятельность, уменьшить риски для жизни, гарантировать себе будущее, в определённом смысле победить смерть. Но, пытаясь обладанием вещами победить смерть, мы на самом деле побеждаем жизнь. Почему так получается?

Наше телесное существо живёт обладанием, а обладание живёт будущим, а не настоящим. Накапливая всё больше и больше вещей, денег, недвижимости, ценных бумаг, мы пытаемся обеспечить потребности далеко не только сегодняшнего дня. Прося Бога помочь нам в этом, мы забываем о том, что Христос завещал нам просить у Всевышнего лишь хлеба насущного, то есть хлеба на один только сегодняшний день. Но мы не так устроены. Ошо Раджниш иронизировал по этому поводу: «… идея о том, чтобы просить ежедневный хлеб, совершенно правильна – потому что каждый попросил бы по крайней мере трёхмесячный запас – хлеб на один день? А что будет завтра, если Бог будет занят?» (книга «Мистическая роза»). Миллиардер накопил уже не на три месяца вперёд и даже не на тридцать лет – он накопил уже на триста лет вперёд и всё продолжает копить. Спросите его: он знает секрет бессмертия? – Нет. – Он знает, сколько лет ещё проживёт? – Нет. – Он действительно собирается прожить ещё триста лет? – Нет. – Знает ли он, сколько у него будет внуков, правнуков и праправнуков, ради которых он вроде бы старается? – Конечно, нет. – Тогда зачем он продолжает копить? Не ждите вразумительного ответа на этот вопрос: ни один из тех, кого журнал «Форбс» помещает в свой список самых богатых людей, не знает ответа на этот вопрос. Как мы уже говорили, такова природа богатства: начав копить, остановиться уже не можешь.

Живя обладанием, мы живём «от достигнутого»: то, чем мы уже обладаем, у нас уже есть, оно нами достигнуто, а потому уже неинтересно для нас. Настоящее – это вечно достигнутое, а потому оно нам не интересно. Все наши мысли – в будущем, о том, что ещё мы должны приобрести завтра. С будущим – близким и далёким – связаны все наши ожидания. И потому будущее интереснее, ярче, желаннее настоящего. Впрочем, обладание – это не только надежда приобрести новое, это ещё и страх того, что завтра желания не исполнятся, что мы не получим желаемого или даже того хуже – потеряем уже приобретённое. Потеря – такая же важная сторона обладания, как и обретение. Вот почему для нас так важно будущее, чреватое и тем, и другим.

Мы чаще живём интересами обладания и потому чаще живём будущим. Это не очень радостная жизнь, потому что это ежедневное существование между надеждой обрести и страхом потерять, а ещё потому, что посвящённая обладанию жизнь всегда заканчивается крахом – вопросом «зачем было всё это?» и ясным осознанием того, что жизнь, подаренная тебе для радости и счастья, была загублена напрасно. Подлинная жизнь в настоящем была принесена в жертву жизни в иллюзорном будущем. Лёжа на смертном одре, тщетно в отчаянии предлагать, подобно английской королеве Елизавете I, всё своё королевство за одну минуту жизни. Сколько бы миллиардов ты ни скопил, ни одной минуты жизни на них не купишь. Смерть в таких случаях становится моментом истины, и если эта истина оказывается беспощадной к нам, то виноваты мы сами: из двух главных способов жизни мы чаще выбирали обладание, а не бытие.

Это проблема не только некоего множества отдельных людей: так живёт вся наша цивилизация. Она тоже живёт преимущественно обладанием, а потому тоже слишком мало ценит настоящее. Нужно ли удивляться тому, что учёные всё чаще предрекают ей скорый крах? Приведём ли мы свою собственную жизнь и жизнь всей нашей цивилизации к краху, – зависит от нас самих.

Что можно сделать, чтобы изменить ситуацию?

Наше телесное, биологическое начало вынуждает нас жить обладанием. Обладание ко всему относится как к собственности. Накапливать собственность имеет смысл только ради будущего. Живя будущим, обладание и к нему относится как к собственности. Словарь подсказывает нам, что обладать чем-то, иметь нечто в собственности – значит иметь это в полном своём распоряжении. Воспринимая будущее как свою собственность, мы относимся к нему как к тому, что уже есть у нас, что никуда не денется, чем мы можем свободно распоряжаться. Мы строим планы на многие годы вперёд, не желая думать о том, что можем не проснуться уже завтра утром. Но ещё чаще мы просто не задумываемся о своём будущем, как не задумываемся о воздухе, которым дышим: оно есть, оно никуда не денется, мы всё ещё успеем. И мы продолжаем жить обывательским существованием, жизнью-тлением. В каждом из этих вариантов мы, воспринимая будущее как свою собственность, откладываем жизнь «на потом».

К прошлому мы тоже относимся как к своей собственности. И если было в нём что-нибудь хорошее, светлое, то мы чаще не столько радуемся тому, что у нас это было когда-то, сколько огорчаемся из-за того, что у нас этого уже нет сейчас, как если бы мы потеряли свою собственность. Мы часто пытаемся вернуть то, что было, нам это не удаётся и мы страдаем. Вот почему даже большое счастье, пережитое нами в прошлом, нередко омрачает наш сегодняшний день.

Как справиться с этим? Когда мы говорили о природе смерти, мы заметили, что именно девиз «memento mori», напоминающий о конечности земной жизни, помогает наполнить её радостью, творчеством, гармонией. Я назвал это парадоксом Моцарта, хотя с этой мыслью жило бесчисленное множество и других выдающихся (а также и совсем не известных нам) людей, которым удалось превратить своё существование в яркое бытие. В этой мысли нет ничего пугающего, как может показаться на первый взгляд. 5 августа 1909 года восьмидесятилетний Лев Толстой записал в дневнике: «Говорят: не думай о смерти – и не будет смерти. Как раз наоборот: не переставая помни о смерти – и будет жизнь, для которой нет смерти». Почему именно эта мысль помогает преобразить жизнь-тление в жизнь-творчество? Думаю, прежде всего, потому, что благодаря ей, мы перестаём воспринимать жизнь как собственность, которой мы владеем и распоряжаемся. «Кто может молвить до свиданья Чрез бездну двух или трёх дней?» – спросил мудрый Тютчев. Если каждое мгновение может стать для нас последним, то только им мы и владеем. Если наше сердце не по нашей воле когда-то начало биться и не по нашей воле когда-нибудь остановится, то распоряжаемся ли мы им? Нет, конечно. Значит, наше отношение к своей жизни как к собственности ошибочно и несостоятельно. Наша земная жизнь – это не собственность, а дар, полученный нами во временное пользование. И нам нужно осознать, что «иметь» и «пользоваться» – это совсем не одно и то же.

Уметь пользоваться даром жизни – это жить не иллюзорными прошлым и будущим, а как можно чаще находиться в единственно реальном времени – настоящем. Жить настоящим временем – это прежде всего уважать его. «Уважайте текущий час и сегодняшний день! Уважайте каждую отдельную минуту, ибо умрёт она и никогда не повторится», – писал Януш Корчак.

Жить настоящим – это перестать жить одними ожиданиями. Чем меньше ожиданий – тем меньше разочарований.

Жить настоящим – это жить осознанно, то есть находясь в настоящем времени не только физически, телесно, но и духовно. Жить осознанно – это полностью отдаваться настоящему мгновению, быть в нём. Доктор Сэм Парниа в книге «Стирая смерть» говорит об одной женщине, пережившей опыт смерти. Так вот: после случившегося с ней «она взяла себе в привычку – стараться прожить каждый день с такой полнотой, будто следующего тебе уже не дано». Жить с максимальной полнотой – это жить осознанно. В историях многих достигших просветления буддийских монахов рассказывается о том, что и после этого они продолжали выполнять свои монастырские обязанности – рубили дрова, носили воду, но теперь они делали это с чувством глубокой радости, которую рождает полная осознанность.

Жить осознанно – это понимать и чувствовать неповторимость каждого мгновения, перестать воспринимать жизнь как скучную рутину. В менталитете японцев важное место занимает концепция итиго итиэ (буквально «один раз, одна встреча»). Кен Моги в книге «Икигай. Смысл жизни по-японски» (2017) так поясняет её суть: «Итиго итиэ – это умение ценить эфемерную, непостоянную природу любых встреч с людьми, вещами или событиями в жизни. Именно потому, что встреча мимолётна, к ней необходимо относиться серьёзно. Ведь жизнь наполнена вещами и событиями, которые случаются только один раз. Осознание «единичности» жизненных встреч и радостей лежит в основе японского представления об икигай, это центральный элемент японской жизненной философии. Если взглянуть на мелкие события жизни внимательнее, мы увидим: ничто не повторяется, каждая возможность уникальна. Вот почему японцы относятся к мельчайшим деталям любого события так, будто это вопрос жизни и смерти».

Понимание неповторимости каждого мгновения жизни, открывая красоту этого мгновения, позволяет замечать красоту всего, что нас окружает. Живя осознанно и видя красоту окружающего, ты радуешься тому, что сейчас это – этот человек, эта любовь, этот пейзаж, эта мудрая книга, эта волнующая музыка, эта чашка ароматного чая, эта птица за окном, этот луч солнца, эта минута жизни – сейчас это с тобой. Эта радость рождает чувства любви и благодарности за то, что это тебе дано. Как выяснили не так давно учёные, изучая природу воды, именно эти два чувства делают её структуру максимально благотворной для всего живого. Если вспомнить, что наш организм на 80 % состоит из воды, то станет ясно, что чем чаще мы испытываем чувства любви и благодарности, тем больше у нас телесного и душевного здоровья, а значит – тем больше оснований снова радоваться жизни. Вот почему так важно для каждого из нас научиться жить в согласии с жизнью, то есть с настоящим.

В своих «Жизненных наставлениях» Далай-лама XIV поясняет: «Жить в согласии с жизнью не подразумевает следовать заповедям и строгим предписаниям, которые душат сердце, туго скручивают страсть. Это неправильное понимание духовной дисциплины. Научись слышать шелест воздуха, биение проходящей секунды. Стань снова удивлённым жизнью ребёнком, и жизнь щедро одарит тебя своими благами.

Как только мы начинаем упражняться в том, чтобы остаться сидеть неподвижно, став внимательным к себе, мы примиряемся с настоящим мгновением. Именно тогда мы становимся способными влиять на себя и помогать другим». Это не так просто – научиться сидеть неподвижно или принимать душ, или обедать, сосредоточившись на настоящем мгновении. То и дело наши мысли по привычке уносят нас то во вчерашний день, то в завтрашний. Тут важно не сердиться на себя и не отчаиваться. Всё получится – это вопрос времени, и не такого уже долгого.

Стремясь жить осознанно, важно перестать спешить, важно замедлиться, как назвал это Ошо Раджниш, «и, всего лишь замедляя выполнение обычных действий, вы увидите, какими умиротворёнными вы можете стать. Ешьте медленно – не спешите! Наслаждайтесь едой! Лучше пережёвывайте, и пища будет лучше перевариваться. Ваше тело будет чувствовать себя более комфортно и непринуждённо.

Иногда, когда вам нечего делать, просто посидите молча, не делая ничего. Не нужно читать газету или смотреть телевизор. Не стремитесь во что бы то ни стало занять себя чем-нибудь, это – способ убежать от себя. Поэтому иногда, когда вам нечего делать, почувствуйте удовольствие от того, что у вас есть время, в которое вы можете ничего не делать. Просто сядьте спокойно, посмотрите на звёзды, на деревья или просто закройте глаза и посмотрите внутрь себя.

Если вы каждый день в течение 3–4 месяцев сможете сидеть спокойно хотя бы один час, вы впервые узнаете, что такое покой. А пока вы не знаете, что такое покой, вы не знаете, что такое жизнь. Лишь с появлением покоя, когда в вас заструится источник покоя, вы сможете ощутить смысл жизни. Иначе ваша жизнь – это много шума из ничего» (книга «Игра жизни»).

Жить осознанно – это вытеснять неосознанность из каждого мгновения, это максимально деавтоматизировать каждое своё действие, каждый привычный процесс. Принимаешь душ – сосредоточься на ощущениях текущей по тебе воды, тепла или прохлады, аромата геля. Обедаешь – отдай должное вкусу каждого продукта и блюда. Гуляешь – не думай о чём-то далёком – осознай красоту того, что тебя окружает, и порадуйся ей. И тогда каждое твоё действие перестанет быть механическим функционированием, а станет, пусть маленьким, но событием, доставившим тебе радость. Это именно радость, а не просто удовольствие потребления, потому что она связана с ощущением полноты жизни, с благодарностью за то, что тебе это дано, как и с пониманием того, что эта радость может не повториться.

Жить осознанно – это превращать обыденные действия в маленькие действа, в церемониал. Культуры Китая, Японии, Кореи знают чайную церемонию, превратившую незатейливое чаепитие в особый медитативный обряд, требующий особого помещения, особого предметного сопровождения, знания тонкостей ритуала. Здесь каждая деталь имеет важное значение. Правила церемонии нерушимы. Казалось бы, зачем такие сложности? Разве нельзя просто попить чай без этих ухищрений? Можно, конечно, что мы, европейцы, и делаем, но живший в XVI веке Сэн-но Рикю, один из законодателей тяною – японской чайной церемонии, сказал: «Тяною – это поклонение красоте в сером свете будней». Чай, конечно, можно попить и без ухищрений, но тогда меньше будет красоты, а значит – и любви, гармонии, смысла в серых буднях нашей жизни.

Ошо Раджниш заметил, что японская чайная церемония – это самая настоящая медитация. Мы нередко представляем себе медитацию исключительно как специальное занятие, проводящееся в определённое время, в определённых условиях, по определённой методике. Но это не совсем правильное представление. По убеждению Ошо, «медитацией может стать всё, что ты проживаешь тотально и ярко. И тогда твоя жизнь обретает целостность» (книга «О жизни, смерти и любви»). Нужно только уметь увидеть в привычном, обыденном необыкновенное, чудесное. Этой способности мы можем учиться у настоящих поэтов. Вот, например, каким удивительным событием может быть обычный обед за старым домашним столом, накрытым давно знакомой скатертью:

Скатерть, радость, благодать!

За обедом с проволочкой

Под столом люблю сгибать

Край её с машинной строчкой.

Боже мой! Ещё живу!

Всё могу ещё потрогать

И каёмку, и канву,

И на стол поставить локоть!

Угол скатерти в горсти.

Даже если это слабость,

О, бессмыслица, блести!

Не кончайся, скатерть, радость!

Казалось бы, ничего экстраординарного, но в первой и последней строках с интонацией восклицания звучит слово «радость», эта радость воспринимается как благодать и органично перерастает в благодарность за дар жизни, за возможность заниматься такими, казалось бы, бессмысленными пустяками во время такого, казалось бы, обычного обеда за старым домашним столом, накрытым давно знакомой скатертью. Стихотворение, написанное полвека назад Александром Кушнером, подтверждает сказанное Ошо Раджнишем: «Медитацией может стать всё, что ты проживаешь тотально и ярко».

Искусство пользоваться даром жизни – это умение не только жить настоящим, но и умение пользоваться прошлым. Суть этого умения – в том, чтобы не цепляться за прошлое, отпустить его. Отпустить прошлое – это радоваться тому, что этот успех, эта любовь или эта удача были в твоей жизни; тому, что теперь, когда они в прошлом, их никто не сможет украсть или отнять, как собственность; тому, что ты всегда можешь вернуться к ним в своих воспоминаниях и порадоваться тому, что в твоём прошлом это было. «Любое счастье обязательно испарится. Так что не цепляйся за него: пусть радости уходят, отпускай своё счастье, делай это легко, тогда никто не сможет отнять его у тебя. Если ты поступишь именно так, счастье снова и снова будет приходить к тебе…И вот наступит минута, когда ты поймёшь, что счастье – это искусство отпускания, а несчастье – это искусство цепляться и удерживать. Чем больше ты держишься за что-то, тем несчастнее себя чувствуешь», – говорил Ошо Раджниш (книга «Путь один – в глубь себя»).

С настоящим и прошлым, кажется, ясно. Но как же быть с будущим? Просто отбросить его? Но как жить, не планируя неделю, месяц и даже год? Ведь это полная дезорганизация жизни. Мы уже знаем, что будущее связано с обладанием. Говоря об обладании и бытии как двух способах жизни, мы говорили о том, что нельзя жить одним лишь бытием или одним лишь обладанием: в нашей жизни всегда есть и то, и другое – нужно только установить правильные, гармоничные отношения между ними, найти разумный компромисс. И здесь плодотворной может быть идея Эриха Фромма об экзистенциальном обладании: если обладание служит бытию, его интересам, то оно необходимо. Приведу ещё раз цитату из книги Фромма «Иметь или быть»: «…само человеческое существование в целях выживания требует, чтобы мы имели и сохраняли определённые вещи, заботились о них и пользовались ими. Это относится к нашему телу, пище, жилищу, одежде, а также к орудиям производства, необходимым для удовлетворения наших потребностей. Такую форму обладания можно назвать экзистенциальным обладанием, потому что оно коренится в самих условиях человеческого существования». В главе 19-й, посвящённой противоречию бытия и обладания, я в связи с этим написал: «Предложенное Фроммом понятие экзистенциального обладания весьма близко к предложенному Маслоу понятию базовых потребностей, о которых я упоминал, говоря о богатстве. Смысл обоих понятий в том, что у нас должно быть всё, что помогает нам жить: качественная пища и вода, одежда и жильё, предметы быта и средства коммуникации, проч. Если вещь облегчает нам жизнь, помогает нам сэкономить наше время и силы для творческой деятельности, для работы духа, то для её приобретения не жаль потратить некоторое количество времени и сил». Вспомнили?

Так вот: аналогом несомненно плодотворной идее экзистенциального обладания могла бы стать идея экзистенциального прошлого и будущего. Суть её видится мне в том, что мы не будем отказываться от идеи времени, от прошлого и будущего, от осмысления опыта прошедшего и стремления прогнозировать и планировать будущее. Но мы должны исходить из того, что по-настоящему реально только настоящее, что осмысление прошлого и планирование будущего должны служить настоящему, должны помогать нам жить в настоящем. Экзистенциальное будущее – это будущее, вырастающее из сегодняшнего настоящего, связанное с сегодняшним настоящим. Это нормально – планировать рабочий процесс, выделять в нём этапы, определяя, что должно быть сделано на каждом из них и в какие сроки. Это элементарная организация работы, позволяющая выполнить задание качественно и в срок. Это нормально – планировать отпуск, потому что уже сегодня нужно зарабатывать на него деньги, потому что в определённое время нужно заказать билеты, спланировать маршрут и программу. Правильно спланировать отпуск и придерживаться плана – залог хорошего и спокойного отдыха. Мы должны заниматься прогнозированием процессов, происходящих как в окружающей нас природной, так и в социальной среде, чтобы видеть их вероятные последствия и уже сегодня принимать меры для того, чтобы эти последствия не оказались негативными. Мы обязаны предвидеть будущее насколько это возможно. В этом наша ответственность перед нашими детьми, перед миром и перед самими собой. Это в интересах жизни, природы, Мироздания.

Выражение «жить настоящим» может быть понято двояко: как «жить настоящим временем» и как «жить подлинными ценностями». Это совпадение не кажется мне случайным: как давно известно, язык – носитель наиболее глубинных смыслов. Мы знаем, что высшая ценность – это сама жизнь. Истинная ценность – это то, в чём выражается сущность жизни. Мы уже поняли, что такими истинными ценностями являются бытие и любовь к себе, к другим, к миру. И вот теперь мы открыли для себя ещё одну истинную ценность – настоящее время. Эти ценности и послужат нам тем фундаментом позитива, который сможет стать прочным основанием для нашего «дома счастья».

Замечательно, – скажет мне нетерпеливый читатель, – но только миллионы тех, кто не читал вашу книгу, придерживаются более привычных и понятных большинству ценностей, главные из которых, как известно, – богатство и власть, успех и здоровье, общественная деятельность и образование. Можно ли как-нибудь соединить их с вашими истинными ценностями или это невозможно? Как, например, совместить любовь к себе, другим и к миру с бизнесом, властью или политикой, основанными на жёсткой конкурентной борьбе? Возможно ли это вообще? Можете ли вы ответить нам на эти вопросы?

– Теперь уже могу, – отвечу я нетерпеливому читателю. – Важно и то, что и вы теперь уже готовы правильно понять мои ответы и объяснения, а значит, они смогут помочь вам найти ваши собственные ответы на интересующие вас вопросы. Итак, начнём, как и раньше, с того, что большинству людей кажется главным, – с богатства.

Часть 4

Учась искусству быть счастливым

Быть счастьем: что это значит

Глава 28

Богатство: иметь многое

В главе 4-й «Богатство: насколько оно важно для счастья?» было показано, что богатство – вещь хорошая, но наше счастье зависит от него совсем не так сильно, как нам обычно кажется при первом взгляде на эту проблему. Глава 5-я «Богатство: оборотная сторона» и вовсе показала, что богатство таит в себе немало негатива, нередко делающего людей глубоко несчастными. Если бы богатство всегда оказывалось губительным для человека, то виновато было бы оно само и выход был бы лишь один: отказаться от богатства. Но мы уже знаем, что многим людям оно не помешало сделать свою жизнь счастливой, а раз так, то бороться нужно не с богатством, а с тем разнообразным негативом, который с ним связан. Впрочем, даже и не с самим этим негативом. В одной из своих сатирических миниатюр писатель Михаил Жванецкий спрашивал: «Сколько можно бороться с плесенью? Кто будет бороться с сыростью?» Так вот: разнообразный негатив, который связан с богатством, – это плесень, бороться с которой бессмысленно. Бороться нужно с сыростью, порождающей эту плесень. Что порождает весь тот негатив, который так часто делает столь желанное для всех нас богатство сущим проклятьем? Почему богатство богатству – рознь? Что делает богатство хорошим или плохим?

Богатство само по себе не является ни хорошим, ни плохим – таким его делают люди, в чьих руках оно находится. Значит, негатив, связанный с богатством, – это не объективные свойства самого богатства, а то, что порождается нашим пониманием богатства, нашим отношением к нему, тем, как мы его создаём и как мы им пользуемся. Каким может быть это наше понимание-отношение-пользование?

В главе 19-й «Почему мы выбираем бессмысленность: человек между обладанием и бытием» я говорил, опираясь на концепцию Эриха Фромма, что интересующие нас вещи – богатство, власть, любовь, знание и т. д. – могут существовать для нас в двух очень разных состояниях: в статусе «иметь» и в статусе «быть», подобно тому, как вода может существовать в очень разных состояниях жидкости, пара или льда. Уже тогда было сказано, что именно статус обладания делает богатство, власть, знание и прочее проклятием для человека, тогда как статус бытия делает их благословением для нас. Мы не рождаемся предназначенными либо для обладания, либо для бытия. Обладание и бытие – это две наши возможные перспективы, два возможных жизненных пути, две разные конфигурации нашей судьбы. Это дороги, которые мы выбираем. Это очень разные дороги, и потому нам важно понять, что же представляет собой богатство в статусе «иметь» и чем от него отличается богатство в статусе «быть». Теперь, когда мы уже кое-что знаем о логике жизни, мне легче будет объяснить это, а вам легче будет это понять.

Начнём с богатства как обладания. Его яркими олицетворениями могут служить двое людей, каждый из которых в недавнем ХХ веке считался богатейшим. Американка Генриетта Хоуленд Грин (в семье её называли Гетти) – самая богатая женщина в современной истории. Родилась в семье, владевшей огромным китобойным промыслом и компанией, получавшей баснословные прибыли от торговли с Китаем. Заслужила славу гениального финансиста. После своей кончины в 1916 году она оставила больше 100 миллионов долларов, что на сегодняшний день эквивалентно 20 миллиардам долларов. При жизни в целях экономии не включала отопление и не пользовалась горячей водой. Носила единственное старое чёрное платье и меняла нижнее бельё только тогда, когда оно совсем изнашивалось. Поручала прачке стирать только самые грязные части платья, чтобы уменьшить расходы на мыло. Питалась Генриетта в самых дешёвых ресторанах. Она приходила пораньше в местную бакалею, чтобы купить поломанное печенье, которое стоило дешевле, а также, чтобы получить бесплатную кость для своей любимой собачки Дэви. Одна из легенд рассказывает, что однажды она полночи искала в экипаже обронённую ею почтовую марку, которая стоила 2 цента. Практически всю жизнь Гетти Грин прожила в самых дешёвых съёмных квартирах, будучи владелицей целых кварталов в Чикаго. Самым ярким примером её скупости можно считать случай, когда её маленький сын Нэд, катаясь на кем-то подаренных ему санках, сильно повредил ногу. Генриетта, не желая платить за лечение, одела его в лохмотья и повела в больницу для бедняков. Однако врач узнал её и потребовал оплатить услуги. Тогда Гетти решила лечить сына самостоятельно. Получалось это у неё плохо. Нэд долго мучился от сильных болей, а потом началась гангрена и ногу пришлось ампутировать. Генриетта Грин умерла в 82 года от инсульта, яростно ругаясь с кухаркой, купившей бутылку не самого дешёвого обезжиренного молока, а чуть более дорогого.

А вот человек, которого звали Пол Гетти, с 1957-го года до своей смерти в 1976 году был самым богатым мужчиной в мире. Родился в семье преуспевающих нефтепромышленников. Как и Генриетта Грин, прославился фантастической скупостью. Носил самые дешёвые костюмы, которые никогда не гладил, чтобы не тратиться на покупку утюга. В своём доме установил уличные телефоны-автоматы, чтобы его гости сами платили за свои звонки. В 1973 году в Риме был похищен его 16-летний внук Пол. Похитители запросили 17 миллионов долларов, что составляло около одного процента состояния Гетти. В течение 5 месяцев самый богатый человек в мире отказывался выплатить требуемое. Чтобы принудить его к уступчивости, похитители прислали Гетти отрезанное ухо внука вместе с прядью его волос. Когда потом они снизили требования до 3 миллионов долларов, миллиардер всё-таки выделил средства на выкуп, но дал только 2,2 миллиона, а 800 тысяч одолжил своему сыну под 4 процента годовых. Полгода жизни в страхе не пройдут даром для его внука: позже Пол Гетти-младший пристрастится к наркотикам, из-за которых рано потеряет слух и зрение, много лет проведёт в инвалидной коляске и умрёт в феврале 2011 года в возрасте всего 54 лет.

Генриетта Грин и Пол Гетти – вовсе не исключения. В главе «Богатство: оборотная сторона» я приводил аналогичные примеры людей, живших в более отдалённые времена. Напомню, что уже две тысячи лет назад Луций Анней Сенека сказал о таких богачах: «Они нуждаются, обладая богатством, а это самый тяжёлый вид нищеты». Каждый такой случай – это противоречие в самой очевидной форме – в форме оксюморона, то есть стилистического оборота, в котором соединены логически несочетающиеся понятия, как, например, горячий снег или живой труп. Показательно, что «Толковый словарь иностранных слов» Леонида Крысина (2008), которым я обычно пользуюсь, в справке об оксюмороне наряду с примером живой труп приводит пример нищий богач. Так вот: Генриетта Грин и Пол Гетти – это нищие богачи. Может ли быть противоречие более очевидное? Но если противоречие – это явное нарушение логики и здравого смысла, то неужели люди, своим умом добившиеся баснословного состояния, были настолько не в ладу с элементарной логикой и здравым смыслом? И почему тогда у них так много единомышленников? А если всё так, то, может, мы здесь имеем дело не с отсутствием логики, а с наличием совсем иной, чем наша, логики, для которой такое поведение нисколько не противоречиво? Тогда в чём заключается эта их логика – логика богатства как обладания? В чём она ошибочна? Наконец, чем отличается от неё логика богатства как бытия?

Наиболее яркой отличительной чертой богатства как обладания является скупость. Именно в ней скрыта сущность богатства в статусе «иметь». Вот почему нам стоит внимательнее присмотреться к ней. Начнём с того, что скупость – это стремление не тратить своё богатство, это стремление брать, но не давать. Однако для человека психологически очень важно быть способным именно давать. В книге «Искусство любви» Эрих Фромм объяснил это: «Отдавая, я ощущаю собственную силу, богатство, власть. Ощущение возросшей жизненной силы и могущества наполняет меня радостью. Я чувствую, что я словно бы переливаюсь через край, я трачу себя, я живу, я полон радости. Давать радостнее, чем получать, но не потому, что я лишаюсь чего-то, а потому, что в этом акте проявляется моя жизненная сила. В сфере материальных вещей давать означает быть богатым. Не тот богат, кто имеет много, а тот, кто много отдаёт. Скупец, который беспокойно тревожится, как бы чего не лишиться, в психологическом смысле – нищий, бедный человек, несмотря на то, что он много имеет. А всякий, кто в состоянии отдавать себя, – богат. Он ощущает себя человеком, который может дарить себя другим». Неспособность давать – свидетельство извращённости сознания богача-скупердяя.

Отметим при этом, что он стремится не тратить не только на других, но даже и на себя самого и самых близких ему людей. В XVII веке Франсуа де Ларошфуко писал о таких богачах: «Есть люди, которые живут в скверных домах, спят на жёстких постелях, одеваются плохо, а едят ещё хуже, покорно терпят летний зной и зимнюю стужу, добровольно отказываются от общества себе подобных и влачат свои дни в одиночестве; которые страдали вчера, страдают сегодня и будут страдать завтра; которые, живя точно под бременем вечного покаяния, тем самым нашли способ, как прийти к вечной гибели самым мучительным путём. Это – скупцы». Им, что называется, не позавидуешь. Легко ли было Генриетте Грин день за днём слушать стоны сломавшего ногу сына? Легко ли было Полу Гетти в течение 5 месяцев ежедневно возвращаться к мысли о том, что могут сейчас делать бандиты с его внуком? Конечно нет, ведь не из камня же они: им было по-своему жаль своих мальчиков, им было жаль самих себя, но они не могли решиться истратить даже ничтожную часть своего богатства, чтобы избавить от страданий хотя бы только самих себя. Что это означает? Это означает, что для них богатство дороже, чем они сами. Для них богатство – не средство решения жизненных проблем, не средство облегчения своей жизни, оно не средство для того, чтобы сделать счастливой хотя бы только свою жизнь, – оно вообще ни для чего не средство, оно – конечная цель, самоцель. Смысл такого богатства вовсе не в том, чтобы его использовать, а в том, чтобы им обладать.

Но если богатство – самоцель, то всё остальное в жизни второстепенно, менее важно, всё служит богатству, всё приносится ему в жертву: любовь, дружба, дети, семья, совесть, честь, твоя жизнь, ты сам. Вот из этого-то и рождается весь тот разнообразный негатив, который связан с богатством и который противоречит всем естественным, здоровым началам человеческой натуры. Вот почему подчинить себя богатству – это изуродовать в себе человека. Не зря ведь Пушкин написал, что богатство нужно не просто скопить – его нужно выстрадать.

Вот это и есть первый постулат логики богатства в статусе «иметь»: богатство – самоцель, самоценность; богатство превыше всего. Но логика жизни подсказывает нам: ничто не может быть выше, ценнее человека, выше, ценнее самой жизни. Ставить что-либо выше них – значит идти против логики жизни. Богатство как самоцель означает, что человек любит это богатство больше, чем себя самого, а мы уже знаем: жизнь, которой не хватает любви к себе, не может быть счастливой.

Но как, вообще, могло случиться, что человек возлюбил деньги и вещи больше, чем себя самого? Ведь такая любовь противоречит нашему главному инстинкту – инстинкту самосохранения. Как такое может быть?

Думаю, это объясняется тем, что человек, для которого богатство важнее, чем он сам, склонен отождествлять себя с ним. Он не говорит: «Моё богатство стоит 123 миллиона» – он говорит: «Я стою 123 миллиона». Подобные фразы вовсе не случайно стали расхожими. Вспомним ещё раз случай, о котором рассказал известный американский психотерапевт Ирвин Ялом в книге «Дар психотерапии» (2001): уже заработавшие приличное состояние бизнесмены не могут остановиться в своём стремлении увеличить его. «Они осознают бессмысленность и иррациональность получения ещё больших денег, когда у них уже больше, чем они могут потратить за всю свою жизнь. Но это не останавливает их. Они осознают, что отнимают время, которое могли бы провести в своих семьях, со всем тем, что близко их сердцу, но они просто не могут бросить эту игру… Они должны совершать сделки. Один солидный предприниматель, занимающийся недвижимостью, рассказал мне о своём страхе, что он просто исчезнет, если остановится». Последняя фраза очень характерна: если не станет моего богатства, то не станет и меня самого. Это означает, что моё богатство и я – одно и то же. Вот почему, когда пушкинский Барон, боящийся потратить лишний грош даже на себя, подолгу любуется сокровищами в своих сундуках, – это не просто фетишизм, это в той же мере и нарциссизм – извращённая форма любви к себе.

Отождествление себя со своим богатством понятнее всего другого объясняет неспособность такого богача к тратам даже на собственные нужды: тратить – это уничтожать богатство, а уничтожать богатство – это уничтожать себя. Так что основной инстинкт работает и здесь, только – снова-таки – в специфичной извращённой форме.

Этим же объясняется и патологическая жадность, свойственная богатству как обладанию. Скупость и жадность – не одно и то же: если в скупости главное – нежелание тратить, боязнь уменьшить своё богатство, то жадность – это корыстолюбие, желание всячески увеличивать своё достояние. Примеры жадности я приводил в 5-й главе. Кто-то скажет сейчас, что это всё же единичные случаи. Вот вам ещё один пример, посвежее и уже не единичный.

8 ноября 2014 года телеканал NatGeo показывал такой сюжет: разные люди оказываются около большого короба с конфетами, которые якобы собирают для сирот Гондураса. Этих людей спрашивают, как они сами оценивают своё материальное состояние. Когда потом их на некоторое время оставляют одних, почти все они берут себе конфеты из коробки. Но те, чьё положение скромное – берут в среднем по 2 конфеты, а те, кто сами себя оценивают как богатых, – берут в среднем по 8 штук. Этот тест недвусмысленно засвидетельствовал: богатые люди – жадные люди. Вот только одними конфетами их жадность не насытить.

Мохандас (Махатма) Ганди заметил некогда: «Мир достаточно велик, чтобы удовлетворить нужды любого человека, но слишком мал, чтобы удовлетворить людскую жадность». Вам это кажется преувеличением? Но вот пример: Сесил Родс – легенда и символ британского империализма, самый богатый человек огромной колониальной Африки, владелец едва ли не всех южноафриканских алмазных копей – впадал в отчаяние, когда ночью видел звёздное небо: «Эти звёзды, эти безграничные миры, которых нам никогда не достичь. Я аннексировал бы планеты, если бы мог». Прав был Махатма Ганди: наш мир слишком мал, чтобы удовлетворить человеческую жадность, – ей, наверное, потребуется вся Вселенная.

Для богатства как обладания Вселенная – тоже всего лишь собственность, которой можно только обладать, которая может быть только предметом вожделения. Ни о какой гармонии с ней богатство как обладание не знает и не догадывается. И потому его жадности нет предела. Ошо Раджниш говорил об этом: «Достаточно лишь понять природу жадности. Если ты живёшь в гармонии со Вселенной – ты наполнен; если же ты с ней не в ладу, тогда внутри тебя пусто, и пустота эта бесконечна. От этой-то пустоты и приходит жадность. Она появляется, чтобы пустоту заполнить – деньгами, домами, мебелью, друзьями, любовниками – да чем угодно, ибо человек не может жить с ощущением вакуума внутри. Это просто ужасно, это жизнь привидения. Когда ты пуст и внутри тебя ничего нет, жизнь невозможна. Есть только два способа почувствовать внутреннюю наполненность. Ты можешь жить в гармонии со Вселенной – тогда ты наполнен всем сущим, всеми цветами и всеми звёздами. Они существуют внутри тебя, так же, как и без тебя. Это настоящая наполненность. Но если ты не сделал этого – а этого не делают миллионы людей, тогда проще всего заполнить внутреннюю пустоту всяким хламом» (книга «О понимании»). Так же думал и Жан-Поль Сартр, написавший: «У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её как может». Но уже Блезу Паскалю было известно, что никаким хламом заполнить эту пустоту невозможно: «В сердце каждого Бог создал вакуум, который невозможно заполнить сотворёнными вещами. Это – место для Бога».

Тем, кто ищет, читает, думает, анализирует происходящее с ними, удаётся понять это, но миллионы иных так и живут в неведении, и, может, только смерть откроет им эту истину, как открыла её герою повести Льва Толстого «Хозяин и работник» (1895) – замерзающему в степном буране кулаку Василию Брехунову, всю свою жизнь озабоченному приобретательством: «И он вспоминает про деньги, про лавку, дом, покупки, продажи и миллионы Мироновых: ему трудно понять, зачем этот человек, которого звали Василием Брехуновым, занимался всем тем, чем он занимался. „Что ж, ведь он не знал, в чём дело, – думает он про Василья Брехунова. – Не знал, так теперь знаю. Теперь уж без ошибки. Теперь знаю”. И опять слышит он зов того, кто уже окликал его. „Иду, иду!” – радостно, умилённо говорит всё существо его. И он чувствует, что он свободен и ничто уж больше не держит его».

В XVII веке Франсуа де Ларошфуко скажет о том, что люди, состоящие из скупости и жадности, – это даже и не люди: «Бывают низкие души, вылепленные из грязи и нечистот, любящие корысть и наживу так же сильно, как души высокие любят славу и добродетель. Их единственная отрада – всё приобретать и ничего не терять; им интересно и важно только одно – поместить деньги из десяти годовых; они постоянно заняты мыслью о своих должниках, вечно боятся понижения пробы или веса монеты, погружены в контракты, векселя и прочие документы. Их не назовёшь ни отцами, ни гражданами, ни друзьями, ни христианами. Они, пожалуй, даже не люди. Зато у них есть деньги». Разве сегодня таких мало?

Второй главный постулат логики богатства как обладания гласит, что богатство – это и есть счастье. Мы уже говорили о том, как широко распространено это убеждение. Но мы уже знаем о том, что богатство и счастье – это разные вещи, что богатство может помогать, а может мешать нам стать счастливыми. Нам уже известно, что счастье вовсе не требует богатства как обязательного условия. Для того, чтобы человек чувствовал себя счастливым, обязательно должны быть удовлетворены его базовые потребности, желателен достаток, а вот без богатства легко можно обойтись. Вспомним, например: философ Григорий Померанц признавался, что давно уже счастлив и это счастье с годами только растёт, а ведь он всегда был человеком самого скромного достатка. Всё это мы уже знаем, и потому легко поймём ошибочность и этого постулата логики богатства как обладания.

Третий его постулат может быть сформулирован так: богатство – это то, ценность чего может быть выражена в деньгах. Именно ради такого богатства жили Генриетта Грин и Пол Гетти, отказывая себе в чём только могли. Они накопили его больше других в мире, но мало кто из нас позавидовал бы их жизни, которую они принесли в жертву своему богатству. Боясь потерять хоть частицу его, не доверяя никому, они прожили жизнь в страхе и одиночестве, окружённые ненавистью и презрением. Именно их богатство искалечило сына самой богатой женщины, изуродовало и убило раньше времени внука самого богатого мужчины. Но прежде оно изуродовало их самих, ибо что может быть уродливее такой материнской и такой дедовской любви? Это удивительное свойство богатства в статусе «иметь» – уродовать всё, к чему оно прикасается. А причина тому одна: каждым своим постулатом оно противоречит логике жизни.

Глава 29

Богатство: быть многим

Богатство как бытие основано совсем на иных постулатах, прежде всего – на совсем ином представлении о том, что такое богатство. Наше главное богатство – это жизнь, ценность которой не может быть выражена ни в каких денежных суммах. Ошо Раджниш сказал в связи с этим: «Сколько бы у тебя ни было, у тебя всего достаточно. У тебя есть жизнь. Ты благодарил Сущее за то, что оно дало тебе жизнь? Если бы тебе пришлось купить эту жизнь, какую цену ты был бы готов заплатить? Тебе дали глаза. Этими глазами ты видишь красоту Вселенной. Такое волшебство – глаза! Но ты никого не благодаришь.

Ты слышал своими ушами много музыки. Но ты когда-нибудь склонился перед Сущим в благодарности за то, что Оно дало тебе эти уши? Оно дало тебе это чувствительное сердце. Ты когда-нибудь пролил хотя бы две слезинки из-за этого, молился, благодарил?» (книга «Умри, о йог, умри. Постижение высшей истины»).

Богатство как бытие – это прежде всего твоя собственная жизнь, это жизнь твоего тела, когда ты совершаешь утреннюю пробежку, играешь с друзьями в футбол или купаешься с детьми в море; это жизнь твоего духа, когда ты слушаешь музыку Вивальди, смотришь фильм Бергмана или медитируешь наедине с собой.

Богатство как бытие – это приобщённость твоей жизни к жизни природы во всём её многообразном совершенстве и невыразимой красоте. Вся Вселенная уже принадлежит каждому из нас, и её не нужно для этого аннексировать, как мечтал о том Сесил Родс.

Богатство как бытие – это приобщённость твоей жизни к жизни культуры, которую творили самые талантливые из людей, во всей её мудрости и человечности.

Богатство как бытие – это твоё умение жить «здесь и сейчас», жить в настоящем, которое способно ежеминутно дарить нам радость.

Богатство как бытие – это твоё постоянное ощущение благодарности мирозданию за все чудеса, сотворённые и ныне творимые им для тебя, это ощущение гармонии с ним, дающее одновременно радость бытия и умиротворённость духа – вещи, совершенно не знакомые людям, живущим ради богатства как обладания.

Богатство как бытие – это многосторонность твоей индивидуальности, когда ты, говоря словами Маркса, – человек, который есть многое, а не тот, кто лишь имеет многое.

Богатство как бытие – это понимание логики жизни вообще и твоей собственной жизни в частности, это осознание своего места и своей миссии в мире, это опыт встреч с мудрыми людьми, это воспоминания об ушедших людях и событиях прошлого, оставивших след в твоей личной истории, это прожитые тобой годы.

Богатство как бытие – это то богатство, которое не отнимает у нас даже смерть.

Многим из нас нелегко согласиться с таким пониманием богатства, ведь мы все слишком привыкли к тому, что богатство – это очень конкретные, осязаемые вещи: деньги, акции, вещи, драгоценности, земельные участки, дома, одним словом – собственность. Обладать, владеть – это и означает иметь в собственности, в своём распоряжении. Однако на самом деле именно богатство как обладание является совершенной химерой, то есть неосуществимой, несбыточной и странной фантазией. Повторюсь: мы не можем распоряжаться даже самими собой, наше сердце бьётся не по нашей воле и не по нашей воле оно может остановиться в любую минуту. «Кто может молвить до свиданья Чрез бездну двух или трёх дней?» Мы не распоряжаемся, а значит – не владеем даже всего только двумя днями нашей жизни, да даже и двумя её часами. Раньше или позже наша жизнь кончится, и нам придётся расстаться со всем своим имуществом, богатством в статусе «иметь». «Грабь, хватай, копи, владей – всё придётся оставить», – заметил двадцать веков назад древнеримский поэт Марциал.

Мысль о смерти помогает понять: по-настоящему мы ничем не можем владеть как собственностью – всем, что нам дано, мы можем только пользоваться как полученным свыше даром. И это тоже известно человечеству давно. Ещё две с половиной тысячи лет назад Аристотель написал: «Сущность богатства заключается более в пользовании, чем в обладании». В ХХ веке нобелевский лауреат, американский писатель Вильям Фолкнер скажет: «Жизнь – это не имущество, которое надо защищать, а дар, который нужно разделить с другими людьми».

Обладание и пользование – очень разные вещи. Пользование свободно от всего того негатива, которым переполнено стремление обладать. Жажда обладания уродует человека, делает его безобразным скупердяем, как сделало Генриетту Грин и Пола Гетти. Пользование же не мешает человеку не только оставаться человеком, не только совершенствоваться как личности, но даже обрести Просветление. Ошо Раджниш сказал об этом: «Живите в радости, не владея, подобно сияющим. Живите, как будды, которые не владеют ни единой вещью, но могут пользоваться всем. Миром нужно пользоваться, не владеть. Мы приходим с пустыми руками и уходим с пустыми руками, так какой смысл чем-то владеть? Стремиться к владению уродливо – но пользуйтесь всем! Пока вы живёте, пользуйтесь миром; наслаждайтесь всем, что предлагает мир, и уходите, не оглядываясь, не цепляясь за вещи» (книга «Радость. Счастье, которое приходит изнутри»).

Как видим, богатство как бытие – это богатство совсем иной природы. Ради такого богатства нам не нужно унижать себя и других, жертвовать любовью, дружбой, свободой, своими близкими, самим собой, возможностью быть счастливым. Это богатство всегда с нами, его никто не может отнять, а потому оно свободно от того вечного страха, который сопровождает богатство как обладание. Мы сами охотно раздаём это богатство другим, не боясь обеднеть. С этим богатством мы богаты свободой от страхов, богаты любовью к себе, к другим, к миру, богаты радостью бытия, богаты возможностью сделать свою жизнь гармоничной и счастливой. Такие возможности богатство как бытие открывает перед нами потому, что оно вполне согласуется с логикой жизни.

– Всё это замечательно, – скажет мне кто-нибудь сейчас, – но почему тогда в мире от веку и доныне господствует иное представление о богатстве? Почему для большинства богатство – это не радость бытия, а всё же деньги, акции, драгоценности, дома и тому подобное? И если целью бизнеса является максимальная прибыль, то можно ли поверить в то, что он совместим с любовью к ближнему и гармонией с миром? Вы сами верите ли в то, что эгоистичная и жестокая практика бизнеса реально совместима с прекраснодушными принципами вашей логики жизни?

– Верю, – отвечу я, – и для этого у меня достаточно оснований. Правда, подробное их изложение потребовало бы отдельной книжки, и потому здесь я могу лишь кратко, отрывочно и схематично даже не изложить, а обозначить свои самые главные аргументы. Но я надеюсь, что и в таком виде они останутся достаточно ясными и понятными.

Начну с того, что природа бизнеса не всегда была такой, какой она представляется нам сегодня. Бизнес не всегда был аморальным. Так, например, живший в V веке до н. э. Геродот, автор первого в Древней Греции труда по истории, писал об организации торгового обмена на побережье Африки: «Всякий раз, когда карфагеняне прибывают к тамошним людям, они выгружают свои товары на берег и складывают в ряд. Потом опять садятся на корабли и разводят сигнальный дым. Местные же жители, завидев дым, приходят к морю, кладут золото за товары и затем уходят. Тогда карфагеняне опять высаживаются на берег для проверки: если они решат, что количество золота равноценно товарам, то берут золото и уезжают. Если же золота, по их мнению, недостаточно, то купцы опять садятся на корабли и ожидают. Туземцы тогда вновь выходят на берег и прибавляют золота, пока купцы не удовлетворятся. При этом они не обманывают друг друга». В древности подобные вещи не были редкостью.

В позднем Риме, жизнь которого часто ассоциируется у нас с погоней за безумной роскошью, с гипертрофированным эгоизмом и невиданной безнравственностью, тем не менее, был сформирован также и идеал мудрого отношения к богатству. В трактате «О счастливой жизни» Сенека-младший написал: «Мудрец не считает себя недостойным случайных милостей судьбы. Он не любит богатства, но предпочитает его бедности; он не открывает перед ним своего сердца, но впускает его в свой дом; он не отрекается от имеющегося у него богатства, но удерживает его, желая предоставить большие средства в распоряжение своей добродетели».

Средневековье – эпоха, культура и цивилизация которой пронизаны религиозностью. Человек этой эпохи постоянно помнит о том, что земная жизнь кратковременна, что после смерти нас ждут вечные муки в аду или вечное блаженство в раю, а потому самое главное дело для него – спасти свою душу. Спасение же зависит от дел твоих, которые оцениваются с помощью этических категорий добра и зла. Вот почему всё в средневековой культуре и цивилизации подчиняется этике и имеет этическое измерение. В полной мере это касается и экономики. Любое материальное богатство необходимо для удовлетворения насущных потребностей человека и для того, чтобы помогать другим людям. Известный британский историк Ричард Тоуни отмечал, что в средневековой теории нет места такой экономической деятельности, которая не связана с моральной целью. Человеку дозволено стремиться лишь к такому богатству, которое необходимо для жизни на уровне, подобающем его положению, но стремление к большему – это уже не предприимчивость, а жадность, которая есть смертный грех. Торговля – занятие законное; различие в природных богатствах разных стран свидетельствует о том, что она предусмотрена Провидением. Но это опасное дело; человек должен быть уверен в том, что занимается им ради всеобщей пользы и что прибыли, которые он извлекает, не превышают справедливой оплаты его труда. Имущество должно быть добыто законным путём; оно должно принадлежать как можно большему числу людей; оно должно давать средства для помощи бедным. Пользоваться им нужно по возможности сообща. Его обладатели должны быть готовы делиться с теми, кто в нужде, даже если нужда их не достигает нищеты.

Как видим, для средневековой экономики главное – человек, его жизнь, его благо, его душа. Даже такие сугубо экономические понятия, как цена и прибыль, подчиняются морали и потому могут быть справедливыми и несправедливыми. Эти представления достаточно широко распространены в Европе ещё даже и в XVII–XVIII веках. В их свете такое невинное, на наш современный взгляд, «стремление купца переманить чужих покупателей с помощью более низких цен или любых других заманчивых условий считалось неподобающим христианину и безнравственным. В пятом издании книги «Всё об английском купечестве» (1745) отмечается, что со времени смерти её автора – Даниеля Дефо – в 1731 г. «практика продажи по низким ценам выросла до таких постыдных размеров, что отдельные лица публично объявляют о том, что их цены ниже, чем у остальных», – пишет Эрих Фромм в работе «Здоровое общество». Воистину, это был «бизнес с человеческим лицом». Впрочем, ещё и в XVIII веке Адама Смита, шотландского философа-этика, одного из основоположников экономической теории как науки, тревожило то, что многие его современники считали, что они будут тем счастливее, чем богаче.

В XIX веке экономика меняется всё быстрее и радикальнее. Как уже говорилось, секуляризация культуры и всё более ясное осознание человеком себя индивидуальностью приводили к тому, что он всё больше отдалялся от природы, от людей, от Бога. Мораль, основаниями которой являются сочувствие к ближнему и совесть, как вложенная в нас свыше способность различать добро и зло, утрачивает своё значение и перестаёт быть регулятором экономики. Богатство перестаёт быть средством помогать другим.

Богатство вообще перестаёт быть средством и становится целью, САМОцелью. Теперь главное – увеличение богатства, поэтому целью экономики становится максимальная прибыль. Так прибыль, деньги, вещи становятся выше человека. Бизнес окончательно утрачивает всякие моральные регуляторы. «Живое человеческое существо с его желаниями и бедами всё больше и больше лишается центрального места в системе, а это место занимают бизнес и производство. В области экономики человек перестаёт быть „мерой всех вещей”. Наиболее характерной чертой капитализма XIX века была прежде всего безжалостная эксплуатация рабочего. Существование сотен тысяч рабочих на грани голодной смерти считалось естественным или относилось на счёт общественной закономерности. Владелец капитала в погоне за прибылью, максимально эксплуатировавший нанятую им рабочую силу, считался морально правым. Между владельцем капитала и его рабочими вряд ли существовало хоть какое-то чувство человеческой солидарности. Закон экономических „джунглей” был превыше всего. Все сдерживающие представления предшествовавших веков были забыты», – пишет Фромм в книге «Здоровое общество».

Достижения, демонстрировавшиеся первыми промышленными выставками в Лондоне (1851) и Париже (1867), резко контрастировали с ужасами жизни миллионов обитателей трущоб европейских городов. Порождаемый таким укладом раскол общества выразительно охарактеризовал в конце XIX века известный романист и дважды премьер-министр Великобритании Бенджамин Дизраэли: «Две нации, между которыми нет ни связи, ни сочувствия; которые так же не знают привычек, мыслей и чувств друг друга, как обитатели разных планет; которые по-разному воспитывают детей, питаются разной пищей, учат разным манерам; которые живут по разным законам. Богатые и бедные». С увеличением такой «разности потенциалов» росло и социальное напряжение. В этих условиях неминуемо обострялись и политические, межэтнические, межконфессиональные противоречия. И когда в начале XX века именно в наиболее благополучной, цивилизованной и просвещённой Европе разразится первая в истории мировая война, а затем ещё череда революций и гражданских междоусобиц, – человечество начнёт осознавать ошибочность такого пути развития. Это осознание внятно сформулирует в октябре 1938 года известный французский писатель Антуан де Сент-Экзюпери: «Неужели вы не понимаете, что мы где-то сбились с пути? Человеческий муравейник стал богаче, чем прежде, у нас больше всяких благ и досуга, и всё же нам не хватает чего-то существенного, чему трудно подыскать определение. Мы меньше ощущаем себя людьми, мы утратили какие-то таинственные привилегии». Думаю, то существенное, чего не хватало тогда человеку, Экзюпери назвал в заглавии своего очерка: «Надо придать смысл человеческой жизни». Уклад, в котором человек оказывался подчинён производству вещей, в котором обладание попирало бытие, лишал человеческую жизнь смысла.

Но понимали это пока ещё немногие. Закон джунглей из экономики проникал во все остальные сферы жизни общества. И потому очень скоро разразилась ещё более крупная катастрофа. Оправившись от неё, человечество начало «работу над ошибками». Опыт Второй мировой войны и первых двух послевоенных десятилетий свидетельствовал: экономика, политика и другие сферы жизни общества должны строиться на других основаниях; если их не изменить – вскоре нас ждёт ещё более страшная катастрофа, которая может стать для человечества последней. О том, что нужно делать, ясно говорили уже аналитики Римского клуба.

Вторая половина XX века стала временем больших изменений в жизни человечества и человека. Одна за другой перестают существовать казавшиеся вечными колониальные империи. Межгосударственные отношения в масштабах целой Европы начинают строиться на основополагающем принципе нерушимости границ, что рождает надежду на мир без войн. Вечно кишевший конфликтами между странами Старый Свет постепенно превращается в единое государство. В Новом Свете за одной партой оказываются дети с разным цветом кожи. Всё большего равноправия добиваются женщины. Люди начинают осваивать космос. Наука открывает нам много нового в природе жизни и смерти. За какие-нибудь полвека мир во многом стал совсем иным.

Завоевание больших прав и свобод для человека, утверждение приоритета человеческой жизни сопровождалось тем, что всё большее количество людей осознавало: человек и его жизнь не должны служить деньгам и вещам, не должны быть лишь средствами для увеличения чьего-то материального богатства, наоборот, экономика должна служить человеку и человеческой жизни, а регулятором экономики должна быть не прибыль, а благо людей. Альберт Эйнштейн убеждённо говорил: «Никогда не забывайте, что сам по себе продукт нашего труда не является конечной целью. Материальное производство должно сделать нашу жизнь возможно прекрасной и благородной. Мы не должны опускаться до положения рабов производства». Автор всемирно известной книги «Дорога к рабству» (1944), выдающийся австрийский экономист и философ, лауреат Нобелевской премии (1974) Фридрих фон Хайек своими работами доказывал, что важнейшей целью деятельности свободного рынка является обеспечение прав и свобод человека. Схожего мнения придерживался и американский экономист, один из самых авторитетных теоретиков менеджмента в ХХ веке Питер Друкер, написавший ещё в 1977 году: «Суть бизнеса нельзя определить или объяснить в категориях прибыли. Но если типичного бизнесмена спросить, что такое бизнес, он, скорее всего, ответит: организация, задача которой – получение прибыли». Комментируя эти слова в книге «Путь лидера» (2008), написанной совместно с Далай-ламой XIV, известный в мире специалист по вопросам менеджмента, проблемам корпоративного управления и повышения эффективности высшего руководства Лоренс ван ден Майзенберг заметил: «Типичный экономист, по всей вероятности, скажет то же самое. Такой ответ не просто ошибочен; он неприемлем. Концепция максимизации прибыли, по существу, бессмысленна. Обеспечение прибыльности – это не цель, а сдерживающий фактор для коммерческого предприятия. Прибыль – это не оправдание, причина или обоснование деловых решений, а критерий их правильности. Цель бизнеса должна лежать за пределами самого бизнеса. По существу, она должна находиться в общественной сфере, поскольку коммерческое предприятие – это структурный элемент общества».

Это всё чаще понимают не только учёные-теоретики, но и сами бизнесмены. Ещё до Второй мировой войны Генри Форд пришёл к убеждению: «Главная польза капитала не в том, чтобы сделать больше денег, а в том, чтобы делать деньги ради улучшения жизни». И это были не просто слова: именно на его заводах впервые в США рабочие получают 8-часовую смену, 6-дневную рабочую неделю и оплачиваемый отпуск.

В контексте впечатляющих изменений, которые принёс в нашу жизнь XX век, нужно по достоинству оценить и то, как активно, хотя и нелегко, гуманная идея богатства как бытия вытесняет эгоистическую идею богатства как обладания. И очень важно то, что идея богатства как бытия находит всё большее понимание и распространение именно в сфере бизнеса, в том числе – и самого крупного. Если в первой половине столетия таких, как Генри Форд, было немного, то во второй половине их число растёт стремительно. Да, эти люди занимаются бизнесом, они зарабатывают деньги, они вкладывают их в акции и недвижимость, они много работают для того, чтобы приумножить своё состояние, но оно для них не самоцель; каждый из них – богатая разносторонняя натура с разнообразными интересами; каждый из них – человек с активной жизненной позицией, неравнодушный к бедам и проблемам мира, общества, отдельных людей; каждый из них – человек, добровольно отдающий значительную часть своего богатства на нужды других; каждый из них – человек, стремящийся сделать наш общий мир хоть немного лучше. Одним словом, каждый из них – человек, который подчинил своё богатство как обладание богатству как бытию и благодаря этому сделал себя счастливым.

Человеком, который олицетворяет собой эту динамично пополняющуюся категорию людей, для меня является один из самых богатых ныне людей – американский предприниматель и крупнейший в мире инвестор Уоррен Баффет. Насколько мне известно, в 2018 году его капитал составлял 100,1 миллиарда долларов. Не буду рассказывать здесь историю его состояния, скажу только, что он не получил его по наследству, а заработал сам. Супербогач Баффет живёт в старом районе в центре Омахи в двухэтажном доме, купленном им ещё в 1957 году за 31,5 тысячи долларов. Обычно Уоррен Баффет избегает покупать дорогие вещи. Любит питаться в сети быстрого питания.

– Э-э-э, – слышу я голос читателя, – кого-то этот парень нам напоминает. Он случайно не лучший друг скупердяя Пола Гетти?

– Нет, – отвечу я, – это, как говорили когда-то в Одессе, две большие разницы. Скупость и скромность – разные вещи. Как мы знаем, скупость – это боязнь тратить своё богатство. Так вот: в июне 2010 года Уоррен Баффет объявил о безвозмездной передаче более 50 % своего состояния, или около 37 миллиардов долларов, пяти благотворительным фондам. Это был самый щедрый акт благотворительности в истории человечества. Пол Гетти, если помните, не согласился заплатить сумму, которая была меньше этой в две с лишним тысячи раз, даже за жизнь родного внука.

Почему Уоррен Баффет оказался способным на такую фантастическую трату своего богатства? Потому что главным богатством для него всегда были не деньги, а он сам, его жизнь и всё, что её составляло, а составляло её очень многое. Крупнейший в мире инвестор не устаёт повторять, что самые важные и перспективные инвестиции – это инвестиции в себя, в свои тело, ум и душу: «Очень легко всё пустить на самотёк и жить, не задумываясь о будущем. Но спустя лет сорок ваше тело, ваш ум подведут вас, как сломался бы автомобиль, о котором не заботились. Для этого не надо много времени. Просто будьте внимательны к себе. Тело: делайте физические упражнения (хотя бы по 7 минут в день), питайтесь правильно, пейте много воды, высыпайтесь. Разум: читайте книги, журналы, придумывайте и записывайте идеи. Душа: молитесь (не имеет значения, насколько вы религиозны) или просто говорите „спасибо” мысленно, будьте добры к людям».

Баффет постоянно учится сам и советует другим: посещайте конференции, семинары, встречи; записывайтесь на бесплатные онлайн курсы; общайтесь с людьми, задавайте им вопросы (больше слушайте, а не говорите сами); старайтесь общаться с теми людьми, кто лучше вас; путешествуйте.

«Считаю, что ежедневно нужно находить время, чтобы просто сесть и подумать. Это нетипично для американского бизнеса. Я много читаю, думаю, в результате я не принимаю поспешных решений, в отличие от многих людей в бизнесе. Ваше время – самый драгоценный ресурс. Обязательно уделяйте частичку его тому, чтобы получше узнать своё „я”: медитируйте, занимайтесь йогой, ведите дневник, найдите хобби по душе».

Он и во многом другом нетипичен. Через 2 года после смерти его первой жены Сьюзен 76-летний, но ещё весьма моложавый, Уоррен Баффет женится не на длинноногой 30-летней фотомодели, как часто делают миллиардеры в такой ситуации, а на своей давней приятельнице Астрид Менкс, которой тогда уже исполнилось 60.

Не боясь утратить солидность и желая испытать себя в новом жизненном амплуа, Баффет в 2011 году снимается в 25/26 сериях американского сериала «Офис» в роли скупого кандидата на должность регионального менеджера в вымышленной компании.

Он преданный болельщик футбольного клуба Небраски.

Он всегда щедро делится своим жизненным и деловым опытом, свидетельством чему – почти десяток его книг, изданных по всему миру.

Разве этот глубокий, разносторонний, отзывчивый и редкостно щедрый человек похож на примитивного скопидома Пола Гетти? Они так же не похожи, как не похожи их богатства – богатство в статусе «быть» и богатство в статусе «иметь».

– Ну, и что? – спросит меня читатель. – Всё равно таких, как Гетти, больше, и потому в нашей жизни богатство как обладание всегда будет доминировать над богатством как бытием.

Что сказать на это? Действительно, таких, как Гетти, сегодня пока ещё больше, чем таких, как Баффет. Но их перевес становится всё меньше: такова закономерность.

В июне 2010 года Уоррен Баффет не просто передал 37 миллиардов долларов благотворительным фондам. Этим поступком он вместе с миллиардером Биллом Гейтсом начал кампанию «Клятва дарения», целью которой было подвигнуть самых богатых людей и их семьи пожертвовать большую часть их состояния на благотворительные цели. Принести «Клятву дарения» значит подписать обязательство в том, что истратишь на благотворительность не 5, не 10 и даже не 25 процентов своего богатства, а больше половины его. Не всем легко в это поверить, но у Баффета и Гейтса нашлись последователи. Английский бизнесмен, основатель корпорации Virgin Group, включающей в себя около 400 компаний различного профиля, инициатор, участник и спонсор множества крупных благотворительных программ и проектов Ричард Брэнсон в 2012 году так объяснил свой шаг: «К счастью, в своей жизни я сумел осознать, что материальные вещи не имеют большого значения. Мы с Джоан жили в лодке, и однажды она затонула. Мы поняли, что ничего не потеряли, кроме наших семейных фотоальбомов. Позже наш дом в Лондоне загорелся, пожар уничтожил всё. В прошлом году в наш дом на Британских Виргинских островах попала молния. Мы были так счастливы, что все выжили, – на этом фоне даже потеря фотоальбомов и ноутбуков уже не имела для нас никакого значения. Материальные вещи – действительно не то, что приносит счастье. Семья, друзья, хорошее здоровье и удовлетворение, которое приходит от положительных перемен, – вот что на самом деле важно. К счастью, дети, которые станут нашими главными наследниками, согласны с нами в этом. Большая часть наших денег будет инвестирована в проекты, нацеленные на создание здорового, справедливого и спокойного мира для будущих поколений».

Присоединяясь к «Клятве дарения», американский программист, один из разработчиков и основателей всемирной сети Facebook Марк Цукерберг и его жена Присцилла написали: «В нашей жизни было много возможностей: нам повезло, мы получили хорошее здоровье, отличное образование и поддержку со стороны преданной семьи… И мы считаем, что те, кому повезло, должны вернуть по крайней мере половину своего богатства в течение жизни. Потребности мира велики. Мы решили, что проживём свою жизнь, работая над тем, чтобы будущие поколения имели как можно больше возможностей».

Согласно данным на июнь 2018 года, «Клятву дарения» подписали 183 человека из 22 стран. Не так уж мало, если учесть, что в этой кампании принимают участие только миллиардеры. Общая сумма пожертвований уже составила 735 миллиардов долларов – астрономически громадная сумма. С помощью этих денег можно сделать много полезного и нужного для человечества.

А ведь существует огромное количество и других благотворительных фондов. В последние десятилетия для людей с высоким достатком становится уже просто хорошим тоном постоянно и активно финансировать общественно важные проекты. Сегодня, например, заработавшие большие деньги голливудские актёры всё чаще становятся героями не скандальной светской хроники, а материалов об их гуманных начинаниях на благо людей и мира. Так, Анджелина Джоли половину своего дохода тратит на благотворительность. По словам актрисы, после того, что она увидела в странах третьего мира, её отношение к жизни кардинально изменилось. С тех пор Джоли прилагает максимум усилий, чтобы помочь детям. Леонардо ди Каприо известен своей любовью к дикой природе. Ещё в 1998 году он основал фонд по защите окружающей среды. Актёр является членом Национального совета по охране природных ресурсов и экологической организации «Global Green USA». Он снял несколько документальных фильмов о проблемах экологии, глобального потепления. Ежегодно Ди Каприо устраивает благотворительные вечеринки в Сен-Тропе, где десятки звёзд собирают миллионы долларов на защиту животных и природных ресурсов.

Показательно, что эта тенденция характеризует не только самые богатые страны и не только самых богатых людей.

Сегодня уже становится просто неприличным зарабатывать большие деньги и не заниматься благотворительностью. Всё чаще встречаясь с подобными фактами, начинаешь понимать, что в мире идёт складывание нового стиля мышления, для которого важно не обладать богатством, а быть им.

Кто-то скажет мне, что слишком долго нам придётся ждать, пока этот стиль станет господствующим. Думаю, что это, как теперь принято говорить, не факт. Всего 60 лет назад в США невозможно было даже представить себе, что темнокожие американцы могут обладать такими же правами, что и белые. Но вот 1 февраля 1960 года четверо афроамериканских студентов сели за столик небольшого кафе Woolworth’s в городке Гринсборо. Официант сказал им, что не будет обслуживать чернокожих и посоветовал убираться. Но они остались сидеть на своих местах до закрытия заведения – выгнать их не имели права. На следующее утро за столиками этого кафе сидело уже 12 чернокожих, на третий день – 60, на четвёртый день в кафе и на улице около него их собралось уже 400. Афроамериканцы по всей стране подхватили акцию протеста, а заведения США, боясь разориться, начали быстро отменять расовые правила. Прошло всего четыре года, и был подписан знаменитый «Акт о гражданских правах», который отменил расовую сегрегацию, хотя ещё вчера это казалось совершенно невозможным.

Первые благотворительные фонды появились всего только в начале XX века в США, но количество состоятельных филантропов росло так быстро, что уже к концу этого столетия в целом ряде развитых стран стали отмечать признаки того, что назвали благотворительной революцией. Это важно: всё большее число людей задумывается о том, как с помощью денег сделать мир лучше.

За давно привычным клише «сделать мир лучше» нужно увидеть судьбы людей, которым помогли в трудную минуту, судьбы талантливых идей и перспективных проектов, которые смогли быть воплощены в жизнь на средства благотворителей. Позволю себе привести пример из своей жизни. Начало 90-х: развал СССР, полный развал экономики, пустые полки магазинов, моя месячная зарплата доцента университета по тогдашнему сильно завышенному курсу доллара составляла 9 долларов, да и эту зарплату не платили по 3–4 месяца. Я тогда поступил в докторантуру и должен был думать о докторской диссертации, а я больше думал, где бы найти работу, которая могла бы прокормить. Мне уже 40 лет, я кандидат наук, доцент, я много работал, чтобы добиться этого, я люблю свою работу и не хотел бы её бросать, но у меня двое детей. Впрочем, другую работу найти тоже не удаётся. В это отчаянное время один мой коллега показал мне объявление в газете о том, что недавно открытый в нашей стране Международный фонд «Возрождение» проводит конкурс «Трансформация гуманитарного образования в Украине», цель которого – создание нового поколения учебников для высшей школы. Самым главным в этом объявлении было то, что для тех, кто пройдёт конкурс, выделяются гранты в 1000, 800 или 500 долларов. Представляете? Даже самый скромный 3-й грант – это была моя зарплата почти за 5 лет. Времени для подготовки проекта было в обрез, но в надежде на такие деньги можно было не поспать несколько ночей. Словом, я успел подготовить свой проект, он успешно прошёл конкурс, и я получил 2-й грант – 800 долларов. Тогда я чувствовал себя богаче самого Джорджа Сороса – основателя фонда «Возрождение». Благодаря этим деньгам мы смогли пережить самое трудное время. Благодаря этим деньгам мне не пришлось оставить университет. Благодаря этим деньгам я смог написать книгу, за которую мне и сегодня не стыдно. Я по сей день глубоко благодарен человеку, изменившему мою жизнь, жизнь моей семьи к лучшему. И так могут сказать очень многие люди. Вот что конкретно стоит за привычной фразой «изменить мир к лучшему».

Впрочем, благотворительность – это хорошо, однако она характеризует лишь расходование уже заработанных денег. Но ведь не менее важно и то, как они были заработаны. Можно ведь самым бесчестным путём, с огромным ущербом для природы и общества заработать себе состояние, а потом, пожертвовав 1 % от него, рекламировать себя как великого благодетеля – таких примеров предостаточно в любой стране, не правда ли?

Зная это, важно отметить, что и само «делание» богатства сегодня всё чаще связывается в общественном сознании с этикой, справедливостью, состраданием, заботой об общем благе, причём люди всё яснее понимают, что именно эта связь приводит их бизнес к процветанию. Люди по-разному приходят к пониманию этого, но почти для всех это становится открытием, ведь слишком многие из нас привыкли считать, что бизнес несовместим с этикой, справедливостью, состраданием. Вот как это открытие сделал человек по имени Марк, о котором рассказал Рэймонд Моуди в книге «Жизнь после жизни. Свет вдали»: «Всю свою жизнь он был одержим деньгами и общественным положением. Он занимался прибыльным бизнесом, поставляя медицинское оборудование, охотно выказывал прыть там, где дело касалось быстрых продаж и столь же быстрого дохода, и весьма неохотно занимался обслуживанием проданного оборудования.

Затем, в возрасте сорока пяти лет, Марка вдруг хватил сердечный удар. Во время ОСП он встретился со своей бабушкой и многими другими родственниками и познал, что такое их чистая любовь.

После того как он „воскрес”, вся перспектива его жизни полностью изменилась. Всё, что раньше его привлекало, теперь оказалось в самом конце списка его жизненных приоритетов – ниже семьи, дружбы и знания.

Марк рассказал, что, пока был „по ту сторону”, он заключил договор с Существом Света, что никогда больше не будет фокусироваться на деньгах и вместо этого посвятит всего себя тому, чтобы стать добрее».

Ирония в том, что это новое отношение к жизни привело к тому, что доходы его только увеличились. „Я стал более приятен в общении, – сказал Марк с улыбкой, – поэтому люди стали больше покупать у меня”. Открытия подобного рода делают не только мелкие бизнесмены и не только после переживания околосмертного опыта.

Сегодня важность строгого соблюдения этических норм, заботы о благе природы и общества, умения помогать нуждающимся прекрасно сознают руководители крупнейших корпораций. В книге «Путь лидера» Лоренс ван ден Майзенберг приводит целый ряд примеров этому. Вот выдержки из его рассказа о компании «General Electric» (GE): «Джефф Иммельт, главный исполнительный директор GE, полагает: „Мир изменился. В наши дни никто не испытывает восторга по отношению к деятельности компаний. Сегодня пропасть между имущими и неимущими больше, чем когда бы то ни было. И именно наша задача – использовать имеющиеся у нас возможности для того, чтобы быть достойными гражданами, поскольку это не только хорошо само по себе, это – императив бизнеса. Хорошие лидеры умеют отдавать. Век, в который мы живём, принадлежит людям, уверенным в себе, но сосредоточенным на нуждах других”…Ещё большей неожиданностью, – пишет Лоренс ван ден Майзенберг, – оказались слова, с которыми он обратился к 200 высшим руководителям компании. По его мнению, чтобы удержать компанию на вершине успеха, понадобятся не только „выдающийся персонал”, „рост” и „совершенство в работе”, но и „добродетель”.

Почему Джефф Иммельт отнёс добродетель к числу целей компании? – спрашивает ван ден Майзенберг. – Прежде всего, он сделал это, чтобы укрепить репутацию GE и снизить риск её потери. Ни одно стихийное бедствие не может снизить стоимость компании так быстро, как это способна сделать потеря репутации.

Второе основание для укрепления добродетели в компании заключается в том, что всё больше институциональных инвесторов хотят знать, поступает ли компания ответственно во всех аспектах своей деятельности, поскольку это повышает ликвидность её акций.

Третья причина – мотивация сотрудников GE. Люди предпочитают работать в компании, которая, как говорит Иммельт, „изменяет мир к лучшему и совершает добрые дела в мире”.

GE организовала тренинг, задача которого – довести до сведения всех сотрудников значение добродетели.

В компании было принято решение отказаться от ведения бизнеса в Мьянме (Бирма), поскольку правительство этой страны допускает серьёзные нарушения прав человека.

Компания получила самые высокие награды за продвижение женщин-афроамериканок на руководящие должности. Представители Афроамериканского форума, функционирующего в рамках GE, спросили Иммельта, может ли компания сделать что-то для Африки. Хотя Иммельт и не нашёл возможности разместить какой-либо бизнес на территории этого континента, он всё-таки принял решение о выделении 20 миллиардов долларов на проект в сфере здравоохранения, развёрнутый в Гане, – в стране, где GE фактически не ведёт бизнес.

Он сказал, что может оправдать вложение средств в этот проект без какой бы то ни было отдачи несколькими причинами: в долгосрочной перспективе существует определённая возможность того, что африканский континент станет рынком, который нам захочется освоить; молодые афроамериканцы находят невероятное очарование в Африке, для них это огромный позитив; мы осуществляем этот проект, поскольку GE хочет, чтобы её знали как хорошую компанию не только в США, но и во всём мире».

Это совсем не похоже на бизнес в исполнении Пола Гетти, правда? И это вовсе не причуды единичных топ-менеджеров, начитавшихся Льва Толстого. То, что этика снова становится всё более мощным регулятором экономики, показывает деятельность открытого в США в 2007 году Института Этисферы и издающегося при нём журнала «Этисфера» («Ethisphere»). Этот Институт экспертирует корпоративные этические стандарты, называет лидирующие в этом отношении компании и распространяет передовой опыт в области корпоративной этики. Институт предлагает услуги по проверке соответствия фирмы нормам корпоративной этики. Каждый год Институт проводит в Нью-Йорке саммит сообщества, известного как Альянс лидеров деловой этики. В Альянс входят известные менеджеры и юристы, представляющие крупнейшие корпорации. Раз в год Институт определяет лауреатов. Так, в 2016 году была отмечена 131 компания, из которых 14 стали лауреатами уже в 10-й раз, а 13 – только в первый. Оценка деятельности ведётся по 160 показателям, сгруппированным в 5 категорий. Так этичность экономики обретает вид чётко разработанной научной теории.

Этому активно способствует и подключённость к данному процессу современной науки, которая в поисках новых путей в экономике может обращаться к опыту философии, этики, религии. Так, например, в апреле 2010 года в институте «Ум и жизнь», основанном в 1991 году и находящемся в швейцарском Цюрихе, проходила конференция «Альтруизм и сострадание в экономических системах», в работе которой принимали участие европейские и американские экономисты, а также буддийские философы, включая Его Святейшество Далай-ламу XIV. Участвовавший в ней авторитетный тибетский учитель Йонге Мингьюр Ринпоче рассказал в интервью: «Это была фантастическая, замечательная конференция, потому что учёные, экономисты, выдающиеся профессора университетов и буддийские философы обсуждали причины глобального экономического кризиса. Он был порождён эгоцентризмом, жадностью, желанием получать всё больше и больше, неспособностью довольствоваться тем, что есть, нечестностью, неведением, стремлением обмануть других – вот они, главные причины глобального финансового кризиса. Всё это, по словам учёных, сводится к одному – к недостатку любви и сострадания… Несколько лет назад бизнесмены полагали, что в бизнесе нет места состраданию, нужно быть жёстким, нужно отстаивать свои интересы, при этом можно лгать, обманывать. Сегодня же они признают, что этот подход не работает, потому что бизнес во многом зависит от того, как выстроены отношения с другими, получают ли они пользу. В бизнесе должны выигрывать обе стороны, ведь если у покупателя есть доверие к вашей продукции, к вашей работе, ко всему, что берёт начало в вас, если вы хороший человек, если у вас доброе сердце и вы хотите им помочь, если то, что вы предлагаете, приносит им пользу, то они будут с радостью покупать ваш товар. А если у вас нет добросердечия, если вы предлагаете плохой товар с дурной мотивацией, если ваши действия не несут ничего хорошего, то вас никто не узнает, вы не сможете установить связь с другими, они не захотят вас поддерживать, не захотят вас слушать, и тогда в долговременной перспективе вы проиграете. Конечно, если вы ведёте себя нечестно, стараетесь обмануть других, руководствуетесь жадностью, вполне возможно, что в краткосрочной перспективе вы добьётесь успеха, но в долговременной пойдёте на дно. Вот почему причина глобального финансового кризиса – в недостатке любви и сострадания. В бизнесе нам нужны любовь и сострадание. Это очень важно, ведь тогда в долгосрочной перспективе ваш бизнес будет процветать».

Через полгода аналогичная конференция была проведена на базе Стэнфордского университета в США. Основными докладчиками стали учёные, работающие в Стэнфордском научно-образовательном центре по исследованию сострадания и альтруизма. В основу докладов легли свежие научные открытия в области психологии, неврологии и новой научной отрасли «нейроэкономика». Конференции с такой проблематикой всё чаще проводятся в разных странах мира. Наука активно формирует новое представление об экономике, природа которой должна согласовываться с природой человека, с логикой человеческой жизни.

Из всего этого видно, что не только отдельные люди, но человечество в целом уже осознало, какое богатство может сделать его счастливым, а какое – нет, и что это убеждение всё активнее определяет стиль всей современной экономической деятельности. Уже сегодня видны положительные результаты этой трансформации стиля. Как быстро будет меняться к лучшему жизнь человечества, зависит теперь от того, какой выбор сделает каждый из нас – иметь богатство или быть богатством.

Глава 30

Иметь власть и быть властью

В 6-й главе «Власть: дар Божий, проклятье или болезнь?» было немало сказано о негативе, связанном с властью. Мы могли убедиться в том, что власть – это убогая философия, уродливая этика, ущербная психология. Негатива, связанного с властью, во все времена было и остаётся так много, что едва ли не каждому из нас, хоть иногда, так и хочется стать анархистом и начать бороться за ликвидацию всякой власти. Смущает только то, что у анархизма дурная репутация: его обычно ассоциируют с проповедью беззакония, нового варварства и т. п. А ведь на самом деле это не так. Глубокий и прозорливый мыслитель Николай Бердяев высоко оценил главное устремление анархизма: «Анархическая мечта есть единственная достойная и идеалистическая мечта о свободном общении людей, потому что идеалистический анархизм был бы окончательным торжеством внутреннего над внешним, свободы над насилием, человеческого духа над природой и социальной материей». Но Бердяев не зря говорит о торжестве анархизма в сослагательном наклонении, так как хорошо понимает, что в реальной жизни это торжество невозможно. Старший современник Бердяева – французский социолог и философ Эмиль Дюркгейм считал, что «анархия – явление бесполезное, поскольку она противоречит самой цели существования всякого общества». Думаю, именно цели существования всякого общества анархизм вряд ли противоречит, ведь само по себе существование власти едва ли можно считать целью существования социума, но то, что общество долго ещё не сможет обойтись без власти, – это несомненно. Наверное, прав был генерал Шарль де Голль, когда сказал: «Люди, в сущности, могут обойтись без управления не больше, чем без еды, питья и сна. Эти общественные животные нуждаются в организации, то есть в порядке и вождях». Суждение это не слишком комплиментарно для всех нас, однако пока ещё вполне справедливо. А если так, то задача состоит не в том, чтобы отменить сам институт власти, а в том, чтобы избавить власть от того разнообразного негатива, который извечно её сопровождает, от которого страдает общество и который не даёт даже и находящемуся у власти человеку жить гармоничной и счастливой жизнью. Но возможно ли это вообще? В решающей степени это возможно. И первое, что нужно для этого сделать, – попытаться понять природу власти и её логику в контексте логики жизни.

Как бы плоха ни была та или иная конкретная власть, далеко не всякая власть плоха и не всякая плохая власть одинаково плоха. Проще говоря, власть может быть плохой, но может быть и хорошей. Что делает власть хорошей или плохой?

Согласно концепции Эриха Фромма, власть рождается в человеческом обществе в виде власти, основанной на компетентности. «Компетентный» означает знающий, умелый, авторитетный в какой-нибудь области. Это значит, что вождём племени первоначально становился самый сильный, самый умный, самый смелый, самый умелый воин, и пока он был таковым, он был и вождём. Всем было понятно, почему именно он является вождём, поэтому такую власть логично назвать рациональной. Власть была продолжением личностных качеств человека: он в буквальном смысле слова был властью.

С развитием цивилизации возникает принципиально иной вид власти. В работе «Иметь или быть» Эрих Фромм пишет: «С образованием иерархически организованных обществ, гораздо более крупных и сложных, чем общества, где люди заняты охотой и собирательством, власть, основанная на компетентности, уступает место власти, основанной на общественном статусе. Это не означает, что существующая власть обязательно некомпетентна; это значит, что компетентность не является неотъемлемым элементом власти. Будь то власть монарха, компетентность которого определяется качествами, обусловленными случайным сочетанием генов, или бессовестного преступника, которому удаётся прийти к власти с помощью убийства или предательства, или, как это часто бывает в современных демократических обществах, власть людей, обязанных своим избранием фотогеничной внешности или той сумме денег, которую они в состоянии вложить в предвыборную кампанию, – во всех этих случаях между компетентностью и властью может не быть почти никакой связи.

Однако серьёзные проблемы имеют место даже тогда, когда власть устанавливается на основе компетентности: руководитель может оказаться компетентным в одной области и некомпетентным в другой – например, государственный деятель может обладать качествами, необходимыми для ведения войны, и оказаться несостоятельным в условиях мира; или же руководитель, которого в начале его карьеры отличали честность и мужество, может утратить эти качества, не устояв перед искушением власти; старость или физические недуги также способны привести к тем или иным видам деформации. И наконец, надо принять во внимание, что членам небольшого племени гораздо легче оценить поведение лица, облечённого властью, чем миллионам людей в рамках нашей системы, когда все, что им известно о кандидате, – это его искусственный образ, созданный усилиями специалистов по рекламе и пропаганде.

Каковы бы ни были причины утраты качеств, составляющих компетентность, в большинстве крупных и иерархически организованных обществ происходит процесс отчуждения власти. Первоначальная реальная или мнимая компетентность власти переносится на мундир или титул, её олицетворяющие. Если облечённое властью лицо носит соответствующий мундир или имеет соответствующий титул, то эти внешние признаки компетентности заменяют действительную компетентность и определяющие её качества. Король – воспользуемся этим титулом как символом власти такого типа – может быть глупым, порочным, злым человеком, то есть в высшей степени некомпетентным для того, чтобы быть властью; тем не менее, он обладает властью».

Как видим, второй тип власти радикально отличается от первого: он может совсем не зависеть от личностных качеств человека; «компетентный» в данном случае означает не «знающий» и «авторитетный» (1-е словарное значение слова), а «обладающий компетенцией», то есть «кругом полномочий и прав» (2-е значение). Всем нам ясно, что чем более компетентным, то есть знающим, умелым, ответственным, порядочным будет человек у власти, тем лучше он будет справляться со своими властными обязанностями, тем большего блага для общества он добьётся, используя свои полномочия и права. И наоборот: чем менее он соответствует своей властной должности, тем хуже будет всем, кто как-то зависит от его власти. Но хуже будет не только им – хуже будет и ему самому. Почему?

Нетрудно заметить, что носителем власти, основанной на общественном статусе, является уже не человек с подходящими для этого личностными свойствами, а безличная должность, звание, титул. Для того, чтобы обрести власть, человеку теперь совсем не обязательно быть личностно соответствующим власти – достаточно любым образом заиметь наделённую властью должность, звание, титул. Теперь не обязательно быть властью, главное – иметь власть, обладать ею как собственностью.

Что значит «власть как собственность»? Это значит, что её нужно добиваться, как добиваются любой собственности; это значит бояться потерять её, как можно потерять любую собственность; это значит бороться за её сохранение и умножение, как мы боремся за сохранение и умножение всей прочей нашей собственности. Этой борьбе, вдохновляемой надеждой умножить и страхом потерять, мы отдаём всё. В главе 6-й, посвящённой власти как иллюзии счастья, было показано, что мы жертвуем ей силами, нервами, здоровьем, временем, деньгами, отношениями с близкими и друзьями, самоуважением, наконец – самими собой. Как мы уже знаем, приносить такие жертвы власти – это удел ущербных людей. Такой удел счастливым быть не может. И теперь нам нетрудно понять главные причины этой невозможности.

Мы уже знаем, что счастье – это прежде всего свобода от страхов. Власть как собственность, как обладание не только не помогает нам освободиться от главных человеческих страхов, но, наоборот, усиливает их. Навязывая нам свою циничную мораль, разрушая наши отношения с людьми, она делает нас всё более одинокими. Она всё чаще будит в нас страх бессмысленности жизни, заставляя всё сильнее сомневаться в том, что все наши жертвы ради власти стоили того. Власть как обладание рано или поздно заставляет нас совершать поступки, за которые нам придётся отвечать на последнем суде. Какими бы циниками или атеистами мы ни были, мы не можем исключить возможность такого суда, и эта возможность со временем будет всё сильнее тревожить нас, усиливая естественный страх смерти. Подстёгивая главные экзистенциальные страхи, власть как собственность порождает ещё и множество иных, помельче (страх потери власти, страх предательства союзников, страх разоблачений, страх потери богатства, страх за своих близких и т. д., и т. п.). А ведь страх, как нам известно, – главный антагонист счастья.

Мы уже знаем и то, что счастье – это любовь к себе, это дружелюбное отношение к другим, это гармония с миром, частицей которого мы являемся. Но власть как собственность решительно исключает такие отношения. Подчинить всего себя обладанию властью – значит ставить обладание властью выше себя, значит любить себя меньше чем власть. Если власть как собственность не даёт нам по-настоящему любить себя, то уж тем более она не даст нам возможности любить других людей. Как можно дружелюбно относиться к ближнему, если видишь в нём лишь того, кто интригами и происками может отнять у тебя самое дорогое – власть? Важно и то, что в основе дружелюбия лежит презумпция равенства всех людей, но для человека, обладающего властью, не существует понятия равенства. Эрих Фромм писал об этом ещё в книге «Бегство от свободы» (1941): «В авторитарной философии нет понятия равенства. Человек с авторитарным характером может иногда воспользоваться словом „равенство” в обычном разговоре – или ради своей выгоды, – но для него это слово не имеет никакого реального смысла, поскольку относится к понятию, которое он не в состоянии осмыслить. Мир для него состоит из людей, имеющих или не имеющих силу и власть, то есть из высших и низших». Если так, то какое тут может быть дружелюбие?

Наконец, ещё об одном. Обладание властью, то есть отношение к власти как к собственности, делает их – власть и собственность – почти неразличимыми, перетекающими одно в другое, что естественно: власть— это собственность, а борьба за собственность требует власти. Об этом доходчиво сказал Эрих Фромм в работе «Иметь или быть»: «Принцип обладания, то есть установка на собственность и прибыль, неизбежно порождает стремление к власти – фактически потребность в ней. Чтобы управлять людьми, мы нуждаемся во власти для преодоления их сопротивления. Чтобы установить контроль над частной собственностью, нам необходима власть, ведь нужно защищать эту собственность от тех, кто стремится отнять её у нас, ибо они, как и мы сами, никогда не могут довольствоваться тем, что имеют; стремление обладать частной собственностью порождает стремление применять насилие для того, чтобы тайно или явно грабить других. При установке на обладание счастье заключается в превосходстве над другими, во власти над ними и в конечном счёте в способности захватывать, грабить, убивать». Эту мысль Фромма важно понять правильно: захватывают, грабят, убивают не только ради того, чтобы обладать богатством, но и ради того, чтобы обладать властью, любовью, знанием и многими другими вещами; однако не богатство, не власть, не любовь сами по себе толкают на это, а именно отношение к ним как к собственности, стремление обладать ими, «иметь» их.

Как видим, обладание властью усиливает и без того чувствительные для нас страхи одиночества, смерти и бессмысленности жизни, при этом почти исключая для нас возможность по-настоящему любить себя, любить других, любить мир. Из этого следует, что обладание властью как собственностью противоречит логике жизни, а потому ничего хорошего принести не может. Вот откуда берётся весь тот связанный с нею негатив, о котором мы говорили в 6-й главе «Власть: дар Божий, проклятие или болезнь?». Но – повторюсь – важно понять: проклятие лежит не на власти вообще, не на любой власти, как считают анархисты и как нередко считаем мы, бездумно повторяя известный афоризм о том, что любая власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно: как и в случае с богатством, проклятие лежит лишь на власти как собственности, лишь на власти в статусе «иметь».

Редкое рассуждение о природе власти обходится без цитирования этого афоризма об абсолютном развращении абсолютной властью, высказанного в конце XIX века английским историком и политиком, кембриджским профессором Джоном Дальбергом-Актоном. У него несомненно были некоторые основания для такого заключения, но лишь некоторые. История – от древней до новейшей – даёт нам немало примеров, когда люди, обладавшие властью, даже и абсолютной, оказывались людьми высоконравственными, скромными, мудрыми, лишёнными какой бы то ни было развращённости.

Так, история императорского Рима помнит не только садистов, психопатов и убийц Калигулу, Нерона, Коммода или Каракаллу, но и Юлия Цезаря, Октавиана Августа, Константина Великого, навсегда ставших образцами мудрого правления. Целый период в римской истории (96–180 годы нашей эры) стал веком «пяти хороших императоров» – пяти последовательно правивших представителей династии Антонинов: Нервы, Траяна, Адриана, Антонина Пия и Марка Аврелия. Это был век высшего расцвета Римской империи.

История США помнит не только президента Уоррена Г. Гардинга – донжуана, картёжника, безответственного болтуна, честно признававшегося, сидя в Овальном кабинете Белого дома: «Я не пригоден для этого офиса и никогда не должен был быть здесь». Эта история помнит и президента Джорджа Вашингтона, не раз признававшегося: «Я не могу лгать».

Томаш Гарриг Масарик, сын поварихи, ставший профессором Карлова университета в Праге, первым президентом независимой Чехословакии, одним из авторитетнейших европейских политиков межвоенного двадцатилетия, так сформулировал своё политическое и жизненное кредо: «Всякая разумная и честная политика есть реализация и укрепление принципов гуманизма. Политику, как и всё, что мы делаем, следует подчинять этическим принципам. Политику, как и всю жизнь человека и общества, я не могу понимать иначе как sub specie aeternitatis». Подзабывшим латынь напомню, что это означает «перед лицом вечности».

Современная история Африки помнит не только императора Центральноафриканской империи Жана-Беделя Бокассу – тирана, убийцу и людоеда в совсем не метафорическом значении этого слова. Она помнит и южноафриканского подвижника Нельсона Манделу, которому борьба за человеческие права его сограждан стоила 27 лет тюрьмы, человека, отмеченного Нобелевской премией мира, избранием президентом ЮАР, мудрым правлением и удивительным долголетием.

Эти примеры позволяют понять, что более прав был Бернард Шоу, когда сказал: «Власть не развращает людей, но дураки, забравшиеся на вершину власти, развращают власть». Эти примеры напоминают нам о том, что к власти могут приходить и люди, которые достойны её по своим личностным качествам, которые видят во власти прежде всего ответственность перед миром, людьми и собой, которые способны не просто обладать властью, но быть ею. Судьба может ставить перед ними очень трудные задачи, но в их жизни не будет того негатива, который обычно связан с властью. И это закономерно.

Если ты по своим знаниям, компетенциям, человеческим качествам способен быть властью, то ты сможешь реализовать себя и вне власти, ты самодостаточен, ты не вынужден бороться за неё для самоутверждения. Ты можешь решить идти во власть, чтобы наилучшим образом реализовать свой личностный потенциал, чтобы сделать нечто полезное для общества. Тогда тебе тоже придётся, как и всем другим, участвовать в выборах, стараться донести свои идеи до людей, участвовать в конкурентной борьбе. Но твои знания и умения помогут тебе стать понятным твоим избирателям, твои ответственность и порядочность привлекут к тебе симпатии людей. Тебе не нужно будет изображать из себя компетентного и нравственного человека, ведь ты таков и есть, тебе не нужно будет ломать комедию перед избирателями и ломать себя, чтобы справиться с ролью в этой комедии.

Если ты способен быть властью, если ты самодостаточен, ты не боишься её потерять. Чем меньше властитель является властью, тем больше он обладает ею и тем больше он боится потерять её, тем больше он стремится утвердить и обезопасить её любой ценой, не считаясь ни с какой нравственностью. Мы привыкли видеть в этом извечный аморализм власти, но нам важно понять: это извечный аморализм не власти вообще, а власти как обладания. Ставший уже легендой, необыкновенно харизматичный Уинстон Черчилль, яркое олицетворение власти как бытия, говорил: «Нет никаких сомнений, что власть гораздо приятней отдавать, чем брать». Человеку, олицетворяющему власть как обладание, такое никогда не пришло бы в голову. Но у власти как бытия совсем иная этика.

У власти, которой не добиваются любой ценой, которую не сохраняют изо всех сил и которую не боятся потерять, ещё и совсем иная психология. Почему человек рвётся к власти? Потому, что без неё он не состоится: у него нет нужных для этого человеческих ресурсов, а власть даёт возможность обойтись без них. Когда у тебя практически нет воспитания, основательного образования, таланта, жизненного и профессионального опыта, заслуженного авторитета, а честолюбие так и распирает, то самый очевидный, простой и эффективный путь самоутверждения – заиметь власть. Герой известной повести Михаила Булгакова «Собачье сердце» (1925) Полиграф Шариков появился на свет в результате смелого медицинского эксперимента: профессор Филипп Преображенский пересадил бродячему псу Шарику мозжечок люмпена Клима Чугункина, зарабатывавшего игрой на балалайке в московских пивных и убитого в пьяной драке. После операции пёс в короткое время утрачивает черты собаки и приобретает внешность человека. Вот он уже умеет говорить, читать по слогам, играть на балалайке. Он уже вполне человек, но человек с опытом и привычками люмпена. Как ни стараются профессор Преображенский и его помощник доктор Иван Борменталь цивилизовать своего «гомункулуса», им мало что удаётся. Шариков желает жить по-своему, но что на самом деле он может противопоставить этим людям, стоящим на гораздо более высокой ступени личностного развития? Правильно: власть. И Шариков становится начальником отдела очистки города от бродячих животных – не Бог весть каким крупным начальником, но у него есть мандат, есть пара подчинённых, есть даже револьвер. Став властью, люмпен Шариков мгновенно оказывается на одном уровне с профессором Преображенским и доктором Борменталем. Теперь у него – без какого бы то ни было воспитания и образования – отличные шансы победить их. И теперь им остаётся только убить Шарикова.

На этом для героев «Собачьего сердца» их мытарства с получившим власть ничтожеством окончились. Но для страны, в которой к власти пришли шариковы, мытарства только начинались. Сильно уступая по своему образованию и воспитанию многим товарищам по партии, Сталин понимал: у него есть против них только одно мощное оружие – власть. Только она позволит ему враз стать не просто вровень с ними – выше них. Власть становится смыслом его жизни. Хитрость и жестокость помогают ему подняться к её вершине. И теперь власть награждает его теми человеческими ресурсами, которых у него никогда не было. Она создаёт мифологию, в которой он самый мудрый, самый прозорливый, самый человечный и именно поэтому – самый главный. Сегодня мы знаем, как внимательно следил Сталин за формированием этой мифологии в прессе, в литературе, в кино, как тщательно лично режиссировал этот процесс. Человеку власти во все времена было важно, чтобы в глазах народа он не просто обладал властью, а был ею.

Для человека, который действительно способен быть властью, власть является не целью, а средством. Он не станет выстрадывать себя под неё, ломая свою природу. Он использует её для реализации своих общественно значимых планов и проектов, а таким образом – и для максимальной реализации самого себя. Вдохновлённая высокими идеалами активная властная деятельность помогает умножить и укрепить позитивные связи с людьми, наполняет жизнь смыслом, подпитывает самоуважение, превращает существование в бытие, не страшащееся смерти. Помогая подняться над страхами и служа любви к миру, к другим людям и к себе, такая власть становится источником человеческого счастья.

Мы так привыкли к разговорам о циничности власти, что нам трудно верить в то, что власть может быть основана на любви, уважении, доверии к людям. Но о том, что она и должна быть такой, и нередко является такой, издавна говорят мудрые люди. «По воле фортуны человек может управлять целым миром некоторое время, но по воле любви и добра он может управлять миром вечно», – сказал Лао-цзы в V веке до н. э. «Глубоко заблуждается тот, кто считает более прочной и твёрдой власть, покоящуюся на силе, чем ту, которая основана на любви», – считал тремя столетиями позже римский драматург Публий Теренций. «Единственное преимущество власти заключается в том, что она может оказывать благодеяния всем», – записал Бальтасар Грасиан, живший в XVII веке. 26 декабря 1941 года, в самое тяжёлое время в истории Британии, Уинстон Черчилль, выступая в Конгрессе США, сказал: «Я – дитя нашего парламентаризма. В отчем доме во мне всегда воспитывали уважение к демократии. „Доверяй людям”, – вот чему учил меня мой отец. Всем тем, чего мне удалось достигнуть в жизни, я обязан нашей палате общин, чьим преданным слугой я являюсь».

Мы так привыкли ругать власть, что у многих нередко возникают сомнения в том, бывают ли, вообще, у власти люди, достойные её, способные быть ею. Мы уже знаем, что такое часто бывало в далёком и недавнем прошлом, совсем не так редко это случается и в наше время. Человек, являющийся властью, не занимается аппаратными играми, интригами, его голова не занята поисков врагов и союзников – он гораздо более эффективный менеджер. Вот почему именно таким людям часто и вправду вручается власть – и теми, кто её назначает, и теми, кто её избирает. В своих рабочих коллективах, даже достаточно больших, мы хорошо знаем, кто есть кто, кто достоин власти по своим человеческим качествам и профессиональной компетенции, а кто – нет. Да и высшее руководство хорошо понимает: от понимания и поддержки начальника коллективом зависит очень многое, а потому при назначении на власть нужно принимать во внимание прежде всего – человеческие качества и профессиональную компетентность. Вот почему совсем не так редко у власти, даже самой высокой, оказываются люди, способные быть ею.

Но трудность выбора и назначения людей во власть – от старосты школьного класса до президента страны – заключается не только в том, чтобы отличить того, кто способен быть властью, от того, кто может лишь обладать ею. Как все мы знаем, у власти часто оказываются люди достойные её, но беда в том, что со временем, поднимаясь всё выше по карьерной лестнице, они нередко утрачивают эти достоинства. Напомню, что всемирно известный принцип Лоуренса Питера гласит: «В иерархии каждый индивидуум имеет тенденцию подниматься до своего уровня некомпетентности». Простой пример: прекрасный учитель физики стал посредственным завучем, а закончил свою карьеру никудышным директором школы. Одновременно это и пример того, как человек сначала был властью, потом был ею уже лишь наполовину, а закончил тем, что уже только обладал властью. Как вовремя заметить эту метаморфозу и что делать тогда?

Если ты научился анализировать свои ощущения и поступки, то тебе нетрудно будет заметить это изменение: как только ты почувствовал, что с выполнением властных функций у тебя всё чаще связывается усталость, раздражение, страх; что власть перестала радовать тебя возможностью совершения нужных людям и миру дел; что ты утрачиваешь своё дружелюбие в отношении к людям; что ты начал утрачивать свою личностную независимость, – это означает, что ты начал переставать быть властью. Не нужно думать, что если ты относишься к людям, способным быть властью, то таким ты будешь всегда. У каждого из нас свой предел возможностей, больший или меньший ресурс сил, знаний, талантов, работоспособности, нравственной принципиальности. На каком-то этапе жизни, в какой-то момент нахождения во власти мы можем почувствовать и осознать, что достигли этого предела. За этим пределом кончается «быть властью» и начинается «обладать властью». За этим пределом власть перестаёт быть средством и становится целью. За этим пределом власть перестаёт быть источником счастья, а порождает одни лишь тревоги, страхи, неприятности. В таких случаях есть лишь два выхода: либо отказаться от более высокой власти и вернуться на уровень своей компетентности, вновь став самим собой, либо вовсе отказаться от всякой власти.

Завершая предыдущую главу, я сказал, что для того, кто сам является богатством, оно не сводится к имуществу и деньгам. Он богат свободой от страхов, он богат любовью к себе, к другим, к миру, он богат радостью бытия, он богат умением сделать свою жизнь гармоничной. И потому его богатство, каким бы большим оно ни было, не помешает ему быть счастливым.

Для того, кто сам является властью, она не сводится к месту в официальной иерархии и не нуждается в олицетворяющих её атрибутах. Его власть – в понимании логики жизни и своего предназначения, во власти над самим собой, над своими страхами и страстями, во власти любить себя, других и весь мир, во власти жить, радуясь жизни. Эта власть не будет для него ни даром Божьим, ни проклятием, ни болезнью. Эта власть, сколь бы абсолютной она ни была, не развратит его и не помешает ему быть счастливым. И сколь бы высокое место ни занял такой человек на иерархической лестнице, его власть не сделает несчастным никого из нас.

Глава 31

Драма детства: за что уважать ребёнка

Детям как источнику счастья мы посвятили 8-ю главу этой книги. Но детство, кажущееся из наших взрослых лет таким счастливым, оказалось при ближайшем рассмотрении настолько безрадостным, что мы, в конце концов, должны были согласиться с выводом Генрика Гольдшмита – Януша Корчака: «Детство – это не рай, это драма», причём драма и для детей, и для родителей.

Почему же вместо взаимного счастья детство наших детей оборачивается для нас взаимной драмой? Ответственность за это лежит прежде всего на нас, взрослых, ведь мы не только действующие лица, но авторы и режиссёры этой драмы.

Завершая главу, я сказал, что дело тут не только и даже не столько в том, что мы недостаточно добры, тактичны, терпимы, – мы не понимаем чего-то очень важного в самой природе детства, мы не понимаем чего-то очень важного в природе любви как родителей, так и детей, мы не понимаем чего-то очень важного в том, какими должны быть наши взаимоотношения. И пока мы не поймём этого, мы не сможем сделать детство наших детей счастливым ни для них, ни для нас, родителей.

Теперь, когда мы яснее представляем себе, что такое жизнь и что такое смерть, когда мы преодолели главные страхи бытия, когда мы осознали значение любви – к себе, к другим, к миру, когда мы начали понимать разницу между «иметь» и «быть», мы сможем уразуметь, что же делает детство драмой и как сделать его счастливым.

Конечно же, детство – это прежде всего драма детей, которым не повезло с родителями, а таких немало. Вот, например, газета «Украинская правда» от 27 февраля 2018 года сообщает, что, согласно исследованиям Совета Европы, ныне каждый пятый ребёнок в Украине становится объектом разных форм секс-насилия: от развращения до изнасилования; каждый третий ребёнок оказывается жертвой физического насилия, а каждый второй – психологического. Сплошь и рядом это насилие в семье. Пугающие данные, а ведь Украина в этом отношении вряд ли является абсолютным лидером. Практически во всём мире ситуация с насилием над детьми весьма тревожна. Тут уже впору говорить не о драме, а о трагедии детства.

Почему у нас, взрослых, так легко поднимается рука на ребёнка? Потому, что, как сказал Ошо Раджниш, дети – это самый беззащитный класс. Потому, что мы физически сильнее. Потому, что ребёнок полностью зависим от нас, он в полной нашей власти. Потому, что он не может отстоять свои записанные в законах права, даже если знает о них. Потому, что общественное мнение почти всегда на нашей стороне: мы родители, это наш ребёнок, мы можем делать с ним что угодно. Это характеризует взрослых как порядочных негодяев, и остаётся утешаться только тем, что далеко не все они таковы.

Но детство – это драма не только для тех детей, кому не повезло с родителями. Оно таково даже при самых хороших родителях. Живший в XVIII веке великий философ Иммануил Кант родился в многодетной семье бедного ремесленника. Родители сделали всё для того, чтобы он получил хорошее образование. Кант навсегда сохранит о них благодарную память. Но его отзывы о детстве будут суровы, и вовсе не из-за того, что было оно у него ужасающе бедным. Он скажет совсем о другом: «Многие думают, что детство было самым лучшим и приятным временем их жизни. Но это не так. Это самые тяжёлые годы, поскольку тогда человек находится под гнётом дисциплины и редко может иметь настоящего друга, а ещё реже – свободу». Вы думаете, что всё это – в далёком прошлом? Но вот уже в XX веке российский поэт Александр Кушнер, всегда тепло вспоминающий своих родителей, скажет о детстве: «Не понимаю людей, с удовольствием, а то и с умилением вспоминающих своё детство. Мне кажется, эти люди полны иллюзий, похожих на те, что живут в человечестве по поводу „золотого века”, случившегося в далёком прошлом. На самом деле, насколько я помню, детство полно „страха и трепета”, такого страха и такого трепета, который и не снится взрослым людям».

Странно: при вполне любящих родителях и вдруг такие отзывы о детстве. Если родители их любят, то какого ещё рожна нужно этим детям? Чего ещё им не хватает? А ведь чего-то же не хватает. Чего? Ещё любви? Да нет, её обычно вполне достаточно – не хватает чего-то в ней самой, в нашей любви к детям, как может не хватать соли в обильной еде. Но что есть соль любви?

Наша любовь к детям – это сложное чувство. Здесь и умиление маленьким существом, и тёплое чувство родства, и гордость нашими творческими способностями, и удовлетворение от сознания продолжения рода, и чувство родительской ответственности, и страх их болезней и травм, и забота, и старание понять и, наконец, терпение, терпение, терпение. Но всякая любовь непременно подразумевает ещё и уважение, особенно, если это любовь к человеку. И если мы любим своего ребёнка, мы должны его уважать. «Ключ к отношениям детей и родителей – это уважение. Недостаточно просто любить ребёнка. Наиболее отвратительные ошибки совершаются во имя любви. Большинство детей подвергаются оскорблениям под маской любви: „Я наказываю тебя так жестоко только потому, что я люблю тебя. Мне всё это причиняет больше боли, чем тебе” – именно такова очень часто позиция родителей согласно формулировке известного американского адвоката Джерри Спэнса.

Уважаем ли мы ребёнка?

Сама постановка вопроса уже удивляет: понятно, за что ребёнка можно любить, чем можно умиляться и восторгаться, но за что его уважать?

Словарь говорит нам, что уважение – это почтительное отношение, основанное на признании чьих-нибудь достоинств. При этом достоинство словарь определяет как положительное качество.

Могут ли быть у ребёнка положительные качества? Конечно, могут, и весьма ценные для родителей. Если ребёнок охотно и быстро поглощает кашу, а не плюётся ею, превращая полдник в длительную экзекуцию для кормильцев, – разве это не положительное качество? Если ребёнок крепко спит ночью, давая выспаться своим уставшим за день родителям, – разве это не положительное качество? Положительное, спору нет, однако всё это поводы для любви, умиления, восхищения, но никак не для уважения. Любому взрослому понятно, что у маленького ребёнка нет ещё никаких достоинств, которые заслуживали бы именно почтительного отношения. Их нет и не может быть по определению: просто потому, что это ребёнок, а не взрослый человек. Он ещё ничего не знает, ничего не умеет, ничего не понимает, он ещё не вполне человек. И потому любовь к такому человеку – ещё не вполне любовь: в ней более или менее заметно представлены все слагаемые любви – забота, ответственность, знание, но в ней ещё нет уважения. Казалось бы, вполне логично, не правда ли?

Однако вот что странно: в разные времена взрослые люди, известные своей мудростью, говорили о необходимости именно уважать детство и детей. Живший в I веке нашей эры древнеримский поэт Ювенал заметил: «Детству следует оказывать величайшее уважение». В XX веке Януш Корчак своей небольшой книжке даст заглавие «Право ребёнка на уважение», и закончит он её обращением к взрослым: «Уважайте, если не почитайте, чистое, ясное, непорочное святое детство!» Через несколько десятилетий Ошо Раджниш будет убеждать молодых матерей: «К ребёнку нужно относиться с большим уважением, как к взрослому» (книга «О женщинах»).

– Далось им это уважение, – скажет кто-нибудь из читателей, – прямо жизни нет без него.

А ведь это и вправду так. Попробуйте «вынуть» уважение из ваших отношений с другими взрослыми людьми. Даже если вы хорошо знаете своё дело, долго ли вы проработаете в коллективе с людьми, которых вы не уважаете и которые не уважают вас? Легко ли жить с соседями, которые не питают к вам ни малейшего уважения? Десятиминутная поездка в трамвае с пристающим ко всем хамом портит настроение на целый день. Во что превратится жизнь всех нас как общественных животных, если из неё вынуть стержень взаимного уважения прав друг друга? Трудно даже представить, правда? А с детьми, оказывается, можно так строить отношения. Не это ли делает детство драмой?

– Ну, ладно, – скажет читатель, – если всё так серьёзно, я, может, и соглашусь уважать детство и детей, но при условии, что вы объясните мне, за что именно я должен их уважать.

Что ж, попробую объяснить. Начнём с детства. Родители во все времена привычно жалуются на то, как нелегко с новорождённым: говорить он не умеет, объясниться с ним невозможно, трудно понять, почему он расплакался, что у него болит, чего он сейчас хочет, что его испугало, и т. д., и т. п. А теперь представьте себе, а каково ему, ребёнку. Ведь это существо совсем иное, чем мы. Мудрый Лев Толстой заметил: «От пятилетнего ребёнка до меня только шаг. От новорожденного до меня страшное расстояние». Рождаясь, ребёнок входит в абсолютно незнакомый мир, населённый абсолютно незнакомыми ему существами. И он должен привыкнуть к ним, освоить их язык, понять их психологию, научиться общаться с ними, и всё это при отсутствии опыта, развитого сознания, будучи совершенно беспомощным. Как же страшно должно быть ребёнку в этом незнакомом мире!

Мы, взрослые, обладая памятью, жизненным опытом, знаниями, навыками, больше всего боимся смерти. Но то, что мы сегодня знаем о «жизни после жизни», выглядит совсем не так пугающе, как жизнь сразу после рождения. Об этом ещё три четверти века назад выразительно сказала известный теософ, основатель движения «Нью эйдж» («Новая эра») Алиса Бейли: «Но одиночество после смерти… ничто в сравнении с одиночеством рождения. При рождении душа находит себя в новой среде и в теле, сначала совсем не способном ни заботиться о себе, ни установить разумный контакт с окружающими условиями жизни. Это происходит на протяжении длительного времени. Человек воплощается, ничего не зная о том, что представляет собой, что означает для него та группа воплощённых душ, с которой он оказывается связанным. Только постепенно это одиночество проходит, по мере того, как он устанавливает свой собственный личностный контакт, открывает тех, кто близок ему по духу, и, наконец, собирает вокруг себя тех, кого называет своими друзьями. После смерти человека происходит иной процесс. Поскольку по ту сторону занавеса человек находит тех, кого знает и с кем был связан в своей жизни в физическом плане, он не так одинок, как понимают одиночество люди. Одновременно он воспринимает тех, кто живёт в физических телах. Он может видеть, настроиться на их эмоции и мысли, потому что ему теперь не мешает физический мозг. Если бы только люди знали больше, то боялись бы не смерти, а рождения, ибо именно оно неволит душу, тогда как физическая смерть – первый шаг на пути освобождения».

Именно так относятся к смерти и рождению те философские системы, для которых жизнь – цепь перерождений. Высшее благо для человека – нирвана, предполагающая выпадение из колеса сансары, то есть прекращение перерождений, ведь каждая новая жизнь – это новые страдания и испытания. При этом в каждой новой жизни самый трудный, самый беспомощный, самый страшный период – младенчество. Наверное, не зря мудрая природа лишила всех нас памяти о нём: нам было бы потом слишком трудно жить с грузом таких воспоминаний.

Так думает не только эзотерика. Эрих Фромм в «Искусстве любить» (1956) говорит о том же: «Если бы милостивая судьба не оберегла младенца от способности осознать тревогу, сопровождающую отделение от матери и конец его внутриутробного существования, в момент рождения он испытал бы страх смерти».

Период детства уже не так страшен, как период младенчества, но и он невероятно труден. Да, мы уже освоились в мире жизни не хуже некоторых взрослых, мы уже умеем говорить не хуже некоторых взрослых, мы часто не хуже взрослых понимаем, что происходит вокруг нас. Но очень часто взрослые совершенно не понимают нас, при этом мы полностью зависимы от них, и взрослые не забывают напоминать нам об этом. Никогда потом в жизни мы не бываем столь бесправны и несвободны. А ведь есть не только семья, есть ещё и школа. Взрослые, давно забыв все беды и горести школьных лет, способны вспоминать те годы с умилением. А ведь тогда, будучи школьниками, они, наверное, чувствовали то же, что более или менее остро всегда чувствовал каждый ученик. Вот как передаёт это ощущение нобелевский лауреат Герман Гессе в рассказе «Душа ребёнка»: «В школе всё опять казалось безотрадным, мёртвым и удручающим, соединившись в том уже знакомом мне чувстве бессилия и отчаяния, которое говорит нам, что время бесконечно, что мы на годы, навеки останемся маленькими и безответными под гнётом этой дурацкой, противной школы и что вся жизнь бессмысленна и отвратительна». Не стоит обольщаться мыслью о том, что за столетие, прошедшее от времени написания этого рассказа, школа стала иной: меняются предметы и учебники – дух школы остаётся прежним.

Всё та же и сегодня природа младенчества, всё та же и сегодня природа детства, в котором, как во времена Канта, как во времена Кушнера, всё тот же гнёт дисциплины, всё та же несвобода, всё те же страх и трепет. И потому всё та же и сегодня школа – школа-казарма, школа-каторга, основанная на принуждении к тяжёлому и по большей части бессмысленному труду. И потому и сегодня детство – трудное время, самое трудное время в нашей жизни. И уже за одно это его стоит уважать.

– Ну, а дети, – спросят меня, – их-то за что уважать наравне со взрослыми?

А дети, как оказывается, не просто ровня взрослым – они лучше, совершеннее и потому куда больше взрослых заслуживают уважения. Не верите? Приведу вам пару сугубо научных фактов, а также мнения людей, которым трудно не доверять.

В последние годы современная наука всё чаще заставляет нас удивляться открытым ею необыкновенным способностям детей уже даже в младенческом возрасте. Так, например, группа учёных токийского Университета Чуо провела комплекс исследований состояния младенцев до девяти месяцев. Эксперты установили, что малыши обладают рядом суперспособностей, которые пропадают в процессе взросления. Так, младенцы в возрасте трёх и четырёх месяцев способны распознать незначительные изменения в освещении комнаты или обнаружить различия между мордочками двух обезьян одного вида. При этом у взрослых такие способности уже не присутствуют. Как отмечает Science News, человек перестаёт обладать такими сверхспособностями начиная уже с девятимесячного возраста.

Ещё одну сверхспособность младенцев раскрыли исследователи из Университета Британской Колумбии (Канада). Им удалось установить, что шести- и семимесячные дети обладают уникальными навыками в восприятии разных языков. Например, младенцы из англоязычных семей в ходе эксперимента могли легко воспринимать нюансы языка хинди. В частности, они могли сразу воспринять различное значение одного и того же звука «та», определяя значение всего лишь различным положением языка во рту. Такими способностями взрослые, к сожалению, обделены.

В работе, опубликованной в авторитетном британском журнале «Current Biology», учёные отмечают, что у младенцев до девятимесячного возраста отсутствует комплекс, который называется «ошибками восприятия». Выясняя это, специалисты провели эксперименты, заставлявшие мозг взрослого «путаться в реальности», тогда как реакция детей с точностью доказала правильность их восприятия. Учёные назвали это «абсолютным восприятием», помогающим младенцам ориентироваться в окружающем мире. Такое ясное восприятие пропадает из-за того, что с возрастом человек начинает делить сигналы на более и менее значимые. Мозг же младенца ещё «пуст» и не может определить «неважные» ощущения или звуки. Открытия такого рода ныне регулярно совершаются наукой.

То, что дети лучше и совершеннее нас, давно было известно взрослым. «Каждый ребёнок рождается божеством, а затем опускается до человека», – сказала известная писательница Симона де Бовуар. «Каждое дитя до некоторой степени гений и каждый гений до некоторой степени дитя», – заметил выдающийся философ Артур Шопенгауэр. Слишком метафорично? Современный философ Валерий Губин в книге «Жизнь как метафора бытия» поясняет: «В раннем детстве почти все дети обладают, по крайней мере, задатками гениальных способностей: поражает их память, непосредственная яркость и свежесть восприятия, удивительное чутьё по отношению к окружающим людям. Это всё как бы врождённо ребёнку. Его изначальная одарённость действительно представляется даром свыше, а потом её уже невозможно специально удержать никакими воспитанием и обучением, во всяком случае, в таком широком диапазоне. В сиянии младенца есть глубинная святость, словно влага, ещё не сбежавшая с его ресниц. Став взрослыми, мы вспоминаем своё гениальное детство, свою память, свои способности к языкам и думаем: а был ли действительно тот мальчик? Может, никакого мальчика и не было? Ведь взрослому человеку так трудно выучить хотя бы один иностранный язык, так трудно „расшевелить” своё воображение, так быстро всё забывается, и совершенно не верится, что когда-то в детстве мы все были гениями хотя бы в наших задатках».

Мысль о том, что дети лучше, совершеннее, выше нас, очень стара. У современного французского философа Ива Бонфуа читаем: «Вспомним лучше о Христе, хотевшем, чтобы мы были „как дети”: это ведь значит, что именно в детях человеческое ещё не повреждено, всегда готово проявиться вновь, сколько бы его ни опровергала необходимость, царящая вокруг» (эссе «Требующий невозможного» в сборнике «Век, когда слово хотели убить», 2010).

Во всех сравнениях детей со взрослыми дети лучше, взрослые – хуже, а потому взросление – это «повреждение человеческого», это деградация.

У великого немецкого поэта и публициста Генриха Гейне своё объяснение этому: «Дети моложе нас, они ещё помнят, как тоже были деревьями и птицами, и поэтому ещё способны их понимать; мы же слишком стары, у нас слишком много забот, а голова забита юриспруденцией и плохими стихами». Через столетие выдающийся художник Пабло Пикасссо скажет: «Каждый ребёнок – художник. Трудность в том, чтобы остаться художником, выйдя из детского возраста».

А может, ребёнок совершеннее взрослого потому, что он открыт миру? Далай-лама XIV в своих «Жизненных наставлениях» отметил: «Дух детства не знает ненависти, обмана, злобы. Он остаётся обнажённым и огромным перед Вселенной. Он требует ответа в соответствии со своими мечтами. Он требует чуда каждый новый день».

Дети мудры, они владеют истиной, которая редко бывает дана нам, взрослым, разве что уже в старости. «Детство часто держит в своих слабых пальцах истину, которую не могут удержать взрослые люди своими мужественными руками и открытие которой составляет гордость позднейших лет», – написал в конце XIX века известный английский писатель, художник, поэт и теоретик искусства Джон Рёскин. В автобиографическом романе «Жизнь Арсеньева» Ивана Бунина читаем: «Но ведь слишком скудно знание, приобретаемое нами за нашу личную краткую жизнь – есть другое, бесконечно более богатое, то, с которым мы рождаемся». Однако чем мы взрослее, тем меньше остаётся у нас этого знания. Вот мнение Ошо Раджниша: «Мы от рождения наделены безграничной мудростью, но мы теряем мудрость и приобретаем знания. Знания – чепуха, ширпотреб. Мы отдаём самое ценное в обмен на бессмыслицу» (книга «О возвышенном»).

Дети не только мудрее взрослых, но и намного моральнее их. Лев Толстой сказал об этом: «Дети нравственнее, гораздо проницательнее взрослых, и они, часто не выказывая этого, видят не только недостатки родителей, но и худший из всех недостатков – лицемерие родителей, и теряют к ним уважение».

Характерная особенность детей – их непосредственность, спонтанность. Взрослые часто с иронией относятся к этой детской черте и этим лишь подчёркивают свою ограниченность. Мудрые люди видят в непосредственности высшее проявление жизненности. Эрих Фромм в книге «Бегство от свободы» пишет: «Я уверен, что та привлекательность, какую имеют дети для большинства взрослых (кроме разного рода сентиментальных причин), объясняется именно спонтанностью детей. Непосредственность глубоко трогает каждого человека, если он ещё не настолько мёртв, что уже не способен ощутить её. В сущности, нет ничего привлекательнее и убедительнее спонтанности, кто бы её ни проявлял: ребёнок, художник или любой другой человек.

Большинству из нас знакомы хотя бы отдельные мгновения нашей собственной спонтанности, которые становятся и мгновениями подлинного счастья. Это может быть свежее и непосредственное восприятие пейзажа, или озарение после долгих размышлений, или необычайное чувственное наслаждение, или прилив нежности к другому человеку. В эти моменты мы узнаем, что значит спонтанное переживание и чем могла бы быть человеческая жизнь, если бы эти переживания, которые мы не умеем культивировать, не были столь редки и случайны».

Непосредственность ребёнка связана с его естественной способностью жить в настоящем времени, в этом мгновении, здесь и сейчас. Об этом ещё в XVII веке сказал французский философ Жан де Лабрюйер: «У детей нет ни прошлого, ни будущего, зато в отличие от нас, взрослых, они умеют пользоваться настоящим». Через два столетия, напомню, об этом скажет в своих «Жизненных наставлениях» Далай-лама XIV: «Когда я был монахом в Шигатсе, я видел детей, играющих в долине Тсангпо, позже я познакомился с детьми больших городов, детьми из Лондона, Дели и Дхарамсалы. Их игры, их сооружения не направлены ни на прошлое, ни на будущее. У них только одна-единственная цель: получить чистейший алмаз настоящего момента». Выразительно сказал об этой особенности детей Ошо Раджниш: «Каждый ребёнок рождается с прекрасно развитыми ощущениями. Понаблюдай за ним. Когда ребёнок смотрит на что-нибудь, он полностью поглощён объектом своего внимания. Когда он играет со своими игрушками, его полностью поглощает игра. Когда он смотрит, он просто становится зрением. Посмотри в глаза ребёнка. Когда он слушает, то просто становится слухом. Когда он ест что-нибудь, он весь там, он сосредоточен на своём языке. Он становится просто вкусом. Посмотри, как ребёнок ест яблоко. С каким пылом! С какой энергией! С каким восторгом! Посмотри, как ребёнок гоняется за бабочкой в саду, он настолько поглощён, что даже если бы Бог предстал перед ним, он бы Его не заметил. Какое прекрасное, медитативное состояние, и безо всякого усилия. Посмотри, как ребёнок собирает морские ракушки на берегу, как будто это алмазы. Всё приобретает ценность, когда чувства живы. Всё становится ясным, когда чувства живы.

Повзрослев, тот же ребёнок станет относиться к реальности так, как будто она спрятана за грязным стеклом. Слой дыма и пыли покрыл стекло, а ты спрятан за ним, ты наблюдаешь. Из-за этого всё выглядит скучным и мёртвым. Ты смотришь на дерево, и дерево кажется тебе унылым, потому что твои глаза неживые. Ты слышишь песню, но к ней у тебя нет никакого интереса, потому что твои уши неживые. Ты можешь слушать Будду, но ты будешь не в состоянии оценить его слова, ибо твой разум неживой» (книга «О женщинах»).

«Дети сразу и непринуждённо осваиваются со счастьем, ибо они сами по природе своей – радость и счастье», – писал в XIX веке великий французский писатель Виктор Гюго. В 1-й главе этой книги было показано, как изобретательны взрослые в своём нежелании быть счастливыми. Это ли не признак деградации?

Ещё об одном таком признаке сказал в своё время Лев Толстой: «С возрастом мы теряем способность радоваться».

В книге Григория Померанца и Зинаиды Миркиной «Работа любви» (2013) читаем: «Ребёнок не сможет объяснить смысл своей жизни, но его жизнь полна смысла. Взрослые могут хорошо рассуждать о смысле жизни, но это не значит, что их жизнь действительно имеет смысл». Замечание очень тонкое и точное. Теперь, после того, что было сказано о смысле жизни, мы сможем понять эту мысль. Мы говорили о том, что человеческая жизнь протекает в диапазоне от биологического существования до бытия, что смысл нашей жизни в том, чтобы поднять её до уровня бытия. Нам нечасто это удаётся, обычно – уже в преклонные годы. А вот детям это дано изначально: их спонтанная жизнь в настоящем мгновении – это бытие. И потому их жизнь полна смысла, хотя рассуждать об этом они ещё не научились. Валерий Губин пишет об этом: «Чистое существование для человека возможно или только в младенчестве и в первые годы детства, когда он ещё не отягощён никакими грехами, у него нет никакого разлада между сущим и должным, нет никакой вины, или в той стадии зрелости или мудрости, которой человек достигает специфическим усилием».

Не потому ли у каждого народа есть поговорки о том, что старый и малый – одно и то же, поговорки о схожести детства и старости? Не потому ли дети так легко находят общий язык именно со стариками? Вот интересный пример этому, о котором не так давно рассказала английская газета The Daily Mail. В одном из домов престарелых Сиэтла (США) осуществляется уникальная программа – 5 дней в неделю пожилые люди тесно общаются с воспитанниками детского сада, расположенного в том же здании. В посвящённом этой теме документальном фильме, который сняла научный сотрудник университета Сиэтла Эван Бриггс, показано, как происходит общение между двумя столь разными возрастными группами – жителями дома престарелых, средний возраст которых составляет 92 года, и детсадовцами в возрасте до пяти лет. В течение дня дети и пенсионеры много времени проводят вместе – рисуют, лепят, поют, играют, разговаривают и даже делают сэндвичи для бездомных. Пожилые люди читают детям книжки или рассказывают им сказки и истории. По словам руководителя программы, благодаря детям пожилые люди, живущие в этом доме престарелых, более оптимистичны, энергичны и самостоятельны, чем их ровесники из других подобных заведений. У них больше социальных связей и хороших воспоминаний. Что касается детей, то повышенное внимание со стороны взрослых помогает им научиться общаться, а присутствие стариков, многие из которых прикованы к инвалидным креслам, плохо слышат и видят, учит доброте, терпению, толерантности и другим прекрасным человеческим качествам. В ещё одной сцене фильма плохо слышащий пожилой мужчина опять и опять просит маленького мальчика повторить своё имя, и тот терпеливо повторяет до тех пор, пока старший друг не произнёс его правильно. Такого запаса терпения не найдёшь и у многих взрослых, – отмечает автор фильма.

Сопоставление детей и взрослых нередко порождает впечатление, что они существа разной природы, разных биологических видов. Если считать, что они просто находятся на разных ступенях развития, то совершенно ясно, что на более высокой ступени находится именно ребёнок: он естественнее, спонтаннее, талантливее, мудрее, добрее, моральнее. Живя настоящим, живя бытием, он живёт совсем иначе, чем взрослый.

Он и умирает иначе, чем взрослый, совсем по-другому воспринимая приближающуюся смерть. В книге Петра Калиновского «Переход. Последняя болезнь, смерть и после» читаем: «Елизавета Кюблер-Росс по специальности детский врач, психиатр. Она пишет, что дети знают, что они умирают, но знают это сердцем, а не головой. Они говорят об этом, не боятся и умирают очень хорошо. Чем младше ребёнок, тем больше он знает. Дети в это время могут видеть уже умерших, особенно тех, кого они любили. Сидя у постели тяжелобольного ребёнка, она разговаривала с ним. На свой вопрос часто получала ответ: „Нет, мне теперь хорошо, папа и Петя ждут меня”. Отец и брат больной девочки умерли раньше». Как не похоже это спокойное мудрое приятие смерти на истерический страх взрослых!

Как видим, превосходство детей открыто взрослыми уже очень давно. Некоторых это открытие подтолкнуло даже к весьма радикальным выводам. Столетие назад известный русский писатель-сатирик Аркадий Аверченко сказал: «Моя была бы воля, я бы только детей и признавал за людей. Как человек перешагнул за детский возраст, так ему камень на шею да в воду. Потому взрослый человек почти сплошь – мерзавец». Я далёк от подобного радикализма, хотя его мотивировка мне очень понятна. Но Бог с ними, со взрослыми, пусть живут, только пусть задумаются: если ребёнок, как оказывается, во всём совершеннее взрослого, то разве он не заслужил нашего уважения? Думаю, что вопрос этот окажется риторическим – и для меньшинства, которое ответит на него положительно, и для большинства, которое всегда отвечало на него отрицательно. В чём главное различие между ними? Оно заключается в том, что меньшинство воспринимает детство и детей в статусе «быть», а большинство – в статусе «иметь». В основе каждого из этих двух очень разных отношений к детству и ребёнку – своя логика.

Глава 32

Драма детства: от «иметь детей» до «будьте как дети»

Итак, меньшинство взрослых воспринимает детство и детей в статусе «быть», большинство – в статусе «иметь». В основе каждого из этих двух очень разных отношений к детству и ребёнку – своя логика. Какова логика большинства? Суть её в том, что мой ребёнок – это моя собственность, и у меня есть все основания так считать.

Он моя собственность, потому что я его родитель, я его создал, без меня его просто не было бы. Если я произвёл его на свет, то он в буквальном смысле моё произведение, а значит, на него распространяются мои «авторские» права.

Он моя собственность, потому что он по закону мой, о чём у меня есть документ с печатями и подписями; другие люди не имеют на него никаких прав.

Он моя собственность, потому что он ещё ничего не знает, не понимает и не умеет, потому что он ещё не вполне человек, человеком вполне он станет в будущем, когда повзрослеет.

Он моя собственность, потому что не принадлежит даже самому себе: он недееспособен и в том смысле, что не способен ни к какой деятельности, и в том смысле, что не может нести ответственность за свои поступки.

Он моя собственность, потому что он ещё не способен ничем распоряжаться, даже собой, а потому законом мне дано право распоряжаться от его имени всем – и им самим тоже.

Он моя собственность, потому что всё, что у него есть, дал ему я: внешность, имя, национальность, вероисповедание, кров и еду, одежду и обувь.

Он моя собственность, потому что он во всём зависим от меня.

Он моя собственность, потому что мне дана власть над ним, а слово «власть» неслучайно происходит от слова «владеть».

Отношение к ребёнку как к собственности имеет глубокие корни в человеческой цивилизации. Стоит вспомнить, что современная моногамная семья была создана не любовью, как многим кажется сегодня, а собственностью. Ещё Фридрих Энгельс в своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884) показал, что моногамная семья «…отнюдь не была плодом индивидуальной половой любви, с которой она не имела абсолютно ничего общего, так как браки по-прежнему оставались браками по расчёту. Она была первой формой семьи, в основе которой лежали не естественные, а экономические условия – именно победа частной собственности над первоначальной, стихийно сложившейся общей собственностью. Господство мужа в семье и рождение детей, которые должны были быть только от него и должны были наследовать его богатство, – такова была исключительная цель единобрачия, откровенно провозглашённая греками».

Собственность определила не только характер семьи, но и характер любви мужчины, отца к своим детям. В «Искусстве любви» Эрих Фромм писал об этом: «Когда частная собственность возникла и когда она могла быть унаследована одним из сыновей, отец начал с нетерпением ждать появления сына, которому он мог бы оставить свою собственность. Естественно, что им оказывался тот сын, которого отец считал наиболее подходящим для того, чтобы стать наследником, сын, который был более всего похож на отца, и, следовательно, которого он любил больше всех. Отцовская любовь – это обусловленная любовь. Её принцип таков: „Я люблю тебя, потому что ты удовлетворяешь моим ожиданиям, потому что ты исполняешь свои обязанности, потому что ты похож на меня”. В обусловленной отцовской любви мы находим, как и в безусловной материнской, отрицательную и положительную стороны. Отрицательную сторону составляет уже тот факт, что отцовская любовь должна быть заслужена, что она может быть утеряна, если человек не сделает того, что от него ждут. В самой природе отцовской любви заключено, что послушание становится основной добродетелью, непослушание – главным грехом. И наказанием за него является утрата отцовской любви. Важна и положительная сторона. Поскольку отцовская любовь обусловлена, то я могу что-то сделать, чтобы добиться её, я могу трудиться ради неё; отцовская любовь не находится вне пределов моего контроля, как любовь материнская».

Как видим, любовь родителей к своему ребёнку – это две очень разные любви: любовь отца, зависящая от ряда условий, и любовь матери, не признающая никаких условий. Но главой семьи и сегодня в большинстве случаев остаётся отец, а потому матери приходится часто уступать ему в вопросах воспитания, даже когда она в душе не вполне согласна с ним. Впрочем, и матери бывают разные. «Для властной, авторитарной женщины беспомощный, полностью подчинённый её воле ребёнок – естественный объект удовлетворения её потребности властвовать», – писал Эрих Фромм в «Искусстве любить». Словом, неудивительно, что и в современной семье господствует именно обусловленная любовь к ребёнку, требующая от него прежде всего послушания.

Это требование вполне логично, ведь зачем нужна собственность? Любая собственность требует вложений денег, времени, сил. Взамен она должна доставлять нам удовольствия в настоящем, повод чувствовать себя «не хуже других», уважать себя. Наконец, она нужна, чтобы обеспечить наше будущее. При этом очень важно, чтобы собственность создавала нам как можно меньше проблем и неудобств в жизни, а если таковых становится много, мы стараемся избавиться от такой собственности. Ребёнок – тоже собственность, но его не продашь, как автомобиль с истекшей гарантией. И потому от него прежде всего требуют того, чего всегда требовали от любой живой собственности – рабов, наложниц, пленников, лошадей и собак – послушания. Нам не так нужны его любовь и уважение, как его послушание. Точнее, мы сами часто неясно различаем эти вещи, видя именно в его послушании любовь и уважение к нам. Так отношение к ребёнку как к собственности превращает воспитание детей в воспитание у них послушания.

Послушание – это подчинение определённому порядку, дисциплине. Но ребёнок при всей его природной одарённости очень трудно усваивает, что такое дисциплина и зачем она нужна. Иначе и быть не может, потому что дисциплина – это когда ты заранее знаешь, как нужно себя вести, и подстраиваешь своё поведение под эти нормы; но главной чертой натуры ребёнка является, как уже говорилось, спонтанность, непосредственность, то есть необусловленность его поведения какими бы то ни было нормами. Из этого с необходимостью следует, что послушание противоречит самой природе ребёнка.

Чтобы добиться от него послушания, ему, как минимум, нужно понятно и убедительно объяснить, почему он должен быть послушным, но взрослые не могут сделать это, а если бы даже и могли, то вряд ли захотели бы. Не могут, потому что и впрямь трудно сколько-нибудь логично объяснить, почему в угоду взрослым нужно ломать природу ребёнка. Не хотят, потому что требование послушания диктуется вовсе не любовью родителей к ребёнку, а их эгоистическим желанием, чтобы он был максимально управляемым и доставлял как можно меньше хлопот. «Послушных детей приучают „не беспокоить”, „не создавать проблем”, „не сердить”», – пишет известный детский психолог Ольга Маховская в книге «Непослушные дети. Перезагрузка» (2012). Не умея объяснить, взрослые прибегают к последнему аргументу – к насилию. Так воспитание, имеющее целью заставить слушаться, подчинить, с неизбежностью оборачивается насилием.

Насилие – это прежде всего телесные наказания. Во многих культурах наказание детей – это не только естественное и законное право родителей, но и святая их обязанность. И не стоит думать, что такие взгляды господствовали только в давние патриархальные времена. До самой середины XX века в педагогике безраздельно господствует убеждение в том, что главная цель воспитания – добиться от ребёнка послушания. Всего 70 лет назад – в 1946 году – вышла в свет книга известного американского педиатра Бенджамина Спока «Ребёнок и уход за ним». Она знаменовала собой начало подлинной революции в воспитании детей, ибо объявляла главной его целью не выработку дисциплины, а развитие личности ребёнка. Это было одно из тех великих изменений в жизни человечества, начавшихся во 2-й половине прошлого столетия, о которых мы говорили, ведя речь об изменениях в отношении к богатству.

Чем яснее человечество осознавало, что ребёнок – это личность, что задача воспитания – развитие этой личности, а не принуждение к подчинению, тем яснее оно осознавало пагубность насилия над ребёнком, прежде всего – телесных наказаний. Это проявлялось далеко не только в сентиментальных причитаниях над несчастной детской долей – проблема начала изучаться научно. Ширящиеся исследования объективно подтвердили негодность насилия как средства воспитания. Повышение агрессивности и склонности к насилию, ухудшение детско-родительских отношений, тревожность и депрессия, снижение интеллекта детей – вот далеко не полный список отрицательных последствий телесных наказаний. В 2002 году американский профессор Элизабет Гершофф обобщила результаты 27 работ в сфере этой проблематики. Вот что у неё получилось.

Показатель 100 % означает, что эффект обнаружили все исследователи без исключения.

Пагубность телесных наказаний была совершенно явной в свете научных исследований, вот почему не приходится удивляться тому, что уже с конца 1970-х годов в разных странах, прежде всего – в европейских, начинают законодательно запрещать телесные наказания детей. С 1979 по 2010 год они были запрещены в 29 странах. В некоторых из них наказания запрещены и в школах, и дома, в других – только в школах. В половине штатов США они всё ещё не запрещены. Но как бы неспешно ни шёл этот процесс, он идёт, и это очень важно.

Телесные наказания – не единственная форма насилия взрослых над детьми. Мы ломаем натуру ребёнка, заставляя его отказываться от его естественных спонтанных реакций и подменяя их навязанными чувствами, мыслями и желаниями. Так, например, дети гораздо тоньше нас чувствуют фальшь, лицемерие, враждебность некоторых взрослых и часто открыто проявляют это. Но мы легче поддаёмся обману, и для нас такое поведение неприлично, что мы и пытаемся внушить ребёнку. «Методы при этом различны: от угроз и наказаний, запугивающих ребёнка, до подкупов и „объяснений”, которые смущают его и вынуждают отказаться от враждебности, – пишет Эрих Фромм в «Бегстве от свободы». – Не так уж много времени требуется для того, чтобы ребёнок достиг „зрелости” среднего взрослого и потерял способность отличать достойного человека от мерзавца. Кроме того, уже на ранней стадии воспитания ребёнка учат проявлять чувства, которые вовсе не являются его чувствами. Его учат любить людей (обязательно всех), учат быть некритично дружелюбным, улыбаться и т. д. Если в процессе воспитания в детстве человек „обломан” не до конца, то впоследствии социальное давление, как правило, довершает дело. Если вы не улыбаетесь, то про вас говорят, что вы „не очень приятный человек”, а вы должны быть достаточно приятным, чтобы продать свои услуги в качестве продавца, официанта или врача. Дружелюбие, веселье и все прочие чувства, которые выражаются в улыбке, становятся автоматическим ответом; их включают и выключают, как электрическую лампочку».

Тут кто-нибудь из читателей язвительно скажет: «Но ведь вы сами не так давно призывали нас любить людей, проявлять дружелюбие, радоваться жизни, что же плохого в том, что мы учим этому своих детей?» Плохо то, что мы не учим их этому, а принуждаем их к этому. Умение любить людей, быть дружелюбным – это далеко не первая ступень в нашей духовной эволюции. Далеко не всем взрослым за всю их долгую жизнь удаётся подняться до неё. Но так как эти качества очень полезны в практической деятельности, взрослые старательно имитируют их наличие и очень скоро начинают думать, что так поступают все, что истинного дружелюбия просто не бывает. Поэтому-то они так легко требуют этого от детей. Но дети живут ещё в мире настоящих чувств и потому воспринимают мир взрослых как мир лжи и лицемерия: «Все они такие. Перед нами, детьми, они все в чём-то неискренни и лживы, играют какую-то роль, притворяются иными, чем они есть» – это вывод маленького героя рассказа Германа Гессе «Душа ребёнка». Кто из нас в детстве не приходил к такому выводу?

Дети борются с нами, пытаясь отстоять свою естественность, своё «чистое, ясное, непопорочное святое детство», как назвал его Януш Корчак. «По сообщению Анны Хартох, тесты Роршаха у детей в возрасте 3–5 лет показали, что попытки детей сохранить свою непосредственность являются главной причиной конфликтов между детьми и авторитарными взрослыми» (Фромм, «Бегство от свободы»). Но, борясь с нами, дети всё яснее понимают, что мир, в котором они живут, принадлежит взрослым и законы в нём устанавливают взрослые. Дети очень рано осознают, что неподчинение этим законам приводит только к одному – к ужесточению насилия по отношению к ним. Взрослые всё равно добьются желанного послушания. У детей нет иного выхода – мы, взрослые, не оставили им его: они становятся лжецами и лицемерами. В книге «Непослушные дети. Перезагрузка» психолог Ольга Маховская пишет: «Дети могут имитировать послушание. Это своего рода откуп за возможность поиграть. Их логика примерно такая: „ладно уж, сделаю, что от меня просят, лишь бы отстали. А потом оторвусь на всю катушку!”. Такие дети ведут двойную жизнь и рано понимают, что обман и хитрость – способ общения с невменяемыми, бескомпромиссными родителями. Всё равно они не будут слушать возражений – умный ребёнок им просто ни к чему. Ребёнок всё время удивляется: неужели его считают таким глупым и беспомощным? Слишком строгое воспитание формирует или зависимое, или только внешне лояльное поведение», – заключает Маховская. Исследования психологов свидетельствуют: дети начинают лгать в 3 года, учась этому от родителей; в 4 года они лгут каждые два часа, в 6 лет – каждые полтора. Какой честности вы потом хотите от ребёнка? Какой порядочности вы потом хотите от него, когда он станет взрослым? Какой моральности вы хотите от мира таких взрослых?

Насилие – это когда мы навязываем ребёнку свою религию. Большинство взрослых начинает ощущать потребность в Боге только после сорока лет, когда обычно появляются первые мысли о смерти, когда есть уже жизненный и духовный опыт, позволяющий приблизиться к пониманию того, что такое Бог. У ребёнка всего этого нет, но его уже старательно делают христианином, мусульманином или индуистом, заставляя запоминать и произносить непонятные фразы и выполнять непонятные обряды.

Насилие – это когда родители навязывают ребёнку профессию, которой он должен себя посвятить. При этом, как замечали уже многие, родители часто не считаются с индивидуальностью ребёнка, его наклонностями и духовными потребностями – они руководствуются лишь соображениями материальной выгоды, а нередко и своими нереализованными амбициями: я не стал выдающимся врачом (юристом, инженером, футболистом) – так им станешь ты.

Насилие – это когда мы постоянно сравниваем своего ребёнка с другими, заставляя быть похожим на них, других. Ему это не удастся, но каждый такой случай заставляет ребёнка осознать: я плохой, меня не за что любить. Что может быть страшнее для ребёнка?

Нужно понять, что для ребёнка как существа, живущего спонтанно, даже обычный и не самый строгий режим дня – тоже насилие. Об этом хорошо сказал Ошо Раджниш: «… Чудесным вечером, когда небо полно звёзд, ребёнок хочет выйти и посидеть снаружи, но ему пора ложиться спать. Он совершенно не хочет спать; у него нет сна ни в одном глазу, и он полностью пробуждён. Ребёнок озадачен. Утром, когда ему хочется спать, к нему пристают все: „Вставай!”. Когда он наслаждался, когда было так прекрасно лежать в постели, когда он хотел перевернуться на другой бок и ещё немного поспать, увидеть ещё немного снов, все были против него: „Вставай! Пора вставать”. Теперь он совершенно не хочет спать, а хочет наслаждаться звёздами. Это мгновение очень поэтично, очень романтично. Он чувствует трепет. Как он может уснуть, находясь в таком трепете? Он так взволнован, ему хочется петь и танцевать, а его заставляют ложиться спать: „Уже девять часов. Пора спать”. Теперь он был бы счастлив продолжать бодрствовать, но его принуждают лечь спать.

Когда он играет, его заставляют сесть за обеденный стол. Он не голоден. Когда он голоден, мать говорит: “Сейчас не время”. Таким образом, мы последовательно разрушаем все возможности того, чтобы ребёнок был экстатичным, все возможности того, чтобы ребёнок был счастливым, весёлым, жизнерадостным. Всё, в чём ребёнок спонтанно чувствует себя счастливым, оказывается неправильным, а всё, к чему он не чувствует ни малейшего интереса, – правильным» (книга «Радость. Счастье, которое приходит изнутри»). Разве каждый из нас ежедневно не переживал подобное в своём детстве?

Дело не в том, чтобы совсем отказаться от какого бы то ни было режима дня – дело в том, чтобы понимать: этот режим противоречит самой природе ребёнка, поэтому ребёнку объективно трудно приспособиться к нему, как трудно было бы вновь научиться дышать под водой. Если мы это поймём, то постараемся сделать этот режим минимально жёстким. Если мы это поймём, то не будем видеть в любом нарушении ребёнком режима тяжкое уголовное преступление, которое обязательно должно повлечь серьёзное наказание. Если мы это поймём, то мы постараемся почаще избавлять детей от необходимости подчиняться этому режиму, устраивая им «праздники непослушания» хотя бы по выходным дням и в каникулы. Взрослые давно пришли к пониманию необходимости Субботы – особенного дня, когда человек живёт совсем иной жизнью, когда он стремится стать ближе к Богу. Дети – существа иной природы, они реально ближе к Богу, чем мы с вами, и потому им Субботы нужны куда больше, чем нам.

Я мог бы долго ещё перечислять формы насилия над ребёнком в семье, но я пишу книгу не об этом, да и суть дела уже достаточно ясна. Речь идёт не о каких-то исключительных эксцессах изуверства взрослых в какие-то отдалённые времена, в каких-то отсталых странах, в особо неблагополучной социальной среде. Нет, всё гораздо хуже: даже сегодня, даже в самых цивилизованных странах, даже в самых благополучных семьях – в наших с вами семьях – воспитание детей пронизано насилием, даже если ребёнок не подвергается телесным наказаниям. В большинстве семей воспитание не может обойтись без насилия, потому что его, воспитания, главная цель – добиться от ребёнка послушания. Требование же послушания порождено, объяснено и оправдано убеждённостью взрослых в том, что дети – их собственность. У взрослых весь комплекс родительских отношений даже обозначается характерным словосочетанием «иметь детей». И пока взрослые будут считать детей своей собственностью, детство будет оставаться драмой.

К счастью, к детям и детству так относятся не все. И таких немало, хотя они не составляют большинства. Они иначе воспринимают и понимают детство, иначе относятся к нему, они по-иному воспитывают детей. Какова же логика этого меньшинства? Чем логика меньшинства отличается от логики большинства? Чем жизненная философия «быть детством» отличается от жизненной философии «иметь детей»?

Главное отличие логики меньшинства – в уважении к детству. Что реально это значит – уважать детство?

Уважать детство – это, прежде всего, понимать природу детства, его место и роль в цикле человеческой жизни.

Уважать детство – это представлять себе всю степень трудности положения, в котором находится совершенно беспомощное существо, оказавшееся в совершенно незнакомом мире.

Уважать детство – это осознавать, что наше участие в появлении ребёнка на свет было весьма скромным: его создала Жизнь, Природа, Мироздание, и потому он вовсе не принадлежит нам. Это осознание лаконично и доходчиво сформулировал выдающийся ливанский и американский философ, художник, поэт и писатель Xалил Джебран в своей мудрой книге «Пророк» (1923):

Ваши дети – не дети вам.

Они сыновья и дочери тоски Жизни по самой себе.

Они приходят благодаря вам, но не от вас,

И хотя они с вами, они не принадлежат вам.

Комментируя эти слова, Ошо Раджниш сказал: «Ребёнок не вещь. Вы не можете владеть ребёнком. Говорить: „Это мой ребёнок” – значит отстаивать своё невежество. Жизнью невозможно завладеть. Она может быть в ваших раскрытых руках, но в тот самый миг, когда ваши руки сжались в кулаки, жизнь вырывается из них. Почти все родители в мире разрушали своих детей, потому что претендовали на право собственности. Владеть ребёнком? Вы не в силах создать жизнь, как можете вы владеть ею? Это дар от изобилия сущего, будьте благодарны, что вы избраны в качестве средства. Ребёнок приходит благодаря вам, но это не означает, что он принадлежит вам. Вы – не больше чем проход. Если бы родители запомнили эту небольшую и простую истину, мир был бы совершенно другим» (книга «Скажи нам о любви»).

Уважать детство – это понимать, что для быстрой адаптации в этом мире природа наделила ребёнка множеством удивительных способностей, которыми не обладаем мы, взрослые.

Уважать детство – это понимать, что ребёнок, ещё незнакомый с ложью и лицемерием взрослых, находится на куда более высоком, чем они, уровне нравственности.

Уважать детство – это уважать его не только в детях, но и в самом себе – это любить, ценить и старательно сохранять в себе то, что осталось в нас от детства. Далеко не всем это удаётся, это удел меньшинства. Известный американский психолог Эрик Берн с сожалением заметил: «Лишь малая часть людей способна сохранить своё детское восприятие мира». Давно и многим известно, что именно детское восприятие мира позволяет открыть в нём то, что не дано увидеть взрослому. Талантливый российский философ-эмигрант Семён Франк писал в книге «Непостижимое» (1939): «Величайший, самый проницательный и сведущий учёный, человек, которому ведомы в мире содержания и связи, остающиеся тайной для других, должен – поскольку он сохранил в себе способность вообще видеть саму реальность, как она есть, – глядеть на мир тем же изумлённым, восхищённым, полным благоговения взором, которым глядит на него маленький ребёнок». Комментируя это высказывание, современный философ Валерий Губин в книге «Жизнь как метафора бытия» отмечает, что именно так смотрели на мир гении, вроде Кеплера или Ньютона, и именно потому смогли сделать свои великие открытия, никак не основанные на опытных данных. Альберт Эйнштейн прямо признавался в этом: «Иногда меня спрашивают, как я создал теорию относительности. Я думаю, что это произошло по следующей причине. Нормальный взрослый человек никогда не размышляет о проблемах пространства и времени. О таких вещах он думает лишь в детстве. Моё же умственное развитие оказалось замедленным, и я принялся размышлять о пространстве и времени, лишь достигнув зрелого возраста. Естественно, что мне удалось глубже проникнуть в проблему, чем ребёнку с обычными способностями». В каждом взрослом скрывается детство. Известный бразильский прозаик и поэт Паоло Коэльо заметил: «Надо прислушаться к голосу ребёнка, которым ты был когда-то и который ещё существует где- то внутри тебя. Ему дано постижение этих волшебных мгновений. Да, мы можем унять его плач, но заглушить его голос – нет». Его и не нужно заглушать, наоборот, вернуть хоть частицу детства в нашу взрослую жизнь – это сделать её гораздо более яркой и радостной. Об этом сказал Далай-лама XIV в своих «Жизненных наставлениях»: «Чтобы сразиться с беспокойством и скукой, обратись к своим детям. Они сама спонтанность, искренность и невинность, которых ты лишён. Выйди из своей роли взрослого, научись разделять их игры, жить их эмоциями, и ты увидишь, что твои глаза прояснятся, мир снова станет новым». Иногда желание отстоять детство в себе становится ясным жизненным кредо человека. Именно об этом говорит Джерри Спэнс: «Но я лелею своё инфантильное отношение к миру. Я борюсь со взрослостью, которую психоаналитики считают нормой. Взрослость и смерть – двоюродные сёстры… Я дал себе клятву никогда не вырастать, никогда не терять детского взгляда, никогда не отказываться от детского ощущения радости бытия, от детского спонтанного самовыражения с его волшебной созидательностью и невинностью. Я собираюсь умереть (если когда-нибудь это случится), цепляясь за последние крохи детства в себе, потому что нужно встречать смерть только с благоговением и невинностью ребёнка». Замечу, что «инфантильное отношение к миру» не помешало Джерри Спэнсу стать одним из самых успешных адвокатов в США.

Уважать детство – это предоставлять ребёнку максимум возможностей для самореализации, поменьше диктовать ему, поменьше решать за него, поменьше принуждать. Эту мысль удачно выразил Ошо Раджниш: «Ребёнок похож на дерево. Да, ты можешь оказать ему помощь. Можно подготовить почву, внести в неё удобрения, поливать, регулировать освещённость солнцем, и это всё, чем ты можешь помочь. Ты не взращиваешь дерево, оно растёт само по себе. Ты можешь помочь, но ты не можешь заниматься воспитанием, ты не можешь заниматься созиданием» (книга «О женщинах»). Нам, взрослым, кажется, что без нашей плотной опеки ребёнок просто не сможет развиваться. Но психологам уже известно, что программа развития заложена в нас от рождения. Известный американский психиатр Ирвин Ялом в книге «Дар психотерапии» писал: «Самой полезной книгой (я прочитал её ещё студентом) для меня стал труд Карен Xорни «Невроз и человеческое развитие» [1950 – Е.Ч.]. А самая полезная идея, обнаруженная мной в этой книге, состояла в том, что в каждом человеческом существе генетически заложена склонность к самореализации. Если устранить препятствия, убеждена Xорни, личность разовьётся в сформировавшегося, полностью реализовавшего себя взрослого, прямо как жёлудь станет дубом».

Уважать детство – это понимать, что дела, заботы, трудности, огорчения этого возраста не менее серьёзны, чем наши. Ещё Августин Блаженный полторы тысячи лет назад написал: «Забавы взрослых называются делом, у детей они тоже дело». Сегодня немногие из нас понимают это.

Уважать детство – это уважать право ребёнка быть индивидуальностью, это позволить ребёнку быть самим собой, это не сравнивать его с другими, это не заставлять быть кем-то, это не выбирать за него, каким и кем ему быть. «Все мы гении. Но если вы будете судить рыбу по её способности взбираться на дерево, она проживёт всю жизнь, считая себя дурой», – сказал Альберт Эйнштейн.

Уважать детство – это учить ребёнка уважать самого себя. Тогда, повзрослев, он сможет уважать и вас, и других людей, а ведь без этого не может быть счастья.

Уважать ребёнка – это говорить с ним о серьёзных вещах, о самых серьёзных, даже и о смерти. Мы уже говорили о том, что в XX веке прежде спокойное философское отношение к смерти сменилось у человечества паническим страхом. Тема смерти стала табуированной даже в разговорах взрослых, а уж детей от неё следовало оберегать всеми силами. Но мы уже знаем, что такое отношение к смерти неправильно, а потому едва ли правильно всячески скрывать её от детей, тем более, что ещё не так давно её от них не скрывали. Детей брали с собой на похороны. Детская литература не боялась затрагивать тему смерти. Перечитайте, например, написанные в ХIХ веке и сегодня всё ещё любимые всеми нами сказки Ханса Кристиана Андерсена, только не тоненькую книжечку с пятью избранными сказками, а представительное собрание в двух-трёх томах: в каждой третьей сказке говорится о смерти. Так, в сказке «Эльф» рассказывается жутковатая история убийства влюблённого юноши, смерти его возлюбленной и мести его убийце. Тут фигурирует даже череп в цветочном горшке. А в концовке сказки «Райский сад» перед Принцем предстаёт сама Смерть – крепкий старик с косой в руке и большими чёрными крыльями за спиной, обещающий забрать Принца потом, когда тот будет меньше всего этого ожидать. И никого не шокировали тогда такие вещи. Кто-то скажет, что сегодня это недопустимо. Но, во-первых, наши дети ежедневно видят на экранах телевизоров и планшетов больше смертей, чем их есть во всех сказках Андерсена. Популярные у сегодняшних детей электронные игры – это сплошь «стрелялки», суть которых в том, чтобы убить как можно больше людей. А во-вторых, мы уже знаем, что страх смерти – источник всех наших страхов, что избавление от него преображает нашу жизнь, наполняя её радостью, а потому разговоры на эту тему с умным взрослым человеком могут дать очень многое для духовного развития ребёнка. Мы уже знаем, что взгляд на жизнь при ясном понимании её конечности помогает нам превратить серое существование в яркое бытие. Так не лучше ли открывать это понимание уже в детстве? Современный поэт Александр Кушнер сказал об этом: «Сейчас, когда я думаю о своём поколении, о тех, чьё детство совпало с войной, мне понятна причина талантливости многих, понятно, почему оставлен ими в нашей культуре неизгладимый след: ребёнок, знающий о смерти в пять лет, созревает скорей, – он посвящён в трагическую сторону жизни, зашёл на её страшную половину намного раньше, чем те, чьё детство пришлось на другие, более благополучные времена».

На картине датского художника Франца Питера Дидерика Хеннингсена «Похороны» (1883) сразу за гробом идут двое детей – ситуация вполне обычная в то время.

Уважать ребёнка – это не бояться честно отвечать на его вопросы словами «я не знаю». Мы ведь на самом деле часто не знаем ответов на его вопросы, но признаться в этом мы не хотим и заставляем его замолчать или отделываемся глупыми отговорками вроде «вырастешь – узнаешь».

Уважать ребёнка – это сознавать всю меру своей родительской ответственности за каждый свой поступок, каждое решение, каждое слово, касающееся ребёнка. Любая мелочь в детстве может самым серьёзным образом повлиять на всю последующую жизнь. Как это бывает, прекрасно показал Карел Чапек в рассказе «Коллекция марок» (1929). Мальчик из добропорядочной буржуазной семьи был страстным собирателем почтовых марок. На этой почве он сблизился с мальчишкой «из простых», который стал ему настоящим другом. Каждая марка для них была бесценным сокровищем. И вот однажды у героя рассказа пропадает его альбом с марками. Горе его не знает границ. Он начинает подозревать в краже своего единственного друга, что и приводит к их разрыву. А через много лет, давно уже став взрослым, он случайно найдёт свой альбом и поймёт, что его спрятал отец, чтобы марки не отвлекали сына от учёбы. Этот вполне рядовой поступок заботливого отца будет иметь катастрофические последствия для сына. Рассматривая найденный альбом со своими детскими сокровищами, герой понял: «…Значит, Лойзик не крал этих марок. Господи Боже, как я был к нему несправедлив. И встало передо мной лицо этого веснушчатого и вихрастого уличного мальчишки, – Бог весть, что с ним случилось, и жив ли он ещё! Ах, как мне было мучительно стыдно, когда я всё это восстанавливал в памяти. Только из-за несправедливого подозрения я потерял единственного товарища; из-за этого я лишился детства. Стал презирать бедных, вёл себя высокомерно; поэтому я уже ни с кем близко не сошёлся. По одной только этой причине я всю жизнь не мог смотреть на почтовые марки без неприязни и отвращения и никогда не писал писем своей невесте, а затем жене, маскируясь тем, что стою выше проявления чувств; и моя жена страдала от этого. Вот почему я был так жесток и замкнут. Поэтому, только поэтому я сделал такую карьеру и столь образцово выполнял свои обязанности.

Я пересмотрел всю свою жизнь, и вдруг она показалась мне пустой и бессмысленной. Ведь я мог жить совершенно иначе – пришло мне в голову. Если бы этого не случилось, – ведь во мне было столько жару и любви к приключениям, столько страсти и благородства, фантазии и доверчивости, столько удивительных и могучих дарований. Боже мой, да я мог быть совсем другим человеком – путешественником, актёром или военным! Я мог любить людей, выпивать с ними, понимать их, мало ли что ещё! Во мне словно таял некий лёд. Я перебирал марку за маркой. Здесь были все они – Ломбардия, Куба, Сиам, Ганновер, Никарагуа, Филиппины, – все страны, в которые я тогда хотел поехать и которые уже не увижу. В каждой марке заключалась частица того, что могло быть и чего не случилось. Я просидел над ними всю ночь и судил свою жизнь. Я видел, что это была какая-то чужая, искусственная, безличная жизнь, а моя настоящая жизнь так и не осуществилась».

Ваш давно забытый родительский поступок может через много лет аукнуться катастрофой не только для вашего ребёнка, но и для вас самих: «Если вы запретили сыну пригреть котёнка, когда ему было 8 лет, то не удивляйтесь тому, что ваш взрослый сын бросит своих детей и вас в свой черёд. Ведь вы же запретили ему сопереживать чужому страданию и помогать слабым? Вот он и выполняет вашу программу, так что доживайте сами как можете», – писал выдающийся психолог Виктор Франкл.

Уважать ребёнка – это максимально помогать его самореализации, делать всё для того, чтобы он состоялся именно как он сам, как индивидуальность. «Не родители должны решать, куда пойдут дети, какое они выберут направление. Это должны определять психоаналитики, психологи, учителя, которые наблюдали этих детей все четыре года начального образования. Детям нужно предложить тесты, чтобы стало ясно, в какой области каждый ребёнок может реализоваться.

Сейчас родители решают, какая профессия лучше всего подойдёт ребёнку; но ими движут другие мотивы. Они не учитывают желания ребёнка и его возможности; они решают, исходя из финансовых соображений, из соображений респектабельности. Если ребёнок станет преуспевающим инженером или хирургом, у него будет обеспеченная, комфортная жизнь; он будет жить респектабельно. У них добрые намерения; но добрыми намерениями выстлана дорога в ад. Добрые намерения тут ни при чём; важно понять, какой потенциал скрыт в ребёнке, какая способность хочет в нём расцвести.

Теперь это возможно. Мы можем определить, какой потенциал скрыт в ребёнке, – и позволить ему двигаться в этом направлении. Может быть, его жизнь будет не очень комфортной, но она будет наполнена удовлетворённостью, – а что такое комфорт по сравнению с удовлетворённостью?» – говорил Ошо Раджниш (книга «Быть родителем нового ребёнка. Даря свободу, уважая границы, помогая расти»).

В разные времена и в разных странах мудрые родители думали не только о богатстве и карьере для своих детей. Выдающийся китайский поэт Синь Цицзи, живший в XII веке, писал:

А сверстники мои, как погляжу я,

До неба вознеслись в делах служебных.

И всё же ни за что я не позволю,

Чтоб в том преуспевали мои дети.

Боюсь, чтобы в погоне за карьерой

Они не позабыли всё на свете!

Одним из людей, которые в истории культуры остались как олицетворения человеческой мудрости, был Мишель Монтень – выдающийся французский писатель и философ, живший в XVI веке. Его знаменитую книгу «Опыты» (1580) с интересом читал Шекспир, о ней спорили Паскаль и Декарт, её идеи защищал Вольтер, над ними размышляли Бэкон, Дидро, Руссо, Пушкин, Толстой. Его отец Пьер Эйкем де Монтень мог по праву гордиться своим сыном. Но он мог бы гордиться и самим собой. Современный российский историк Наталья Басовская в своей книге «Человек в зеркале истории» (2009) писала о нём: «Отец мечтал вырастить Мишеля аристократом духа. Что же он для этого сделал? Создал новую, совершенно замечательную педагогическую систему – ни больше ни меньше! И применил её. Многие исследователи отзываются о ней презрительно, дескать, «тепличное воспитание». А мне она очень нравится. Зная или догадываясь, что ранние детские ощущения и впечатления не покидают нас всю жизнь и становятся основой в сотворении личности, отец распорядился, чтобы Мишель просыпался только под звуки прекрасной музыки. Я вполне с этим согласна и вообще запретила бы будильники, которые, безусловно, травмируют психику человека внезапностью и резкостью звука. Почему бы людям не просыпаться под музыку? Когда мальчик немного подрос, он был отдан на некоторое время в крестьянскую семью. Зачем? Затем чтобы знать, как живут простые люди. Главной целью воспитания было не нарушать равновесие души ребёнка. Душа должна быть спокойна. А для этого всегда в его комнате – цветы, красивые вещи, тихая музыка». Старания Пьера Эйкема не будут напрасными: Мишель Монтень сможет состояться как редкостно гармоничная личность. В течение столетий его книга, его жизнь, его личность будут помогать многим людям обрести гармонию духа. И это заслуга не только Мишеля Монтеня, но и его отца, хорошо понимавшего, что такое детство, и умевшего уважать ребёнка.

Уважать ребёнка и детство нелегко, ведь «если вы предоставите ребёнку абсолютную свободу и поможете стать независимым, стать индивидуальностью, тогда он доставит вам массу неудобств и беспокойства», – говорил Ошо Раджниш. – Однако, «если вы так боитесь беспокойства, тогда лучше вообще не рожать детей», ведь «родить живое существо, а потом разрушить его ради сохранения собственного спокойствия – это совершенно бесчеловечно» (книга «Быть родителем нового ребёнка. Даря свободу, уважая границы, помогая расти»).

Наше стремление избавиться от беспокойства и тревоги, сохранить душевный комфорт естественно – это проявление в нас инстинкта самосохранения, обязывающего нас беречь себя, всячески оберегать жизнь в себе. Но для создавшей нас природы новая жизнь важнее старой, жизнь детей важнее жизни взрослых, и потому инстинкт продолжения рода оказывается сильнее инстинкта самосохранения. Это касается не только животных – человек тоже подвластен логике природы. Слава Богу, нам не нужно, как некоторым биологическим видам, жертвовать своей жизнью для продолжения рода. Но мы должны понять, что рождение и воспитание детей – это самое главное дело нашей жизни, это наша миссия. Нет ничего, что было бы важнее этого призвания. Вы можете не открыть новый физический закон, новый остров или новый вид чешуйчатокрылых, вы можете не написать великий роман, эпохальное полотно или потрясающую душу симфонию, вы можете не стать президентом или хотя бы генералом, вы можете прожить свой век мелким клерком в полной безвестности, но если у вас есть дети, ваша миссия уже выполнена, ваша жизнь уже не бессмысленна, и у вас куда меньше оснований бояться смерти, чем у многих других. Если у вас есть дети, ваша жизнь имеет высокие шансы быть счастливой. Но всё это возможно лишь при одном условии: вы всегда будете искренно уважать своего ребёнка и его детство, вы никогда не допустите насилия по отношению к детям, а главное – вы никогда не будете относиться к детям как к собственности. Только тогда детство перестанет быть драмой.

Глава 33

Грустная логика любви: от счастья влюблённости – к рутине брака

В этой главе речь пойдёт не о любви к себе, не о любви к детям, не о братской любви к людям, не о любви к миру и Богу – речь пойдёт о «той самой» любви, о любви, которую обычно называют эротической, о любви к одному человеку, о любви к Ней или к Нему. Издавна считается, что природа любви непостижима, и если чего в ней меньше всего, так именно логики. И разве это не так? О любви говорят как о главном счастье человеческой жизни, но много ли вы знаете примеров счастливой любви длиною в целую жизнь? А разве логично то, что самый счастливый период любви – её начало, когда влюблённые ещё даже плохо знают друг друга? Влюблённость мечтает как о высшем счастье о соединении в брачном союзе, но как только это происходит, счастье начинает стремительно покидать любовь – где же логика? Таких нелогичностей мы можем отыскать в любви ещё немало, и потому вам легко может показаться, что в названии этой главы логики гораздо меньше, чем претензий на оригинальность. Оно бы так и было, если бы мы попытались понять логику любви, оставаясь в пределах самой любви, а это так же невозможно, как понять сюжет картины по небольшому её фрагменту. Но мы будем исходить из того, что любовь – это часть жизни и потому логика любви может быть понята только в контексте логики жизни. Теперь нам с вами это под силу, и потому теперь мы сможем ответить на вопросы, которые раньше ставили нас в тупик.

Вопрос первый: действительно ли любовь способна сделать нас по-настоящему счастливыми или это только выдумка авторов сентиментальных романов? Мы с вами уже знаем, что необходимыми условиями человеческого счастья являются преодоление страхов, главными из которых являются страхи смерти, одиночества и бессмысленности жизни, а также наличие любви к себе, к другим, к миру. Любовь способна дать нам всё это.

Стоит нам влюбиться – и исчезает одиночество, и жизнь обретает смысл, и даже сама смерть просто перестаёт существовать для нас. Состояние влюблённости не знает страха.

Стоит нам влюбиться – весь мир становится прекрасным, а все люди вокруг кажутся нам очень милыми. Любовь к другому человеку питает и нашу любовь к себе. Поэтесса Марина Цветаева сказала: «Любить – видеть человека таким, каким его задумал Бог и не осуществили родители». Когда любимый мною человек видит меня таким, это поднимает меня в собственных глазах, укрепляя мою любовь к себе. Позже об этом же напишет психолог Виктор Франкл: «Любовь помогает любимому стать таким, каким его видит любящий. Потому что тот, кого любят, всегда стремится стать достойным того, кто его любит, стараясь всё больше и больше соответствовать представлениям о себе, сложившимся у того, кто его любит, и тем самым он становится всё более и более похожим на тот образ, каким его „замышлял и хотел видеть Бог”. Поэтому если даже „безответная” любовь обогащает нас и приносит нам счастье, то „разделённая” любовь явно обладает созидательной силой» (книга «Борьба за смысл»).

Таким образом, стоит нам влюбиться – и вспыхнувшая любовь к одному человеку стремительно порождает все главные условия, необходимые для счастья. Поэтому-то любовь не просто кажется нам счастьем – она и есть счастье. Вот только в большинстве случаев это счастье очень недолгое. Почему? Это, наверное, самый важный вопрос, касающийся любви двух людей. Ответив на него, мы сможем ответить едва ли не на любой другой вопрос о любви. Ответив на него, мы ясно поймём, как сделать свою любовь счастливой. Вместе с тем это, пожалуй, и самый сложный вопрос, потому что причин краткости нашего любовного счастья не одна и не две. Мы рассмотрим самые важные из них.

Итак, «стоит нам влюбиться», – и мы счастливы. Это и вправду так, только нужно заметить, что влюбиться нам ничего не стоит: нам не нужно к этому долго готовиться, приобретать какие- то знания и умения, прилагать какие-то длительные усилия. Всё происходит само по себе, помимо нашей воли, как поётся в известной песне Леонида Утёсова «Сердце» (1934):

Любовь нечаянно нагрянет,

Когда её совсем не ждёшь,

И каждый вечер сразу станет

Удивительно хорош.

Влюбившись, мы стараемся понравиться предмету нашей влюблённости, добиться от него ответного чувства; наконец, нам это удаётся, мы сходимся и начинаем жить вместе (в наших поисках логики любви не столь уж важно, оформлен ли этот любовный союз браком или нет, поэтому мы будем называть этот союз любовно-брачным). На этом заканчивается стадия влюблённости и начинается стадия любви и совсем иная жизнь, потому что влюблённость и любовь – это совсем не одно и то же. Вот только новоиспечённые муж и жена этого не знают. Они, конечно, задумываются над тем, где и на что будут жить, где будут работать, как наладить быт, как они будут строить отношения с новыми родственниками, когда им удобнее завести детей, но сама их любовь друг к другу редко становится для них предметом рефлексии: а чего над ней думать? – она есть, и этого достаточно.

Спонтанность вспышки влюблённости как начала любви порождает у нас впечатление, что и вся последующая любовь столь же спонтанна, столь же мало зависит от нас, как и влюблённость. Однажды нечаянно нагрянув, любовь теперь всегда будет с нами, а чтобы каждый вечер и впредь был удивительно хорош, нужно решить главные проблемы – заработать денег, сделать карьеру, добиться успеха, сохранить привлекательность внешности. И мы всего себя отдаём решению этих проблем именно как главных проблем нашей жизни. Большинству из нас со временем удаётся так или иначе решить их, но при этом большинство из нас свою любовь уже потеряет, а многие даже не один раз. Почему? Потому, что мы не понимаем, что влюблённость и любовь – очень разные вещи. Потому, что мы не знаем, что такое любовь. Потому, что большинство мужчин и женщин не понимает того, что

– любовь – это постоянная большая работа;

– любовь – это настоящее искусство со своей теорией и практикой;

– искусство любви вовсе не сводится к технологии секса;

– любви, как и любому другому искусству, нужно учиться всю жизнь;

– любовь – это самое главное в жизни, это основа нашего счастья, и потому научиться любить для нас более важно, чем добиться богатства, власти, престижа.

Всем этим любовь отличается от влюблённости. Влюблённость даётся нам свыше, говоря словами Фёдора Тютчева, «как нам даётся благодать». Любовь создаём мы сами своим постоянным трудом. Если вы этого не понимаете, если вы считаете, что для вас это слишком трудно, и если для вас богатство, власть и престиж важнее, то тогда не ждите от своей любви ничего большего, чем скоропреходящее удовольствие от соития. Любовь способна подарить нам глубокое и долгое счастье, не меньшее, чем счастье влюблённости, а такое большое счастье – слишком ценный дар, чтобы он давался нам безо всякого труда. «Дешёвая рыбка – плохая уха», – говорят украинцы.

– Но как же влюблённость и любовь могут быть такими разными, если по природе своей они суть одно и то же, ведь влюблённость – это та же любовь, только на своей начальной стадии? – спросит меня вдумчивый читатель. – Вполне могут, – отвечу я, – точно так же, как и очень многие другие вещи в этом мире. Уже не раз упоминавшиеся мною гусеница и бабочка – это тоже одно существо, но на разных этапах своего существования. И как же разительно они не похожи – эти два воплощения одного существа! Мы уже говорили, что так же не похожи эмбрион человека и его взрослая особь, маленькое семя и могучее дерево, лёд и пар.

То, что большинство из нас не понимает, что влюблённость и любовь суть разные вещи, что любовь есть настоящее искусство, – не столько наша вина, сколько наша беда: нам не объяснили этого в школе и в университете; нас не заставили прочитать хотя бы одну только тоненькую книжечку Эриха Фромма «Искусство любить» (1956), доступную для восприятия даже гимназисту выпускного класса; нам с самого детства внушали, что главное в жизни – это деньги, положение в обществе, престиж, что любовь – вещь неплохая, но лишь при наличии этого главного; наконец, мы видели вокруг себя слишком мало примеров любви как глубокого и долгого счастья.

Можете ли вы построить дом, не имея никаких знаний в области архитектуры и строительного дела? Конечно же, нет. Но здание своей любви мы все смело строим, хотя в большинстве случаев обладаем весьма туманными представлениями о том, что такое любовь. Нужно ли удивляться тому, что это здание так часто оказывается неудобным, а то и вовсе непригодным, для жизни в нём?

Впрочем, есть немало людей, которым известно о том, что любовь – это искусство, вот только большинство из них понимает искусство любви лишь как технологию сексуальной жизни. Они и слыхом не слыхивали о книжке Эриха Фромма, но любят при случае показать знакомство с Камасутрой. Однако те, кто действительно читал написанный около IV века нашей эры трактат индийца Ватсьяяны, знают, что рассказ о поцелуях, ласках и сексуальных позициях занимает всего 15 глав, тогда как 5 глав – это рассуждения о любви вообще, её значении в жизни человека, 9 глав посвящены обращению с девушками в период ухаживания и свадьбы, а в ещё в 8 главах речь идёт об отношениях мужа и жены в семье. Таким образом, даже в Камасутре, сориентированной на анализ прежде всего чувственной сферы любовных отношений (кама), искусство любви – это не только и не столько технология секса. Трудно представить, что за полтора с лишним тысячелетия, которые прошли после написания Наставления о каме, наши представления о любви не стали более глубокими.

Мы уже знаем, что есть два способа жить, две основные конфигурации, которые может обрести наша жизнь в зависимости от того, чему как главному мы подчиним её, – обладанию или бытию. На примере богатства, власти и отношений с детьми мы уже могли убедиться в том, что стремление к обладанию не может дать нам счастья. Мы уже знаем, что источниками счастья эти вещи становятся лишь тогда, когда мы воспринимаем и используем их в статусе «быть». В полной мере это относится и к любви. И потому искусство любви – это искусство того, как быть любовью. Не постигнув этого искусства, мы не умеем быть любовью, а потому стремимся обладать ею. Но обладание убивает любовь.

При этом вот что важно: влюблённость и любовь живут по разным законам, в разных статусах: влюблённость – это любовь в статусе «быть», любовь же тяготеет к обладанию. В книге «Иметь или быть» Эрих Фромм пишет: «Переход от „влюблённости” к иллюзии любви-„обладания” можно часто со всеми конкретными подробностями наблюдать на примере мужчин и женщин, „влюбившихся друг в друга”. В период ухаживания оба ещё не уверены друг в друге, однако каждый старается покорить другого. Оба полны жизни, привлекательны, интересны, даже прекрасны – поскольку радость жизни всегда делает лицо прекрасным.

Оба ещё не обладают друг другом; следовательно, энергия каждого из них направлена на то, чтобы быть, то есть отдавать другому и стимулировать его. После женитьбы ситуация зачастую коренным образом меняется. Брачный контракт даёт каждой из сторон исключительное право на владение телом, чувствами и вниманием партнёра.

Теперь уже нет нужды никого завоёвывать, ведь любовь превратилась в нечто такое, чем человек обладает, – в своего рода собственность. Ни тот, ни другой из партнёров уже больше не прилагает усилий для того, чтобы быть привлекательным и вызывать любовь, поэтому оба начинают надоедать друг другу, и в результате красота их исчезает. Оба разочарованы и озадачены», – констатирует Фромм. Таким образом, этап влюблённости – это этап любви в статусе «быть», а этап любовного-брачного союза – это этап любви в статусе «иметь». Вот почему они так разительно не похожи. Ошо Раджниш по этому поводу иронически заметил: «Я прекрасно знаю, что если бы Лейла и Меджнун, или Ширин и Фархад, или Сонни и Махиваль – три великие пары влюблённых Востока, – поженились, то они пошли бы в суд требовать развода. О них никогда не рассказывали бы великих историй» (книга «Влюблённый в жизнь»). Ошо не считает, что брак непременно и во всех случаях убийствен для любви, нет, по его мнению, бывают и счастливые браки, но таких всего только один процент. Если так, то счастливый брак – это исключение, подтверждающее печальное правило: брак убивает любовь. Убивает тем, что стремится обладать.

Это стремление наиболее явственно проявляется в такой извечной и яркой черте любовного союза, как ревность. В пьесе Шекспира «Отелло» (около 1604 года) главные герои – супруги, страстно, преданно и нежно любящие друг друга. У них есть всё, что нужно для счастья. Что сделало их любовь и пьесу о ней трагедией? Ревность, олицетворением которой навечно стал Отелло. Именно она заставила умного опытного человека поверить россказням негодяя. Именно она превратила его счастливую жизнь в кошмар. Терзаемый сомнениями в верности жены, он говорит:

О, ужас брачной жизни! Как мы можем

Считать своими эти существа,

Когда желанья их не в нашей воле?

Вдумаемся в эти слова: муж стремится подчинить своей воле даже желания жены, сделать её полностью своей, и если ему это удаётся не вполне, то он воспринимает это как ужас. Этот ужас и называется ревностью.

Ревность порождена именно стремлением обладать, «считать своим». Николай Бердяев сказал о ней: «В ревности есть инстинкт собственности и господства, но в состоянии унижения». Виктор Франкл писал, что в основе ревности «…лежит отношение к объекту любви как к своей собственности. Ревнивый человек относится к другому, которого он якобы любит, так, как будто этот человек – его собственность; он низводит его до предмета потребления. Он хочет иметь его „только для себя”, тем самым доказывая, что он думает о нём только в терминах „владения”. В настоящей любви нет места ревности» (книга «В борьбе за смысл»). Я мог бы привести ещё немало подобных высказываний, но суть дела, думаю, уже ясна: «ужас брачной жизни», как назвал ревность Отелло, порождён стремлением обладать, сделать своего партнёра по браку своей полной собственностью. Может, это стремление заложено в брак самой природой и потому неизбывно? Если так, то у брака в принципе нет шансов быть счастливым.

К счастью, это не так. Пишущие о браке обычно начинают с того, что он вообще не является порождением природы. Биология, конечно, знает виды животных, характеризующиеся партнёрским постоянством, но в природе таких, если я не ошибаюсь, менее 10 процентов. Поэтому, думаю, прав был Наполеон I, когда сказал: «Природой брак не предусмотрен». И пока человек был более животным (zооn), чем существом общественным (роlitikon), он предпочитал ту форму брака, которую с нашей точки зрения и браком-то назвать трудно, – групповой брак.

Стремление к обладанию было положено в основание брака самим человеком. Моногамный брак, как уже говорилось в предыдущей главе, был рождён в интересах обладания собственностью: мужчина хотел быть уверен в том, что передаёт нажитую им собственность своим детям. Так как брак был условием создания семьи, то и в основание института семьи тоже было положено понятие собственности. Но важно понять, что собственность была не единственной основой брака – его основой могла стать и любовь. Вспомним, например, живших ещё в XII веке до нашей эры и воспетых Гомером четыре столетия спустя Одиссея и Пенелопу с их нежной и преданной любовью, хотя ещё 3 века после Гомера «у Еврипида жена обозначается словом „oikurema” как вещь для присмотра за хозяйством (слово это среднего рода), и для афинянина она действительно была, помимо деторождения, не чем иным, как старшей служанкой», – писал Фридрих Энгельс в книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Можно вспомнить и воспетых Овидием в «Метаморфозах» уже на рубеже новой эры двух любящих стариков – Филемона и Бавкиду, пожелавших умереть в один час и превращённых богами в пару деревьев, растущих из одного корня. Любовь может сопровождать брак, но она вовсе не является его обязательной (и уж тем более – главной) составляющей. В большинстве случаев брак ещё долгое время представляет собой именно собственность, имущество. В Древнем Риме слово «famulus» означало домашнего раба, «familia» – вовсе не только семью, как нам сегодня может показаться, но и совокупность принадлежащих одному человеку рабов, над которыми глава «фамилии» имел такую же власть, как и над своей женой и детьми. Уже на закате римской истории, во 2 веке нашей эры «…не находилось даже слова, адекватного современному понятия „семья”. Не было и такого явления. Примерно то же следовало бы сказать и о браке: привычный для нас смысл этого института лишь формировался», – пишет известный российский историк Юрий Бессмертный в работе «Жизнь и смерть в Средние века: Очерки демографической истории Франции» (1991). Так, долгое время наличие жены не препятствовало мужчине открыто жить также с одной-двумя конкубинами, то есть сожительницами, что никого не удивляло.

В Средние века процесс становления брака и семьи шёл совсем не просто. Даже церковь в эту эпоху относится к нему негативно, видя в нём лишь неизбежное зло: в Послании к римлянам апостол Павел пишет, что «хорошо человеку не касаться женщины» вообще, но так как это для многих невозможно, то «во избежание блуда, каждый имей свою жену и каждая имей своего мужа». Как отмечает психолог Александр Сосновский в своей книге очерков по истории половой морали «Лики любви» (1992), «многие церковные писатели вообще считали брак безнравственным. Иустин-мученик искренне признаётся, что не понимает, как греховная чувственность может прощаться в браке. Григорий Нисский пишет, что если бы Адам в раю не отступил от Бога, то брака никогда бы не было и размножение людей совершалось бы другим, более достойным способом». Подобные идеи получили практическое воплощение: «святая Мелания не захотела жить с мужем; святые Авраам и Алексей убежали от своих невест в первую брачную ночь; святой Аммон отверг полюбившуюся ему женщину. Такое случалось не только в монашестве, но и в мирской жизни: короли Генрих II и Альфонс II Испанский жили в браке без половых сношений».

В общественном сознании с большим трудом утверждалось представление о том, что вступившие в брак совершенно чужие друг другу мужчина и женщина – такие же родственники, как и те, в чьих жилах течёт общая кровь. Как пишет Юрий Бессмертный, «ситуация изменяется лишь в XI в. В эту… эпоху совместно проживающие люди – будь то родственники по происхождению, будь то члены супружеской ячейки – начали рассматриваться как familia; параллельно стали исчезать терминологические различия при обозначении кровных родственников и родственников по браку. Видимо, в представлениях современников статус и авторитет брачного союза поднимается в то время до уровня, присущего кровнородственным группам. Это и создаёт в более позднее время базу для осмысления супружеской ячейки как одной из полноправных родственных структур». При этом отношение к браку не только со стороны церкви, но и со стороны общества всё ещё было весьма критичным. На рубеже XIV–XV веков француз Эсташ Дешан, юрист, занимавший ответственные должности при дворе, стиховед и поэт, в своей объёмной книге «Зерцало брака» пишет о пагубности брака, сравнивая его с рабством и сумасшествием и призывая к свободной любви. Широко распространённый в это же время сборник новелл «15 радостей брака» был ещё более едкой сатирой на брак. По свидетельству Юрия Бессмертного, в нём «на конкретных примерах рассматривались все мыслимые варианты брака – по любви, по расчёту, при мезальянсах, без них, когда муж старше жены, когда жена старше мужа и т. п. И все они рано или поздно сводились, как свидетельствует автор, к обману, к супружеской измене, к моральным физическим и материальным невзгодам, от которых нет спасения. Виною всему опять-таки – женщина, её легкомыслие, жадность, эгоистичность, похотливость» («Жизнь и смерть в Средние века»).

Куртуазная культура также не питала симпатий к браку. Рождающийся в эту эпоху идеал рыцарской любви к Прекрасной Даме был идеалом запретной любви к чужой жене, свидетельством чему, как часто отмечают исследователи, был самый распространённый жанр рыцарской любовной лирики – альба, то есть песнь рассвета, – времени, когда рыцарь спешно покидал свою возлюбленную, желая оставить их свидание в тайне для всех и прежде всего – для её супруга. Таким образом, и церковная, и куртуазная, и мещанская культура Средневековья относились к браку весьма критично.

Это отношение начинает меняться в эпоху Возрождения. С XV века начинают появляться сочинения, в которых о браке говорится с уважением и похвалой. Среди первых таких сочинений выделяется трактат великого архитектора Леона-Баттисты Альберти «О семье» (1441). Позже, в начале XVI века, энергичным защитником брака выступил Эразм Роттердамский в своих трактатах «Похвала браку», «Разговоры запросто», «Христианский брак». Реабилитация брака проявилась не только в его теории, но и в его живой практике. Как отметил в своей книге «Цивилизация Возрождения» (1973) видный французский историк Жан Делюмо, «в XVI веке мужчины возносили хвалу своим супругам. Это было чем-то новым. Барон де Муссе, который потерял свою жену после 16 лет брака, пренебрегая модными предрассудками, осмелился написать эти взволнованные строки: „Никогда человек не получал столько удовольствия, удовлетворения и утешения, как телесного, так и духовного, как я от общения с моей самой верной и преданной подругой. О, если бы Богу было угодно подарить мне такую милость и позволить нам окончить наши дни вместе, то никогда человек не был бы более счастлив, чем я”. (Как не вспомнить тут овидиевского старца Филемона, пожелавшего умереть одновременно с любимой им Бавкидой!)

Конечно же, такие браки не стали нормой тогда, как не являются нормой и сегодня, – это, скорее, исключения из общего правила. Даже на закате эпохи Возрождения образованный испанский священник Луис де Гонгора, перечислив в одном из своих сонетов самые разные несчастья, которые случаются с людьми, сделает вывод:

Не перечесть несчастных на земле,

Но всех несчастней – заключивший брак.

И в XVII, и в XVIII, и в XIX веке процветают браки по договору, браки-сделки, мезальянсы, в которых изначально и не предполагается наличие любви. Но важно, что Ренессанс в эту новую – послеантичную и христианскую – эру европейской истории утверждает представление о любви, которая может стать счастьем всей человеческой жизни, и о браке, который может и должен быть основан на такой любви. Думаю, именно это имел в виду Жан Делюмо, когда писал в своей книге о цивилизации Ренессанса, что «Возрождение проявляло гораздо большее внимание, к женщине, к супружескому счастью, чем это было в предшествующие эпохи. И оно ввело в повседневную жизнь ферменты обновления, представлявшие исключительную важность… Впрочем, гуманистическая концепция семьи очень медленно проникала в общественное сознание ввиду всех экономических, социальных и интеллектуальных препятствий, которые противились ей. Но семейная жизнь в том виде, как мы представляем её сегодня, начала расцветать во времена Эразма, Маргариты Наваррской и Кальвина». Глубоко человечные идеалы любви и брака, свойственные сентиментализму во 2-й половине XVIII века и романтизму в 1-й половине XIX века, были, несомненно, органичным развитием этой гуманистической ренессансной концепции.

Это кажется на первый взгляд парадоксом, но быстрое распространение бракоразводной практики тоже было следствием гуманизации представлений о любви и браке. Суть дела чётко сформулировал Фридрих Энгельс: «Если нравственным является только брак, основанный на любви, то он и остаётся таковым, только пока любовь продолжает существовать. Но длительность чувства индивидуальной половой любви весьма различна у разных индивидов, в особенности у мужчин, и раз оно совершенно иссякло или вытеснено новой страстной любовью, то развод становится благодеянием как для обеих сторон, так и для общества» («Происхождение семьи»). Этим благодеянием пользуется всё большее число людей. Так, за первую четверть XX века количество официальных разводов в европейских странах выросло на 160 %. Похоже, что чем более гуманными и прогрессивными становились наши представления о любви и браке, тем любви в браке становилось всё меньше, а сам брак – всё короче. Ощущение того, что брак как институт находится в кризисе, порождало поиски замены ему, однако эти поиски не увенчались сколько-нибудь перспективными находками.

Что позволяет увидеть в природе брака экскурс в его историю? Брак не был рождён природой, его создали люди главным образом в интересах собственности. От своей собственнической природы он не избавился и поныне. Но брак мог порождаться также и любовью, а любовь к человеку и обладание им уживаются плохо. Если на стадии влюблённости, когда у Него и у Неё ещё нет никаких прав друг на друга, торжествует любовь как бытие, то брак, давая им эти права, превращается в противоборство бытия и обладания – поединок, в котором чаще всего обладание побеждает, как говорят боксёры, «ввиду явного преимущества». И тогда любовь из блаженства превращается в мучение.

Однако нам важно понять, что виновата в этом вовсе не любовь. Антуан де Сент-Экзюпери мудро заметил: «Вопреки общепринятому мнению, любовь не причиняет мук. Мучает инстинкт собственности, а он противоположен любви». Гуманистическая концепция брака, утверждающаяся с эпохи Возрождения, исходит из того, что брак должен рождаться любовью и быть любовью. Уже в начале ХIХ века стало принято считать, что брак без любви безнравствен. Это, конечно же, вовсе не означало, что все браки действительно заключались по любви, но теперь даже браку по расчёту старались придать видимость брака по любви. Едва ли на этот счёт есть какая-то статистика, но, думаю, можно с достаточной уверенностью предположить, что в ХХ веке большинство браков действительно было порождено любовью. Это несомненно положительный момент, вот только едва ли у нас есть основания заключить на этом основании, что все эти браки были счастливыми: статистические данные неумолимо свидетельствуют о почти постоянном увеличении процента разводов в прошедшем столетии. Создаётся впечатление, что брак по любви ещё более непрочен, что он просто фатально обречён на неудачу. Теперь, после всего сказанного, мы можем понять, почему.

Важно заметить: когда мы руководствуемся чувством, мы, строго говоря, вступаем в брак не по любви, а по влюблённости, стадия же любви обычно начинается после заключения брака. Как мы уже знаем, влюблённость спонтанна, она всё делает за нас и с нами сама. Хотеть жениться, будучи влюблённым, вполне естественно, особенно в предвкушении ничем не ограниченной физической близости с любимой. Нравственная оправданность такого брака довершает его совершенство и приятность. Вот почему брак по влюблённости утвердился в европейской цивилизации довольно быстро. Первая часть ренессансной гуманистической концепции брака («брак должен быть рождён любовью») обрела в общественном сознании статус нормы уже – по крайней мере – два века назад, а вот воплотить в жизнь вторую её часть («брак должен быть любовью») нашей цивилизации не удалось и поныне. И это неудивительно, потому что

– наша цивилизация и сегодня, как и много веков назад, всё ещё предпочитает больше жить обладанием, чем бытием;

– человеческая любовь – органичная часть нашей цивилизации и культуры;

– выбирая обладание как стиль своей жизни, большинство людей выбирает его и как стиль своих любовных отношений, а обладание убивает любовь.

Вот почему вторая часть ренессансной гуманистической концепции брака («брак должен быть любовью»), ни у кого не вызывая возражений, довольно редко воплощается в реальной жизни.

Что же нам делать? Как же, полюбив, сохранить свою любовь и сделать её счастливой? После всего сказанного ответ, думаю, уже ясен всем: наша любовь безоговорочно должна быть бытием, а не обладанием. Почему в данном случае у нас нет выбора?

Когда мы рассуждали о богатстве или власти, мы говорили, что они существуют в статусе «иметь» и в статусе «быть», и показывали, что выбор в пользу обладания превращает эти замечательные вещи в свою противоположность: богач ведёт себя как последний нищий, а властолюбец вынужден унижаться перед людьми, которых презирает. Такова логика жизни. Любовь – это сущность жизни, и потому в ней эта логика проявляется особенно ярко. Любовь в статусе «иметь» не просто оборачивается своей противоположностью – она вообще не может существовать в этом статусе. В работе «Иметь или быть» Фромм писал: «Может ли человек иметь любовь? Будь это возможно, любовь должна была бы существовать в виде какой-то вещи, субстанции, которой человек может владеть и обладать как собственностью. Но дело в том, что такой вещи, как „любовь”, не существует. „Любовь” – это абстракция. В действительности же существует лишь акт любви. Любить – это форма продуктивной деятельности. Она предполагает проявление интереса и заботы, познание, душевный отклик, изъявление чувств, наслаждение и может быть направлена на человека, дерево, картину, идею. Она возбуждает и усиливает ощущение полноты жизни.

Это процесс самообновления и самообогащения.

Если человек испытывает любовь по принципу обладания, то это означает, что он стремится лишить объект своей „любви” свободы и держать его под контролем.

Такая любовь не дарует жизнь, а подавляет, губит, душит, убивает её», – подчёркивает Фромм. Такой любовью любил шекспировский Отелло, такой любовью он убил несчастную Дездемону. Но была ли это любовь? Мы знаем, что любовь – высшее проявление жизни, и если что-то убивает жизнь, то это что угодно, только не любовь. Всё это означает, что на самом деле есть только любовь как бытие, а как обладание она просто не существует, это что угодно, но не любовь. Таким образом, выбор между любовью как бытием и любовью как обладанием – это на самом деле выбор между любовью и нелюбовью. Постоянно руководствуясь в своей жизни установкой на обладание, мы привносим её и в сферу наших интимных отношений, подменяя тем самым любовь нелюбовью. С течением времени обладания становится всё больше, любви остаётся всё меньше, в какой-то момент её не остаётся совсем. Пылкая влюблённость вытесняется равнодушием, а то и плохо скрываемой неприязнью.

Где же выход? Сделать свой брак «социализмом для двоих» – островком любви-бытия в бурном море жизни-обладания? О такой любви Франсуаза Саган сказала: «Любовь иной раз можно определить, как желание делиться всем только с одним человеком». Многие пытаются идти по этому пути, но вряд ли хоть кому-нибудь это удалось: человек не может в одной лишь интимной сфере жить бытием, а во всех остальных сферах своей жизни руководствоваться интересами обладания, ибо бытие и обладание – слишком разные мировоззрения, жизненные кредо, поведенческие программы, типы характеров. Что же делать? Ждать, пока во всей нашей цивилизации доминанта обладания сменится доминантой бытия? Думаю, когда-нибудь это произойдёт, вот только большинство из нас в своём нынешнем воплощении вряд ли этого дождётся.

Так есть ли выход? Есть, и он один: нужно не только в любви, но во всех других аспектах своей жизни стараться делать выбор в пользу бытия. Мы уже имеем представление о том, что это значит, когда речь идёт о наших отношениях с богатством, властью и детьми, о некоторых других вещах мы поговорим в следующих главах. Это не так уж трудно и не так уж рискованно. Как мы уже знаем, этот выбор совсем не означает полный отказ от любого обладания. В главах, посвящённых богатству в статусе «иметь» и в статусе «быть», было показано, что установка на бытие не лишает нас возможности быть даже вполне состоятельным человеком. Существенно и то, что, выбирая бытие, нам вовсе не нужно выступать противниками всех установлений, принятых в обществе, и становиться в нём «белыми воронами», ведь сегодня наша цивилизация вовсе не обрекает нас на одно лишь обладание, в большинстве случаев она предоставляет нам возможность свободного выбора. Важно лишь помнить: только выбор в пользу бытия может сделать нашу жизнь счастливой, потому что он не противоречит логике жизни.

К чему же именно обязывает нас этот выбор, когда речь идёт о любви? Что означает «быть любовью»?

Глава 34

Что означает «быть любовью»

Мы уже знаем, к чему обязывает нас выбор бытия, когда речь идёт о богатстве, власти, детях. К чему обязывает он, когда речь идёт о любви? Как известно, обладание не любит отдавать, оно любит получать. В полной мере это касается и любви: слишком часто мы озабочены не тем, как полнее отдать свою любовь, а тем, как добиться, как получить Его или Её любовь. Эрих Фромм пишет: «Большинство полагает, что основная проблема любви – быть любимым, а не способность любить. Соответственно, и проблема для этих людей состоит в том, как быть любимыми, как вызывать любовь. Один из них, преимущественно мужской, состоит в том, чтобы в пределах своего социального статуса достичь максимального успеха, могущества и богатства. Другой, преимущественно женский, состоит в том, чтобы сделать себя привлекательной, тщательно ухаживая за своим телом, одеждой и т. д.» («Искусство любить»). Желание быть любимым вполне понятно, только мы уже знаем, что слишком часто первой жертвой стремления к успеху, могуществу и богатству становится именно любовь, как и то, что с возрастом соперничать красотой с более молодыми конкурентками становится всё более трудно и всё менее перспективно.

Настоящая любовь, любовь как бытие не стремится получить что-то, овладеть чем-то, – она, как всякое бытие, стремится состояться, произойти, излиться, и если ей удастся максимально полно проявить себя, то это и есть для неё высшая награда. Хорошо сказал об этом Ошо Раджниш: «Не спеши связывать себя узами брака, учись любви. Сначала стань искренне любящим.

В чём заключается основное требование? Оно заключается в том, что искренне любящий всегда готов дарить свою любовь, совершенно не беспокоясь о том, отплатят ему тем же или нет. Любовь всегда возвращается, в этом суть природы вещей. Это всё равно, что пойти в горы и спеть там песню: долина всегда ответит эхом… Каждое сердце – это долина. Если ты наполняешь её любовью, то любовью она и отзовётся.

Первый урок любви заключается в том, что нужно не просить любви, а просто дарить её. Стань дающим. А люди делают как раз наоборот. Даже когда они делятся любовью, они всегда ожидают в ответ не меньшей любви. Это похоже на сделку. Они не дарят любовь, не делают это безусловно. Они любят с условием. Краешком глаза они наблюдают: не возвращается ли им столько же любви. Очень несчастные люди? они не знают истинной природы любви. Надо просто изливать её, и она возвратится.

Если же ничего не возвращается, то переживать не стоит, потому что любящий знает, что любить – уже счастье. Если любовь взаимна – хорошо, в этом случае счастье лишь умножается. Но даже если любовь не взаимна, ты счастлив просто оттого, что любишь, ты входишь в такой экстаз, что становится безразлично, взаимна она или нет» (книга «О женщинах»).

Что рождает этот экстаз даже в неразделённой любви? Как можно испытывать радость, когда на твоё чувство не ответили? Если для вас любовь – это обладание, то вы не сможете ответить на эти вопросы, но если вы понимаете, что сущность любви – в дарении, в отдавании всего себя, вы легко ответите на них, ведь отдавание, дарение – одна из главных человеческих радостей. Позволю себе повторить высказывание Эриха Фромма, которое я приводил в главе 28-й, посвящённой богатству: «Отдавая, я ощущаю собственную силу, богатство, власть. Ощущение возросшей жизненной силы и могущества наполняет меня радостью. Я чувствую, что я словно бы переливаюсь через край, я трачу себя, я живу, я полон радости. Давать радостнее, чем получать, но не потому, что я лишаюсь чего-то, а потому, что в этом акте проявляется моя жизненная сила» («Искусство любви»). Вот почему настоящая любовь, любовь-бытие не думает о получении, она испытывает огромную радость от дарения себя. Это известно давно, известно Востоку и Западу. «Любовь никогда не требует – она всегда даёт», – говорил индиец Мохандас (Махатма) Ганди. «Любить женщину – значит думать не о том, что от неё получаешь, а о том, что ты ей отдаёшь», – заметил француз Андре Моруа. «Да святится любовь без овладевающего / И овладеваемой, когда оба отдаются друг другу», – написал в коротком стихотворении аргентинец Xорхе Луис Борхес.

Но когда мы говорим, что любовь как бытие думает лишь о том, чтобы отдавать, это вовсе не означает, что она ничего не получает взамен. Как и почему это происходит, объяснил нам Эрих Фромм: «Что один человек отдаёт другому? Он отдаёт часть самого себя, самого драгоценного, что у него есть, часть своей жизни. Это совсем не обязательно означает, что он жертвует своей жизнью ради других, но он отдаёт часть того, что в нём есть живого: радость, интерес, понимание, юмор, печаль, – словом, все проявления его жизненности. И, делясь своей жизнью с другим, он обогащает его, делает его ощущение жизни ярче, усиливая и своё собственное ощущение жизни. Он отдаёт не для того, чтобы получать; дарение само по себе – изысканнейшая радость. Но, отдавая, он невольно оживляет что-то в другом человеке, и, отражённое, оно возвращается к нему обратно; если он отдаёт искренне, то неизбежно получает то, что отдают ему в ответ. Отдавая, ты и другого человека делаешь дающим, и оба испытывают радость от того, что они вложили в жизнь» («Искусство любви»).

Это обоюдное радостное отдавание себя делает любовь как бытие постоянным активным общением, которому нет конца. Такой брак показал нам Иван Гончаров в своём романе «Обломов» (1859): «Не было вялого взгляда, слова; разговор не кончался у них, бывал часто жарок. Не встречали они равнодушно утра; не могли тупо погрузиться в сумрак тёплой, звёздной, южной ночи. Их будило вечное движение мысли, вечное раздражение души и потребность думать вдвоём, чувствовать, говорить!..

Но что же было предметом этих жарких споров, тихих бесед, чтений, далёких прогулок?

Да всё. Ещё за границей Штольц отвык читать и работать один; здесь, с глазу на глаз с Ольгой, он и думал вдвоём… Ему пришлось посвятить её даже в свою трудовую жизнь, потому что в жизни без движения она задыхалась, как без воздуха… Ни одного письма не посылалось без прочтения ей, никакая мысль, а ещё менее исполнение, не проносилось мимо неё; она знала всё, и всё занимало её, потому что занимало его…

Её замечание, совет, одобрение или неодобрение стали для него неизбежною поверкою: он увидел, что она понимает точно так же, как он, соображает, рассуждает не хуже его. Захар обижался такой способностью в своей жене, и многие обижаются – а Штольц был счастлив!

А чтение, а учение – вечное питание мысли, её бесконечное развитие! Ольга ревновала к каждой непоказанной ей книге, журнальной статье, не шутя сердилась или оскорблялась, когда он не заблагорассудит показать ей что-нибудь, по его мнению, слишком серьёзное, скучное, непонятное ей. Между ними по этому поводу происходили живые, раздражительные сцены».

Кто-нибудь скажет, что это выдумка романиста давно прошедшей дворянской эпохи, что в реальной жизни так не бывает. Бывает, – отвечу я. – Стихотворения нашего современника Александра Кушнера, по его собственному признанию, всегда были лирическим дневником его настоящей жизни. Именно поэтому он никогда не писал воспоминания, ведь всё сколько-нибудь важное для него отразилось в его поэзии. Не мог не рассказать он в ней и о своей любви, которая для него прежде всего – счастье общения. Вот одно из его стихотворений 1980-х годов:

Вот счастье – с тобой говорить, говорить, говорить.

Вот радость – весь вечер, и вкрадчивой ночью, и ночью.

О, как она тянется, звёздная тонкая нить,

Прошив эту тьму, эту яму волшебную, волчью!

До ближней звезды и за год не доедешь! Вдвоём

В медвежьем углу глуховатой Вселенной очнуться

В заставленной комнате с креслом и круглым столом.

О жизни. О смерти. О том, что могли разминуться.

Могли зазеваться. Подумаешь, век или два!

Могли б заглядеться на что-нибудь, попросту сбиться

С заветного счёта. О, радость, ты здесь, ты жива.

О, нацеловаться! А главное, наговориться!

За тысячи лет золотого молчанья, за весь

Дожизненный опыт, пока нас держали во мраке.

Цветочки на скатерти – вот что мне нравится здесь.

О тютчевской неге. О дивной полуденной влаге.

О вилле, ты помнишь, как двое порог перешли

В стихах его римских, спугнув вековую истому?

О стуже. О корке заснеженной бедной земли,

Которую любим, ревнуя к небесному дому.

Идею этого стихотворения Александра Кушнера можно выразить словами Андре Моруа, изучавшего биографии и истории любви многих неординарных людей: «Счастливый брак – это долгий разговор, который всегда кажется слишком коротким». Этот разговор может длиться и тогда, когда любимого человека рядом нет, и даже тогда, когда его уже нет в этой жизни, ибо души тех, кого любят, всегда с теми, кто любит. В трудных обстоятельствах такой разговор может оказаться просто спасительным для любящего человека. Выдающийся психолог Виктор Франкл, бывший узник Освенцима № 119104, в своей книге «Сказать жизни «Да»: психолог в концлагере» вспомнит: морозным зимним утром, на рассвете, заключённые строем отправляются на место своего каторжного труда. «Звучит приказ: „Рабочая команда такая-то – шагом марш! Левой – два-три-четыре!.. Передние – ровней ряд! Левой! Левой! Левой! Снять шапки!”. „Снять шапки!” означало, что мы проходим через лагерные ворота. Прожекторы направлены на нас. Тот, кто не шагает прямо, не держит равнение в своём ряду из пяти человек, может рассчитывать на удар сапогом. Как и тот, кто из-за нестерпимого холода отважится натянуть на голову шапку прежде, чем это будет разрешено. И вот в темноте мы идём дальше, спотыкаясь о большие камни, по огромным лужам, вдоль улицы, ведущей к лагерю. Конвоиры беспрестанно орут на нас, подталкивают ружейными прикладами. Тот, у кого раны на ногах болят особенно нестерпимо, опирается на чуть-чуть более крепкого товарища. Мы идём молча. Ветер режет лицо, не даёт говорить. И вдруг идущий рядом со мной бормочет: „Ты, слушай! Если бы наши жёны нас сейчас видели! Надеюсь, что в их лагере всё же получше. И они, надеюсь, даже не представляют себе, что тут с нами”.

…И предо мной возникает образ моей жены… Когда отнято всё…

Километр за километром мы с ним идём рядом, то утопая в снегу, то скользя по обледенелым буграм, поддерживая друг друга, слыша брань и понукания. Мы не говорим больше ни слова, но мы знаем: каждый из нас думает сейчас о своей жене. Время от времени я бросаю взгляд на небо: звёзды уже бледнеют, и там, вдали, начинает пробиваться розовый свет утренней зари. А перед моим духовным взором стоит любимый человек. Моя фантазия сумела воплотить его так живо, так ярко, как это никогда не бывало в моей прежней, нормальной жизни. Я беседую с женой, я задаю вопросы, она отвечает. Я вижу её улыбку, её ободряющий взгляд, и – пусть этот взгляд бестелесен – он сияет мне ярче, чем восходящее в эти минуты солнце». Тилли Гроссер, жене Виктора Франкла, суждено будет погибнуть в Освенциме. Через годы после освобождения Виктор Франкл женится во второй раз, но портрет Тилли всегда будет висеть в его кабинете как знак нескончаемости их диалога.

Прав Андре Моруа: счастливый брак – это долгий разговор, который всегда кажется слишком коротким. Однако долгий разговор кажется нам коротким лишь тогда, когда он умён, интересен, оригинален. Но мы сами все ли таковы? Всегда ли мы сами умны, интересны, оригинальны? Можем ли поговорить с любимым человеком о чём-нибудь, кроме своих неприятностей на работе или сплетен о соседях? Интересует ли нас что-нибудь, кроме того, кто выиграет в финале Лиги чемпионов и поженятся ли герои популярного телесериала? Если нет, то наш разговор с Ней или с Ним вряд ли будет долгим, а брак – счастливым.

– Так что же, – с возмущением спросит меня читатель, – если я не такой умный, как профессор университета или поэт-лауреат, которые всю жизнь только и делали, что читали книжки, то мне уже не видать счастья в любви? – Нет, конечно, – отвечу я, – дело тут вовсе не в учёных степенях и громких титулах. Мы уже знаем, что ни школа, ни университет не делают нас умными, интересными, оригинальными. Да и книжки бывают разные, и читать их можно по-разному. Но мы знаем и то, что если будем внимательны к жизни, будем думать над тем, что происходит с нами и вокруг нас, будем пытаться понять себя и любимого человека рядом с собой, если будем стараться понять, почему именно так сложилась наша судьба и каково наше предназначение в этой жизни, если будем читать настоящую литературу и размышлять над прочитанным, если не будем упускать возможности пообщаться с искусством, послушать интересных людей, то непременно станем умными, интересными, оригинальными людьми для самих себя, для всех, а главное – для любимого человека.

Это тоже известно давно. «Супружество – это искусство, и его нужно каждый день обновлять», – заметил выдающийся индийский поэт, лауреат Нобелевской премии (1913) Рабиндранат Тагор. Словно в продолжение этой мысли блестящий французский романист, лауреат Нобелевской премии (1921) Анатоль Франс сказал: «Без известной умственной культуры не может быть и утончённых чувств». Но первое значение слова «культура» – это «возделывание почвы». Значит, умственная культура – плод постоянной духовной работы. Понимая это, мы согласимся с тем, что сказал о браке современный американский писатель и успешный бизнес-тренер Джеральд Роджерс. Проанализировав собственные ошибки, разрушившие его брак, он сделал вывод: «Брак – это не „и жили они долго и счастливо”. Это работа. Это готовность постоянно инвестировать в свои отношения. Только так они могут пройти испытания временем. Работайте над отношениями, и счастье придёт» (статья «20 советов от разведённого мужчины тем, кто всё ещё в браке»).

Но любовь как бытие – это не только постоянная духовная работа. Любовь как отдавание, дарение себя означает, что мы полностью открываемся для любимого человека. В других жизненных ситуациях мы обычно стараемся этого не делать, ведь наша открытость может быть использована против нас. Вот почему любовь как бытие – это безоговорочное доверие любимому человеку и вера в то, что он его не обманет. Доверие освобождает вашу любовь от ревности. Доверие делает вашу любовь свободной. По мнению Ошо, «если любовь свободна, если она рождается из свободы, то она приобретает совершенно другое качество. В ней появляется истинная красота» (книга «О женщинах»). Это так, но мы теперь знаем даже больше: только любовь, основанная на доверии и свободе, является любовью. Другой любовь просто не может быть.

Однако свободой и доверием могут злоупотребить. Вот почему любовь как бытие – это риск, требующий мужества. «Любовь требует самого великого мужества, так как она требует уязвимости, позволения полностью захватить себя, подарить себя», – заметил в своих «Жизненных наставлениях» Далай-лама XIV.

Но мужество – это то, чем побеждают страх, и если любовь требует великого мужества, значит, в ней заложен и великий страх – страх обмана. А там, где есть страх, не может быть счастья. Так может ли тогда, вообще, быть счастье в любви?

– Ну, вот опять! – возмутится читатель. – Вы ведь начали разговор о любви с доказательства того, что она уже с самого начала, уже на стадии влюблённости дарит нам самое настоящее счастье, а теперь станете убеждать, что любовь неспособна дать его нам? В этом и заключается, по-вашему, логика любви? Странное же у вас представление о логике!

Мне понятно ваше возмущение, но спешу вас заверить, что с логикой у нас всё в порядке, мы не заблудились: у нас очень хорошие проводники, идеи которых служат нам ориентирами. Однако противоречие вы подметили верно, и нам нужно разобраться в нём. Итак: может ли всё-таки любовь подарить нам глубокое и долгое счастье?

Это зависит от того, о какой именно любви вы говорите. Как заметил Ошо Раджниш, «слово „любовь” может иметь два абсолютно различных значения. Не только различных, но диаметрально противоположных. Одно значение – это любовь как взаимоотношения; другое – любовь как состояние» (книга «Жизнь. Любовь. Смех»). В чём различие между ними? Любовь как состояние – это любовь ко всем и всему; я назвал её всеобщей, потому что в ней соединяются моя любовь к себе, моя любовь к Ней (к Нему), моя любовь к другим людям, моя любовь к миру, моя любовь к Богу (Природе, Мирозданию). Это чувство, дающее мне ощущение гармонии со всеми и всем, ощущение счастья. Любовь как состояние делает наше счастье настолько полным, что может даже совсем обойтись без эротической любви: я могу в данный момент не быть влюблённым в какого-то одного человека, но если есть гармония со всеми и всем, то это не мешает мне быть счастливым. Если же я ещё и влюблён, если моя эротическая любовь становится частью моей всеобщей любви, то это любовь, желающая только дарить себя, совершенно свободная от страхов, расчётов и надежд. Ощущение гармонии с людьми и Мирозданием делает наше счастье таким прочным, что даже безответность нашей любви к Нему или к Ней не может его разрушить. И тогда даже безответная любовь воспринимается как великое счастье, о чём всегда знали настоящие поэты. У Александра Кушнера читаем:

Быть нелюбимым! боже мой!

Какое счастье быть несчастным!

Идти под дождиком домой

С лицом потерянным и красным.

Какая мука, благодать

Сидеть с закушенной губою,

Раз десять на день умирать

И говорить с самим собою.

Какая жизнь – сходить с ума!

Как тень, по комнате шататься!

Какое счастье – ждать письма

По месяцам – и не дождаться.

Что с горем делать мне моим?

Спи, с головой в ночи укройся.

Когда б я не был счастлив им,

Я б разлюбил тебя, не бойся!

(1966).

Влюблённость – это и есть любовь как состояние, которым нельзя обладать, в котором можно только быть. Вспыхнувший в нас огонёк любви к Ней (к Нему) зажигает факел всеобщей любви – любви к людям, к миру, к Мирозданию. Эта всеобщая любовь делает влюблённого счастливым – у него вырастают крылья, он чувствует себя всемогущим, он весь лучится счастьем. Он связывает всё это счастье с Ней одной, нежданно обретённая им любовь ко всему и всем воспринимается им как любовь только к Ней. Расстаться с Ней теперь – значит утратить счастье гармонии со всем миром. Вот почему, как заметил ещё в XVII веке француз Жан де Лабрюйер в прославившем его сочинении «Xарактеры, или Нравы нашего века», «чтобы чувствовать себя счастливыми, нам довольно быть с теми, кого мы любим: мечтать, беседовать с ними, хранить молчание, думать о них, думать о чём угодно – только бы не разлучаться с ними; остальное безразлично». Для того, чтобы не расставаться никогда, влюблённые вступают в любовно-брачный союз. Теперь их счастье должно было бы достичь апогея, но, как уже говорилось, обычно происходит обратное: скоро и как-то незаметно атрофируются крылья за спиной, исчезает блеск в глазах, вчерашние влюблённые перестают лучиться счастьем, потому что этого счастья уже почти не осталось. Что случилось?

Мы уже знаем: этап влюблённости сменился этапом любви. Теперь уточним: любовь как состояние сменилась любовью как взаимоотношениями с одним человеком. Если любовь как состояние – это любовь ко всему миру, то любовь как взаимоотношения – это попытка любить лишь одного человека, Её или Его. Обычно это происходит так: вы ещё не умеете любить себя, вы ещё не научились дружелюбию по отношению ко всем другим людям, вы ещё не открыли для себя любовь к миру, словом, вы ещё духовно не дозрели до всеобщей любви, способной подарить нам счастье, потому что почти ничего не знаете о такой любви – у вас есть только любовь к Нему или к Ней. Именно о такой любви вы слышали от взрослых, о такой любви вы перешёптывались с одноклассницами, о такой любви читали романы и смотрели фильмы, о такой любви мечтали для себя. И потому для вас любовь – это именно любовь как взаимоотношения двух людей, а что же ещё? Но именно в этом все мы и ошибаемся: «Любовь – это не столько взаимоотношения с конкретным человеком, сколько прежде всего отношение, ориентация личности, определяющая связи человека с миром как целым, а не с одним „объектом” любви. Любовь к одному человеку и равнодушие ко всем остальным – это не любовь, а симбиотическая привязанность или расширенный эгоизм. И тем не менее многие считают, что любовь состоит именно в наличии объекта, а не в способности любить. Более того, некоторые полагают даже, что, если человек любит лишь свою „возлюбленную” („возлюбленного”), это доказывает силу его (её) любви», – объясняет нам Эрих Фромм в «Искусстве любить». Слово сказано: любовь к одному человеку – это влечение, страсть, интерес, привычка, но это не любовь. За полвека до Фромма это отчётливо понял Лев Толстой, сказавший: «Истинная любовь не есть любовь к одному лицу, а душевное состояние готовности любви ко всем». Теперь нам понятно: видеть любовь во взаимоотношениях с одним человеком – заблуждение; ждать, что эта любовь принесёт нам счастье, – ошибка.

Это ошибка потому, что если для вас любовь – это взаимоотношения двух, то у неё есть причина – Он или Она. Но если у вашего счастья есть причина, то вы желаете владеть ею всегда, вы боитесь её потерять, а потому вы начинаете ревновать, следить, контролировать. Как сказал Ошо, «…вы начинаете строить друг для друга тюрьму, потому что без этого мужчины, без этой женщины вы не можете быть счастливы. Таким образом, ваше счастье превращается в несчастье для обоих» (книга «Бог, которого не было»). Любовь как взаимоотношения двух неизбежно порождает желание обладать, а оно убийственно для любви.

Вот почему любовь к одному человеку не может стать счастьем всей вашей жизни. Это стало известно не сегодня. Так, ещё в XIX веке известный писатель и публицист Александр Герцен сказал: «Люди, основывающие всё благо своей жизни на семейной жизни, строят дом на песке». Ещё определённее выскажется через столетие философ Григорий Померанц: «Я думаю, что человек, не способный к счастью, будет обманут влюблённостью и быстро заскучает в браке» («Записки гадкого утёнка», 2003). Теперь мы можем правильно понять смысл этого высказывания.

Мы знаем, что счастье – это победа над страхами, это познание себя, это постижение своей миссии в жизни, это установление гармоничных отношений с людьми и миром. Достичь всего этого совсем не просто, ведь каждое из этих слагаемых счастья – результат труда нашей души. «Душа обязана трудиться / И день и ночь, и день и ночь!» – написал известный поэт Николай Заболоцкий в середине XX века. Это работа творческая, приносящая немало радости, но это ежедневная и далеко не всегда лёгкая работа. Однако слишком многие из нас ленивы и нелюбопытны, как заметил ещё Пушкин; слишком многие из нас духовно не развиты, они не способны к такому труду, а значит – не способны к тому, чтобы подняться ко всеобщей любви и, следовательно, «не способны к счастью», как выразился Григорий Померанц.

Эти люди будут «обмануты влюблённостью», ибо подаренную ею всеобщую любовь примут за любовь к одному человеку, любовь как состояние примут за любовь как взаимоотношения и понадеются на то, что вступление в брак сделает благодать влюблённости вечной.

Вступив в брак и познав прелести любви как взаимоотношений, любви, стремящейся к обладанию, они «быстро заскучают».

Именно так оно и происходит в подавляющем большинстве случаев, потому что любить только Её или Его невозможно. Но ситуация не безнадёжна.

Наши взаимоотношения с другим человеком из влечения, страсти, интереса, привычки могут превратиться в любовь и стать гармоничными, если мы сможем сделать гармоничными свои отношения с самим собой, с другими людьми, с миром как Мирозданием. Отношения двух людей станут любовью тогда, когда они станут частью всеобщей любви. Только тогда, когда мы сможем полюбить себя и мир, мы сможем по-настоящему полюбить Её или Его.

Именно это открыл нам Лев Толстой в своём великом романе «Анна Каренина» (1877). Эта книга и сегодня может служить энциклопедией семейной жизни, в ней тонко проанализированы нюансы основных вариантов любовно-брачных отношений. Выдающийся писатель, литературовед Владимир Набоков в своих «Лекциях по русской литературе» (опубликованы в 1981 году) так сформулировал её идею: «Так в чём же тогда нравственный смысл романа? Мы легче поймём его, если посмотрим на другую линию книги и сравним историю Лёвина – Кити с историей Вронского – Анны. Женитьба Лёвина основана на метафизическом, а не физическом представлении о любви, на готовности к самопожертвованию, на взаимном уважении. Союз Анны и Вронского основан лишь на физической любви и потому обречён. На первый взгляд может показаться, что общество покарало Анну за любовь к человеку, который не был ей мужем. Конечно, такого рода „мораль” совершенно „аморальна”, не говоря уже о художественной недостоверности, ведь у других представительниц света, того же высшего общества сколько угодно любовных связей, только тайных, „под тёмной вуалью”. Но честная несчастная Анна не надевает этой вуали, чтобы скрыть обман. Законы общества временны, Толстого же интересуют вечные проблемы. И вот его настоящий нравственный вывод: любовь не может быть только физической, ибо тогда она эгоистична, а эгоистичная любовь не созидает, а разрушает. Значит, она греховна. Толстой-художник с присущей ему силой образного видения сравнивает две любви, ставя их рядом и противопоставляя друг другу: физическую любовь Вронского и Анны (бьющуюся в тисках сильной чувственности, но обречённую и бездуховную) и подлинную, истинно христианскую (как её называет Толстой) любовь Лёвина и Кити, тоже чувственную, но при этом исполненную гармонии, чистоты, долга, нежности, правды и семейного счастья». Попробуем развить эту мысль Набокова.

Концовка романа посвящена изображению семейной жизни Кити Щербацкой и Дмитрия Лёвина, а точнее – изображению духовных исканий Лёвина. Брак с давно любимой им женщиной, её любовь к нему, рождение ребёнка должны были бы до краёв наполнить его жизнь счастьем, но ему важно понять, каков смысл его жизни, каково его предназначение, как ему относиться к людям и миру. Без этого он не может быть счастлив одной лишь любовью к Кити. В поисках ответов на мучающие его вопросы он читает Платона, Спинозу, Канта, Шеллинга, Гегеля, Шопенгауэра, но готовых ответов нет и у них: эти ответы нужно найти самому.

Вот несколько цитат из последних коротких глав романа:

«Мысли эти томили и мучили его то слабее, то сильнее, но никогда не покидали его».

«Всю эту весну он был не свой человек и пережил ужасные минуты.

«Без знания того, что я такое и зачем я здесь, нельзя жить. А знать я этого не могу, следовательно нельзя жить», – говорил себе Лёвин.

«И, счастливый семьянин, здоровый человек, Лёвин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нём, и боялся ходить с ружьём, чтобы не застрелиться».

«Когда Лёвин думал о том, что он такое и для чего он живёт, он не находил ответа и приходил в отчаянье; но когда он переставал спрашивать себя об этом, он как будто знал, и что он такое и для чего он живёт, потому что твёрдо и определённо действовал и жил; даже в это последнее время он гораздо твёрже и определённее жил, чем прежде».

«Целый день этот Лёвин, разговаривая с приказчиком и мужиками и дома разговаривая с женою, с Долли, с детьми её, с тестем, думал об одном и одном, что занимало его в это время помимо хозяйственных забот, и во всём искал отношения к своему вопросу: – „Что же я такое? и где я? и зачем я здесь?”»

«Слова, сказанные мужиком, произвели в его душе действие электрической искры, вдруг преобразившей и сплотившей в одно целый рой разрозненных, бессильных отдельных мыслей, никогда не перестававших занимать его».

«„Неужели я нашёл разрешение всего, неужели кончены теперь мои страдания?” – думал Лёвин, шагая по пыльной дороге, не замечая ни жару, ни усталости и испытывая чувство утоления долгого страдания. Чувство это было так радостно, что оно казалось ему невероятным».

Последние слова романа также передают мысли Дмитрия Лёвина: «…Жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута её – не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в неё!»

Характерно: «счастливый семьянин» Лёвин был несколько раз близок к самоубийству. Для Толстого любовь как взаимоотношения двоих не может сделать человека счастливым. Его герой всей душой любит свою жену, любит своего маленького сына, но не может быть счастлив, пока не обрёл смысл своей жизни, не понял себя и мир; лишь поднявшись к «несомненному смыслу добра», к пониманию и любви ко всему, он теперь сможет сделать подлинной любовью и свои отношения в семье. А подлинная любовь всегда счастлива.

У каждого из нас свой путь преодоления страхов, поисков смысла своей жизни, обретения любви к себе и миру. Для этого совсем не обязательно всем читать Канта и Шеллинга. Но обязательно нужно понять, что все эти «философские» вопросы важны не только для философов – ответы на них нужно найти каждому из нас. Обязательно нужно вырвать себя из состояния сонного существования, из жизни-тления. Обязательно нужно понять себя и своё предназначение. Обязательно нужно понять важность выбора в пользу бытия, а не обладания. Обязательно нужно начать жить настоящим. И тогда мы сможем сделать счастливой свою жизнь, и только тогда мы сможем сделать счастливой свою любовь. Это уже смогли сделать многие люди. Это по силам каждому из нас.

Подведём короткий итог нашим рассуждениям о логике любви. Ситуация влюблённости – это ситуация, когда без всякого нашего труда вместе с любовью к Ней или к Нему на нас нисходит благодать всеобщей любви – любви к себе, к другим, к миру. Неопытные, ненаученные, непросвещённые, мы оказываемся во власти заблуждения: мы думаем, что достаточно только вступить в брак – и мы отныне вечно будем пребывать в этом блаженном состоянии влюблённости. Но с вступлением в брак этап влюблённости заканчивается и начинается этап супружеской любви, из которой стремительно уходит всеобщая любовь и в которой остаются только взаимоотношения двух людей. Если бы нам ещё в юности объяснили различие между всеобщей любовью и любовью как взаимоотношениями двоих, если бы нам ещё в юности объяснили, что на любви как взаимоотношениях двоих лежит проклятие обладания, убийственного для всякой любви, если бы нам ещё в юности объяснили, что любовь к Ней или к Нему может стать счастливой только тогда, когда она соединится с нашей любовью к себе, к другим людям, к миру, – мы не ждали бы того, что брак сам по себе осчастливит нас на всю оставшуюся жизнь, мы не разочаровались бы в нём так быстро. Но ничего этого нам не объяснили, и вскоре наша любовная лодка разбилась – не о быт, как думал Маяковский, а о наше незнание. Где же выход? Выход в том, чтобы вернуть нашей любви в браке очарование влюблённости – чтобы превратить нашу любовь из взаимоотношений с одним человеком во взаимоотношения со всеми и всем. Мы ждём, что любовь к Нему или к Ней сама «нечаянно нагрянет» и сделает нас навсегда счастливыми, но у любви иная логика: это мы должны сделать её счастливой, сделав частью нашей гармонии с собой и всем миром.

Когда вы к этому придёте, вам останется только спросить себя, как спросил философ Григорий Померанц в своей автобиографической книге «Записки гадкого утёнка»: «Что мне делать с этой способностью к долгому, медленно растущему счастью? Не хочется уносить его с собой в могилу. Но как его передать?» И тогда и вам захочется рассказать о том, как вы пришли к счастью. Потому что сущность счастья – это любовь, а любовь всегда хочет дарить себя всем. Такова уж её логика.

Глава 35

Секреты здоровья и тайны возраста: о моральности физиологии и об искусстве старости

Богатство, власть, любовь, знания, слава, успех – все эти столь дорогие всем нам вещи не стоят ровно ничего, если у нас нет здоровья. Здоровье – это то, чего мы в день рождения, прежде всего, желаем своим близким, как и они нам, не забыв добавить, что без всего остального легко можно обойтись. Материалисты и идеалисты, католики и индуисты, республиканцы и демократы, ультрас «Манчестер Юнайтед» и фанаты «Ромы», несмотря на весь антагонизм своих взглядов и пристрастий, единодушно подпишутся под сказанным Артуром Шопенгауэром: «Здоровье до того перевешивает все остальные блага жизни, что поистине здоровый нищий счастливее больного короля».

Безоговорочно согласившись с этой мыслью знаменитого автора трактата «Мир как воля и представление», мы легко согласимся и с другим его умозаключением: «Девять десятых нашего счастья основано на здоровье. Отсюда вывод тот, что величайшей глупостью было бы жертвовать своим здоровьем ради чего бы то ни было: ради богатства, карьеры, образования, славы, не говоря уже о чувственных и мимолётных наслаждениях; вернее, всем этим стоит пожертвовать ради здоровья». Логично? Конечно же, да. Действительно ли мы никогда не жертвуем своим здоровьем «ради богатства, карьеры, образования, славы, не говоря уже о чувственных и мимолётных наслаждениях»? Конечно же, нет. Всю свою жизнь от детства до старости мы только то и делаем, что жертвуем своим здоровьем именно ради всех этих вещей. Мы работаем больше, чем хотелось бы, часто с утра до позднего вечера, нередко прихватывая и выходные. Ночью мы готовимся к завтрашним занятиям, к экзамену или пишем диссертацию (я обе свои писал ночами). Даже наш отдых – дискотека до рассвета или вечеринка с друзьями – ещё день-другой аукается нам состоянием лёгкого разбаланса недоспавшего организма и прелестями похмельного синдрома. Неужели мы не понимаем, что совершаем, как выразился Шопенгауэр, «величайшую глупость»? Да, вообще- то, понимаем, но. Почему же мы это делаем?

Как подсказывает нам словарь, здоровье – это правильная, нормальная деятельность организма, его состояние. Если деятельность организма – это жизнь, то здоровье – это наша способность жить, это полнота нашего бытия. Из этого видно, что здоровье – это характеристика нашего бытия, его качество. Оно неотрывно от бытия, слито с ним. Но мы живём в мире, который склонен бытию предпочитать обладание. Прелести обладания очевидны и понятны даже гусенице, пожирающей зелёный лист. Здоровье же как прелесть бытия – это чистая абстракция (пока у вас не болит зуб): когда оно есть, мы его не ощущаем, его как будто нет. Вот почему мы так легко жертвуем этой метафизической абстракцией ради таких очевидных и ощутимых соблазнов обладания.

Правда, после сорока, когда здоровья становится меньше, мы нередко начинаем его укреплять. Но даже и здесь обладание доминирует: мы думаем не столько о параметрах своего физического здоровья, сколько о том, достаточно ли модна наша спортивная одежда, производят ли должное впечатление наши лыжи или теннисная ракетка; мы старательно качаем мышцы в дорогом фитнес-клубе, хотя рельеф трицепсов никак не влияет на показатели нашей жизнедеятельности; мы едем на дорогой горнолыжный курорт и привозим оттуда вместо очень укреплённого здоровья один-два перелома и десяток ушибов – зато все знают, что мы тоже «в тренде»: мы тоже современные люди, готовые вкладывать немалые деньги в заботу о своём здоровье.

И это тоже не столько наша вина, сколько наша беда: и об этом тоже нам не рассказали ни в школе, ни в университете – нам не объяснили, что такое здоровье, нас не научили его беречь и укреплять. Всё, что осталось в головах большинства из нас после долгих лет учёбы, так это фраза «В здоровом теле здоровый дух» – любимая фраза преподавателей физической культуры. Из этой сентенции логически вытекают два вывода. Первый заключается в том, что самых развитых и гармоничных в духовном отношении людей нужно искать среди молодёжи и спортсменов, что, правда, никак не подтверждается многовековым опытом наблюдений. Второй вывод говорит, что если ты подхватил насморк, то тут же жди признаков какого-нибудь душевного расстройства – от простенькой депрессии до тяжёлой деперсонализации. Но, слава Богу, и здесь всё не так однозначно.

Многие знают, что автор этой фразы – известный римский поэт, живший на рубеже I–II веков, Децим Юний Ювенал – имел в виду совсем иное. В его X сатире читаем:

Если ты просишь чего и святилищам жертвы приносишь —

Там потроха, колбасу, что из белой свиньи приготовил, —

Надо молить, чтобы ум был здравым в теле здоровом.

Бодрого духа проси, что не знает страха пред смертью.

Что почитает за дар природы предел своей жизни,

Что в состоянье терпеть затрудненья какие угодно.

«Википедия» подсказывает, что фраза Ювенала стала популярной после того, как её повторили английский философ Джон Локк в XVII веке и французский писатель-просветитель Жан-Жак Руссо в XVIII столетии. Оба они исходили из того, что наличие здорового тела отнюдь не гарантирует наличие здорового духа. Напротив, они говорили о том, что должно стремиться к этой гармонии, поскольку в реальности она встречается редко. Таким образом, традиционное понимание этого крылатого выражения является полной противоположностью изначально вкладываемому в него смыслу: люди воспринимают вторую часть в качестве следствия из первой.

Сегодня мы скорее поверим поэту Игорю Иртеньеву, афористично заметившему:

В здоровом теле – здоровый дух.

На самом деле – одно из двух

(1983).

Впрочем, это тоже крайность, только противоположная.

История с этой, казалось бы, несомненной прописной истиной позволяет увидеть, что в большинстве своём мы на удивление слабо разбираемся в вопросах, касающихся самого главного блага нашей жизни. Из школьного курса биологии мы, наверное, и сейчас могли бы вспомнить, как устроены глаз и ухо, как действует пищеварительная система и сколько литров крови перекачивает наше сердце за одни сутки. Но это вряд ли поможет нам разумно обращаться со своим здоровьем и сделать так, чтобы оно не мешало нам жить счастливо, ведь нам так и не объяснили, что такое здоровье и как именно оно связано со счастьем.

Все мы знаем, что счастье зависит от здоровья. Но и в этой аксиоме всё не так уж аксиоматично. Во-первых, напомню, что именно в те годы, когда мы более всего здоровы, мы менее всего счастливы, а уровень нашей удовлетворённости жизнью существенно возрастает после шестидесяти, когда мы уже совсем не так здоровы, как в тридцать или сорок. Во-вторых, этот стереотип не учитывает того, что здоровье в не меньшей степени зависит от счастья, чем счастье от здоровья. Как же именно счастье влияет на наше здоровье?

Здоровье – это состояние нашего организма. Организм же – это не просто конгломерат материальных органов, как думали когда-то, – это система физических и психических свойств человека в их тесной связи и взаимной обусловленности. Если в организме всё связано со всем и всё взаимно обусловлено, то наши болезни далеко не всегда являются сугубо телесными (соматическими, от греческого слова «сома» – тело) и сугубо душевными (психическими, от греческого слова «психе» – душа). Уже на рубеже XVIII–XIX веков медицина приходит к пониманию того, что телесные болезни нередко вызываются не физическими травмами или инфекциями, а психологическими проблемами человека, его душевными неурядицами. Уже в 1818 году немецкий врач Иоганн-Кристиан Xайнрот в качестве научного термина, обозначающего такие болезни, использует слово «психосоматические». Сегодня медицина признаёт таковыми целый ряд заболеваний, альтернативная же медицина убеждена в том, что таковы все наши болезни без исключения.

Всем известно, что здоровье зависит от нашей наследственности и образа жизни. Но образ жизни – это не только качества нашей пищи, воды, сна, условий работы, отдыха, гигиены. Это ещё и наш характер, наше поведение, отношения с людьми, а значит – наши взгляды, убеждения, эмоции. Именно они самым существенным образом влияют на наше здоровье. Именно они способны запустить механизм тяжёлой телесной болезни. Вот пример из документального фильма Евгения Безбородова «Xарактер и болезни. Кто кого?» (2012): «В последнее время аппетиты рака выросли многократно: если 100 лет назад онкология была у одного из 30 человек, то сегодня – у каждого пятого. Во все времена учёные искали причины смерти от недуга и способы борьбы с ним, но в основном тщетно. И вдруг сенсация: в Калифорнийском университете в Беркли был проведён необычный эксперимент: исследованы 15 тысяч пациентов и выявлено, что истории многих заболеваний похожи, как близнецы: почти каждого из этих 15 тысяч человек когда-то кто-то сильно обидел, и каждый из них не может этого простить, раз за разом прокручивая старую плёнку и бередя свою рану. Учёные пришли к выводу, что навязчивая зацикленность на обиде и запустила процесс болезни». Никакой мистики здесь нет. Сегодня врачи уже знают, как именно действует этот механизм. Авторы фильма поясняют: «Как же негативные эмоции переплавляются в физическую болезнь? Учёные уже сумели описать этот процесс. Просветы сосудов, естественно, в случае депрессии суживаются, кислород, питательные вещества, которые необходимы организму, уже не доходят до определённых органов, в том числе до так важных для нас нервной и иммунной систем. Иммунная система постоянно подавляет раковые клетки, которые есть в каждом человеческом организме, и они живут, но они постоянно подавлены, поэтому они не размножаются. Но стоит иммунной системе упасть до определённого предела, как это размножение начинается в таком ритме, что сдержать его становится почти невозможным. И в этом случае мы говорим о том, что человек онкологически болен».

В уже упоминавшихся мною документальных фильмах «Вода» и «Вода-2» известные учёные из разных стран говорят, что свойства воды, её позитивное или негативное влияние на всё живое зависят не столько даже от её химического состава, сколько от её структуры. Структура же воды зависит от разных обстоятельств. Среди прочего в фильмах показаны опыты японского исследователя Эмото Масару по выявлению впечатлений воды на разного рода слова, мысли, эмоции, музыкальные произведения. Реагируя на них, вода образовывала молекулярные кластеры самых разных форм: добрые, позитивные слова и эмоции («спасибо», «извини», «ты красивый», «я тебя люблю») порождали красивые симметричные узоры вроде снежинок, тогда как отрицательные («ты дурак», «ты мне противен», «я тебя ненавижу») – бесформенные каракули. Доктору Эмото удалось установить, что эмоциями и словами, которые наиболее позитивно влияют на структуру воды, делая её наиболее благотворной, являются любовь и благодарность. Почему это важно, когда мы говорим о здоровье? Потому что наш организм в разные поры жизни на 80–90 % состоит из воды. Тем, что мы чувствуем, думаем, говорим, делаем, мы вполне определённым образом структурируем свою собственную воду и таким образом обусловливаем состояние здоровья нашего организма.

Сегодня науке уже ясно, что наши эмоции, наши нравственные реакции вызывают вполне определённые биохимические процессы в нашем организме. Больше полувека назад выдающийся американский учёный, основатель гуманистического направления в психологии Гордон Виллард Олпорт заметил: «От чего страдает наш пациент – от биохимического дисбаланса или от невыносимо тягостной потери самоуважения? Оба утверждения верны, но наука предпочитает рассуждать на биохимическом уровне, где проще определить и причину, и следствие».

Позволю себе ещё раз привести пример, приведённый в главе 18-й, посвящённой смыслу жизни и совести. Режиссёр и ведущий документального фильма «Секс, смерть и смысл жизни» (2012), известный английский этолог и эволюционный биолог, оксфордский профессор Ричард Докинз отмечает: «Мы не нуждаемся в Боге, сообщающем нам правила. Наука показывает, что в нас, людях, заложено сопереживание. Учёные сейчас умеют сканировать, какие части мозга регистрируют чужую боль или удовольствие. Они могут отслеживать, как гормоны, вроде окситоцина, который стимулирует сострадание и заботу, действуют на эмоциональные системы в мозге. Наука о мозге помогает нам понять, почему мы считаем плохой идеей воровство, почему мы не можем спокойно смотреть, как кто-то бьёт ногой собаку. Мы можем проследить химические вещества в мозге, которые награждают доброту. Мы можем увидеть, что происходит в мозгу, когда мы сочувствуем другим людям. Добродетель является для нас естественной. Доброта в нашей физиологии», – резюмирует Ричард Докинз.

Итак, способность к состраданию, сопереживанию заложена в нашей физиологии на биохимическом уровне; чем активнее она проявляется, тем лучше для нашего здоровья. Но ведь именно способность к состраданию, как известно, лежит в основе человеческой морали и нравственности. Так современная наука позволяет нам понять: моральность – не просто выдумка отдельных философов или проповедников не от мира сего, она заложена в нас на уровне физиологии, она активно влияет на наше здоровье как состояние нашего бытия, а значит – она заложена в самой логике человеческой жизни.

Когда начинаешь это понимать, то постепенно осознаёешь абсурдность жизни, которую ведут очень многие из нас: мы – кто реже, кто чаще – позволяем себе забывать о совести и порядочности, на работе мы не брезгуем ничем в борьбе за более высокую должность, дома мы обманываем своих близких, мы легко прощаем себе грехи и грешки, никак не связывая всё это со своим самочувствием и будучи уверенными в том, что все наши проблемы со здоровьем решит порция витаминов, утренняя пробежка или посещения фитнес-клуба. Не стоит на это надеяться. Как любят говорить в Одессе, не с нашим счастьем. Бесполезно заботиться о здоровье тела, не задумываясь при этом о здоровье души.

Сегодня не только философы и священники – биологи и медики пытаются объяснить нам, что наше здоровье зависит от нас самих. В документальном фильме «Живая матрица: Наука исцеления» (США, Германия, Греция, Нидерланды, 2009) режиссёр Грег Бекер говорит: «Человек должен сам принять ответственность за своё здоровье, не думать, что здоровье ему даст кто-то другой, что оно придёт извне. Ответственность – значит, что человеку придётся более ответственно выбирать свой образ мыслей, поддерживать ясность ума, ибо именно она напрямую связана с исцелением. Теперь медицине ясно: не гены во всём виноваты, гены зависят от информации извне. Это настоящая революция в медицине. Всё зависит от нашего разума. Измените свой разум – и вы исцелите себя».

Это не пустые слова. В документальном фильме «Xарактер и болезни. Кто кого?» нам показывают людей, которым когда-то были поставлены самые страшные диагнозы. Но эти люди не поддались болезни: проявив волю и настойчивость, они победили её и вот уже много лет живут жизнью абсолютно здоровых людей: она пишет романы, встречается с читателями, путешествует, а он поднимается на вершины тибетских гор и в сорокаградусный мороз купается в полынье. Они изменили свой разум и исцелили себя.

Сегодня уже врачи говорят то, что очень давно было известно мудрецам Древнего Китая: болезнь – это не просто наказание, это повод серьёзно задуматься над тем, как ты живёшь, это повод изменить свой разум, себя и свою жизнь. Две с половиной тысячи лет назад мудрецы Востока считали, что именно в этом и заключается истинное назначение болезни. Сегодня передовая экспериментальная наука убедительно подтверждает истинность этого взгляда.

Итак, теперь нам ясно, что наше телесное здоровье зависит от душевного. Но что это такое – «душевное здоровье»? Вопрос не самый простой: даже весьма авторитетные учёные отвечали на него по-разному. Зигмунд Фрейд исходил из того, что душевное здоровье – это отсутствие психопатологии и способность жить, как все. При этом Фрейд ясно понимал, что обыденная человеческая жизнь весьма далека от счастья. Вот почему целью психоаналитической терапии была для него замена невротического страдания пациента нормальным несчастьем повседневной жизни. Как точно подметил Станислав Гроф в книге «За пределами мозга», «в этом смысле человек, влачащий отчуждённое, несчастливое, никому не нужное существование, в котором преобладают потребности к излишней власти, состязательность и ненасытные амбиции, будет тем не менее подпадать под широкое определение душевного здоровья, если он не страдает клиническими симптомами или не проявляет их». Но можно ли считать такого человека по-настоящему душевно здоровым? Едва ли. А если так, то едва ли можно согласиться и с таким пониманием душевного здоровья. «Это не есть мера здоровья – быть хорошо приспособленным к глубоко больному обществу», – справедливо заметил Джидду Кришнамурти.

Но что тогда считать душевным здоровьем? Об этом вполне ясно сказал Эрих Фромм в работе «Здоровое общество»: «С точки зрения нормативного гуманизма, мы должны прийти к иному пониманию душевного здоровья. Та самая личность, которая с позиций отчуждённого общества считается здоровой, с гуманистической точки зрения предстаёт как самая больная, хотя и не в плане индивидуального заболевания, а в смысле социально заданной ущербности. Душевное здоровье, в гуманистическом понимании, характеризуется способностью любить и творить, высвобождением от кровосмесительных связей с семьёй и природой, чувством тождественности, основанным на ощущении себя субъектом и носителем собственных сил и способностей, постижением внутренней и внешней реальности внутри и вне нас самих, т. е. развитием объективности и разума. Цель жизни – прожить её с полной отдачей, родиться в полном смысле слова, полностью пробудиться. Освободиться от инфантильных претензий и поверить в свои реальные, хотя и ограниченные силы; быть в состоянии примириться с парадоксом, состоящим в том, что каждый из нас – наиважнейшая часть Вселенной и в то же время – не важнее мухи или былинки. Быть способным любить жизнь и вместе с тем без ужаса принимать смерть; переносить неопределённость в важнейших вопросах, которые ставит перед человеком жизнь, и вместе с тем быть уверенным в своих мыслях и чувствах, насколько они действительно собственные. Уметь оставаться наедине с собой и в то же время быть единым целым с любимым человеком, с каждым собратом на этой земле, со всем живым; следовать голосу своей совести, зовущему нас к самим себе. Душевно здоровый человек – это тот, кто живёт по любви, разуму и вере, кто уважает жизнь – как собственную, так и своего ближнего».

То, что Эрих Фромм назвал как признаки душевного здоровья, в полной мере соответствует тому, что мы считаем условиями человеческого счастья. Это совпадение совсем не случайно, ведь счастье и является высшим уровнем душевного здоровья человека. Сделайте себя счастливым – и вы сделаете себя душевно совершенно здоровым. А от вашего душевного здоровья во многом зависит ваше телесное здоровье. «Жизнерадостность – это не только признак здоровья, но ещё и самое действенное средство, избавляющее от болезней». В XIX веке это сказал шотландец Сэмюэл Смайлс, всемирно известный журналист и публицист, пионер движения, которое мы сегодня называем саморазвитием; человек, которому после случившегося с ним инсульта довелось заново учиться читать и писать, который после этого активно работал ещё 33 года и умер на 92 году своей весьма нелёгкой жизни. Думаю, мнению такого человека можно доверять.

– Всё это так, – скажете вы мне, – но жизнь имеет конец, а конечный её период – это старость, пугающая нас немощью, болезнями и близостью неминуемой смерти. Каким бы счастливым ты себя ни сделал, старость тебе не отменить – она придёт к тебе вместе с пенсией. И хотя возраст выхода на пенсию хорошо тебе известен, старость, как и любовь, всегда приходит неожиданно. «Старость – самое неожиданное, что поджидает нас в жизни», – сказал некогда Лев Троцкий. Это справедливо не только потому, что старость приходит к нам, когда мы её не ждём, но и потому, что в себе самой она таит немало неожиданностей.

Первая из них заключается в том, что к разным людям она приходит в самое разное время. Мы привыкли мерить свой возраст «по паспорту», то есть количеством прожитых лет, но современная наука говорит, что это неправильно. Вот лишь один пример. Чешское информационное агентство ЧТК 3 августа 2015 года опубликовало материал под заголовком «И в двадцать шесть человек может быть старым». В нём приведены результаты многолетних исследований большой международной исследовательской группы, опубликованные на страницах «Трудов Национальной Академии Наук» (США). Американские, израильские, британские и новозеландские учёные наблюдали группу лиц от рождения до возраста приблизительно сорока лет. Их целью было измерить биологическое старение, не соответствующее реальному возрасту. Координатор исследования, доцент Дьюкского университета в США Дэн Бельски в интервью итальянской газете «Ла Реппублика» пояснил: «Решили изучать старение на достаточно молодых, причём мы использовали результаты международных исследований над сотнями людей, рождённых в 1972 и 1973 годах в определённых местах, людей, которых мы наблюдали от рождения до сегодняшнего дня. Измерения проводились, когда всем им исполнялось 18, 26, 32 и 38 лет». В процессе исследования замерялись данные по 18 параметрам (печень, почки, лёгкие, метаболическая и иммунная системы, холестерин, сердечная функция и т. д.). На основании этих данных учёные вывели, что биологический возраст отдельных участников колебался от 30 до 60 лет, хотя всем им, согласно паспорту, было 38 лет. Некоторые подопытные старели в точном соответствии с реальным возрастом, другие за один календарный год старели на три биологических года, а некоторые старели медленнее, чем должны были бы в соответствии с календарём. Лица, чей биологический возраст был определён в 60 лет, характеризовались низкой активностью, как физической (например, при подъёме по лестнице), так и духовной (например, при решении семейных проблем)», – заключили авторы исследования. Преждевременному старению организма соответствовал и внешний облик. Учёные предложили студентам фотографии подопытной группы – студенты назвали самыми старыми тех, чей биологический возраст был выше. «Многие думают, что старение начинается в довольно зрелом возрасте, но его признаки могут быть заметны в 26 лет, – отметил Бельски. – Старение – это не только генетический процесс, что подтверждают опыты на близнецах. Большое влияние оказывает жизненная среда. Исследование показывает, каким путём должна развиваться медицина, ибо возможно замедлить процесс старения тем, что мы повлияем на факторы, определяющие жизненную среду и жизненный стиль». Всё, о чём мы говорим в этой книге, – это и есть жизненный стиль, от которого во многом зависит то, в каком именно возрасте лично к нам придёт старость. Известная мексикано-американская актриса и продюсер Сальма Xайек заметила: «Человек стареет, когда перестаёт удивляться и радоваться жизни». Вспомните: как давно вы не удивлялись и не радовались жизни – именно жизни, а не повышению по службе или удачной покупке? Не можете вспомнить? Так, может, ваша старость уже давно наступила?

То, что к разным людям старость приходит в разном возрасте, – это не единственная неожиданность, которую она в себе таит. Одна из них заключается в том, что жизнь в старости можно продлить, отсрочив смерть. Как это сделать, давно известно. Ещё Цицерон говорил: «Ничего так не следует остерегаться в старости, как лени и безделья». Уже в наше время Альберт Швейцер советовал пожилым людям: «Для человека, которому перевалило за 60, у меня есть один рецепт: много работать и – ещё больше работать!» Это странно, ведь мы привыкли считать, что пенсионный возраст – это время отдыха, а не работы. Но именно в этом и заключаются его коварство и его трудность.

Конечно, проработав всю жизнь, мы заслужили своё право отдыхать в старости. Однако нельзя забывать: работа придавала нашей жизни смысл, пусть даже иллюзорный. Перестав работать, мы рискуем утратить смысл жизни, а вслед за ним – и волю к жизни, без которой жизнь в нас быстро иссякает. Вот почему, как пишет в своей книге «Воля к смыслу» выдающийся психолог Виктор Франкл, «если человек лишён профессиональных задач, ему надо найти другие жизненные задачи. Я считаю, что первой и главной целью психогигиены является стимулирование человеческой воли к смыслу жизни путём предложения человеку таких возможных смыслов, какие находятся за пределами его профессиональной сферы. Ничто так не помогает человеку выжить и сохранить здоровье, как знание жизненной задачи. Поэтому мы понимаем мудрость слов Харви Кушинга [выдающийся американский нейрохирург. – Е.Ч.]: «Единственный способ продлить жизнь – всегда иметь незавершённую задачу». Я сам никогда не видел такой горы книг, ожидающих прочтения, какая высится на столе девяностолетнего венского профессора психиатрии Жозефа Берже, чья теория шизофрении много десятилетий тому назад дала так много для исследований в этой области», – пишет Франкл. Это не просто теоретические рассуждения. Виктор Франкл и своей жизнью доказал, что понимание смысла своего бытия, наличие важных задач на будущее делают нашу жизнь не только содержательной, но и долгой: несмотря на все страшные испытания, которые ему довелось пережить в гитлеровских концлагерях, он удивительно деятельно прожил целых 92 года.

– Всё это хорошо, – скажет мне сейчас кто-нибудь из читателей, – только получается, что такие незавершённые задачи могут быть лишь у людей творческих профессий. А если я не учёный, не писатель, не художник, а если я всю жизнь проработал продавцом в магазине или водителем автобуса, какие у меня на пенсии могут быть незавершённые задачи?

– Неважно, кем именно вы работали, – отвечу я, – важно, как вы жили, было ли в вашей жизни не только обладание, но и бытие, были ли у вас духовные интересы. Если вы и раньше, будучи продавцом в магазине или водителем автобуса, читали книги, думали над фильмами, пытались понять своё предназначение, умели видеть красоту природы и ценить настоящее, то сейчас у вас для этого будет гораздо больше времени, и вы сможете прочитать, увидеть, понять и порадоваться многому тому, на что не хватало времени раньше. Вы всегда найдёте себе занятия. Отдых в старости будет для вас наградой. «У старости есть свои удовольствия, не меньшие, чем удовольствия молодости. Старость находит удовлетворение в собственном совершенстве. Она сбросила путы эгоизма. Душа, наконец-то ставшая свободной, радуется быстротечному мгновению, но не молит его помедлить», – сказал известный английский писатель Сомерсет Моэм. В главе 11-й я привёл множество такого рода высказываний мудрых людей. То, что старость может быть радостной – ещё одна – может быть, самая большая – неожиданность, которую она таит в себе. Для большинства из нас это полная неожиданность потому, что радости мы обычно понимаем как радости обладания, радости чувственных удовольствий. Но радости старости совсем иные. Незадолго до своего 80-летия философ Григорий Померанц писал в своей автобиографической книге: «Слабеют руки и ноги, выпадают зубы, падает способность видеть, но способность созерцания может расти и расти. Чем слабее чувственная радость жизни, тем больше простора для радости созерцания». Именно эта радость и делает старость наградой.

Вот только подарена она будет далеко не всем. Радость созерцания станет наградой старости лишь тому, кто и раньше, ещё задолго до старости, знал эту радость, умел переживать её, кто искал себя и смысл своей жизни, кто стремился превратить своё существование в бытие, кто жил в настоящем и настоящим. В каждом его дне было созерцание – радостное и грустное, благодарное и мудрое, всегда счастливое, – то созерцание, которое великий Аристотель назвал самым благородным из всех человеческих занятий. Вот только очень многие из нас ничего этого не делали, они бездумно жили обладанием, потреблением, и жизнь была для них лишь тем, чем зелёный лист для гусеницы. Потом и к ним пришла старость: жевать и переваривать стало трудно, прежней радости это уже не доставляло, а других радостей они не знали. Такая старость – не награда, а проклятье, потому что нет в ней радости, остались только ощущения тяжести и пустоты существования да ещё страх смерти. Григорий Померанц писал: «Несчастье моих сверстников, стариков и старух, что они духовной науки и не начинали, или остались в приготовительном классе, а в прочем, мирском – давно перестали учиться. Девушки не устают смеяться, старухи – ворчать. Ворчат, потому что щенячья радость кончилась, а до веселия духа не дошли, не сумели дойти. Для радостной старости надо много собрать, пока старость ещё не пришла. Тогда все твои сокровища с тобой. Если вы не угадали, не поняли, не сумели – никто не виноват, кроме вас» (книга «Записки гадкого утёнка»). Старость – это итог жизни. Если вы смогли сделать свою жизнь счастливой – счастливой будет и ваша старость. Франц Кафка считал даже, что «счастье исключает старость. Кто сохраняет способность видеть прекрасное, тот не стареет». Но если вы сделали свою жизнь бездуховным существованием, посвятив её одному обладанию, то не будет счастья в вашей старости.

– Будет счастье – не будет счастья, – заметит мне кто-нибудь, – какой бы счастливой ни была старость, всё равно это время болезней и смерти, а смерти боятся все.

– Старость, действительно, время болезней и смерти, – отвечу я, – вот только со страхом смерти всё не так однозначно. Старость – последний этап жизни, он завершается смертью. Мы уже говорили о том, что сама по себе смерть не так страшна для нас, как рождение, но смерть мы встречаем, обладая зрелым и ясным сознанием, через смерть нам придётся пройти «в здравом уме и твёрдой памяти», потому-то её неизвестность тревожит нас так сильно. Но если мы и раньше, до старости, не гнали от себя мысль о смерти, если размышляли о ней, если сделали мысль о смерти частью своей повседневной жизни, то к наступлению старости мы уже преодолели страх смерти. Эта та ситуация, когда, как сказал столетие назад известный искусствовед и публицист Анатолий Луначарский, «если вы стары, то вы знаете; если вы молоды, то узнаете; если вы стары и не знаете, то мне вас очень жаль». Когда страх смерти преодолён, остаётся только смешанное с благодарностью сожаление обо всём хорошем, что было связано у нас с нашей земной жизнью, – о близких людях, о привычных радостях, о незавершённых делах. Жизнь должна помочь нам преодолеть и это сожаление. И она довольно успешно делает это с помощью болезней. В старости мы так устаём от них, что дальнейшее существование в нынешней сильно поизносившейся телесной оболочке уже не кажется нам таким уж привлекательным. Болезни помогают нам самостоятельно прийти к пониманию: «пора, мой друг, пора». И это тоже вовсе не моё открытие. Ещё мудрый Джонатан Свифт сказал: «Болезни старости ослабляют нашу привязанность к жизни по мере того, как мы приближаемся к смерти».

Главная задача старости – подготовить нас к смерти, то есть сделать так, чтобы мы встретили её спокойно и дружелюбно. Очень точно эту мысль выразил когда-то Луций Анней Сенека (младший), сказав: «Прежде чем достигнуть старости, я старался хорошо жить; в старости я стараюсь хорошо умереть; чтобы хорошо умереть, нужно умереть охотно». Но для того, чтобы подняться до такого охотного приятия смерти, нужно «хорошо жить», то есть жить наполненным духовным бытием, нужно созреть как личность.

Григорий Померанц приводит глубокую мысль Зинаиды Миркиной: «Как-то Зина сказала: старость – это созревание смерти. Созревшая смерть – как любовь. Несозревшая – как насилие» (книга «Записки гадкого утёнка»). Смерть, как и любовь, зреет внутри нас. Если мы не созрели до её приятия, то смерть приходит к нам неожиданно, против нашей воли, вызывая у нас ужас – она врывается в нашу жизнь, как убийца. Если же мы, по выражению Сенеки-младшего, жили хорошо и дозрели до того, чтобы умереть охотно – она приходит, как приходит старый друг, чтобы помочь тебе с переездом.

Каждый из нас получает ту старость, которую он заслужил всей своей жизнью. «Как мало на свете стариков, владеющих искусством быть стариками!» – воскликнул некогда Франсуа Ларошфуко. Таких стариков и сегодня немного. Думаю, их столько же, сколько людей ещё молодых или зрелых, владеющих искусством быть молодыми или зрелыми. Старость – это часть жизни, и потому искусство старости – это часть искусства жизни. Овладение этим искусством могло бы помочь нам ещё смолоду стать счастливыми, но этому искусству не учат ни в школе, ни в университете. Не потому ли, что нашей цивилизации, нашему обществу не очень-то нужны счастливые люди? Издавна и доныне говорят мудрые люди о том, что наше общество – это общество по большей части несчастных людей. Почему? Можно ли изменить к лучшему нашу общественную жизнь? Об этом – уже в следующей главе.

Глава 36

Общественная жизнь: анатомия ненависти

Мы закончили предыдущую главу мыслью о том, что знакомство с искусством жизни могло бы помочь нам уже в молодые годы становиться счастливыми, но этому искусству, к сожалению, не учат ни в школе, ни в университете. Среди сотен учебных предметов такого предмета нет. Видимо, наше общество не видит в этом нужды. Не потому ли, что ему, нашему обществу, нашей цивилизации в целом не очень-то и нужны счастливые люди? В главе 10-й мы говорили о том, что вся наша цивилизация основана на конкуренции, на соперничестве, а потому вполне естественно, что наша общественная жизнь – это нескончаемая борьба государств, народов, религий, классов, партий, движений, торговых фирм, спортивных клубов. Всякая борьба питается неприязнью, ненавистью. Вот почему наша общественная жизнь – это, по выражению американского историка Генри Адамса, систематическая организация ненависти. Но если в основе жизни социума лежит ненависть, а не любовь, то он обречён быть обществом несчастных людей.

В своей личной жизни мы, не научившись любить и потому страдая от неудач, во всём виним своих партнёров; мы меняем их, надеясь на то, что уж с этим-то обязательно будем счастливы, но… Точно так же мы ведём себя и в общественной жизни: мы возмущаемся деятельностью нынешнего правительства, мы стараемся привести во власть других людей, под другими лозунгами, но, когда нам это удаётся, мы вскоре начинаем ненавидеть и их, тоже обманувших наши ожидания. Мы меняем одну ненависть на другую, но это не приносит нам счастья. В начале 1990-х годов, когда развалился Советский Союз, об этом хорошо сказал поэт Борис Чичибабин: «Коммунизм учил нас ненавидеть. Ненавидеть классовых врагов, ненавидеть инакомыслящих, всех, кто „мешает” генеральной линии. Казалось бы, на смену ненависти должна была прийти любовь. Но нет. Ничего не изменилось. Опять пришла ненависть. Ещё когда только начиналась перестройка, я понял, что ничего хорошего из этого не выйдет, потому что опять всё делалось без любви, без Бога, без желания добра каждому отдельному человеку…Понимаете, мы ежедневно повторяем первородный грех. Мы противопоставляем Божьей воле своеволие – личное, национальное, партийное. Мы ежедневно нарушаем законы добра и любви. Мы никак не хотим понять, что люди – разные. И такими разными они должны жить вместе, не уничтожая, не преследуя друг друга, не перековывая, не обращая в свою веру. Просто жить рядом и уважать живущего за то, что он человек, за то, что он неповторимое создание, за то, что ему трудно» («Между родиной и небом. Борис Чичибабин в статьях и воспоминаниях», 2013).

Нам пора бы уже понять: мы сможем стать счастливыми только тогда, когда ненависть совсем перестанет быть основой нашей общественной жизни. Вот только как этого добиться?

Прежде всего, нужно понять, что порождает ненависть, почему именно она стала основой жизни общества, в котором все говорят о своей приверженности Божьим установлениям, идеалам добра, гуманизма и терпимости. Одну из причин этого мы уже выяснили в 10-й главе. Человек, к примеру, любит родину, разве это плохо? Конечно же, нет. Но проблема заключается в том, что человек любит не просто родину, а свою родину. Ему близки, понятны и потому дороги язык, культура, история, национальные интересы его родины. Но у другого человека другая родина, и потому ему, естественно, ближе и дороже другой язык, другая культура, другая история, другие национальные интересы. Только о своей родине можно петь: «И никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить», как пели поколения советских людей. А если кто-нибудь в этом сомневается, то патриот готов доказать ему это с оружием в руках. Вот почему прав был Оскар Уайльд, когда написал: «Патриотизм по сути своей агрессивен, а патриоты, как правило, – люди злые». Такой патриотизм превращает любовь в ненависть, а ненависть – в достоинство. Старший современник Уайльда, французский литератор Адриан Декурсель сказал об этом: «Отечество – человеческое изобретение, позволяющее нам ненавидеть своих ближних и ещё делать из этого добродетель». Поистине: от любви до ненависти – один шаг. Вот только любовь ли это?

Говоря об эротической любви, мы выяснили, что любовь существует только в статусе бытия, в статусе обладания она существовать просто не может: любовь в статусе обладания – это уже не любовь, а нечто совсем иное, вплоть до полной своей противоположности, вплоть до ненависти. Когда я люблю свою родину, это притяжательное (то есть посессивное, обладательное) местоимение «своя» переводит мою любовь к родине из регистра бытия в регистр обладания, в результате чего она, как заметил Адриан Декурсель, превращается в ненависть.

Мы уже выяснили с помощью Эриха Фромма, что любовь к одному человеку – это не любовь, а симбиотическая зависимость или преувеличенный эгоизм. И это касается не одной лишь эротической любви. Современный российский филолог, академик Михаил Гаспаров в одной из давних журнальных дискуссий заметил: «Когда двое считают, что любят друг друга, они не только смотрят друг на друга, они ещё следят, чтобы партнёр не смотрел ни на кого другого (а если смотрел бы, то только с мыслью „а моя (мой) всё-таки лучше”). Семья, дружеский круг, дворовая компания, рабочий коллектив, жители одной деревни, люди одних занятий или одного достатка, носители одного языка, верующие одной веры, граждане одного государства – разве не одинаково работает этот психологический механизм? Всюду смысл один: „самые лучшие – это мы”. Ещё Владимир Соловьёв (и, наверное, не он первый) определил патриотизм как национальный эгоизм» (книга «Записки и выписки», 2012). Легко понять, что столкновение двух разных национальных, религиозных, социальных эгоизмов порождает ненависть. Но почему мы так легко поддаёмся этой ненависти, если каждый из нас в отдельности, сам по себе – совсем не злой человек?

Дело в том, что в общественной жизни мы почти никогда не бываем «в отдельности», «сами по себе» – мы всегда выступаем членами какой-либо общности: нации, государства, церкви, класса, профессии, пола, партии, футбольного клуба. Мы отождествляем себя с этой общностью и потому перестаём быть индивидуальностью, о чём мы уже говорили в 10-й главе. Как писал Джидду Кришнамурти, «мы отождествляем себя с той или иной группой, религиозной или политической, в силу традиции или по привычке, или вследствие внезапного побуждения, предрассудков, вследствие подражания или лени. Подобное отождествление ставит предел творческому пониманию; тогда человек становится просто игрушкой в руках руководителя партии, священнослужителя или излюбленного лидера» («Проблемы жизни»). Последняя фраза индийского мыслителя позволяет понять: отождествление с той или иной группой заставляет нас отказаться от своей индивидуальности, от своей свободы воли, вынуждает подчиниться воле группы, а точнее – её лидера. Так совсем не злой человек может стать орудием в руках мракобеса, негодяя или человека с больной психикой.

Но почему тогда мы так легко жертвуем своей индивидуальностью ради отождествления с группой? Прав Джидду Кришнамурти: здесь срабатывают традиции, привычки, предрассудки, подражание, но руководящим мотивом, думаю, является стремление преодолеть три главных наших страха. Как было сказано в 10-й главе, слияние с группой позволяет мне не чувствовать себя одиноким; принятие идеологии группы позволяет мне наполнить моё существование смыслом; ощущение себя частью большого коллектива людей позволяет мне чувствовать себя в большей безопасности. Возможность преодолеть три главных страха человеческого существования, довольно ощутимо терзающих большинство из нас, легко перевесит весьма абстрактные для большинства из нас блага ощущения себя индивидуальностью.

Есть и ещё одна причина, по которой мы так легко решаемся отождествить себя с группой. Джидду Кришнамурти назвал её ленью и назвал совершенно точно. В чём суть этой причины? Мы с вами уже знаем, что необходимым условием человеческого счастья является любовь к себе, которая предполагает нашу постоянную духовную работу, направленную на постижение себя именно как индивидуальности, своего индивидуального предназначения, своей персональной судьбы, своих личных отношений с другими людьми, с мирозданием и Богом. Это по-настоящему творческая работа, открывающая нам много интересного в нас и в нашей жизни. Но дело в том, что мы (в который уже раз повторю это мнение Пушкина) ленивы и нелюбопытны. Мы не любим трудиться, да и чёрт его знает, что откроется нам в результате наших самокопаний: на дне почти каждой души хватает мусора, рыться в котором так не хочется. Отождествление с группой избавляет от необходимости систематически трудиться, а также и от опасности каких-либо открытий, способных травмировать наше чувство собственного достоинства. Не нужно ежедневно заниматься самоанализом, пытаясь понять смысл своей жизни. Не нужно заниматься самоедством по причине скромности своих заслуг перед человечеством. Достаточно, скажем, признать свою нацию великой и отождествить себя с ней, – и вы уже не скромный обыватель, а очень даже неординарный человек только по праву принадлежности к великой нации.

Это широко распространённое свойство обывательского сознания подметил Карел Чапек. На исходе Первой мировой войны он публикует цикл заметок «Критика слов». В заметке «Мы нация, давшая миру…» он писал: «У нас любят говорить: „Мы – нация, давшая миру Гуса, Жижку, Сметану, мы – нация Коменского”. В свою очередь немцы говорят: „Мы нация Гёте, Канта, Бисмарка” и не знаю кого там ещё. „Мы – нация Гёте!” А ты, пишущий и говорящий это, какое отношение имеешь к Гёте? Ты чем-то похож на него? Ты мудр и человечен, любишь Францию, пишешь стихи и подаёшь миру пример? „Мы – нация Канта!” Но видишь ли ты, как видел Кант, в человеке цель, а отнюдь не средство? Были Гёте, Кант, был кто-то ещё, но есть ли в этом твоя заслуга, твой вклад, прибавило ли это тебе величия и совершенства? Стал ли ты культурным, великим, человечным и всемирно известным оттого, что кто-то до тебя был таким? Ты Вольф [Карл Герман Вольф – австро-венгерский пангерманист, инициатор шовинистических античешских кампаний. – Е.Ч.] или Гёте? Кант или продажный борзописец? Ты-то кто?»

Обыватель не задумывается над этими вопросами: отождествление избавляет его от духовной работы и в то же время позволяет почувствовать себя значительной персоной – такими выгодами трудно не соблазниться, даже если ради них нужно отказаться от своей индивидуальности, тем более, что индивидуальностью ещё нужно себя осознать, а это дано далеко не всем, ведь такое осознание – тоже результат труда души. А трудиться лень.

Но мы не просто предпочитаем отождествление себя с группой ощущению себя индивидуальностью, потому что это вовсе не вопрос нашего свободного выбора, – нас с раннего детства воспитывают как уже принадлежащих к группе, причём не к одной: мы ещё неспособны понять, что такое государство, страна, родина, но нам уже вбивают в голову, что мы – не просто дети, не просто люди, а граждане своей страны; мы ещё неспособны понять, кто такой Бог, почему в него нужно верить и что такое церковь, а нам уже вбивают в голову, что мы не просто дети, не просто люди, а христиане, индуисты или мусульмане; мы ещё не умеем читать, а нам уже вбивают в головы основы политической грамоты. Моё советское детство – это рассказы о добром дедушке Ленине, несчастных рабочих и злых буржуа-капиталистах. Воспитание детей было и остаётся прежде всего процессом идентификации, а само это слово буквально означает отождествление с той или иной группой. Почему и для чего нас так настойчиво отождествляют с кем-то?

Как уже говорилось, в основе нашей цивилизации, нашей общественной жизни лежит конкуренция, а латинское слово соnсurrеntia означает столкновение, соперничество, борьбу. Во имя чего идёт борьба? Во имя высоких идеалов? Увы, такое на самом деле бывает редко. Чаще всего борьба идёт за обладание. Государства борются за территории. Церкви борются за верующих. Партии борются за власть. Компании борются за прибыли. Научные школы борются за монопольное право владеть истиной. Эта вечная борьба одних людей с другими – обычная для всего животного мира внутривидовая борьба. Но животное убивает лишь из необходимости-целесообразности, да и его агрессорские возможности ограничены его личной физической силой, выносливостью, хитростью. Жадность же человека не считается с необходимостью и целесообразностью, а потому, как известно, не знает границ; при этом наличие ядерного чемоданчика позволяет сегодня даже хилому параноику уничтожить весь мир одним нажатием на кнопку. Полвека назад зоолог, специалист по психологии животных, лауреат Нобелевской премии (1973) Конрад Лоренц охарактеризовал восемь главных опасностей для выживания человеческого рода и при этом подчеркнул: «Есть веские основания считать внутривидовую агрессию наиболее серьёзной опасностью, какая грозит человечеству в современных условиях». Это вовсе не фантазии кабинетного учёного – человека не от мира сего: во время Второй мировой войны Лоренцу довелось воевать на Восточном фронте, оказаться в советском плену и только спустя почти три года после окончания войны вернуться в разрушенную Германию. Он повидал многое и хорошо понимал, что такое внутривидовая агрессия для человеческого рода.

Но разве можно ставить человека на одну доску с другими животными? Разве человек не венец творения, разве он не обладает душой и духом, разве он не создан по образу и подобию Божьему? Разве он, как животные, не знает нравственности, данной ему самим Богом? Разве эта нравственность не лежит в основе не только духовной, но и его телесной природы, его физиологии? Разве основой нравственности не является сострадание? Разве нравственность не обязывает нас любить ближнего своего, как самого себя? А если всё это так, то как же могут люди вечно бороться друг с другом, если это противоречит нашей природе?

Когда человек только выделился как самостоятельный биологический вид, он был не очень похож на Леонардо да Винчи или Джейн Остин. Будучи животным, он подчинялся законам внутривидовой борьбы. Всякий другой был для него опасен в самом простом смысле: всякий другой мог его убить. Самый главный природный инстинкт – инстинкт самосохранения – порождал страх всякого другого, неприязнь и агрессию ко всякому другому. Когда люди стали жить племенами, страх и агрессия стали характеризовать отношения уже между людскими общностями. Мои соплеменники – уже не другие для меня, они это я, ведь мы произошли от одного животного-тотема, у нас всё общее – жёны, дети, орудия охоты и труда, запасы пищи, священные предметы. Мои соплеменники – не другие, их можно не бояться, с ними я в безопасности. Теперь другие – это люди другого племени. Они могут убить тебя, и поэтому тебе следует убивать их. И не нужно подыскивать для этого никаких оправданий: всякий чужой уже по определению не принадлежит к тому же виду, что и я, всякий чужой – это уже по определению не человек.

Вот тут-то мы и подходим к ответу на вопрос о причинах нашей способности идти против нравственности, заложенной в нашей природе. Режиссёр и ведущий научно-популярного фильма Би-би-си «Секс, смерть и смысл жизни» (2012), известный английский этолог, эволюционный биолог, оксфордский профессор Ричард Докинз спрашивает: «…Если у людей есть эта врождённая способность к добру, что же не так? Почему мы всё ещё совершаем плохие поступки?» И отвечает: «Возможно, на это тоже есть научный ответ. И здесь мы возвращаемся к тем примитивным моральным эмоциям, которые помогали нам выжить. У вас есть сопереживание, у вас есть доброта, у вас есть воспитание, у вас всё это есть. Но у вас также есть отвращение, жестокость, страх. Всё это эволюционировало, чтобы защитить вас и ваших предков. Нейробиолог Кэтлин Тейлор изучала, что происходит, когда люди решают, что другие не входят в их племя. Она называет это „otherisation” – разделение на своих и остальных. Остальные, как правило, классифицируются как звери или недочеловеки. Вы не просто говорите, что это мой враг, на самом деле вы говорите, что он меньше, чем человек, и я не буду относиться к этому лицу с тем же моральным статусом, с каким я отношусь к своим родным и близким».

Эта установка свойственна не только примитивным дикарям. Гитлеру нужно было только объяснить немцам, что лишь они истинные люди, что все остальные – это другие, это не вполне люди, на которых поэтому не распространяются нормы человеческой нравственности. Стоило ему только объяснить им это, – и образованные, воспитанные, законопослушные, сентиментальные немцы оказались способными на чудовищные злодеяния по отношению к этим другим только потому, что видели в них других. И дело далеко не только в Гитлере и далеко не только в немцах. Наша дикость и сегодня дремлет в каждом из нас, прикрытая тонким покровом ущербного «образования» и поверхностного воспитания. Нужна ежедневная работа духа, чтобы держать её в узде. Но многие ли из нас стремятся к тому, чтобы их душа трудилась, как писал поэт, «и день и ночь, и день и ночь»?

Итак, наша цивилизация основана на обладании, во имя которого борются друг с другом государства, церкви, партии, монополии. Но чужие территории захватывают не президенты с премьер-министрами, чужие церкви поджигают не кардиналы с митрополитами, из одних только руководителей партии не составишь многотысячную демонстрацию – всё это делают простые люди, это делаем мы с вами. По-настоящему боремся мы – боремся за то, чтобы они могли обладать. Вспомним, что ещё Джонатан Свифт сказал: «Партия – это безумие многих ради выгоды единиц». Для того, чтобы заставить нас бороться с такими же людьми, как мы сами, нас нужно натравить на них, нужно сделать их виноватыми во всех наших несчастьях и, наконец, освободить нас от всякой моральной ответственности, от власти совести и сострадания. Добиться этого нетрудно: достаточно представить наших врагов другими, чужими – и дикарь в нас уже разбужен. Вот для чего нас с детства отождествляют с той или иной группой – таким образом нас разделяют с людьми другой группы: если я русский, значит, я не немец и не украинец; если я христианин, значит, я не мусульманин и не иудей. Разделение – необходимое условие для очуждения, для превращения другого в чужого, для борьбы с чужим. Разделяя нас уже в детстве, в нас закладывают способность ненавидеть, способность убивать.

Поэзия – особый способ постижения мира. Ей дано гениальное умение афористически точно и лаконично выразить и дать нам не просто понять, но почувствовать всем своим существом то, что философия в сложных и громоздких построениях пытается донести до нашего такого несовершенного ума. Я извёл несколько страниц на то, чтобы доказать: разделяя нас с другими в детстве, нас готовят убивать этих других в будущем. А поэт Велимир Хлебников столетие назад сказал об этом куда более выразительно и всего в нескольких строчках:

А пока, матери,

Уносите своих детей,

Если покажется где-нибудь государство.

Юноши, скачите и прячьтесь в пещеры

И в глубь моря,

Если увидите где-нибудь государство.

Девушки и те, кто не выносит запаха мёртвых,

Падайте в обморок при слове «границы»:

Они пахнут трупами.

Трупами пахнут не только границы между государствами: любые границы, любые разделения работают на очуждение, на ненависть к другому, на борьбу до победного конца. В 1918 году, вскоре после большевистской революции в России, философ Николай Бердяев в статье «Мир „буржуазный” и мир „социалистический”» писал: «Русский народ явил собой несбывшееся ещё в мире распадение на мир „буржуазный” и мир „социалистический”. Единство человеческого рода, как рода Божьего, имеющего общее происхождение, ныне окончательно в России разрушено. Русское человечество распалось на две враждебные расы. Человек „буржуазный” и человек „социалистический” объявлены друг для друга волками. Идея класса убила в России идею человека. Русские люди перестали подходить друг к другу, как человек к человеку». Один только Бог знает, сколькими миллионами человеческих жизней было заплачено за это распадение. На восьмом десятке лет своего существования воинственный советский коммунизм, обещавший нам рай на земле, умер от амбиций и вечного недоедания. Пришли другие времена, но, как и раньше, мы снова разделены, мы снова боремся. Правда, у всех нас разные чужие: кто-то ненавидит глобалистов, а кто-то – националистов, кто-то ненавидит олигархов, а кто-то – люмпенов. Но наша общественная жизнь по-прежнему основана на ненависти. Сегодня градус этой ненависти во всём мире особенно высок. Каждый день в жертву этой ненависти приносятся человеческие жизни, и очень часто это жизни самых обыкновенных, далёких от политики людей.

Если главной бедой нашего социального устройства является то, что в его основе лежит ненависть, значит, нужно устранить её. Если ненависть рождается из нашей разделённости, из нашей отчуждённости, то устранить ненависть из нашей общественной жизни – это прежде всего устранить всё, что нас разделяет, стереть границы между нами. «Всё, что вносит единение между людьми, есть благо и красота; всё, что их разъединяет, – зло и уродство. Все люди знают это определение. Оно запечатлено в нашем сердце», – написал столетие назад Лев Толстой.

Как известно, слова – это носители наиболее давних и глубинных смыслов. Так вот: во многих языках, относящихся к самым разным группам, быть целым означает быть живым, быть здоровым. В русском языке уцелеть означает остаться в живых. И так не только у славян. Скажем, в венгерском языке слово egész означает целый, а с суффиксом обобщающего значения – ség (соответствующим русским суффиксам «-ство», «-ость») оно означает здоровье, то есть способность к полноценной жизни. В нашем культурном сознании изначально заложено, что целостность, единство отвечают самой природе жизни.

И потому активно идущий ныне процесс глобализации – процесс всемирной экономической, политической, культурной и религиозной интеграции и унификации, процесс движения человечества к единству – это естественный, важный и позитивный процесс, отвечающий природе и логике жизни. Его идеологию человечество вынашивало от начал своей истории. Уже греческая античность, исходя из идеи единства человеческого рода, рождает концепцию космополитизма, согласно которой человек – гражданин мира. Для римской античности это уже постулат: «Надо жить с таким убеждением: „Не для одного уголка я рождён: весь мир мне отчизна”, – писал Луций Анней Сенека в одном из писем Луцилию. И не случайно Александр Македонский, ученик великого Аристотеля, был одержим идеей не просто завоевания Востока, но именно сближения Востока и Запада. Профессор Наталья Басовская, рассказав об этом в своей книге «Человек в зеркале истории» (2009), заметила: «Что из этого получилось, тоже известно. Но был замысел. И за ним стоят какие-то вечные идеалы». Этот вечный идеал единства как условия согласия и гармонии будет жить и в эпоху Средневековья. Единой основой культуры этой эпохи была религия, но и в ней уже были проложены границы и воздвигнуты перегородки: Бог, конечно, один, но церкви-то разные, да и каждая из них расколота, и каждая стремится доказать, что именно она правильно верит (слова «православие», «ортодоксия» и означает «правильноверие»), именно она обладает монополией на Божью благодать. Ну, а где границы – там и войны, и люди начинают убивать друг друга во имя своего милосердного Бога. Можно ли найти в истории человечества парадокс, исполненный более злого сарказма?

Но даже тогда находились люди, вдохновлявшиеся примером Того, для Кого не было ни эллина, ни иудея; люди, пытавшиеся примирить разные церкви, доказать, что Бог един, а потому всё, что разделяет разные конфессии, придумано людьми и должно быть уничтожено. Как пишет в своём фундаментальном труде «Цивилизация Возрождения» (1973) известный французский историк Жан Делюмо, «в середине XV века Николай Кузанский написал поразительное сочинение „De pace fidei” [„О согласии веры”]. Рейнский учёный, ставший епископом и кардиналом, трудился над объединением греческой и римской церкви и старался примирить гуситов со Святым престолом. На следующий день после падения Константинополя, вместо проповеди нового Крестового похода, он предложил дружеское обсуждение между представителями крупных религиозных конфессий. Но идея была настолько смелой, что он облёк её в форму „видения”. «Верующий человек» – т. е. сам автор – видит, как приходят к Богу представители разных народов, умоляющие установить единство религии на Земле, даже если и должно существовать разнообразие обрядов. Тогда Отец Небесный призвал своих ангелов, которые собрали перед ним всех мудрецов Вселенной. Глагол Бога, затем речи святого Петра и святого Павла им объясняли великие христианские тайны. Обсуждение закончилось чем-то вроде соглашения: мудрецы возвратились к себе, чтобы наставлять свой народ на единство подлинного культа. Иерусалим должен был стать религиозной столицей человечества. Таким образом, Николай Кузанский выдвинул типично гуманистический тезис о „фундаментальных положениях”, на основе которых все люди доброй воли могли бы вступить в соглашение…». Жан Делюмо приводит ещё целый ряд подобных примеров, красноречиво свидетельствующих о том, что вечный идеал человеческого единства проявлялся даже в такой консервативной сфере жизни, как жизнь церкви.

Активно развиваясь и обогащаясь, идеология единства мира становится особенно популярной в веке Просвещения, когда в разных странах Европы распространяется масонство как единая религия, когда в литературе становятся популярными произведения, подобные «Персидским письмам» (1721) француза Шарля Монтескье и «Гражданину мира, или Письмам китайца» (1762) англичанина Оливера Голдсмита. Эта идеология оказалась близкой взглядам создателей Соединённых Штатов Америки – государства, гражданами которого становились представители самых разных этносов и конфессий. Англо-американский писатель, философ, публицист, идеолог Американской революции Томас Пейн на рубеже XVIII–XIX веков писал: «Моя родина – вселенная, весь род человеческий – мои братья, моя религия – творить добро».

В ХIХ веке национализм и шовинизм будут восприниматься уже как атавизмы дикости, признаки культурной неразвитости. Гёте заметит в связи с этим: «Странная получается штука с национальной ненавистью. Она всего сильнее, всего яростнее на низших ступенях культуры. Но существует и такая ступень, где она вовсе исчезает, где счастье или горе соседнего народа воспринимаешь как своё собственное». Даже для первосвященников межцерковные различия всё чаще начнут восприниматься как надуманные. В конце ХIХ века митрополит Киевский и Галицкий Платон (Городецкий) афористично заметит: «Наши церковные перегородки до неба не доходят». Немного позднее эту же мысль столь же афористично выскажет человек совсем иной культуры – Махатма Ганди: «У Бога нет религии».

Эти идеи будут близки и ХХ веку. Великий учёный, немец Альберт Эйнштейн скажет: «Национализм – детская болезнь, корь человечества». Известный писатель, англичанин Герберт Уэллс напишет: «Наша истинная национальность – человек». Французский романист Анатоль Франс убеждённо отметит: «Без подлинной любви к человечеству нет подлинной любви к родине». 22 апреля 1945 года, так незадолго до Победы и совсем незадолго до своей гибели на боевом вылете, Антуан де Сент-Экзюпери в обращении к американским читателям «New-York Times» скажет: «Оглянитесь, друзья, мне кажется, что-то новое зарождается на нашей планете. Современная жизнь соединяет всех нас, образуя подобие нервной системы с бесчисленными контактами и мгновенно возникающими связями. Мы, как клетки, являемся частицами одного тела. Но у этого тела пока ещё нет души. Этот организм ещё не осознал себя. Бесполезна рука, не принимающая сигналы от глаз». Мысль о важности осознания мира как единого живого организма выскажет в своих «Жизненных наставлениях» Далай-лама XIV: «Если ты хочешь положить конец насилию, посмотри на мир как на одно-единственное существо».

Конечно, мы не без грусти воспринимаем уход в прошлое национальных традиций и обычаев, но нужно понимать, что развитие культуры во все эпохи – это одновременно потеря привычных вещей и обретение новых. Уже и сто лет назад в Европе мало кто ходил в расшитом национальном костюме и мог станцевать хоть один народный танец. Культура – живой организм, и в ней во все времена на смену старым клеткам рождаются новые. Впрочем, эта смена в культуре проходит достаточно медленно, из-за чего старое долго ещё сосуществует с новым, что значительно облегчает последующее расставание с ним. В жизни нынешних поколений глобализация просто добавляет к старому новое, и это приводит к обогащению национальной культуры. Японской культуре никак не откажешь в богатстве и своеобразии. По историческим меркам ещё не так давно она была герметично закрытой и отвергавшей любые влияния извне. Как и во всякой другой культуре, религия была здесь самой консервативной сферой. Но вот что пишет о религиозных представлениях современных японцев Кен Моги в книге «Икигай. Смысл жизни по-японски» (2017): «Японцы спокойно могут пойти на Новый год в синтоистский храм, отпраздновать Рождество с возлюбленными, сыграть свадьбу по христианской традиции и присутствовать на буддийских похоронах. Никто не считает это непоследовательностью. В последние годы многие японцы празднуют Рождество, Хеллоуин и Пасху – для них это повод погулять по улицам, купить подарки и хорошо провести время. Словом, в контексте концепции восьми миллионов богов японцы вполне успешно ассимилируют пришедшие из-за рубежа религиозные традиции». Если всё другое перестать агрессивно воспринимать как чужое, оно может стать органичной частью нашей жизни, сделав её богаче и разнообразнее.

Рождение того нового на нашей планете, о котором говорил Сент-Экзюпери, пожалуй, наиболее ярко проявилось в рождении единой Европы. Разделённая бесчисленными границами, Европа вечно терзалась войнами. Неудивительно, что уже со времени Ренессанса она начинает вынашивать мысль о том, что если уничтожить границы между государствами, то войн больше не будет. На рубеже ХVI – ХVII веков эта идея обретает концептуальное оформление: юрист и философ немецкого происхождения Иоханнес Альтузиус разработал концепцию федеративного государства и план «Единой Европы». В то же самое время глава французского правительства при Генрихе IV Максимильен де Бетюн Сюлли разработал «Великий план», в котором предлагал создание европейской конфедерации из 15 христианских государств, что помогло бы защитить Европу от внешних врагов – Османской империи и Московии. План имел шансы на реализацию, но слишком уж много места в нём отводилось Франции и её интересам, что отпугнуло потенциальных участников будущей конфедерации.

Столетием позже Вильям Пенн, один из отцов-основателей Соединённых Штатов Америки, предлагал строить единое европейское государство по образцу США.

Тогда же французский публицист Шарль де Сен-Пьер в своём трактате «Проект вечного мира в Европе» глубоко проанализировал все главные аспекты европейского единства: общность нравов, обычаев, религии, науки, знаний, обосновывая жизнеспособность идеи Европы без границ.

По преданию, веком позже о «великой европейской семье», о «конфедерации европейских народов» по образцу США размышлял Наполеон I Бонапарт, находясь в ссылке на острове Святой Елены. Не владела ли и Наполеоном в его походах, как когда-то Александром Македонским, идея объединить завоёванные земли?

С середины ХIХ века в Европе начинают проводиться всемирные конгрессы в защиту мира. Выступая 21 августа 1849 года на третьем таком конгрессе в Париже, выдающийся писатель, общественный деятель Виктор Гюго представит проект нового устройства Европы и скажет: «Настанет день, когда… все вы, все нации континента… неразрывно сольётесь в некоем высшем единстве и образуете европейское братство…Соединённые Штаты Европы и Соединённые Штаты Америки будут сотрудничать, скрепив рукопожатие через океан». 4 сентября 1868 года Гюго заявит о том, что реcпублика Соединённых Штатов Европы уже существует с юридической точки зрения. Однако дальнейшему воплощению этих планов в жизнь помешала франко-прусская война 1870–1871 годов.

В начале ХХ века лидером движения за единую Европу стал чешский философ и социолог, будущий первый президент Чехословакии Томаш Гарриг Масарик. Видя, что все страны Европы едва ли удастся вовлечь в осуществление этого проекта, он уменьшает масштаб проекта и начинает работать над созданием в Центральной и Восточной Европе «Соединённых Штатов Восточной Европы» – федерации 13 государств, расположенных между Германией и Россией: от Финляндии на севере до Греции на юге. Надвигающаяся Вторая мировая война и смерть Масарика в 1937 году помешали реализоваться и этому проекту.

В 1930 году правительство Франции по инициативе своего министра иностранных дел Аристида Бриана предложит проект «Пан-Европейского Союза» – объединения государств континентальной Европы.

Как видим, народы Европы давно уже осознали необходимость объединения. Больше трёх столетий они вынашивали идею единой державы. В начале 30-х годов уже казалось, что проект вот-вот станет реальностью, но этого не произошло: помешал Гитлер, а кроме того, возможно, в тот момент ещё не сложились все необходимые для этого условия.

Закончится война, Гитлер будет повержен, и в середине XX века сложатся необходимые для объединения Европы условия. К этому времени развитие цивилизации и науки сделало весь наш мир обозримым и неплохо изученным. Наша планета стала обжитой. К середине XX века развитие техники позволило в считаные часы оказываться в другой части света, а чуть позже – увидеть Землю из космоса, как глобус. Наша планета стала маленькой. К середине XX века население стало вдвое больше, чем было всего столетие назад. Наша планета стала густонаселённой. И мы начали всё яснее понимать, что живём уже в единой, пусть даже разноликой и противоречивой, но единой цивилизации. Земля стала планетой одной общечеловеческой цивилизации с единой исторической судьбой. Непонимание этого или нежелание считаться с этим приводило к катаклизмам, которые теперь, на маленькой густонаселённой планете, быстро обретали глобальный характер. Вот почему войны первой половины XX века стали войнами мировыми. Раньше таких войн человечество не знало. Теперь же каждый локальный конфликт может обернуться мировой войной.

Неудивительно, что острее других это чувствовали страны Европы – страны самой высокоразвитой цивилизации; страны, больше других пострадавшие от двух мировых войн; страны, три столетия вынашивавшие идею объединения. С конца 40-х годов здесь начинают набирать обороты интеграционные процессы. 17 марта 1948 года Бельгия, Великобритания, Люксембург, Нидерланды и Франция заключили Брюссельский пакт. А потом был сложный полувековой путь к единству. В 1973 году начинает работу Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе. В 1975 году в Xельсинки 33 европейских государства, а также США, Канада и СССР, подписывают Заключительный акт – соглашение, содержащее ряд важнейших обязательств в военно-политической и экономико-экологической областях, а также по вопросам прав человека. Договор провозглашал нерушимость существующих границ, таким образом объявляя отныне всякую войну между государствами вне закона. Наконец, в 1992 году Маастрихтский договор юридически закрепил объединение 28 государств в Европейский союз. Сбылась мечта Николая Кузанского о том, чтобы «люди доброй воли согласились с „фундаментальным положением” о необходимости единства и вступили в соглашение о его претворении в жизнь».

Все эти факты позволяют увидеть, что Европа шла к единству несколько столетий, шла, преодолевая острые межгосударственные противоречия и поднимаясь над межнациональной и конфессиональной враждой, шла трудно, но неуклонно. Зная эту долгую и полную драматизма историю, понимаешь абсурдность конспирологических сюжетов о том, что единую Европу придумали в середине ХХ века члены некоего тайного мирового правительства и т. п. Европа выстрадала своё единство, да и сейчас это единство нужно постоянно защищать и укреплять. Воплотить в жизнь такой грандиозный проект – дело фантастически трудное, но совершенно необходимое для существования всей человеческой цивилизации. Понимая это, нужно по достоинству оценить подвиг Европы. Преодолевая границы внутри и вне себя, Европа сегодня не просто создаёт единое государство – она создаёт новую этику взаимоотношений государств, этику дружелюбия и уважения; она создаёт нового человека, преодолевая пережитки дикости в нашем сознании, преодолевая нашу первобытную склонность видеть в другом чужого, нашу способность ненавидеть другого за то, что он другой; она помогает каждому из нас подняться на ступень выше в своём духовном развитии, чтобы приблизиться к Тому, по чьему образу и подобию создан каждый из нас. Европа сегодня в себе самой преодолевает заскорузлый ревнивый национальный эгоизм и учится любить себя по-настоящему – радостно и творчески. В этом привлекательность её примера для всего мира.

Главные противники единой Европы – националисты в разных странах – любят говорить о патриотизме, о национальной специфике, об особом пути развития, о национальной идее. Сами они весьма туманно представляют себе все эти вещи. Однако всегда есть люди, которые знают, о чём идёт речь, и могут объяснить их суть нам. Так, выдающийся российский филолог и культуролог Михаил Гаспаров, участвуя в журнальной дискуссии и отвечая на вопрос о «русской идее», написал: «…„Русскую идею” как грядущее призвание России я пойму только тогда, когда мне объяснят, например, что такое „шведская идея” или „этрусская идея”. Насколько я знаю, национальную идею изобрёл Гегель: восточная идея – тезис, греко-римская – антитезис, германская – синтез, а все остальные народы к мировой идее отношения не имеют и остаются историческим хламом. России было обидно чувствовать себя хламом, и она стала утверждать, то ли что она тоже причастна к романо-германской идее (западники), то ли что она имеет свою собственную идею, и не хуже других (славянофилы). Кто верит, что в мировой истории есть народы избранные и народы мусорные, пусть думает над этим, а для меня это неприемлемо», – заключает Михаил Гаспаров (книга «Записки и выписки», 2012). Вся многотысячелетняя история человечества – это история того, как то один, то другой народ объявлял себя избранным, а другие народы – «мусорными». Вот почему вся многотысячелетняя история человечества была историей кровопролитных войн.

Мы уже говорили о том, что современная наука, преодолев механицизм картезианско-ньютоновской парадигмы, исходит из того, что всё мироздание – это единая энергоинформационная система, целостное единство, живой организм. Таким же единым живым целым является наш мир, наше человеческое сообщество. Но в живом организме каждая клетка ведёт себя так, как нужно всему организму. Однако бывает и иначе, когда клетка, словно бы возомнив себя избранной, а все остальные – «мусорными», начинает действовать не в интересах всего организма, а исключительно в своих собственных: даже накопив ошибки в своём генетическом материале, она, несмотря на запрет организма, начинает усиленно делиться, отнимая у организма множество нужных для этого веществ и энергии. Именно такое «эгоистичное» поведение запускает механизм самой страшной болезни – рака. Сегодня эту сугубо медицинскую ситуацию нередко сравнивают с ситуацией в нашей общественной жизни. Философ Михаэль Лайтман, основатель и руководитель международной академии каббалы, сказал об этом: «Онкологические болезни возникают потому, что некоторые клетки вместо того, чтобы находиться в гармоничном взаимодействии внутри организма, становятся враждебными ему и начинают уничтожать все его системы. Мы – человечество – всё более смыкаемся в единый организм, но всё враждебнее относимся друг к другу. В сущности, в нашей ненависти друг к другу и проявляется раковая болезнь: в желании разрушать, уничтожать, порабощать. И до тех пор, пока мы не исправим наших взаимоотношений, онкологические заболевания будут всё больше развиваться и становиться всё более опасными. Причём все наши усилия их излечить не приведут к особым успехам».

Михаэль Лайтман точно выразил суть происходящего: «мы – человечество – всё более смыкаемся в единый организм, но всё враждебнее относимся друг к другу». Выходит, что в нашем стремлении к единству нам уже даже удаётся стирать давние границы и разрушать обветшавшие перегородки, но победить ненависть, которая лежит в основе нашей общественной жизни, мы всё ещё не можем. Но если так, то завтра она снова будет прочерчивать новые границы и возводить стены между нами – ненависть хорошо умеет это делать.

Что из этого следует? То, что нам очень важно продолжать бороться с границами, со всем, что нас разделяет. Нам очень важно продолжать бороться с нетерпимостью, ксенофобией, с ненавистью, порождающей границы, – со всей этой плесенью, отравляющей атмосферу нашей общественной жизни. Но трижды важнее бороться с сыростью, порождающей эту плесень. Что есть эта сырость?

Ещё раз напомню, что наша пронизанная ненавистью общественная жизнь – это борьба всех против всех: борются государства, борются партии, борются фракции парламента, борются корпорации, борются научные школы, борются университеты, борются больницы. Как известно, они далеко не всегда борются за высокие гуманистические идеалы, гораздо чаще они борются за территории, ресурсы, власть, прибыли, финансирование, клиентов, монополию на истину, а если одним словом, то все они борются за обладание. Именно жажда обладания лежит в основе их эгоизма, который способен погубить весь организм человеческой цивилизации. Именно жажда обладания делает ненависть основой нашей общественной жизни. Именно жажда обладания является самым главным и самым сильным противником в борьбе человечества за выживание, за гармоничное социальное устройство.

В главе 19-й, посвящённой проблеме бытия и обладания, говорилось о том, что все великие Учители человечества, включая Христа, завещали нам предпочитать бытие обладанию, однако испокон веков человечество предпочитало всё же обладание. Но если мы не победили его до сих пор, то не потому ли, что это вообще невозможно? А если всё-таки возможно, то как его победить?

Глава 37

Общественная жизнь: как приручить дракона обладания

Итак, ненависть, лежащая в основе нашей общественной жизни, порождена извечным человеческим стремлением к обладанию. Это самый страшный из драконов, с которыми вечно борется человечество. Мы, люди доброй воли, немало делаем для победы над ним. Мы стремимся сделать деятельность правительства и парламента, партий и движений, банков и промышленных компаний, университетов и больниц максимально прозрачной и подвластной контролю общества, чтобы их стремление к обладанию не противоречило интересам всего социума. Мы используем весь ресурс демократии, все свои гражданские свободы для протеста, если что-нибудь в их деятельности представляется нам неправильным или незаконным. Мы переизбираем или добиваемся отстранения тех, кто кажется нам негодным для своей должности. Мы боремся за принятие законов, которые не давали бы жадности торжествовать над справедливостью. И т. д., и т. п. Мы многое делаем для того, чтобы наши социальные отношения были более гуманными, мы нередко добиваемся побед в нашей борьбе, но и сегодня, как и сто лет назад, наша общественная жизнь остаётся, по словам Генри Адамса, «систематической организацией ненависти», которая обычно воплощается в зависти к одним и презрении к другим. А ведь ещё две тысячи лет назад Луций Анней Сенека сказал: «Старинное наставление называет три вещи, которых надо избегать: это – ненависть, зависть и презрение». Их господство ныне говорит о том, что, несмотря на все наши старания, нам никак не удаётся победить дракона обладания. В чём же дело? Почему наша борьба столь малорезультативна? Наверное, мы не понимаем что-то важное и потому делаем что-то не так. Но что?

Может, мы плохо понимаем, за что боремся? Да, кажется, понимаем. Ещё Великая французская революция Конституцией 1793 года провозгласила всеобщее счастье целью развития общества. Но с тех пор прошло уже двести с лишним лет, а всеобщее счастье и сегодня кажется таким же далёким, как и тогда. А ведь для его приближения человечество всё время неустанно боролось, что-то делало, но…. Уже герой романа Ивана Гончарова «Обломов» (1859) в связи с этим грустно заметил: «И сама история только в тоску повергает: учишь, читаешь, что вот-де настала година бедствий, несчастлив человек; вот собирается с силами, работает, гомозится, страшно терпит и трудится, всё готовит ясные дни. Вот настали они – тут бы хоть сама история отдохнула: нет, опять появились тучи, опять здание рухнуло, опять работать, гомозиться. Не остановятся ясные дни, бегут – и всё течёт жизнь, всё течёт, всё ломка да ломка». И разве сегодня, ещё через полтора столетия, наша общественная жизнь не заставляет нас вспоминать несчастного Сизифа?

Может, ещё не сложились необходимые для всеобщего счастья условия? А если так, то каковы они? Уже Великая французская революция чётко сформулировала их, написав на своих знамёнах: Свобода, Равенство, Братство. Вот за них мы прежде всего и боремся последние два с четвертью столетия. Но достаточно ли ясно мы представляем себе, за что мы боремся? Напомню, что ещё Авраам Линкольн заметил, что «овца и волк по-разному понимают слово „свобода”, в этом и суть разногласий, господствующих в человеческом обществе». В ХХ веке эту мысль выскажет выдающийся философ Карл Ясперс: «Самые глубокие противоречия между людьми обусловлены их пониманием свободы». Даже насильник и убийца считают, что совершаемое ими – проявление их свободы. Каждый сам решает, что именно входит в его «поле свободы». Но когда мы это решаем, то, как заметил психолог Ирвин Ялом в книге «Дар психотерапии», «посредством нашего выбора, наших действий или бездействия, мы, в конце концов, создаём самих себя. Мы не можем избавиться от этой ответственности, этой свободы. По словам Сартра, „мы обречены на то, чтобы быть свободными”, – пишет Ялом. Но если мы обречены быть свободными, то зачем мы тогда боремся за свободу? Вам не кажется, что теперь мы совсем перестаём понимать, что такое свобода?

Не всё просто и с равенством. Во-первых, оно, оказывается, не так уж хорошо сочетается со свободой, ибо, как сказал Николай Бердяев, «свобода есть право на неравенство». В этом был убеждён и Альбер Камю: «Политики не сознают, насколько равенство враждебно свободе. В Греции были свободные люди, потому что были рабы». Во-вторых, само равенство многим представляется несуществующим и даже просто невозможным. Так, Xосе Ортега-и-Гассет высказался на этот счёт недвусмысленно: «Под поверхностью всей современной жизни кроется глубочайшая и возмутительнейшая неправда – ложный постулат реального равенства людей». Будем откровенны: равенства нет нигде – ни в семье, ни в школьном классе, ни в рабочем коллективе, ни в спортивной команде, ни на кладбище, ни в памяти человечества. Да и всегда ли оно возможно и даже нужно? Я надеюсь, что и перед лицом Господа Мать Тереза и Пол Пот не равны. Но если так, то как после этого бороться за равенство, да и стоит ли, вообще, это делать?

Свобода и равенство соединяются в понятии демократии – едва ли не важнейшем концепте нашей общественной жизни. Два невразумительных для нас понятия соединились в третьем. Нужно ли удивляться тому, что и это третье оказалось таким же невразумительным? Основа демократии – равноправие. Казалось бы, что может быть плохого в такой замечательной вещи? Но когда, скажем, на всенародном референдуме важнейший вопрос жизни страны, решение которого повлияет на будущее миллионов её граждан, решает пьяница и наркоман, за всю жизнь не прочитавший ни одной книжки, забывший даже таблицу умножения и давно потерявший человеческий облик, но при этом его голос так же значим, как голос любого другого человека, то тогда ценность равноправия и демократии вызывает у меня большие сомнения. Если бы проблема была связана лишь с наличием маргинальных личностей, этому можно было бы не придавать значения, ведь их не так много. Но ведь и большинство, как уже говорилось, может привести к власти Муссолини, Гитлера, Сталина, большинство может желать военного реванша, одобрять массовые репрессии и отказ от демократических свобод. И сегодня нет-нет, да и вспомнишь известную фразу Уинстона Черчилля, стойкого приверженца демократии: «Лучший аргумент против демократии – пятиминутная беседа со средним избирателем».

Если даже свобода, равенство и демократия при ближайшем рассмотрении оказываются такими малопонятными и даже просто сомнительными вещами, то уж о братстве говорить просто не приходится. Крайне редкие его проявления можно наблюдать разве что во время предвыборных кампаний, когда известный политик, потомственный аристократ и миллионер, начинает обниматься с безвестным работягой, но мы с вами люди взрослые и знаем истинную цену этим выплескам братской любви на телекамеру.

Итак, мы все весьма различно понимаем, что такое свобода, равенство, демократия, а потому, борясь за них, можем ожесточённо бороться друг против друга. Это ясно видно, если присмотреться к деятельности политических партий: все они без исключения – за свободу, равенство и демократию, и при этом все борются между собой. Но ведь слово «партия» означает «часть» – часть народа. Даже если мы не состоим в её членах, то по своим убеждениям тяготеем к той или иной партии, симпатизируем тому или иному движению. Поддерживая их, голосуя за них, мы участвуем в их борьбе за власть, ресурсы, сферы влияния и т. д. Так, пытаясь бороться за торжество высоких идеалов, мы становимся участниками борьбы за банальное обладание.

Но если мы плохо и очень различно понимаем суть условий, от которых зависит всеобщее счастье, то как тогда мы поймём, сложились они или нет? Кто-то решит, что уже сложились, а кто-то другой – что ещё нет. Но так мы всеобщего счастья не дождёмся.

В чём мы ошиблись? Мы ошиблись в том, что решили, будто всеобщее счастье, действительно являющееся целью развития общества, должно наступить – раз уж оно всеобщее – одновременно для всех: людей глубоко духовных и совсем неразвитых, умных и глупых, сострадательных и жестоких, щедрых и скупых. Вывод из этой ошибки таков: не ждите, что включится свет – и всем сразу станет светло. Людям, ослеплённым обладанием, не дано видеть свет. Все мы имеем право на счастье, но только в этом и заключается его всеобщность, потому что далеко не все мы желаем и не все умеем воспользоваться этим правом. Вот почему «всеобщее счастье» – это метафора, которую не стоит понимать буквально. И это не единственная наша ошибка.

Мы ошиблись и в том, что поставили наше счастье в зависимость от неких условий. В главе 1-й уже было сказано о том, что со времён глубокой древности людям известно: счастье нельзя обусловливать какими-то внешними обстоятельствами. Об этом говорили мудрецы Древнего Востока и Египта, античной Греции и Рима, об этом говорится в памятниках всех ведущих мировых религий, об этом и сегодня говорят психологи, философы, проповедники. Но нам всё равно удобнее думать, что в том, что мы пока ещё не счастливы, виноваты какие-то обстоятельства или какие-то люди; что нужно только изменить какие-то условия, ещё чего-то добиться – и всё будет прекрасно. Почему нам удобнее так думать? На этот вопрос ясно ответил Ошо: «Заурядный ум всегда перекладывает ответственность на других. Ты всегда страдаешь по чьей-то вине. Твоя жена заставляет тебя страдать, твой муж заставляет тебя страдать, твои родители, твои дети, общественная экономическая система, капитализм, коммунизм, фашизм, правящая идеология, социальная структура либо судьба, карма, Бог… назови сам!

Люди придумали миллионы способов увильнуть от ответственности. Но стоит тебе сказать, будто это кто-то другой – Х, Y, Z – причиняет тебе страдания, как ты уже не волен ничего изменить. Что ты можешь сделать? Вот когда общество изменится, наступит коммунизм и упразднит классовость, то все будут счастливы. А без этого – нет, невозможно. Разве можно быть счастливым в бедном обществе? А как можно быть счастливым в обществе, где всем заправляют капиталисты? Как можно быть счастливым в бюрократическом обществе? Или в обществе, где притесняют свободу?

Оправдания, отговорки, предлоги – всё что угодно, лишь бы не признавать одного: „Я и только я несу ответственность за свою жизнь. Никто другой не ответствен за меня; ответственность целиком и полностью лежит на мне. Я такой, каким сделал себя сам”» (книга «О личности»).

Но взять на себя ответственность – это начать менять себя и свою жизнь, что потребует от нас большой внутренней работы. Мы не хотим менять себя – нам легче требовать, чтобы изменились другие, чтобы изменилось общество. И вот ценою невероятных усилий, а часто и многих жизней, мы совершаем революции, но проходит немного времени и всё возвращается на круги своя, потому что в основании нашей общественной жизни по-прежнему лежит ненависть. Мы виним в этом тех, кому доверили с трудом завоёванную власть, но виноваты все мы. В чём? В том, что решили: можно изменять общество, не изменяясь самим. Это ещё одна наша ошибка.

Психолог Станислав Гроф сказал о таких ситуациях: «Это, по сути, аналогично утверждению Кришнамурти о том, что единственная революция – это революция внутренняя. Военные перевороты (хотя они по-прежнему до некоторой степени содействуют историческому прогрессу) обречены на неудачу в своих утопических стараниях, потому что их внешние достижения не подкреплены внутренней психологической трансформацией, которая могла бы нейтрализовать мощные деструктивные силы, свойственные человеческой натуре» (книга «За пределами мозга»).

Эта мысль не нова – ещё полтора столетия назад Александр Герцен сказал: «Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри». Наружная жизнь – это жизнь общества, внутренняя – жизнь нашего духа. Любые потрясения в жизни общества мало что изменят, пока не изменилось наше сознание. Но для того, чтобы изменить своё сознание, мы должны работать над собой. Духовный учитель, писатель, композитор Георгий Гурджиев столетие назад сказал об этом: «До тех пор пока мы остаёмся рабами – как внутри, так и снаружи, – мы не можем ничего совершить и никогда не сможем освободиться от рабства обстоятельств. Но мы не перестанем быть рабами внешних условий, пока остаёмся рабами внутри. Чтобы обрести свободу, нам нужно достичь внутренней свободы. Основная причина нашего внутреннего рабства – невежество, то есть незнание о себе. Без самопознания мы не сможем освободиться, не сможем управлять собой».

Мы с большим трудом приходим к пониманию этой мысли и согласию с ней. Нам трудно преодолеть убеждённость в том, что наша собственная жизнь целиком зависит от общественной, от политики, которую делают «большие люди» – президенты, премьер-министры, олигархи, председатели партий, депутаты парламента и прочие важные господа. Ну, а мы? А что мы? Мы «маленькие люди», от нас ничего не зависит, мы можем только следить за новостями, симпатизировать тому или иному политику и разделять его убеждения. Мы сами при этом можем чувствовать себя вполне свободными людьми. Но, как писал после развала СССР известный поэт Борис Чичибабин, «это не настоящая свобода, потому что мы не обрели внутренней свободы. Мы рабы – рабы идей, которые нам очередные политики вдалбливают в головы. Сейчас – это идея рынка, как будто бы рынок может спасти человечество. Господи, это в лучшем случае средство, а не цель. В рынке не может быть смысла жизни. Сделаем революцию – сразу грянет прекрасная жизнь! Придём к рынку – и сразу станем чище! Это абсурд. Пока каждый русский человек не станет личностью, личностью думающей и свободной, – он останется рабом. Рабом цели, денег, навязываемых идей. Мы пока все рабы. Кроме, может быть, Сахарова».

Действительно, не нужно быть гением, чтобы понять, что одна только рыночная экономика не сделает нас счастливыми, и не так уж много усилий нужно, чтобы это понять: кое-что почитать, подумать, сделать правильные выводы. Но мы не любим трудиться, труд для нас – Божье проклятие, наложенное при изгнании из рая. И прежде всего это касается труда духовного. Чтобы не трудиться, ты просто выбираешь себе без долгих размышлений, как готовый костюм в магазине, какое-нибудь расхожее мировоззрение – и ты уже не хуже других. А чтобы убедить себя и других в том, что ты живо интересуешься общественной жизнью, достаточно только следить за новостями. Истолковывать их нетрудно, ведь, как известно, в политике разбираются все. Это даже по-своему захватывает. И вот ты уже чувствуешь себя человеком не глупее премьер-министра, тебе есть о чём поговорить с коллегами, соседями или случайными попутчиками, тебе кажется, что твоя жизнь уже вполне содержательна.

То, что это заблуждение, было ясно ещё полтора века назад герою великого романа Ивана Гончарова: «Вот этот жёлтый господин в очках, – продолжал Обломов, – пристал ко мне: читал ли я речь какого-то депутата, и глаза вытаращил на меня, когда я сказал, что не читаю газет. И пошёл о Лудовике-Филиппе, точно как будто он родной отец ему. Потом привязался, как я думаю: отчего французский посланник выехал из Рима? Как, всю жизнь обречь себя на ежедневное заряжанье всесветными новостями, кричать неделю, пока не выкричишься! Сегодня Мехмет-Али послал корабль в Константинополь, и он ломает себе голову: зачем? Завтра не удалось Дон-Карлосу – и он в ужасной тревоге. Там роют канал, тут отряд войска послали на Восток; батюшки, загорелось! лица нет, бежит, кричит, как будто на него самого войско идёт. Рассуждают, соображают вкривь и вкось, а самим скучно – не занимает это их; сквозь эти крики виден непробудный сон! Это им постороннее; они не в своей шапке ходят. Дела-то своего нет, они и разбросались на все стороны, не направились ни на что. Под этой всеобъемлемостью кроется пустота, отсутствие симпатии ко всему! А избрать скромную, трудовую тропинку и идти по ней, прорывать глубокую колею – это скучно, незаметно; там всезнание не поможет и пыль в глаза пускать некому». Разве за прошедшие полтора века мы сделали свою жизнь намного более осмысленной и духовно глубокой? Увы, и сегодня большинство живёт политическими новостями, только во времена Обломова газеты приносили их нам раз в день, а сегодня, когда производство новостей превратилось в мощную индустрию, они обновляются ежеминутно. И сегодня сквозь крики о сенсационных новостях и бесконечные ток-шоу виден непробудный сон человеческой души, её пустота.

– Так что же, – спросит меня читатель, – совсем не интересоваться делами общества? Быть равнодушным к его проблемам?

Нет, конечно, – отвечу я, – не нужно впадать в крайности. Совсем отстраняться от происходящего в жизни общества не стоит, впрочем, как и придавать ему слишком большое значение. Как сбалансировать эти противоположные возможности? Григорий Померанц сказал об этом: «История – это наш рок, наше проклятье, такое же, как в поте лица добывать хлеб свой и в муках рожать детей. История постоянно рождает новое, и мы постоянно должны обуздывать новых чудовищ. От этого никуда не уйдёшь. Историю нельзя остановить, как нельзя остановить движение галактики. Мы вынуждены участвовать в процессе развития, движения от простого к сложному, со всеми лабиринтами запутанной сложности, со всеми муками потерянной цельности. Пути истории надо созерцать и пытаться понять, чтобы не попасть в тупики, подготовленные дьяволом, и не свернуть шею на крутом спуске. Но захваченность историей – это помрачение ума, потеря духовного света, погоня за болотными огоньками. Человек, захваченный историей, становится её рабом, теряет нравственную вменяемость, теряет Бога» («Записки гадкого утёнка»). Нужно понимать ход истории, понимать происходящее вокруг, чтобы не давать ему мешать нам оставаться людьми, сохранять в себе человеческое, стремиться сделать себя счастливыми. Но не стоит думать, что ваше счастье зависит от общественной жизни. В той же книге Григорий Померанц написал: «Я перестал связывать своё счастье со взлётами общественной активности и несчастье – с гниением времени. Пусть гниёт то, что должно сгнить. Когда придёт час, оно упадёт и рассыплется, а то, что живо, пробьёт себе дорогу».

Сейчас кто-нибудь из читателей скажет, что всё же недопустимо занимать такую пассивную позицию в общественной борьбе. Я же думаю, что случай Григория Померанца весьма показателен и в этом отношении: благодаря активной духовной работе он сделал счастливым себя, он помог стать счастливым любимому человеку, он своими книгами помог найти свою дорогу к счастью ещё очень многим людям и таким образом принёс гораздо больше пользы, чем тысячи и тысячи тех, кто пытался заполнить свою пустоту новостями и политическими сплетнями, – тех, кого Марина Цветаева в стихотворении «Читатели газет» (1935) назвала «глотателями пустот».

Это ещё одна наша ошибка: мы верим в то, что важнее изменить общество, чем себя; что, как только изменится общество, изменится и моя жизнь. В действительности всё наоборот. Во 2-й главе об этом уже заходила речь. Напомню два афоризма из ряда приведённых там: «Кто хочет сдвинуть мир, пусть сдвинет себя!» (Сократ) и «Если желаешь, чтобы мир изменился, – стань этим изменением» (Махатма Ганди). Между этими формулировками одной и той же мысли две с половиной тысячи лет. Как же трудно мы усваиваем даже вполне очевидные истины! А недавно мне встретились два выразительных афоризма Матери Терезы: «Что вы можете сделать для укрепления мира во всём мире? Идите домой и любите свою семью» и «Если бы каждый подметал своё крылечко, во всём мире было бы чисто». Ясно и логично суть дела объяснил Ошо Раджниш: «Начни там, где находишься. Ты – часть этого уродливого мира, и, изменяя себя, ты будешь изменять и мир… Зачем пытаться изменить соседа? – может быть, ему это не понравится, может быть, он этого не захочет, может быть, ему будет неинтересно. Если ты осознаёшь, что мир нуждается в огромных переменах, то ближайшая к тебе часть этого мира – это ты сам. Оттуда и начинай» (книга «Радость. Счастье, которое приходит изнутри»).

Наша ответственность перед обществом – это наша ответственность за самих себя. Выдающийся психолог Виктор Франкл в своих работах убедительно показал, что человек несводим к роли, предписанной ему обстоятельствами. Был начальник концлагеря, покупавший на свои деньги лекарства, чтобы помогать заключённым, и был надсмотрщик из заключённых (капо), с удовольствием издевавшийся над товарищами по несчастью. Человек сам определяет себя, он может по-разному повести себя в одних и тех же обстоятельствах. Он всегда может иначе, потому что человек – это не только психика, просто реагирующая на обстоятельства, но и дух, определяющий своё отношение к ним, определяющий, поддаваться мне обстоятельствам или нет. В каждый момент человек сам решает, каким он будет в следующий момент. Но именно поэтому на самом человеке лежит ответственность за этот выбор. Нет вины толпы, партии, нации – толпа не имеет сознания и потому не несёт ответственности. Бегство в толпу – это освобождение от бремени собственной ответственности. Толпа – это множество обезличенных существ, а настоящее общество – это сообщество ответственных личностей. Виктор Франкл считает, что у человека всегда есть возможность выбора, и он должен нести ответственность за то, что именно он выберет. Психологически незрелый человек сам не даёт себе реализовывать собственные возможности, он сам себе мешает стать таким, каким он может быть. В результате он уродует свою жизнь.

Многие ли из нас постарались выйти за пределы той роли, которую старательно прописали для нас родители, школа, общество? Многие ли из нас попытались понять себя, найти в себе никем так и не открытые склонности и таланты, а потом и реализовать хотя бы некоторые из них? Многие ли осознали ответственность перед собой и Богом за неиспользование большей части своего духовного богатства? Увы. Но, если так, то лишь немногие научились по-настоящему любить себя, а значит – любить других, любить мир. А если я не смог сделать любовь основой своей собственной жизни, то почему я решил, что могу добиться этого в жизни общества? Это иллюзия. Общество – это каждый из нас. И пока большинство из нас не изменит себя, основой жизни общества по-прежнему будет оставаться ненависть.

Теперь мы понимаем, как с ней справиться. Мы знаем, что ненависть порождена отождествлением меня с той или иной группой. Отождествление – это растворение в группе, растворение без остатка. Но если я осознаю себя индивидуальностью, если я пойму себя как сложность, если начну любить и уважать себя как сложность, то меня уже невозможно будет вогнать в узкие рамки какой-то идентификации.

Ненависть порождена границами и перегородками между людьми, отношением к другому, как чужому. Но если братская любовь к другому, дружелюбие станет частью моей любви и моего уважения к себе, если я пойму, что все мы одной природы, что общего в нас намного больше, чем различного, то я легко пойму искусственность всех границ и перегородок между людьми, я не смогу относиться к другому человеку как к чужому, не смогу причинить ему зло.

Наконец, ненависть порождена жаждой обладания. Как уже было сказано, это самый грозный из драконов, терзающих человечество. Как победить его? Теперь мы сможем ответить и на этот вопрос.

Во-первых, «победить» в нашем случае вовсе не означает «убить». Мы уже говорили о том, что идея полного отказа от обладания – это идея абсурдная и потому неприемлемая. На самом деле у неё практически не было и нет сторонников. Эта идея чужда даже буддийским монахам, с жизнью которых она так часто ассоциируется в сознании большинства. Их глава, Далай-лама XIV, сказал об этом: «Будда никогда не восхвалял и не защищал бедность. В начале своей жизни он думал, что может стать счастливым, если будет жить в лесу и мучить себя голодом. Он понял, что это не даёт желаемых результатов, и пришёл к выводу о неправильности такого пути. Вот почему он рекомендовал, чтобы монахи и монахини вели скромный, но комфортный образ жизни.

Будда считал бедность причиной аморальности и злодеяний. По его мнению, для того, чтобы искоренить преступность, необходимо улучшить экономические условия жизни людей. Земледельцам необходимо предоставлять зерно для посева и другие средства для ведения сельского хозяйства. Во время кризиса торговцам и людям, занимающимся бизнесом, необходимо давать денежные дотации. Людям, работающим по найму, необходимо платить достойную заработную плату. Когда люди обеспечены всем этим, и когда они получают достаточный доход, они будут довольны, они не будут испытывать чувства страха или тревоги, и в результате страна будет мирной и свободной от преступности» (книга «Путь истинного лидера»). Всё это вполне согласуется с предложенной Эрихом Фроммом идеей экзистенциального обладания, о которой мы говорили в главе 19-й, посвящённой бытию и обладанию. Обойтись без обладания нельзя: у нас должно быть всё то, что необходимо нам для полноценной жизни, но вот прочее – это уже то, от чего, как свидетельствуют психологи (см. главу 4-ю), никак не зависит наше счастье, но стремление к чему легко может сделать нашу жизнь несчастной.

Наша задача – не убить дракона обладания, а приручить его, то есть сделать так, чтобы обладание не мешало нам полноценно жить, чтобы оно не пригибало нашу жизнь к уровню животного существования, а помогало поднять её до высот бытия. Как этого достичь?

Всё, казалось бы, просто: каждый из нас удовлетворится необходимым, отвечающим идее экзистенциального обладания, – и наступит всеобщая гармония. Но, как известно, дьявол кроется в деталях. Вот и нашу идиллическую картинку портит один нюанс: как определить, сколько кому чего необходимо для жизни? Никакое общественное распределение здесь не поможет, потому что потребности у каждого свои. Один мой знакомый тратит все свои деньги на книги, а наша общая с ним приятельница – на бездомных кошек. И уровень потребностей у каждого свой. Пол Гетти, судя по истории с похищением его внука, считал свои миллиарды самым необходимым для себя в жизни. А Уоррен Баффет отдал большую часть своего состояния на нужды других людей, потому что совсем иначе понимал, сколько лично ему нужно для жизни, а остальные деньги были для него уже лишними. Но для Пола Гетти нет и не может быть лишнего, потому что он жадный человек, а жадность не понимает слова «лишнее», жадность, как Сесил Родс, даже на звёзды в ночном небе смотрит с вожделением. Для жадного человека нет понятия экзистенциального обладания, для него любое обладание экзистенциально.

Если так, то одолеть нам нужно даже не обладание само по себе, а жадность как чрезмерную привязанность к обладанию. И здесь тоже мы не делаем никакого открытия, ведь ещё Будда говорил, что собственность – это не вещи, а мысли; что можно иметь вещи и при этом не быть собственником. Но можно ли победить извечную человеческую жадность?

Можно, если знать, что её порождает, а это нам уже известно. Позволю себе напомнить вам слова Ошо, уже цитировавшиеся мною в главе 28-й, посвящённой обладанию богатством: «Достаточно лишь понять природу жадности… Если ты живёшь в гармонии со Вселенной – ты наполнен; если же ты с ней не в ладу, тогда внутри тебя пусто, и пустота эта бесконечна. От этой-то пустоты и приходит жадность. Она появляется, чтобы пустоту заполнить – деньгами, домами, мебелью, друзьями, любовниками – да чем угодно, ибо человек не может жить с ощущением вакуума внутри. Это просто ужасно, это жизнь привидения. Когда ты пуст и внутри тебя ничего нет, жизнь невозможна. Есть только два способа почувствовать внутреннюю наполненность. Ты можешь жить в гармонии со Вселенной – тогда ты наполнен всем сущим, всеми цветами и всеми звёздами. Они существуют внутри тебя, так же, как и без тебя. Это настоящая наполненность. Но если ты не сделал этого – а этого не делают миллионы людей, тогда проще всего заполнить внутреннюю пустоту всяким хламом» (книга «О понимании»). Причина жадности определена исчерпывающе ясно.

Это определение помогает нам понять, что даже и с жадностью бороться не нужно. Эта борьба бессмысленна и бесперспективна. Вы могли бы убедить стать сострадательной и щедрой к людям, скажем, знакомую нам Генриетту Грин? Едва ли. Сколько бы вы ни бились, вы не смогли бы одолеть её безмерную жадность. Мудрые люди в разные времена и в разных странах не раз высказывали мысль о том, что с темнотой бороться бесполезно, потому что её нет. Темнота – это отсутствие света. Зажгите свет – и темноты не станет. Бороться нужно не против темноты, а за свет. Откройте в себе этот свет – и вы увидите, что вы уже богаты настоящими богатствами, которые у вас не сможет отобрать даже сама смерть.

А когда ты открыл для себя настоящие богатства, ты прекрасно понимаешь цену всему в этом мире и не станешь жертвовать самым дорогим – бытием – ради искушений обладания. Мультимиллиардер Уоррен Баффет мог бы построить себе грандиозный дворец в Беверли-Хиллз, Сен-Тропе или на Ривьере, но он продолжает жить в двухэтажном доме в старом районе Омахи, купленном в 1957 году за 31 тысячу долларов. Что это, жадность? Нет, жадный человек не отдал бы на благотворительность разом 37 миллиардов. Это пример экзистенциального обладания. Когда этим принципом будет руководствоваться большинство из нас, наш мир станет иным. Напомню сказанное Махатмой Ганди: «Мир достаточно велик, чтобы удовлетворить нужды любого человека, но слишком мал, чтобы удовлетворить людскую жадность». Когда большинство из нас будет реально понимать свои жизненные потребности, нам хватит того, что у нас есть, мы перестанем бороться друг с другом, мы перестанем ненавидеть друг друга, и тогда ненависть в основании нашей общественной жизни заменят братская любовь, дружелюбие и сострадание. Это изменит все наши отношения на всех уровнях, о чём убеждённо сказал Далай-лама XIV: «Я уверен, что на каждом уровне социума – семейном, племенном, национальном и международном – рост сострадания явится ключом к более счастливому и более успешному миру. От нас не требуется религиозности или преданности какой-либо идеологии. Всё, что требуется, – это чтобы каждый из нас работал над развитием своих лучших человеческих качеств» (книга «Мой путь»). Всё, что требуется – это чтобы как можно больше людей смогли сделать себя счастливыми. Кто-то мудрый заметил: «Когда человек делает нам больно, то, скорее всего, сам он – глубоко несчастен. Счастливые люди не хамят в очередях, не ругаются в транспорте, не сплетничают о коллегах. Счастливые люди в другой реальности. Им это ни к чему». Чем больше будет таких людей, тем больше будет меняться весь наш мир, становясь такой другой реальностью.

Нужно только, чтобы каждый из нас зажёг в себе свечу духовности и увидел, что у него уже есть все возможности быть счастливым. Это преобразит всё в нашей жизни и, прежде всего, сделает ручным дракона обладания, живущего в каждом из нас. И тогда – повторю с ещё большей уверенностью – богатство утратит своё уродство, брак вновь наполнится любовью, детство перестанет быть драмой, многознание превратится в мудрость, мы больше не будем убивать других людей, уничтожать создавшую нас природу, жить интересами примитивной гусеницы.

– Всё это чудесно и очень трогательно, – скажет мне кто-нибудь из читателей, – но неужели вы верите в то, что сотни миллионов и даже миллиарды людей смогут сами открыть в себе этот свет духовности? Не утопия ли это, господин автор?

– Вовсе нет, – отвечу я. – Антон Чехов заметил: «Жизнь, по сути, очень простая штука, и человеку нужно приложить много усилий, чтобы её испортить». Если люди, обладая чудесным даром жизни, живя в таком прекрасном мире, смогли сделать себя несчастными, основав свою цивилизацию на соперничестве и ненависти, то им всё по плечу. Стать счастливыми легче и гораздо приятнее. Просто нужно помочь людям понять некоторые несложные вещи, о которых мы говорили в этой книге. И понять эти вещи им нужно не в старости, когда жизнь заканчивается. Этим вещам нужно учить уже в детстве и юности. В этом и заключается великая культурная миссия школы и университета в истории человеческой цивилизации и в жизни отдельного человека: они должны учить нас, как жить, как находить смысл своего существования, как не чувствовать себя одиноким; как любить себя, других, мир, Бога; как любить женщину (мужчину) и как уважать ребёнка; как решать проблемы каждого из человеческих возрастов – молодости, зрелости, старости; как до последнего дня радоваться жизни и как без страха встречать смерть. Они должны с детства формировать в нас систему нравственных ценностей, понимание того, что руководящими мотивами нашего поведения всегда должны быть совесть, сострадание, ответственность перед жизнью. Школа и университет должны выпускать не отличников, прекрасно помнящих то, что им никогда не понадобится, – они должны выпускать людей, наученных духовному труду, понимающих себя, умеющих сделать свою жизнь счастливой. Начни школа и университет делать это – и в три – четыре десятилетия мы смогли бы сформировать у половины живущих те человеческие качества, которые позволят нам заметно изменить всю нашу цивилизацию, сделав её намного более гуманной и разумной.

Это вовсе не утопия, не фантазия полубезумного прожектёра. Это не потребует каких-то немыслимых финансовых затрат: школы и университеты не нужно создавать – они уже существуют, уже работают.

Проблема в другом: способна ли существующая ныне система образования выполнить эту великую культурную миссию? Может ли она спасти нашу цивилизацию от приближающейся катастрофы? Всё, что было сказано о школе и университете в главе 9-й, свидетельствует о том, что они находятся в состоянии глубокого и затяжного кризиса, а это даёт нам мало поводов для оптимизма. Так есть ли надежда?

Часть 5

Преодолевая кризис

От счастливого человека – к гармоничному обществу

Глава 38

Кризис образования: когда мы сбились с пути

Итак, судьба всей нашей цивилизации в решающей степени зависит от того, сможет ли система образования научить нас искусству жизни. Сможет ли? Очень хочется с уверенностью ответить на этот вопрос положительно, но… В 9-й главе «Скорбь знания» было показано, что система образования находится в состоянии глубокого кризиса. Школа и университет давно уже не занимаются образованием в настоящем смысле этого слова, в результате чего в школе сгущается атмосфера жестокости, травли, насилия. Вместо знаний средняя и высшая школа дают лишь разрозненные сведения, в накоплении которых сегодня нет никакого смысла. Довершает дело становящаяся всё более узкой специализация, лишающая выпускника университета возможности оперативно менять в будущем профиль своей работы, хотя с такой необходимостью ему не раз придётся столкнуться.

О чём это говорит? О том, что система образования утратила сколько-нибудь ясное понимание смысла и целей своей деятельности, а потому в нынешнем своём состоянии не сможет спасти нашу цивилизацию.

Так что же, надежды нет?

Надежда есть, и заключается она в оговорке «в нынешнем своём состоянии»: система образования не сможет выполнить свою миссию, пока находится в состоянии глубокого кризиса, но если вывести её из этого состояния, то тогда для надежды появятся основания. Можно ли вывести систему образования из кризиса?

В 1959 и 1960 году президент Джон Кеннеди в своих выступлениях упомянул, что в китайском языке слово «кризис» состоит из двух иероглифов: «опасность» и «благоприятная возможность». Таким образом, любой кризис содержит в себе возможность изменить дело к лучшему. С тех пор это упоминание стало общим местом любого рассуждения о кризисе, чего бы он ни касался. Со временем мы привыкли думать, что любой кризис непременно содержит возможность позитивного разрешения. Если так издревле думают мудрые китайцы, то почему бы и нам не поверить в то, во что так хочется верить? Увы, авторитетные филологи-китаисты считают, что «благоприятная возможность» – это неточный перевод второго элемента иероглифа «кризис», его наиболее частым приблизительным смыслом является «критическая точка». Кстати, и в языке древних греков слово «кризис» означало «поворотный пункт, перелом». Но и то, и другое может быть чревато самым печальным исходом. Ни китайский язык, ни греческий сколько-нибудь явно на позитив здесь не указывают. Из этого видно, что кризис не всегда содержит возможность положительного разрешения, тем более такой тяжёлый и застарелый, как кризис образования.

Он отчётливо ощущается в конце XIX века, и уже в 20-е годы XX века философы, педагоги, психологи всё чаще констатируют кризис образования и даже иногда предлагают концептуальные решения по его преодолению, как, например, педагог Адольф Ферье или философ Xосе Ортега-и-Гассет.

– Но если все уже так давно начали это понимать, то почему же система образования и сейчас, спустя целое столетие, остаётся неизменной в своих порочных основаниях? – резонно спросит меня читатель.

Дело тут вот в чём: для того, чтобы осуществлять концептуальные изменения в деятельности системы образования, нужно иметь чёткую концепцию этой деятельности и, прежде всего, нужно ясно понимать смысл и цели образования, но именно к такому пониманию наше общество до сих пор ещё не пришло. Львовский профессор Мария Зубрицкая в предисловии к подготовленной с её участием репрезентативной украиноязычной антологии «Идея университета» (2002) тонко подметила: «Наиболее выдающиеся мыслители ХХ столетия: М. Хайдеггер, К. Ясперс, Х. Ортега-и-Гассет, Х. Арендт, Г.-Г. Гадамер, Ж. Деррида, – были единогласны в том, что образование и наука переживают период гипертрофии способов и атрофии целей». Вдумайтесь: о какой чёткой концепции реформирования образования можно говорить, если мы не понимаем, какова его главная цель, к чему именно мы должны стремиться? Вот почему система образования всё ещё остаётся такой архаичной.

– Так почему же она никак не сформулирует цель своей деятельности? – спросите вы.

Да просто потому, что она не может этого сделать. Дело в том, что методы, способы, формы своей деятельности наука и образование вырабатывают сами, это их внутреннее дело, это им под силу, для этого у них есть методология; а вот смысл и цели их деятельности находятся вне их и потому изнутри их самих определены быть не могут. Смысл и цели образования должны формулировать для школы и университета более высокие инстанции – культура и цивилизация.

– Тогда почему же культура и цивилизация до сих пор этого не сделали – не помогли образованию выйти из кризиса?

Да потому, что они сами находятся в глубоком кризисе, и кризис образования – это одно из проявлений кризиса культуры и цивилизации. Безрезультатность наших попыток изменить систему образования объясняется, прежде всего, тем, что в кризисе образования мы обычно видели только кризис школы и университета и пытались решить эту проблему как сугубо учебную, академическую, образовательную, тогда как на самом деле это проблема общекультурная. Лишь немногие понимали это, и когда они, как, например, Хосе Ортега-и-Гассет в эссе «Миссия университета» (1930), рассматривали проблемы образования в контексте всей культуры, им удавалось приходить к плодотворным концептуальным решениям, способным помочь вывести систему образования из тупика. Но беда даже не в том, что таких концепций было слишком мало, а в том, что общество ещё не было готово к пониманию этих решений и уж тем более – к претворению их в жизнь.

– Что же нам делать сейчас, чтобы вывести систему образования из кризиса?

Прежде всего, нам нужно понять, что именно породило кризис образования и есть ли у нынешнего общества возможности его преодолеть. Если мы сможем разобраться в первом вопросе и положительно ответить на второй, мы сможем ответить и на вопрос о том, как именно нам вывести систему образования из тупика.

Тут подготовленный читатель вряд ли сможет удержаться от иронической улыбки: – Если Вы, господин автор, считаете кризис образования проявлением общего кризиса культуры, то уж не собираетесь ли вы исследовать здесь нынешний системный кризис культуры в полном его объёме? Для этого вам придётся написать отдельную книгу, причём совсем не маленькую, может, даже в двух-трёх томах. Неужели Вы этого не понимаете?

– Вы совершенно правы сейчас, уважаемый читатель, – отвечу я, – но не беспокойтесь: я не собираюсь исследовать здесь все аспекты кризиса культуры уже потому, что представляю, как много по-настоящему глубоких и талантливых работ написано об этом в ХХ веке, начиная, наверное, от знаменитого труда Освальда Шпенглера «Закат Европы», первый том которого вышел в свет ещё в 1918 году, и до книги, скажем, Станислава Грофа, Эрвина Ласло и Питера Рассела «Революция сознания. Трансатлантический диалог», опубликованной в 1999 году. Единодушно констатируемый исследователями системный культурный кризис – это не единственная и даже не главная тема нашей книги. Учитывая это, я думаю, что могу позволить себе здесь только назвать и только самые главные, на мой взгляд, причины кризиса образования, не вдаваясь в детальную аргументацию. Понимаю, что вследствие этого мои суждения будут выглядеть крайне схематичными и к тому же голословными, но это, пожалуй, неизбежная плата за возможность изложить их предельно кратко.

Итак, ключом к данной ситуации является ясное понимание причин кризиса. Поняв их, мы сможем понять суть кризиса, а значит, сможем наметить пути выхода из него. Начиная поиск причин кризиса, заметим, что как бы мы сегодня ни ругали школу и университет, не они повинны в деградации системы образования – наоборот: деградация в культурном мышлении европейцев самой идеи, самой концепции образования привела к деградации школы и университета как инструментов образования. Нынешние школа и университет – не виновники трагедии, а её жертвы. Думающему школьному учителю в глубине души стыдно ощущать себя то ли тупым фельдфебелем, то ли безжалостным дрессировщиком. Думающему университетскому профессору в глубине души стыдно вспоминать о том, что когда-то университет был «движущим началом европейской истории», говоря словами Хосе Ортеги-и- Гассета. Понять причину кризиса образования – это прежде всего выяснить, когда же всё изменилось, когда университет перестал быть движущим началом европейской истории.

Европейский университет – детище средневековой культуры. Чем отличался он от современного нам? Как считали некоторые европейские философы, средневековый университет был совершеннее нынешнего, потому что он гораздо более полно удовлетворял духовные потребности человека своего времени. Как известно, он состоял из трёх высших факультетов: богословского (дававшего знания о духовной жизни в гармонии с Богом на основе откровения), юридического (дававшего знания о социальной жизни на основе законов) и медицинского (дававшего знания о телесной жизни на основании понимания физической природы человека).

Но прежде чем учиться на одном из них, нужно было поучиться – как на подготовительном – на философском факультете либо, как его ещё называли, факультете свободных искусств, который был своего рода общекультурным факультетом. Обучаясь на этом факультете, студент осваивал то, что Хосе Ортега-и-Гассет назвал «жизненной системой соответствующих времени представлений о мире и человеке»: знание того, что есть Бог и человек, мир небесный и мир земной, жизнь и смерть, добро и зло, нравственность и право, закон и собственность, душа и тело и т. д. В терминах сегодняшнего дня это можно было бы назвать картиной мира своего времени. Философский факультет учил не профессии – он знакомил человека с системой всех важнейших категорий средневековой культуры, он делал человека культурным, он учил жизни.

Учась потом профессии – богословию, праву или медицине, – человек соотносил получаемые специальные сведения с уже освоенной им системой основополагающих представлений о мире и человеке, благодаря чему и эти многочисленные отдельные сведения тоже обретали системный характер. Как уже говорилось, системность – важная характеристика знания, которая отличает его от груды разрозненных сведений. Важная, но не единственная.

Искусствоведы издавна называют Средневековье «тысячелетием, не знающим пейзажа». Почему его не было в ту эпоху? Поэт нашей эпохи сказал: «Лицом к лицу Лица не увидать. Большое видится на расстоянье». Пейзаж рождается тогда, когда на природу начинают смотреть, отдалившись от неё, как на нечто противостоящее человеку, а в Средневековье человек ещё не отдалился от природы. Он ещё живёт не в искусственном мирке, созданном для него цивилизацией и культурой, а в бескрайнем и таинственном мире Божьем, в котором вместе с ним живут звери и птицы, деревья и травы, моря и звёзды.

И потому он по-особому познаёт этот мир: человек тогда ещё не ощутил себя познающим субъектом, который противостоит миру как объекту познания. И именно эта слитность с миром позволяла человеку открывать тайны мира. Всё, о чём говорили и писали тогда великие учёные, – отмечает в своей книге «Жизнь как метафора бытия» (2003) философ Валерий Губин, – «нельзя было вывести из опытных данных: нужно было иметь большой разум, жить большим сознанием, быть чистым и незамутнённым зеркалом Вселенной, разговаривать с ней и прислушиваться к её невразумительному голосу, которым она доверяла им свои секреты. Так, знаменитый астроном Иоганн Кеплер, помимо научных изысканий, составлял гороскопы для важных особ и считал это своим основным занятием: он полагал, что знает внутренние тайны движения звёзд, чувствует их подспудное влияние на себя и только в силу этого вообще может быть астрономом».

Человек в это время воспринимает мир как универсум, а само это слово означает «мир как целое». Человек чувствовал себя тесно связанным со всем Божьим миром, чувствовал себя одним из элементов Божьего мира как системы, в которой всё взаимосвязано – даже судьбы отдельных людей и движения далёких звёзд. А если так, то знание об одном элементе мира как системы было применимо ко всем остальным её элементам, оно универсально.

Такое знание Средневековье называет универсалиями. Последующие эпохи, одержимые накоплением сведений, сочтут универсалии средневековыми выдумками, но сегодня мы уже относимся к ним куда более серьёзно. Когда ныне мы обнаруживаем, например, что принцип «золотой пропорции» или «золотого сечения», который мы обычно связываем с именами жившего на рубеже ХII – ХIII веков математика Леонардо Пизано (вошедшего в историю науки под прозвищем Фибоначчи) и жившего тремя столетиями позже художника Леонардо да Винчи, лежит также в основе строения не только египетских пирамид и древнегреческих храмов, но и многих феноменов живой природы: паутины, цветка, молекулы воды, ДНК человека, – мы понимаем, что универсалии действительно существуют.

Больше того, ХХ век пришёл к идее существования единой универсалии, лежащей в основе всей природы, всего универсума, а потому с благодарным уважением увидел в средневековых мыслителях своих предшественников. Так, Альберт Эйнштейн в своей статье о помянутом нами Иоганне Кеплере писал: «Он жил в эпоху, когда ещё не было уверенности в существовании некоторой общей закономерности для всех явлений природы. Какой глубокой была у него вера в такую закономерность, если, работая в одиночестве, никем не поддерживаемый и не понятый, он на протяжении многих десятков лет черпал в ней силы для трудного и кропотливого эмпирического исследования движения планет и математических законов этого движения! Сегодня, когда этот научный акт уже совершился, никто не может оценить полностью, сколько изобретательности, сколько тяжёлого труда и терпения понадобилось, чтобы открыть эти законы и столь точно их выразить».

Свойственная целой эре – от древности до начала Нового времени – идея мира как универсума порождала идею знания как универсалии и идею университета как школы, где изучают весь «космос наук», по выражению Карла Ясперса.

Но если настоящее знание – это знание обо всём мире, которому принадлежу и я сам, значит, это знание и обо мне. Оно открывает мне нечто и во мне самом, оно позволяет мне глубже понять себя вместе с окружающим меня миром, оно позволяет выстроить более гармоничные отношения с миром – Богом и людьми, природой и культурой, прошлым и будущим. Оно помогает мне глубже постичь природу добра, зла, истины, красоты, справедливости. Оно помогает мне яснее понять, во что верить, как любить, как переносить страдания, как жить и как умирать. Так знание о мире приобретало личный характер и благодаря этому становилось убеждением, верой, жизненным кредо, ради которых можно было взойти на костёр, как Джордано Бруно. Личный характер – ещё одно важное отличие знания от сведений. Повторюсь: ради сведений на костёр не шли.

Нужно помнить и о том, что средневековая культура целостна, синкретична, в ней всё пронизано религиозностью и религиозной этикой (вспомним для примера, насколько этизированным было экономическое мышление Средневековья с его идеями справедливой цены, добросовестной конкуренции и т. п., о чём говорилось в главе 29-й). В синкретичной культуре Средневековья истина неотделима от добра, и потому для неё чем более знающим был человек, тем более моральным он был. Именно в этой культуре образование является гармоничным сочетанием обучения и воспитания, то есть образованием в настоящем смысле этого слова.

Три главные характеристики знания – системность, личный характер и моральность – наделяли его большим воспитательным потенциалом, делали образованного человека не просто осведомлённым, информированным, эрудированным – они делали его мудрым. Так думала не только эпоха Средневековья – так думала огромная эра в истории европейской культуры, эра от греческой античности до эпохи Просвещения, эра, которую в современной культурологии нередко называют эрой риторической культуры. И потому в мудрости она видела не многознание, как часто мы сегодня, а вещи, которые у нас с мудростью обычно не ассоциируются, хотя именно за ними стоит понимание логики жизни. «Высшая мудрость – различать добро и зло», – скажет в V веке до нашей эры Сократ. «Высшая мудрость – знать самого себя», – скажет в XVII веке Галилео Галилей. Ярко выраженный морализм культуры риторической эры совершенно естествен: культура учила правильно жить, а в жизни мы и сегодня руководствуемся, прежде всего, этическими категориями и оценками. Вот почему культура всей риторической эры проникнута моральной дидактикой. В книге польской исследовательницы Лидии Винничук «Люди, нравы и обычаи Древней Греции и Рима» (1983) читаем: «Античная наука учила мыслить, ясно выражать своим мысли. Философы без устали показывали согражданам, какими те должны быть, как жить, как совершенствовать своё общество. Воспитанию добродетели посвящали свой труд и поэты, очень распространена была поэзия поучающая, дидактическая. Трагические поэты со сцены провозглашали фундаментальные законы нравственного поведения, комедиографы высмеивали слабости и пороки, утверждая идеал человеческой личности „от противного”. Историки не жалели красок, чтобы ярче выделить хорошее и дурное в героях прошлого, также обличая жестокость, деспотизм, вероломство, разврат, особенно в высших слоях общества. Сатирики резко очерчивали контуры уродливой картины общественных нравов». Дидактичность, поучительность, которая сегодня кажется нам навязчивой и утомительной, пронизывает всю европейскую культуру до самого ХIХ века.

Стоит ли удивляться тому, что школа, родное дитя этой культуры, считает главной своей целью не столько насыщение интеллекта учащихся сведениями, сколько формирование их духовного, прежде всего, морального склада. И не только в эпоху античности. В своём фундаментальном труде «Цивилизация Возрождения» Жан Делюмо пишет: «Ранее, чем Рабле, нравственное значение образования подчёркивал Эразм. Оно должно было дать ребёнку знание о Священном Писании, о древней мудрости и в результате этих двух влияний – понимание долга и чистоту сердца, добродетели столь же необходимые, как и профессиональные навыки… Большинство педагогов эпохи Возрождения (Вивес, Садоле, Кардье, Штурм и др.) продумывали по примеру Эразма программу образования и, расходясь только в деталях, полагали, что оно должно было привести к набожности и христианскому образу жизни. Именно этими соображениями руководствовались гуманисты, тщательно отбирая книги для изучения, прежде чем давать их в руки ученику, понятно также и новое место, отведённое истории, „служанке красноречия”, этому подготовительному курсу при изучении человеческого сердца, этому сокровищу, из которого черпались примеры благородства. Образование, ориентированное, таким образом, на воспитание, мало было связано с эрудицией. И было бы ошибочно характеризовать Возрождение, подчёркивая энциклопедические знания Альберти или Пико делла Мирандола и гигантские интеллектуальные амбиции Гаргантюа в отношении своего сына. Монтень оставался больше в русле гуманистической педагогики, когда он писал свой знаменитый трактат «О воспитании детей» (Опыты, I, ХХVI): «Величайшее недомыслие – учить наших детей науке о звёздах и движении восьмой сферы раньше, чем науке об их собственных душевных движениях». И только тогда, когда ученику разъяснят, „что же, собственно, ему нужно, чтобы сделаться лучше и разумнее”, можно „ознакомить его с основами логики, физики, геометрии и риторики; и какую бы из этих наук он ни выбрал, – раз его ум к этому времени будет уже развит, – он быстро достигнет в ней успехов. А между тем нас учат жить, когда жизнь уже прошла”».

Как видим, сложившаяся в Средневековье и доживающая до конца эпохи Просвещения система образования стремилась быть инструментом образования в настоящем смысле этого слова, осознанно стремясь формировать духовно-нравственный склад, мировоззрение и мироотношение учащегося. Она считала необходимым готовить человека, прежде всего, к жизни и лишь потом – к профессии. Она давала человеку ещё не отдельные разрозненные сведения, а знания универсальных законов мироустройства. Её основой была вся культура эпохи, а не только отдельные научные представления. Своим содержанием она отвечала логике жизни. Буквально всем средневеково-ренессансная система образования заметно отличается от системы образования ХIХ – ХХ веков. И так как университет действительно был тогда движущим началом европейской истории, то это отличие было отличием в лучшую сторону.

Если так, то, значит, в какой-то момент в развитии европейского образования происходит резкий слом, «где-то мы сбились с пути», как сказал о развитии системы образования и всей нашей цивилизации Антуан де Сент-Экзюпери, в какой-то момент радикально изменились основополагающие представления о целях, задачах и методах образования, определяющие деятельность школы и университета. Когда это случилось? Определить нетрудно: в период между окончанием эпохи Возрождения и началом XIX века. Если вспомнить о том, что Шекспир и Сервантес умерли в 1616 году, а Лопе де Вега – в 1635-м, то можно считать, что эпоха Ренессанса оканчивается в середине XVII века. Ещё хотя бы полвека статус-кво должен был сохраняться по инерции. Следовательно, существенные изменения в развитии европейского образования происходят в XVIII веке.

Что вызвало эти изменения?

Глава 39

Кризис образования: почему мы сбились с пути

Итак, радикальные изменения в содержании европейского образования происходят в веке Просвещения. Что же вызвало эти изменения? Система образования – это инструмент распространения научного знания, она непосредственно связана с наукой как инструментом производства знания. Что можно считать самым важным из того, что происходит в области научного знания в XVIII веке? Ответ найти нетрудно: в это время здесь не произошло ничего сопоставимого по своей важности с утверждением новой системы научных взглядов (парадигмы), которую связывают, прежде всего, с именами Рене Декарта (1596–1650) и Исаака Ньютона (1643–1727). Чем отличалось это новое мировоззрение от прежнего, средневеково-ренессансного? Очень многим и очень важным.

Если для Средневековья и Возрождения мир был целостным организмом, в котором всё связано со всем, в котором движение далёких планет могло определять судьбу конкретного человека, то теперь мир становится механизмом, состоящим из отдельных агрегатов. Даже организм человека теперь воспринимается как механизм, механически-рефлекторно реагирующий на воздействия. Если раньше в мироздании царил дух, то теперь это мир одной лишь материи. Если раньше человек (микрокосм) и мир (макрокосм) были слиты воедино, то теперь они – самостоятельные и противопоставленные один другому субъект познания и объект познания. Если раньше мир во многом был тайной, непостижимой для людского ума, то теперь он абсолютно весь принципиально познаваем. Если раньше для познания мира нужны были мистическое вчувствование, наитие, вдохновение, интуиция, воображение, то теперь всесильный разум легко обойдётся без всего этого.

В новой парадигме мир перестал быть универсумом, он утратил целостность, распавшись на фрагменты. И потому знание, которое раньше было универсальным, теперь применимо лишь к отдельным его областям. Наука также распадается на фрагменты: физику, химию, математику, философию, медицину и т. д. Так запускается процесс безудержной специализации, в ходе которого вскоре уже и отдельные науки начинают делиться на отдельные научные дисциплины, а те в свою очередь – на ещё более узкие проблемные области и т. д. Соответственно и учёные становятся все более узкими специалистами, в результате чего, как заметил Далай-лама XIV, «люди теряют способность постигать взаимосвязи». Так знание утрачивает системность.

Пока мир был единым, а человек осознавал себя его органичной частицей, знание о мире было знанием и о человеке – знание обладало личным характером. Теперь человек стал субъектом познания, противопоставленным миру как объекту познания, человек перестал ощущать себя живой клеткой одного большого организма мироздания. Это отделение привело к тому, что знание о мире теперь стало знанием только об «объективном» мире, о мире, ставшем объектом, – к человеку оно теперь уже не относилось. Для астрономии уже нет и не может быть никакой связи между движением планет и судьбами отдельных людей, а ведь именно это больше всего интересовало средневековую астрологию. Так знание утрачивает личный характер.

Но, как мы помним, именно системность и личный характер отличали знание от сведений. Утрата этих характеристик знанием неминуемо приводит к его превращению в сведения. Эта мутация природы знания будет иметь далеко идущие последствия и для науки, и для образования.

Слово «сведения» не очень удобно употреблять в единственном числе. И это не случайно. Знание, особенно если это универсалия, могло быть применимо ко всему универсуму. В отличие от знания, сведение «мелко», «дробно»: оно содержит информацию об одном каком-нибудь факте, свойстве, качестве, функции (в самом простом виде: валентность натрия равна +1; количество тычинок у крестоцветных обычно равняется 6; синус угла в 90 градусов равен 1). Чаще всего такая информация получается путём наблюдений и опытов. Получать её, как правило, нетрудно, для этого обычно не требуются выдающиеся способности.

В силу всего этого чем быстрее знание вырождалось в сведение, тем больше сведений производила наука. Если раньше количество производимой информации росло медленно, то именно в XVIII веке происходит настоящий взрыв: Пьер Шоню в своём фундаментальном труде «Цивилизация Просвещения» (1971) отмечает, что «… с конца XVII до конца XVIII века объём информации увеличился почти в сто раз», и задаётся вопросом: «как же вместить её всю в единую общую систему познания?» Вопрос этот был риторическим не только для Пьера Шоню в конце XX века, он был риторическим уже для Иммануила Канта в конце XVIII века. В 1781 году Кант завершает свой великий труд «Критика чистого разума». Как замечает Шоню, «в истории мысли немного найдётся столь же замечательных дат. Кантовская критика заключает в себе признание бессилия разума. Он не может объяснить всё постольку, поскольку человеческий ум отныне уже не может соединить все колосья, которые он пожал. Прометей наказан. Он не может целиком насладиться всем, чего он достиг ценой чрезмерных усилий и стольких страданий». И остановить этот процесс было уже невозможно. Как в известной сказке братьев Гримм, волшебный горшочек экспериментальной науки продолжал варить кашу-информацию, заливая ею мир. Не остановился он до сего дня. В наше время объём имеющейся информации удваивается каждые два года. Обозреть этот безбрежный океан совершенно невозможно. Специалисты пишут, что ныне анализируется меньше половины одного процента создаваемой информации. Это означает, что 99,5 % производимой нами информации создаются напрасно. Человечество тратит огромные средства, а миллионы людей тратят свои жизни на то, чтобы превращать ноосферу в мусорную свалку. И это не единственное печальное следствие деградации знания.

Превратившись в сведения, оно утратило личный характер и моральное значение. Став «объективным», сведение утрачивает всякую связь с личностью учёного, его судьбой и его моралью. Теперь оно само по себе. Теперь оно не делает учёного человека мудрым. Это то, о чём говорит Фауст в первых строках великой трагедии Гёте:

Я богословьем овладел,

Над философией корпел,

Юриспруденцию долбил

И медицину изучил.

Однако я при этом всём

Был и остался дураком.

В магистрах, в докторах хожу

И за нос десять лет вожу

Учеников, как буквоед,

Толкуя так и сяк предмет.

Но знанья это дать не может,

И этот вывод мне сердце гложет.

Герой трагедии, 1-я часть которой была завершена в 1806 году, а вторая – ещё на четверть столетия позже, в данном случае мыслит уже как человек конца ХVІІІ века. Учёный Средневековья так сказать не мог.

Оказавшись вне морали, знание-сведение избавляет учёного от всякой моральной ответственности. Наука всё чаще оказывается на службе у зла. Дело усугублялось тем, что новая парадигма формировала и новую концепцию человека, в которой значение духовности и морали было сильно ослаблено. Станислав Гроф в книге «За пределами мозга» писал об этом: «Парадигма – это всегда больше, чем просто полезная теоретическая модель в науке, косвенным влиянием её философии на личности и общество в действительности очерчивается мир. И приходится сожалеть, что ньютоно-картезианская наука создала весьма негативный образ человека – какой-то биологической машины, приводимой в движение инстинктивными импульсами звериной природы. В этом образе нет починного признания высших ценностей, таких как духовная пробуждённость, чувство любви, эстетические потребности или стремление к справедливости. Все они рассматриваются как производные основных инстинктов или как компромиссы, по сути чуждые человеческой природе. Взамен им подчёркиваются индивидуализм, эгоистичность, конкурентность и принцип „выживания наиболее приспособленных” – все это признаётся естественными и, по существу, здоровыми тенденциями. Головокружительные технические достижения этой науки, которая действительно обладает всеми возможностями для решения большей части материальных проблем, волнующих человечество, привели к обратным результатам. Её успехи сотворили мир, наивысший триумф которого – атомная энергетика, космическая ракетная техника, кибернетика, лазер, компьютеры и другие электронные приспособления, чудеса современной химии и бактериологии – обернулся смертельной опасностью и живым кошмаром. В результате перед нами мир, разодранный на части политикой и идеологией, живущий под угрозой экологических кризисов, промышленного загрязнения, ядерной войны».

Утверждение нового научного мировоззрения, мутация природы знания имели резко негативные последствия не только для науки, но и для системы образования. Она всё меньше занимается собственно образованием, потому что раньше его главным инструментом было знание, имевшее личный характер и моральную составляющую. Теперь, когда знание их лишилось, оно утратило и свой воспитательный потенциал. Теперь воспитание – это принуждение к соблюдению определённых норм главным образом дисциплинарного характера, а просвещение – жёсткое навязывание неких часто малопонятных догм, которые необходимо усвоить, не подвергая критике. Добиться того и другого проще всего с помощью насилия. Принуждение и навязывание было и раньше, особенно в школе, но теперь они становятся единственными методами воспитания. Конечно, воспитывать можно и с помощью насилия, вот только какие качества можно воспитать насилием? Антуан де Сент-Экзюпери сказал, что в своё время Декарту, Паскалю и Ньютону сначала воспитывали душу, а потом давали знания. Теперь душу уже не воспитывают. Да и со знаниями теперь всё иначе.

Когда в течение одного только XVIII столетия объём информации вырос стократно, университет уже не мог себе позволить половину времени обучения отдавать на подготовку человека к жизни, и только половину – на подготовку специалиста к профессиональной деятельности. Теперь он едва успевает дать студенту хоть самые важные из бесчисленного множества сведений, которые могут понадобиться будущему специалисту. Теперь всё время обучения отдаётся подготовке к профессии – не к жизни вообще, а к выполнению определённой функции в работе общественного механизма. Специальности становятся всё более узкими и всё менее связанными одна с другой. Это отражается в увеличении количества факультетов. Университет, по словам Карла Ясперса, начинает выглядеть, как «агрегат школ, которые не имеют никакого отношения друг к другу, или же, как духовный магазин, в богатстве ассортимента которого каждый может приобрести желаемое… Так оказался утерянным смысл единства университета», что вело университет к гибели («Идея университета», 1946). Классический университет вырождался в то, что в конце XX века назовут «предпринимательским» или «прагматическим» университетом. Но какие бы эпитеты ни подыскивали конгломерату профессионально-технических училищ, это не делало его университетом. У Вильяма Ридингса, автора книги «Университет в руинах» (1996), было достаточно оснований считать, что «…больше нет никакой идеи Университета, или, скорее, что эта идея утратила всё своё содержание», что современный университет «… нужно понимать как бюрократическую систему, внутренняя регуляция которой является целиком её собственным делом и никак не связана с более широкими идеологическими императивами».

Учебные предметы – это отдельные науки, научные дисциплины или специализации. По каждому из них нужно усвоить определённое количество знаний – сведений, объём которых из года в год растёт. Но теперь уже университет не даёт студенту систему основополагающих представлений о мире, с которой когда-то знакомил его философский факультет. Поэтому отдельные знания-сведения по отдельным наукам и дисциплинам теперь не соотносятся с этой системой и уже не приобретают благодаря этому связность и упорядоченность.

Главной задачей ученика и студента становится запоминание больших объёмов разрозненных и потому труднозапоминаемых сведений по каждому предмету. И у учащихся вырабатывается оперативная память, способная удерживать некий массив сведений нужное время – до контрольной, до зачёта, до экзамена, – а потом освобождающая себя для новой порции сведений. Попробуйте через год после экзамена по любому предмету ещё раз устроить тем же студентам тот же экзамен по тем же вопросам – вы убедитесь в том, что они помнят уже меньше половины того, что помнили год назад. В прежние годы мне не раз доводилось по распоряжению министерства организовывать на своём факультете такие повторные экзамены по разным предметам, и я имел возможность в этом убедиться. А если бы провести повторный экзамен через три года? Мне не приходилось этого делать, но, думаю, результаты были бы просто плачевными. А теперь спросим себя: с чем же в итоге выходит большинство выпускников из школы и университета? Нужно ли удивляться тому, что они потом способны совершенно серьёзно обсуждать с журналистом дуэль поэта Лермонтова, убитого в 1841 году, и прозаика Булгакова, родившегося через 50 лет (напомню, что об этом опросе речь шла в 9-й главе)?

Но даже и самая хорошая память может подвести, и мы всегда этого опасаемся. Стремясь запомнить новый материал, мы боимся что-нибудь забыть, а страх ещё больше дезорганизует память. От нашей памяти зависит оценка, которую мы получим, а плохая оценка влечёт за собой неприятности, нередко – наказание. Вот почему учёба, в основе которой лежит запоминание, неразрывно связана со страхом. Вот почему почти каждый урок – это испытание для нервов. (Вспомним помещённое в 8-й главе этой книжки стихотворение Александра Кушнера «Контрольные», заканчивающееся строками: «И в пальцах дрожал у него треугольник. / Сегодня бы, взрослый, он это не вынес»). А ведь страх – это то, что разрушает человека больше всего.

Это не сегодняшняя проблема: так, ещё в 1928 году молодой врач Виктор Франкл, стремясь предотвратить самоубийства среди студентов, открыл в Вене консультационный центр для них, и вскоре количество самоубийств молодёжи стало заметно снижаться; а в 1930 году Франкл в венской клинике Ам Розенхугель разработал программу психологической помощи студентам вузов перед сложными выпускными экзаменами и потом гордился тем, что в этом году впервые за много лет не было ни одного случая суицида на этой почве.

Это проблема не сегодняшняя, но и сегодняшняя тоже. Каким вырастет человек, всё детство и вся юность которого прожиты в страхе? И ведь это не какой-то абстрактный среднестатистический человек – это ваш сын, ваша дочь, ваши внуки, уважаемый читатель. Во имя чего мы обрекаем их на это?

Поставленный вопрос – вовсе не риторическая фигура. Мы должны ответить на него, если хотим докопаться до всех главных причин, породивших кризис образования.

Тот факт, что главным в обучении теперь становится память, открывает нам одну очень важную вещь. Раньше настоящее знание, имевшее благодаря личному характеру непосредственное отношение к жизни студента, учившее, как жить, ежедневно воплощалось в поступках человека. Но поступок – это уже органичная часть жизни. Таким образом, знание оказывалось не просто знанием о жизни – оно было самой жизнью человека. Знание существовало в состоянии бытия.

Утратив связь с личной жизнью и моральностью человека, превратившись в сведение об объективном мире, деградировавшее знание – сведение уже не руководит моей жизнью, уже не воплощается в поступках. Сведения хранятся в нашей памяти на всякий случай, который для подавляющего большинства из них так никогда и не наступает. Это то, о чём писал Александр Генис: «В XVIII веке школа учила про газ флогистон, в XX – квадратному уравнению. Ни того, ни другого мне так и не пришлось встретить на двух континентах, где я жил, и в пятидесяти странах, где я бывал» (книга «Уроки чтения: камасутра книжника»). Подавляюще большая часть сведений, которыми я обладаю, не имеют к моей жизни никакого отношения. Они просто хранятся в моей памяти. Память – это хранилище, склад для хранения того, чем я обладаю. Я копил это добро в школе, заучивая параграф за параграфом, я копил это добро в университете. И теперь «всё моё ношу с собой». Я живу этим? Нет, конечно. Как говорил век назад о своих обширных знаниях Михаил Гершензон, «огромное большинство их мне вовсе не нужно. В любви и страдании мне их не надо, не ими я в роковых ошибках и нечаянных достижениях медленно постигаю моё назначение, и в смертный час я, конечно, не вспомню о них. Но, как мусор, они засоряют мой ум, они тут во всякий миг моей жизни и пыльной завесой стоят между мною и моей радостью, моей болью, каждым моим помыслом». И так происходит с каждым из нас. Я этим почти не пользуюсь. Я этим только обладаю, я это только имею. А имущество нужно где-то хранить. Я храню это малонужное имущество на складе своей памяти. Теперь нам нетрудно увидеть, что знание, выродившееся в сведение, – это знание, перешедшее из статуса «быть» в статус «иметь». Вот только зачем хранить то, что не нужно? Зачем хранить мусор?

Эта метаморфоза, этот переход знания из состояния «быть» в состояние «иметь» радикально изменит и учебный процесс, и самого ученика. Память всегда была важна в процессе обучения, но раньше, когда знание служило жизни и учило жизни, не менее важными были способности к пониманию знания, к его усвоению, к его применению в практике собственной жизни. Когда знание вырождается в сведение, главной для школы и университета становится способность к запоминанию. Теперь самое главное – запомнить множество разрозненных сведений, даже если ты не вполне понял их суть и совсем не понял, зачем они тебе нужны. Главное – удержать их в памяти и донести до экзамена. Как в соревновании бегунов, каждый из которых держит в руках наполненный водой стакан, главное – добежать до финиша, расплескав как можно меньше воды. Экзаменационная оценка официально удостоверит, что ты обладаешь определённым объёмом сведений по данному предмету. Вот почему на смену коллоквиумам (то есть собеседованиям с преподавателем) и публичным диспутам времён Средневековья и Возрождения, требовавшим практического владения, прежде всего, диалектикой и риторикой, позволявшим определить глубину твоего понимания предмета, в эпоху Просвещения приходят бесконечные экзамены, позволяющие определить лишь количество запомненных тобою сведений. Но если раньше экзамен был хотя бы суррогатом общения преподавателя и учащегося, то сегодня засилье у нас тестовых технологий сделало невозможным даже это убогое общение.

Установка на понимание сменяется установкой на запоминание, и это приводит к весьма печальным последствиям. Будущий создатель квантовой электродинамики, лауреат Нобелевской премии, выдающийся американский физик Ричард Фейнман в конце 30-х годов учится в Массачусетском технологическом институте и постоянно удивляется тому, что подавляющее большинство студентов после долгого изучения дисциплины не понимает в ней самых простых вещей. Однажды в аудитории он обратил внимание своих товарищей на простую и очевидную, на его взгляд, закономерность, касающуюся кривых: «„Открытие” это их очень взволновало – хотя они уже достаточно долго учили матанализ. Они не сумели сложить два и два и не опознали уже пройденного. Не понимаю, что такое с людьми: они учатся не через понимание, а каким-то другим способом – механическим запоминанием, что ли. Из-за этого их знания очень шатки!» – пишет выдающийся физик в своей автобиографической книге («Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман», 1985).

Смена установки на понимание установкой на запоминание окончательно обессмыслит учебный процесс. Ты донёс, почти не расплескав, свой стакан с водой до финиша – ты удержал в памяти груду сведений и предъявил их на экзамене. Экзаменационная оценка официально удостоверяет, что ты обладаешь определённым объёмом сведений по данному предмету. Но ведь на самом деле это совсем не так. Что происходит после экзамена? Теперь оставшуюся воду из стакана нужно выплеснуть и набрать другой воды, ведь впереди – следующий забег, то есть экзамен по другому предмету. Именно это и делает наша память. Именно это убедительно подтверждает экзамен, проведённый по тому же самому предмету через год. Тут снова происходит подмена понятий. Оценка на экзамене удостоверяет объём запомненных мною сведений по данному предмету на момент экзамена. Но когда через три года после него я окончу университет, я буду помнить едва ли четверть от того объёма. И что тогда отражает стоящая в моём дипломе отличная оценка по данному предмету? Иллюзию? Фикцию? Что угодно, только не реальность.

Однако что тогда отражает весь диплом, состоящий из десятков оценок? То же самое. Тогда что такое наш диплом? Это справка о неких наших прошлых достижениях. Это нечто вроде чемпионских медалей, висящих на стене комнаты спортсмена-ветерана: они напоминают ему, что когда-то он мог. Однако сегодня он уже вряд ли выполнит даже только норму первого спортивного разряда. C’est la vie.

Но, если так, то какой тогда вообще смысл в наших дипломах, а значит – во всех наших оценках? Так ли уж они нужны? Спросив об этом, я тревожно озираюсь, боясь увидеть, как некоторые читатели уже тащат смолу и перья. И я могу их понять, ведь оценка – это соль земли, это священный Грааль, это основа основ нашей системы образования; это то, ради чего мы учимся; это то, чем живём мы всё наше детство и юность; это то, чем живут в эти годы наши родители; это то, что готовит нас к будущей конкурентной борьбе длиною в целую жизнь. Как же можно обойтись вообще без оценки? А как тогда измерить, насколько полно освоил учащийся предмет? Как тогда оценить его способности? Как тогда определить, кто лучше, а кто хуже? Как тогда судить об успешности работы учеников и эффективности работы учителя? На все эти вопросы я отвечу только одним: а так ли всё это нужно?

Я, как и все мои коллеги, давно знаю, что из круглых отличников крайне редко получаются толковые учёные. Мы все давно знаем, что оценка измеряет не способности, не талант, не Божий дар, а нечто совсем иное.

Я много лет при встречах спрашиваю у выпускников факультета, приходилось ли им когда-нибудь при устройстве на работу показывать работодателю не только диплом, но и выписку с оценками. Я ещё ни разу не услышал положительный ответ. Работодателей не интересуют наши оценки: они устанавливают нам испытательный срок, в течение которого наблюдают за нами. Их интересуют наши знания на сегодняшний день, а кроме того – наши личностные и нравственные качества, которые никакими школьными и вузовскими оценками не измеряются.

А насчёт того, что оценка позволяет судить об успешности ученика и эффективности учителя. Я напомню вам одну известную историю из реальной жизни. Однажды юный Томас Эдисон вернулся домой из школы и передал матери письмо от учителя. Ни с того ни с сего мама вдруг начала плакать, а затем зачитала письмо вслух: «Ваш сын – гений. Эта школа слишком мала, и здесь нет учителей, способных его чему-то научить. Пожалуйста, учите его сами». Много лет спустя после смерти матери (к тому времени Эдисон уже стал одним из величайших изобретателей века) он пересматривал старые семейные архивы и нашёл это письмо. Томас открыл его и прочитал: «Ваш сын – умственно отсталый. Мы не можем больше учить его в школе вместе со всеми. Поэтому рекомендуем вам учить его самостоятельно дома». Эдисон прорыдал несколько часов подряд. Затем он записал в своём дневнике: «Томас Алва Эдисон был умственно отсталым ребёнком. Благодаря своей героической матери он стал одним из величайших гениев своего века».

Не берусь судить о том, насколько обоснованными были мнения учителей об умственной отсталости маленького Тома. Но, видимо, всё было не так уж однозначно и безнадёжно, если потом мальчик всё же стал великим изобретателем. Какова же тогда степень объективности наших оценок? А если бы Эдисону, когда он ещё был школьником, учителя внушили, что он умственно отсталый, смог бы он стать гением изобретательства? Вряд ли. В чём подвиг его матери? Она просто не поверила учителям и не позволила их оценкам исковеркать жизнь своему сыну. Томасу Алве Эдисону несказанно повезло. Миллионы и миллионы других детей не столь везучи: их родители верят оценкам учителей и не забывают регулярно напоминать своему ребёнку, что он тупица и лентяй и что он никогда ничего не добьётся. Ребёнок, несмотря на всю свою браваду, в глубине души верит оценкам взрослых людей и вскоре свыкается с навязанной ему ролью. На какой жизненный успех в будущем он может надеяться, на какое счастье? Росток этой надежды гибнет, не успевая окрепнуть, ежедневно щедро поливаемый гербицидом низких школьных оценок и унизительных комментариев к ним.

Не лучше и отличникам. Им дорого даются их высокие оценки. И чем труднее эти оценки даются, тем большей отдачи в будущем от них ждут. Отличник непременно должен добиться успеха в жизни, как добился его в школе, он непременно должен стать счастливчиком. Но каждый бывший отличник раньше или позже приходит к грустному для себя осознанию того, что твоё житейское счастье очень мало зависит от твоих оценок в школе и университете. Почему?

Потому что наша система образования и наша жизнь существуют в параллельных и мало чем связанных одна с другой реальностях. Они существуют так уже почти три столетия. Система образования и просвещения не занимается образованием и просвещением, предназначенная готовить к жизни – она не готовит к жизни. «Целью обучения является стремление добиться хороших средних успехов с полной гарантией. Это губительный для университета путь», – писал в 1946 году Карл Ясперс в «Идее университета». Вся деятельность системы образования – насильное напичкивание сознания учащегося разнородными сведениями, подавляюще большая часть которых для его будущей жизни совершенно не нужна. Университет пытается оправдать своё существование тем, что он готовит студентов если не к жизни, то к профессиональной деятельности. Но для этого нужна фундаментальная подготовка по целому спектру наук, а господствующая ныне узкая специализация делает такую подготовку невозможной. Вот и выходит, что система образования давно уже на самом деле не служит реальным потребностям жизни и реальным потребностям людей, служа лишь самой себе. Три столетия назад их пути разошлись, и сегодня они уже совсем чужды друг другу. Так же чужды, как знание в статусе «иметь» и знание в статусе «быть».

Как видим, утверждение нового научного мировоззрения в виде картезианско-ньютоновской парадигмы весьма радикально повлияло на деятельность системы образования. Но могло ли оно одно вызвать столь разрушительные следствия? Неужели одни лишь новые сугубо научные идеи могли так радикально изменить тогда жизнь человечества? Учёное сообщество в XVIII–XIX веках – это ничтожно малая часть тогдашнего населения европейских стран, подавляющее большинство которого понятия не имело о взглядах Декарта и открытиях Ньютона и вряд ли было способно их понять. Новая научная парадигма не могла так быстро и существенно изменить жизнь всех. Наш сегодняшний мир куда больше тогдашнего зависит от научного прогресса, но даже открытия квантовой физики в начале ХХ века, изменившие наши представления о мироздании не менее радикально, чем в своё время картезианско-ньютоновская парадигма, всё же не вызвали сколько-нибудь заметных переворотов в деятельности школы и университета. Для столь радикальных изменений, которые происходят в системе образования в XVIII веке, нужны были причины ещё более глубокие. Что же стояло за перерождением знания из состояния бытия в состояние обладания, за вырождением знания в сведение? Что стояло за утверждением новой научной парадигмы? Что стояло за кризисом образования?

Глава 40

Кризис культуры: следствия и причины

Что же стояло за перерождением знания из состояния бытия в состояние обладания, за вырождением знания в сведение? Что стояло за утверждением новой научной парадигмы? Что стояло за кризисом образования?

Это были мощные факторы, действовавшие не только в сфере знания, но во всей сфере культуры. Кризис образования потому и оказался столь тяжёлым и затяжным, что был отражением системного кризиса культуры.

В чём суть кризиса культуры? Ответ на этот вопрос следовало бы начать с определения понятия «культура», но… В 1967 году французский физик, философ и психолог Абраам Моль в работе «Социодинамика культуры» сообщил о существовании 250 таких определений. Думаю, сейчас, через полвека, их стало ещё больше. Столь большое количество весьма разнородных определений означает, по сути, отсутствие такого определения. Вот почему я считаю возможным не формулировать здесь своё – ещё одно – определение культуры, не сравнивать его с другими и не аргументировать его правильность. Помня о том, что эта книга – не диссертация по теории культуры, я позволю себе обойтись не определением, а кратким объяснением.

Всё, что окружает нас в мире, – это, во-первых, природа, создавшая нас самих, и, во-вторых, культура, которую создали мы, люди. Сущность и главная ценность нашего мира – это жизнь, которую нужно всячески беречь и сохранять. Вот почему главный инстинкт, заложенный в каждом из нас, – инстинкт самосохранения. Вот почему главная функция культуры – адаптивная: всё, что мы создаём – будь то продукты питания, одежда и обувь, орудия труда, произведения искусства или идеи, – должно помогать нам адаптироваться к миру, то есть помогать установить с ним гармоничные отношения с целью, прежде всего, сохранить свою жизнь, создать для неё наилучшие условия. Но наша натура двойственна: человек – это, во-первых, дух, душа, а во-вторых, – тело. Это очень разные начала по своей природе: душа идеальна, живёт вне времени и бессмертна, тогда как тело материально, живёт во времени и смертно. Это очень разные начала по своим потребностям. Вот почему и культура человеческая оказывается двойственной: это культура, связанная с потребностями духа, души, то есть собственно культура; и культура, связанная с потребностями тела, то есть цивилизация.

Вот мнения нескольких мудрых людей о том, что такое «культура». Карл Маркс: «Культура – это мера человечности в человеке». Выдающийся голландский историк и культуролог Йохан Хёйзинга: «Культура может называться высокой, если даже она не создала техники или скульптуры, но её так не назовут, если ей не хватает милосердия». Известный немецкий философ и социолог Георг Зиммель: «В каждом из нас кризис культуры, сознаём ли мы это или нет, является кризисом собственной души». Альберт Швейцер: «Идеал культурного человека есть не что иное, как идеал человека, который в любых условиях сохраняет подлинную человечность». Андре Моруа: «Культурный человек – это человек, ориентированный на высокие нравственные ценности, стремящийся питать душу возвышенным и прекрасным». Из этого видно, что в основе культуры – духовность, нравственные ценности, милосердие, человечность.

Как тело часто противопоставляют духу, так цивилизацию часто противопоставляют культуре. Сразу нескольким мудрым людям приписывают афоризм, согласно которому «нет ничего враждебнее культуре, чем цивилизация». По мнению известного философа Владимира Эрна, «цивилизация есть изнанка культуры». Николай Бердяев был убеждён в том, что «культура всегда идёт сверху вниз, путь её аристократический. Цивилизация идёт снизу вверх, она родилась в борьбе человека с природой, вне храмов и культа. Культура есть явление глубоко индивидуальное и неповторимое. Цивилизация же есть явление общее и повсюду повторяющееся. Культура имеет душу. Цивилизация же имеет лишь методы и орудие». Нередко говорится о том, что чем меньше культуры, тем больше цивилизации. Освальд Шпенглер утверждал, что, лишь «умирая, культура превращается в цивилизацию».

Дух живёт ценностями, главной из которых является жизнь. Вот почему культура тяготеет к бытию. Тело предпочитает удобства, которые создаются вещами: одеждой, обувью, жилищем, ватерклозетом, холодильником, автомобилем и т. д. Чтобы твоя жизнь была удобной, всем этим нужно обладать. Вот почему цивилизация тяготеет к обладанию.

В главе 19-й, посвящённой бытию и обладанию, я уже приводил высказывание Эриха Фромма о том, что в христианстве обладание прочно связано с Сатаной, а бытие – с Иисусом, однако «с евангельских времён мир следует принципам Сатаны». Почему же мы, разделяя высокие гуманные идеалы христианства, в своей ежедневной жизни следуем им так редко? Вряд ли потому, что в глубине души все мы – закоренелые сатанисты. Скорее, дело в том, что наши базовые, то есть самые главные с точки зрения нашего биологического существования, потребности – это потребности нашего тела. Бандит Мэкки-нож, герой знаменитой пьесы Бертольта Брехта «Трёхгрошовая опера» (1928), точно выразил суть дела фразой, ставшей афоризмом: «Сначала хлеб, а нравственность – потом». Кроме того, прелести обладания куда очевиднее, ощутимее для всех наших органов чувств и потому доступнее для понимания, чем радости духа. Вот почему они более убедительны и привлекательны для большинства из нас: без знания того, что такое категорический императив, прожить легче, чем без тёплого туалета или без холодильника. Вот почему человеку легче было предпочесть удобства ценностям, цивилизацию – культуре, обладание – бытию, а Сатану – Xристу. Думаю, именно поэтому великий Иммануил Кант на исходе XVIII века со столь явным осуждением отозвался о таком, казалось бы, понятном и невинном стремлении людей к комфорту: «Склонность к удобствам в человеке хуже любого другого зла в жизни».

Известный польский писатель-фантаст, философ и футуролог Станислав Лем (1921–2006) заметил: «Современная цивилизация: обмен ценностей на удобства». Замечание язвительное и совершенно точное: наше время чаще, чем предыдущие эпохи, предпочитает удобства ценностям, обладание – бытию, а цивилизацию – культуре. Но были времена, предпочитавшие иной выбор. Средневековье – это эпоха, жизнь которой как никогда раньше и как никогда потом была пропитана религиозностью, идеей Бога. Бог – это само бытие, вечная жизнь: «Я – воскресение и жизнь. Тот, кто верит в меня, даже если умрёт, будет жить» (Иоанна, 11:25). Утверждая вечность жизни в небесном мире, вечность жизни души, Бог говорил о скоротечности жизни в земном мире, о краткости жизни тела, для которого существует смерть. Религиозность – это постоянное «memento mori». Взгляд на жизнь через «магический кристалл» смерти помогал понять, что бытие важнее обладания, помогал увидеть бессмысленность накопительства. Наконец, Бог – это Святой Дух, это олицетворение духовности, на которой всегда основывается культура.

Безусловный авторитет Бога сообщал высокий авторитет глубоко религиозной культуре, которой благодаря этому удавалось сдерживать в людях разгул плотских желаний (погубивший не так давно великий Рим) и растущие из них амбиции человеческой цивилизации. Моральным заповедям, которые дал людям сам Бог, подчинялись все сферы тогдашней жизни, включая и сферу науки с её идеалом мудрости, и сферу экономики с её идеалом справедливой цены. В культуре Средневековья человеческое подчинено Божественному, тленное – вечному, телесное – духовному, обладание – бытию, и потому цивилизация в ней подчинена культуре. Всё, что мы знаем сегодня об устройстве мироздания и о психологии человека, позволяет нам заключить, что такая иерархия была разумной и правильной. Она отвечала логике жизни. И потому-то средневековая жизнь, хотя и не обретшая ещё многих столь ценных для нас сегодня удобств, была, как выразился известный медиевист Пётр Бицилли, «в общем покойной, уютной и весёлой».

Но Средневековье кончилось. Когда? Обычно считают, что оно заканчивается XV веком. Но встречаются и иные мнения. Так, в 2003 году выходит в свет труд Жака Ле Гоффа и Николя Трюона «История тела в Средние века», в самом начале которого мы находим примечание: «В книге чаще всего будет идти речь о Средневековье в традиционном понимании, то есть о периоде с V по XV век, но Жак Ле Гофф говорит и о другой возможной датировке Средних веков, когда они продлеваются до конца XVIII века, то есть до Французской революции и промышленного переворота». Кто-нибудь из сторонников традиционной периодизации может сказать, что это мнение одного только Жака Ле Гоффа. Но, даже если так, то всё же это мнение самого Жака Ле Гоффа – одного из наиболее авторитетных во всём мире историков-медиевистов, мнение, высказанное им в более чем зрелом возрасте, а значит – мнение выношенное, хорошо обдуманное.

Эта идея Ле Гоффа была вовсе не случайной причудой. Человек, знавший жизнь Средневековья до мельчайших подробностей, умел видеть за ними самые главные, самые мощные общекультурные процессы и закономерности. Понимая их, он не мог не видеть того, что главные процессы, постепенно разрушавшие собор средневековой европейской культуры, продолжают развиваться ещё и в XVI, и в XVII, и даже в XVIII веке. Если идти от подробностей, то следует говорить о том, что на эти три века пришлись эпохи Ренессанса, маньеризма, барокко, классицизма, сентиментализма, Просвещения, предромантизма и начала романтизма. Но если взглянуть на эту историю «с высоты птичьего полёта», если идти от главных процессов и закономерностей, то трудно не согласиться с тем, что Средневековье в Европе заканчивается лишь к концу XVIII века.

Средневековье – это феодализм, а эпоха феодализма в Европе в целом завершается именно к концу XVIII века, о чём возвещает Великая французская революция 1789–1799 годов.

Именно к концу XVIII века в европейском научном сознании окончательно утвердилась новая – картезианско-ньютоновская – парадигма, во всём противоречившая научному мировоззрению Средневековья.

К концу XVIII века в целом завершается начавшийся не позднее XIII века самый мощный, всеохватывающий и важный общекультурный процесс – секуляризация. В ходе этого процесса культура становилась всё менее религиозной и всё более светской. Напомню: 11 марта 1832 года Гёте сказал своему секретарю Эккерману: «Если послушать людей, то, право же, начинает казаться, будто Бог давным-давно ушёл на покой, человек целиком предоставлен самому себе и должен управляться без помощи Бога, без его незримого, но вечного присутствия». Через полвека Фридрих Ницше возвестил, что Бог не просто ушёл на покой: «Бог умер: теперь хотим мы, чтобы жил сверхчеловек» («Так говорил Заратустра», 1883). Бог ушёл из культуры, уступив своё господствующее место человеку, и в результате этого перестраивается вся иерархия начал в космосе европейской культуры. Человеческое в ней всё решительнее занимает место Божественного, телесное – духовного, обладание – бытия, цивилизация – культуры. О каждом из этих аспектов секуляризации существует множество книг. О том, как все эти процессы проявлялись в русской культуре XVIII века, я писал в своей книге «Литературный процесс в историко-культурном контексте» (1997).

К концу XVIII века, как утверждают культурологи, европейский человек начинает осознавать себя индивидуальностью. Позволю себе повторить сказанное известным исследователем этой проблемы Леонидом Баткиным в книге «Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности» (1989): «Нельзя переоценить всей всемирно-исторической радикальности переворота, приведшего, в частности, на пробеге XV–XVIII вв. к идее автономной человеческой индивидуальности. Это вовсе не „ещё одно” понимание места человека в мире (вслед за христианским, вслед за античным и т. п.). Принцип традиционализма (как бы конкретно он ни оформлялся) сменился, когда европейские небеса опустели, принципом личности… Принятие принципа, согласно которому отдельно стоящий человек значит бесконечно много просто в качестве такового, а не потому, что он есть частица чего-то огромного, не в силу почётного представительства, причастности и пр., переворачивало мир, просуществовавший тысячелетия. И всё, включая и нравственность, предстояло обретать заново. Это тектонический сдвиг мировой истории и культуры…»

Человек начала ХIХ века ощущал это уже вполне явственно. Манифестом нового самоощущения стала книга немецкого философа Макса Штирнера «Единственный и его собственность» (1844), в которой он писал: «…я считаю себя единственным. Я имею, конечно, известное сходство с другими, но это имеет значение только для сравнения или рассуждения; в действительности же я – несравним, я – единственный. Моё тело – не их тело, мой дух – не их дух. Если же вы захотите подвести моё тело, мой дух под общее понятие «плоти, духа», то это будут ваши мысли, которые с моим телом, моим духом ничего общего не имеют и, во всяком случае, не сделают из него моего «призвания».

Ощутив себя индивидуальностью, человек отказался от следования традиции и теперь должен был сам решать, как ему жить и что считать ценностями. Но без Бога решить эти вопросы было трудно.

Отказ от Бога означал отказ от вечной жизни. «Твоя душа умрёт ещё скорее, чем твоё тело», – говорил Ницше устами Заратустры. Уход от Бога привёл человека к встрече со смертью уже не как переходом в иной мир, а со смертью только как отвратительным разложением и ужасом полного конца. Когда смерть предстала перед человеком в таком страшном облике, думать о ней каждый день уже совсем не хотелось. Но ведь именно идея «memento mori», как мы помним, придавала жизни остроту, глубину и осмысленность, помогая ей стать счастливой. Отказавшись помнить о смерти, человек лишил свою жизнь всего этого. Отныне мысль о смерти станет не благословением, а проклятием человеческого бытия.

Отказ от Бога как квинтэссенции бытия и от идеи вечной жизни приводил к ещё более решительному и безоглядному предпочтению бытия обладанию. Это всё отчётливее проявлялось даже в сфере культуры, например, в области знания. Философ Валерий Губин заметил: «М.Хайдеггер писал о нашей эпохе как об эпохе забвения бытия. Начиная с Галилея и Декарта господствующим способом познания мира становится представление, а последнее имеет дело только с сущим, но не с бытием. Представление – это уже не выслушивание присутствующего, это не раскрытие себя вещам, а схватывание и постижение. Представление есть наступательное овладение, опредмечивание. Такое отношение существует всегда и везде там, где практическая утилитарная установка преобладает над бытийной, там, где человек не мог удержаться на уровне существования, будучи поглощён и захвачен сущностными отношениями вещей» («Жизнь как метафора бытия»).

Отказ от Бога означал отказ от духа. Стремление к духовным ценностям сменяется примитивной жаждой обогащения. Замена ценностей удобствами утверждает культ вещей. В главе 19-й, посвящённой бытию и обладанию, я говорил о том, что страсть к обладанию вещами стала особенно заметной именно в ХVIII веке. Пьер Шоню в книге «Цивилизация Просвещения» писал в связи с этим: «Приумножение внутренней обстановки в ХVIII веке – общая ситуация для всех слоёв общества. Последовательное изучение описей имущества умерших позволяет отметить, что во Франции даже в самой бедной среде в течение столетия наблюдается увеличение движимости почти вчетверо. Это четырёхкратное увеличение мы наблюдаем на уровне престижного жилища, городского особняка, сельской усадьбы. С середины великого царствования и до середины эпохи Людовика ХV число предметов мебели в комнате вырастает примерно вдвое; ещё одно подобное удвоение происходит с 1750-х по 1790-е».

Ремесленное и мануфактурное производство уже не могло удовлетворить всё усиливавшуюся страсть к вещам. XIX век становится веком промышленного производства вещей, торжество которого вскоре засвидетельствуют всемирные промышленные выставки в Лондоне (1851) и Париже (1867). Материальное богатство и комфорт становятся смыслом жизни большинства. Люди и раньше к этому стремились, но в Средневековье, как уже говорилось, вся сфера экономического была пронизана религиозной моральностью: цена должна была быть справедливой, богатство было важно как возможность помогать неимущим. Теперь мораль не властна над экономикой. Перестав подчиняться этике, экономика становится самоценной. Теперь ей можно приносить любые жертвы, в том числе и человеческие. Отсюда – культ прибыли, отсюда – беспощадная эксплуатация людей, женского и детского труда, отсюда – страшные социальные контрасты и ежедневные бесчисленные человеческие трагедии, так ярко отразившиеся в искусстве реализма XIX века. Страсть к обладанию парадоксально приводила к тому, что человек переставал принадлежать самому себе. Торжество вещей, которые должны облегчать человеку жизнь, служить ей, парадоксально приводило к овеществлению человека, делая его самого вещью, не способной к бытию. Экономика так же, как наука и образование, перестала служить жизни, больше того – она стала госпожой жизни. В XIX веке жизнь рабски подчинена капиталу, что убедительно показал Карл Маркс.

Отказ от Бога, от религии, от традиции повлёк за собой отказ и от проповедуемой религией морали, тем более естественный, что олицетворявшая религию церковь сама нередко вела себя откровенно аморально. Высокие идеалы сострадания и любви к ближнему нуждались теперь в обосновании чем-то иным, чем Бог и религия, но найти эти основания в себе самом человеку удавалось с большим трудом.

Инстинкт самосохранения, не сопровождаемый духовностью, подталкивал его к безудержному эгоизму, господство плотского начала делало безудержным его стремление к удовольствиям и комфорту. И речь идёт вовсе не о каких-то инфернальных злодеях. Вполне обыкновенный человек – герой повести Достоевского «Записки из подполья» (1864) смог весьма красноречиво выразить эту позицию: «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить».

Всё это вместе закономерно приводит к отрыву цивилизации от культуры и к доминированию цивилизации над культурой. Это имело последствия, которые в начале XX века Xосе Ортега-и-Гассет назовет катастрофическими. Культура – это дух; человек, не развитый духовно, ничем не отличается от дикаря, даже если живёт в XIX или XX веке. Он даже многим хуже дикаря, как считали тогда многие. Выдающийся композитор, дирижёр, пианист, основоположник немецкой романтической оперы Карл Мария фон Вебер сказал в начале XIX столетия: «Цивилизованная дикость – самая худшая из всех дикостей». Через полвека герой «Записок из подполья» Достоевского заметит: «Замечали ли вы, что самые утончённые кровопроливцы почти сплошь были самые цивилизованные господа… По крайней мере, от цивилизации человек стал если не более кровожаден, то уже, наверно, хуже, гаже кровожаден, чем прежде». Повторюсь: в 1930 году Xосе Ортега-и-Гассет в своей работе «Миссия Университета» с болью писал: «Очевидно, что произошло ужасное. Европа пожинает ныне его губительные плоды. Катастрофичность нынешней европейской ситуации заключается в том, что обыкновенный англичанин, обыкновенный француз, обыкновенный немец – люди необразованные, они не владеют жизненной системой соответствующих времени представлений о мире и человеке. Такой обыкновенный персонаж – это новый варвар, отсталый с точки зрения своей эпохи, архаичный и примитивный». Разразившиеся вскоре в Испании, Германии, а затем и во всей Европе трагические события подтвердят правоту испанского философа.

Не могут руки управлять мозгом и сердцем, не может цивилизация управлять культурой, ибо только культура может объяснить цивилизации, зачем она нужна и к чему ей стремиться. И если сегодня наша цивилизация движется к катастрофе, то это закономерное следствие её пирровой победы над культурой.

Нам важно понять: это не был слепой рок, это не было фатальное стечение обстоятельств – это был каждодневный выбор каждого из тех, кто жил тогда. Фридрих Август фон Xайек сказал: «Мы готовы принять любое объяснение кризиса, переживаемого нашей цивилизацией, но не можем допустить мысли, что этот кризис является следствием принципиальной ошибки, допущенной нами самими». Это не образование и не культура сбились тогда с пути – это сбился с пути каждый из нас, предпочтя цивилизацию культуре, обладание – бытию, бессмыслицу обладания – мудрой логике жизни.

Отказавшись от Бога, от духовности, от бытия, от культуры, человек стал не сверхчеловеком, как думал Ницше, а цивилизованным дикарём, архаичным и примитивным варваром, как считали многие другие мудрые люди.

Вот что стояло за кризисом образования – системный кризис культуры, выразившийся, прежде всего, в её подчинении цивилизации. Есть ли сегодня у них всех – у культуры и цивилизации, а вместе с ними и у образования, – шансы выйти из этого крутого пике?

Глава 41

Кризис культуры: начало преодоления

Теперь, когда мы понимаем, что кризис школы и университета был проявлением кризиса культуры в сфере образования, мы понимаем и то, что выйти из кризиса образование может только вместе со всей культурой. Есть ли сегодня у культуры предпосылки для этого? В предыдущей главе мы рассматривали кризис культуры прежде всего как кризис знания, вызванный утверждением картезианско-ньютоновской парадигмы. Сейчас, думаю, логично будет пойти тем же путём: проследить судьбу этой парадигмы в науке XX века и сквозь призму её судьбы попытаться увидеть некоторые главные тенденции развития современной культуры. Увидеть и понять, насколько они обнадёживающи, дают ли они нам надежду на выход всей культуры, а вместе с ней и системы образования, из затянувшегося кризиса.

Мы сказали о том, что картезианско-ньютоновская парадигма утвердилась в европейском научном сознании к концу XVIII века. Однако важно помнить, что возникла она не на пустом месте и не была чем-то совершенно новым. Известный физик и историк науки Фритьоф Капра в своей книге о Леонардо да Винчи писал: «В западной философии и науке с самого начала их развития существовала напряжённость между механицизмом и холизмом, между изучением материи (субстанции, структуры, количества) и изучением формы (закономерности, порядка, качества). Приверженцами изучения материи были Демокрит, Галилей, Декарт и Ньютон; приверженцами изучения формы – Пифагор, Аристотель, Кант и Гёте. Разрабатывая науку о формах жизни, типах их организации, процессах их развития и трансформации, Леонардо следовал традиции Пифагора и Аристотеля, которую он соединил со своим строго эмпирическим методом. Он ясно сознавал глубинную взаимосвязь всех явлений и взаимное порождение всех частей органического целого – то, что Иммануил Кант в XVIII веке определил как „самоорганизацию”. В Атлантическом Кодексе Леонардо, перефразируя тезис ионийского философа Анаксагора, ярко обобщил своё понимание основных жизненных процессов: «Любая вещь происходит из любой вещи, и любая вещь становится любой вещью, и любая вещь возвращается в любую вещь, ибо то, что есть в стихиях, сделано из этих стихий».

Научная революция привела к тому, что аристотелевское мировоззрение сменилось пониманием мира как механизма. С тех пор в западной науке господствовал механистический подход – изучение материи, количеств и составных частей» (книга «Наука Леонардо. Постигая разум великого гения Ренессанса», 2007). Отсюда следует, что Декарт и Ньютон не выдумали некие совершенно новые – истинные – научные принципы, полностью вытеснившие впоследствии все прежние, устаревшие, – они предложили весомые аргументы в пользу одной из двух давно существующих методологий и заметно развили её. Их менее гениальные последователи упростили, догматизировали и очистили новую парадигму от всего, что противоречило этой догматике. Однако холистическая методология продолжает существовать, пусть только на периферии науки. Как это обычно бывает в жизни, через некоторое время ситуация начинает меняться. Таким образом, маятник научного развития качнулся в сторону механицизма, но к рубежу XVIII–XIX веков он достигает крайней точки своей амплитуды и начинает движение в обратную сторону. Уже с начала XIX века в европейской науке начинается разочарование в недавно утвердившейся парадигме, а научная революция начала XX века запускает процесс всё более решительного отказа от неё. В чём конкретно это проявлялось?

Картезианско-ньютоновская парадигма утверждала идею безграничности возможностей рационального познания мира. Уже Иммануил Кант в конце ХVIII века подвергает эту идею сокрушительной критике. Если для адептов Декарта и Ньютона противоречие было тяжким грехом против всё объясняющей логики, то для Гегеля в начале ХIХ века «противоречие есть критерий истины, отсутствие противоречия есть критерий заблуждения». Артур Шопенгауэр, по мнению российского историка науки Аркадия Перлова, «…стоит в начале философии неклассической, такой, которая разочаровалась в способности познать мир исключительно рациональным образом. Шопенгауэр согласен с Кантом в самом главном – в скептическом отношении к человеческой способности познания» (книга «История науки: введение в методологию гуманитарного знания», 2007).

Теперь всё яснее становится, что в мире слишком много вещей, понять которые нам не дано. «Посмотришь зимней ночью на небо и увидишь звёзды, звёзды, звезда за звездой, и конца им нет. И когда подумаешь, что каждая из этих звёзд во много-много раз больше той Земли, на которой мы живём, и что за теми звёздами, какие мы видим, ещё сотни, тысячи, миллионы таких же и ещё больших звёзд, и что ни звёздам, ни небу конца нет, то поймёшь, что есть то, чего мы понять не можем», – писал Лев Толстой. Не стоит думать, что это чисто писательский, ненаучный взгляд. Альберт Эйнштейн пытается объяснить суть дела с помощью простой аналогии: «Представьте себе совершенно сплющенного клопа, живущего на поверхности шара. Этот клоп может быть наделён аналитическим умом, может изучать физику и даже писать книги. Его мир будет двухмерным. Мысленно или математически он даже сможет понять, что такое третье измерение, но представить себе это измерение наглядно он не сможет. Человек находится точно в таком же положении, как и этот несчастный клоп, с той лишь разницей, что человек трёхмерен. Математически может вообразить себе четвёртое измерение, но увидеть его, представить себе наглядно, физически человек не может. Для него четвёртое измерение существует лишь математически. Разум его не может постичь четырёхмерия», – пишет Эйнштейн в 1931 году в своих заметках о науке.

Разочарование в нашей способности рационально познавать мир ярко иллюстрирует то, что можно было бы назвать «казусом Витгенштейна». Как пишет в уже цитированной мной книге Аркадий Перлов, «Витгенштейн, претендующий на звание самого крупного философа ХХ века, является почти уникальной фигурой в истории мысли: в годы Первой мировой войны он создал очень мощную научную теорию, как раз рекомендующую строго логический анализ того, „о чём можно говорить”. Всего несколько десятилетий спустя (в опубликованной посмертно, в 1953 году, работе „Философские исследования”) он доказал, что логично говорить нельзя вообще ни о чём и существуют только языковые игры. В этом к нему близок и Б. Рассел». Так от всесилия разума в картезианско-ньютоновской парадигме наука в ХХ веке приходит к пониманию если не бессилия, то крайней ограниченности его возможностей.

Если картезианско-ньютоновская парадигма исходила из презумпции объективности научного знания, из уверенности в том, что видит вещи «такими, какими они есть на самом деле», то ХХ век пришёл к убеждению в том, что «всё в мире опосредовано нашим существованием, и природа есть лишь мизансцена нашей жизни или наш собеседник в диалоге. Поэтому всякий объективизм, пытающийся раскрыть мир таким, какой он „есть на самом деле”, независимо от нашего существования, от нашего сознания, независимо от игры, в которую всегда играет наше сознание с миром, является наивным способом познания мира» (Валерий Губин, «Жизнь как метафора бытия»). Осознав это, наука начинает сомневаться в истинности открытого ранее знания. В этом отношении показательным мне кажется доклад Макса Планка на общем заседании 82-го съезда Общества германских естествоиспытателей и врачей 23 сентября 1910 года в Кёнигсберге, имевший красноречивый заголовок: «Отношение новейшей физики к механическому мировоззрению». Это отношение было негативным, а потому, как заметил Планк, буквально все открытые прежде законы физики теперь стали подвергаться сомнению. У физиков для этого были особенно серьёзные основания, ведь тогдашние открытия на субатомном уровне и распространение идей относительности решительно противоречили картезианско-ньютоновской парадигме.

Если последняя исходила из представления о мире как о механизме, состоящем из отдельных агрегатов, то XIX век поставил истинность этого представления под сомнение, а XX век доказал его несостоятельность. В 13-й главе мы уже говорили о том, что на смену механицизму приходит холистическое мировоззрение, всё решительнее становящееся методологической базой современной науки. Не зря британский учёный Малколм Xоллик назвал свою книгу об этом «Наука о единстве. Мировоззрение для XXI века» (2006).

Возвращение к идее единства мира закономерно приводило к возвращению к идее единства знания. Уже Огюст Конт, родоначальник позитивизма и основоположник социологии, в своём шеститомном «Курсе позитивной философии» (печатался в 1830–1842 годах) последовательно проводит идею тесной связи всех наук. Полусумасшедшему французскому философу можно было бы и не поверить, но со временем так думало всё больше учёных. В начале XX века об этом твёрдо говорят даже не склонные к метафизическим спекуляциям физики. В 1909 году в прочитанном в Лейденском университете докладе «Единство физической картины мира» Макс Планк скажет: «Наука представляет собой внутренне единое целое. Её разделение на отдельные области обусловлено не столько природой вещей, сколько ограниченностью способности человеческого познания. В действительности существует непрерывная цепь от физики и химии через биологию и антропологию к социальным наукам, цепь, которая ни в одном месте не может быть разорвана, разве лишь по произволу». Это понимание не смогло остановить порождённый доминированием цивилизации процесс всё более узкой специализации, но оно выявило его губительность для всей культуры и ориентировало знание на междисциплинарные исследования, на обнаружение процессов и закономерностей, проявляющихся в самых разных областях науки, то есть того, что когда-то называлось универсалиями. Так, например, исследования природы воды позволили прийти к выводам, значимым одновременно для физики и филологии, химии и психологии, биологии и педагогики, медицины и теологии.

В главе 29-й, в которой речь идёт о том, что значит «быть богатством», было показано, что в XX веке даже сфера производства, экономики, сфера большого бизнеса всё больше этизируется, всё чаще регулируется моральными факторами. Стоит ли удивляться тому, что этот процесс явственно затронул и сферу науки? Он сказался в заметном повышении внимания общества к этическим аспектам научной деятельности. Он сказался в тенденции ко всё более тщательно разработанному законодательному сопровождению научной деятельности. Он сказался в тенденции к созданию всё более многочисленных и разнообразных межгосударственных и общественных институций, «присматривающих» за развитием науки и препятствующих её использованию во вред человечеству: здесь и ЮНЕСКО (с 1945 года), и Пагуошское движение учёных (с 1955 года), и Всемирный фонд дикой природы (с 1961 года), и стокгольмский Международный институт исследования проблем мира (с 1966 года), и Римский клуб (с 1968 года), и движение «Врачи без границ» (с 1971 года), и целый ряд других. Эти тенденции говорят о том, что человечество всё яснее осознаёт жизненную необходимость не просто в знании, а в знании, несущем добро.

Как известно, картезианско-ньютоновская парадигма исходила, если не из полного отрицания духовного начала (вульгарный материализм), то, по крайней мере, из безусловного доминирования материального над духовным. Однако, как было сказано в главе 35-й, уже в начале XIX века медицина приходит к пониманию того, что наше духовное здоровье не менее важно, чем материально-телесное. XX же век сможет весьма наглядно и убедительно продемонстрировать нам, сколь неразрывно связаны телесное и духовное, психика и физиология, нравственные качества и особенности биохимии в едином целом нашего организма. В дополнение к понятиям геосферы и биосферы Земли XX век разрабатывает понятие ноосферы, демонстрируя нам, сколь неразрывно связаны материально-телесное и духовное начала в едином целом организма Природы и Космоса.

Благодаря впечатляющим успехам в разработке медицинской техники наука 2-й половины XX века смогла собрать и осмыслить огромный материал клинических исследований, что позволило прийти к новому пониманию природы смерти, а благодаря этому – к новому пониманию природы жизни. После всего сказанного об этом в главах 14–17-й отмечу лишь, что это новое понимание радикально отличалось от того, которое было порождено картезианско-ньютоновским мировоззрением.

Названные процессы свидетельствуют о том, что к концу XX века наука всё глубже разочаровывается в картезианско-ньютоновской парадигме и всё решительнее отказывается от неё.

Как мы помним, в XVIII веке за утверждением этой парадигмы стояли некие общекультурные закономерности и процессы, как, например, усиление господства обладания над бытием, осознание европейским человеком себя индивидуальностью, наконец, секуляризация как самый важный из них. Можно ли говорить о том, что отказ от прежнего научного мировоззрения был связан с заметным ослаблением этих тенденций в культуре? Вполне.

Конечно, Запад 2-й половины XX века – это общество потребления, ориентированное на обладание. Но, с другой стороны, это уже достаточно богатое и достаточно разумное общество, которое в интересах своей стабильности помогает тем, кому сейчас в силу каких-то причин трудно удовлетворить свои базовые потребности. А мы уже знаем, что тогда, когда удовлетворены наши базовые экзистенциальные потребности, мы начинаем выходить из-под власти обладания. В главе 4-й, посвящённой богатству как источнику счастья, приводились заключения социологов о том, что в конце XX века для очень многих далеко не самых богатых людей в странах Запада смысл жизни и счастье значительно важнее денег. В главе 29-й на примере Уоррена Баффета и некоторых других миллиардеров мы могли видеть, что такое отношение к обладанию становится всё более популярным и среди самых богатых. Не будем идеализировать ситуацию и представлять дело так, что бытие уже победило обладание. Однако важно, что тенденция к этому есть, она развивается и набирает силу, она становится всё более привлекательной для всё большего числа людей. Если сегодня даже и в развитых странах обладание всё ещё побеждает бытие, то уже, как говорят в боксе, не ввиду явного преимущества, а только по очкам. И сегодня этот счёт зависит от того, что именно победит в каждом из нас.

Конечно, и в XX веке в сознании людей продолжает утверждаться идея индивидуальности. Но за последние полтора столетия она уже во многом утратила свою привлекательность, для чего было немало причин. Во-первых, осознать свою неповторимость и порадоваться своему внутреннему богатству могли только те немногие, кто занимался духовным трудом и смог познать себя, познать эту неповторимость и смог создать это богатство. Как не раз отмечалось европейскими мыслителями, рядовые обыватели, легко поддающиеся внушению политической пропаганды и торговой рекламы, не наученные критическому мышлению, воспринимающие чужие идеи как свои, просто не способны быть индивидуальностями.

Во-вторых, люди, озабоченные не столько духовным трудом, сколько своими меркантильными интересами, смогли увидеть в идее индивидуальности не уникальность и богатство своей души, а один только безудержный индивидуализм и примитивный эгоизм. Жизнь в окружении таких людей доставляла слишком мало радости и добавляла слишком мало популярности идее индивидуальности.

Наконец, в-третьих, идея индивидуальности, особенно сведённая к индивидуализму, означала разрыв связей человека с Богом, природой и людьми, а это, как уже говорилось, рождало страх одиночества и резко усиливало страх бессмысленности жизни и страх смерти.

Европейская классика литературы, театра и кино ХIХ – ХХ веков, во множестве произведений запечатлевшая эту жизнь, нередко оказывалась обвинительным приговором ей. Разрушительность влияния на всю нашу цивилизацию идеи индивидуальности, примитивно огрублённой в обывательском сознании, убедительно показали в ХХ веке работы социологов, культурологов, философов, историков, психологов. Их книги приводили к мысли: идея индивидуальности сможет освободиться от всего этого негатива и помочь человеку стать счастливым лишь тогда, когда он восстановит свои гармоничные отношения с другими людьми, природой, а главное – с Богом. Можно ли надеяться на это?

Заметная тенденция ко всё большей этизации экономики, производства, политики, науки и других сфер нашей жизни свидетельствует о постепенном продвижении человечества вперёд по пути гармонизации отношений между людьми. Авторитет, который в послевоенном мире приобрело экологическое движение, свидетельствует о нашем продвижении вперёд по пути гармонизации отношений между человеком и природой. Но есть ли у нас основания говорить о гармонизации в ХХ веке отношений человека с Богом? Это не просто важный – это ключевой вопрос в наших поисках путей выхода культуры из кризиса: мы уже видели, что разрушение именно этих отношений, особенно решительное в ХVIII веке, было главной причиной того, что человечество «сбилось с пути». Однако возможна ли гармонизация отношений человека с Богом, сохранились ли вообще эти отношения после того, что уже к концу ХVIII века в европейской культуре завершается процесс секуляризации? Мог ли сохраниться у человека интерес к Богу после того, что ХIХ и ХХ столетия были веками невиданно бурного развития науки, решительно отрицавшей истины религии? Мог ли человек сохранить веру в доброго Бога после двух мировых войн и множества других страшных катастроф в одном лишь ХХ веке?

Глава 42

Бог, религия, церковь: человек между обладанием верой и знанием Бога

Вопрос отношений человека с Богом – это вопрос религии. Среди множества толкований слова «религия» мне ближе то, которое предложил на рубеже III–IV веков один из самых известных защитников христианства, талантливый писатель и оратор Лактанций, выводивший этот термин от латинского глагола religare (связывать, привязывать) и потому понимавший религию как связанность человека с Богом. Столетием позже так же понимал религию и один из Отцов христианской церкви, выдающийся философ, богослов и проповедник Аврелий Августин (Августин Блаженный). Как мы помним, пронизанная верой в Бога и доверием к Нему культура Средневековья отличалась гармоничностью своего устройства и соответствием логике жизни. В ходе длившейся несколько веков секуляризации были утрачены и гармоничность устройства культуры, и соответствие логике жизни, что и привело нас к порогу всемирной катастрофы. Для того, чтобы выйти из этого крутого пике, культура должна вновь обрести гармонию, вновь отвечать логике жизни, а сделать это без Бога она вряд ли сможет. Но мыслимо ли в наше время, после веков секуляризации, в эпоху невиданного научного прогресса, в эпоху всеобщего неверия и атеизма, заставить миллионы и миллионы людей поверить в Бога и вернуть их в церковь? Мыслимо ли вновь вернуться к гармоничным отношениям с Всевышним? Кажется, что вопросы эти риторические и ответы на них могут быть только отрицательными, а если так, то у культуры нет шансов на выход из кризиса. Но давайте не будем спешить с выводами.

Секуляризацию в самом общем виде можно определить как освобождение культуры от власти религии. Религия же – это, с одной стороны, Бог, пребывающий где-то на небесах, а с другой стороны – церковь как представительство Бога в земном мире. Именно церковь как социальный институт должна помогать человеку прийти к Богу и установить с ним гармоничные отношения. Насколько успешно выполняет церковь эту свою важнейшую функцию? Судить об этом можно по тому, насколько она авторитетна для людей и насколько она нужна им. Каждая из ведущих мировых церквей может с гордостью продемонстрировать вам статистику, согласно которой в некоторых странах подавляющее большинство населения считает себя её приверженцами. Однако социологи и психологи давно уже советуют нам не обольщаться этими показателями: слишком часто люди относят себя к той или иной церкви только для того, чтобы не выделяться из своего окружения. Один только пример: сопоставляя данные, я заметил, что, согласно опросам, в 2005 году около 97 % населения Италии считали себя прихожанами Римско-католической церкви, при этом только 74 % итальянцев вообще верили в Бога. Выходит, что почти четверть населения Италии является католиками, не веря в Бога.

Более резонно верить статистике, измеряющей реальное участие или неучастие людей в жизни церкви. В разных странах эти показатели очень различны: так, в 2004 году на Мальте регулярно посещали церковь 75 % населения, в Польше – 63 %, в США – 43 %, в Италии – 31 %, в Греции – 27 %, в Испании – 21 %, в Канаде – 20 %, во Франции и Великобритании – по 12 %, в Бельгии – 7 %, в Швеции – 5 %, в Дании – 3 %. В среднем доля таких людей составляет около четверти населения.

В то же время в большинстве стран гораздо более высок процент тех, кто вообще никогда не ходит в церковь (за исключением особых случаев): в 2008 году их было: в Чехии – больше 60 %, в Бельгии, Великобритании, Франции – от 50 до 60 %, в Израиле (иудаизм), Испании, Нидерландах – от 40 до 50 %, в России, Германии, Швеции – от 30 до 40 %.

Как видим, в среднем только треть, а то и четверть населения регулярно посещает церковь. Логично предположить, что только им церковь и может помочь наладить отношения с Богом. Но подавляющему большинству она не поможет, потому что живую связь с этим большинством церковь давно утратила. Она и рада бы восстановить эту связь, но люди не чувствуют потребности в этом.

Церковь нередко представляет дело так, что эти люди – просто заблудшие души, не нашедшие свой «путь к храму», что большинство из них – маргиналы, подверженные пьянству и наркомании, что столь высокий процент далёких от церкви людей – это показатель явного духовного и социального неблагополучия. Однако статистика убеждает в прямо обратном. Во-первых, в развитых странах маргиналы составляют ничтожную долю населения, а никак не его большинство. Во-вторых, по данным ООН, в 2018 году самыми счастливыми ощущали себя и имели для этого все основания жители Финляндии, Норвегии и Дании, однако статистика показывает, что именно в этих странах люди реже всего ходят в церковь. Процент постоянно посещающих храм Божий в последние годы не превышает в Финляндии 5 %, а в Норвегии и Дании – 3 %. Это самые низкие показатели в Европе. У меня нет оснований утверждать, что количество ревностных прихожан церкви обратно пропорционально количеству счастливых людей, но то, что эти величины не связаны также и отношением прямой пропорции, – несомненно. Подавляющее большинство людей сегодня легко обходится без церкви, и это не мешает им чувствовать себя счастливыми.

Эта, как теперь говорится, «плохая новость» для церкви, вынуждающая всерьёз сомневаться в радужности её перспектив. Но виновата в этом, прежде всего, сама церковь. И вина эта в том, что церковь чаще думает о себе, а не о людях, которым должна служить. Её догматика маловразумительна до полной непостижимости. Её обрядовость непонятна и неудобна для людей. Использование сегодня церковью языка Средневековья – это откровенное неуважение к ним. Её консерватизм – это нежелание жить в одном времени со своими прихожанами. Её сервильность по отношению к светской власти унизительна. Её страсть к стяжательству не раз приводила её самоё к тяжёлым кризисам (вспомним хотя бы Реформацию, 500-летие начала которой недавно отмечала Европа). Призывая к терпимости, она сама слишком часто нетерпима даже к единоверным своим: ничего существенного так и не удалось добиться экуменическому движению в его попытках примирить течения внутри одного только христианства. И касается это далеко не только христианства. Скандалы, вызванные аморальным поведением служителей церкви, и сегодня являются обычным явлением. Нужно ли удивляться, что у такой церкви не слишком высокий авторитет? Едва ли.

Впрочем, будем справедливы: церковь всегда была и другой тоже, ибо во все времена в ней находились также и люди глубоко духовные и моральные, люди, которые каждым своим поступком воплощали прокламируемые церковью высокие идеалы. Таких всегда было меньше, но они были, и именно на них держалась церковь. Эти люди жили в полном соответствии со своей верой, они были верой.

К множеству важных для нас вещей, которые могут существовать в статусе «быть» и в статусе «иметь», относится и вера в Бога. Церковь – один из общественных институтов, созданных самими людьми. И если весь социум со всеми своими институциями чаще отдаёт предпочтение обладанию, а не бытию, то почему должна быть исключением церковь? И в ней тоже есть меньшинство, живущее верой, и большинство, обладающее ею. Чем вера в статусе обладания отличается от веры в статусе бытия? На этот вопрос ответил Эрих Фромм в книге «Иметь или быть». Учитывая важность этого вопроса, позволю себе привести пространную цитату из неё: вера в статусе «иметь» предполагает «…обладание неким ответом, не нуждающимся ни в каких рациональных доказательствах… Это своеобразный пропуск, позволяющий примкнуть к большой группе людей. Он освобождает человека от тяжёлой необходимости самостоятельно мыслить и принимать решения. Имея этот ответ, человек становится одним из beati possidentes, счастливых обладателей истинной веры. Вера по принципу обладания придаёт уверенность; она претендует на утверждение абсолютного неопровержимого знания, которое представляется правдоподобным, поскольку кажется непоколебимой сила тех, кто распространяет и защищает эту веру… Бог, изначально служивший символом высшей ценности нашего внутреннего опыта, становится в вере при установке на обладание неким идолом… Как только бог превращается в идола, якобы присущие ему качества становятся столь же чуждыми моему личному опыту, как и политические доктрины. Этого идола можно превозносить как Милосердного бога – и в то же время совершать во имя его любые жестокости; точно так же отчуждённая вера в человеческую солидарность допускает самые бесчеловечные действия, не отягощённые ни малейшими сомнениями.

Вера по принципу обладания – это подпорка для тех, кто хочет обрести уверенность, кто хочет иметь готовые ответы на все поставленные жизнью вопросы, не осмеливаясь искать их самостоятельно.

Вера по принципу бытия представляет собой явление совершенно иного рода.

Можем ли мы жить без веры? Разве не должен младенец довериться груди своей матери?

Разве не должны все мы иметь веру в других людей, в тех, кого мы любим, наконец, в самих себя? Разве можем мы жить без веры в справедливость норм нашей жизни? В самом деле, без веры нами овладевают бессилие, безысходность и страх.

Вера по принципу бытия – это, прежде всего, не верование в определённые идеи (хотя это также может иметь место), а внутренняя ориентация, установка человека.

Правильнее было бы сказать, что человек верит, а не что у него есть вера», – поясняет Фромм.

Драма церкви в том, что, созданная людьми для людей, она не захотела или не смогла повести их вслед за своими пророками по пути бытия, а сама пошла за большинством людей по пути обладания. Но мы уже не раз могли убедиться в том, что всё, переходя из статуса бытия в статус обладания, извращается до полной своей противоположности: богатство оборачивается нищетой, власть – зависимостью от всех, любовь – ненавистью. В полной мере это касается и веры: преданность истине, терпимость, милосердие способны обернуться обскурантизмом, фанатичной нетерпимостью, безудержной жестокостью. Выбирая обладание, церковь выбирает и всё это. Вот почему, выбирая обладание, церковь расплачивается за свой выбор самым дорогим – отчуждением людей от неё. Нужно ли удивляться тому, что сегодня большинство легко обходится без церкви?

Но религия – это всё же не только и не столько церковь, сколько Бог. Как к нему относятся сегодня люди? Наверное, Он тоже, как и церковь, утратил подавляющее большинство своих приверженцев? Сколь ни странным вам это покажется, но здесь статистика говорит совсем об ином.

Конечно, развитие цивилизации, всё меньшая зависимость человека от природы, бурное развитие науки в XIX–XX веках, растущий индивидуализм мышления и усиливающееся равнодушие к церкви не могли не сказаться и на снижении интереса людей к Богу. Но это снижение далеко не столь значительно, как в отношении к церкви. Исследования, проводившиеся в 1995–2005 годах (к сожалению, более свежих данных мне найти не удалось), показали очень близкие результаты: в мире нерелигиозными являются около 15 % людей, в Евросоюзе – около 18 %, при этом число атеистов колебалось в разные годы от 2 до 4 %. Это говорит о том, что подавляющее большинство людей признаёт существование Бога или какой-то подобной Ему высшей силы. Оказывается, мы вовсе не так далеки от Бога, как далеки от церкви. Для нас намного меньше, чем для людей Средневековья, важна церковь, но не намного меньше, чем для них, важен Бог. Вот только сегодня свои отношения с Ним большинство из нас выстраивает само, не обращаясь за помощью к церкви. Это не очень просто. Но кто, если не она, может помочь нам в этом? Кому-то это может показаться очередным парадоксом, но более всех других нам может помочь в этом самая влиятельная сила нашего времени – наука.

Как известно, и Рене Декарт, и сэр Исаак Ньютон были людьми верующими, однако их менее гениальные и более решительные последователи, считавшие реально существующим только материальное и отрицавшие всяческую «мистику», не подтверждавшуюся экспериментами, придали картезианско-ньютоновской парадигме откровенно атеистическую направленность. Её господство в ХVIII – ХIХ веках приучило нас к мысли о том, что наука отрицает Бога, а потому во всём противоположна религии. Раз так, то особенно бурно развивавшаяся в ХIХ – ХХ веках наука должна была полностью лишить религию кредита нашего доверия. Однако странное дело: происходит нечто прямо противоположное. Когда великий Гегель сказал, что «цель философии – гармония веры и знания», это можно было объяснить тем, что он философ, а не естествоиспытатель, и тем, что это сказано в начале ХIХ века. Но вот Луи Пастер, выдающийся французский физик, химик, основоположник микробиологии, в конце ХIХ века говорит: «Потомки в один прекрасный день от души посмеются над глупостью современных нам учёных материалистов. Чем больше я изучаю природу, тем более изумляюсь неподражаемым делам Создателя». Неожиданно, не правда ли?

Однако научная революция начала ХХ века особенно радикально изменила тогдашнюю физику. Что думали о Боге создатели новой физической картины мира?

Джозеф Джон Томсон (1856–1940), профессор Кембриджского университета, руководитель знаменитой Кавендишской лаборатории, лауреат Нобелевской премии (1937), открыл рентгеновское излучение и электрон: «Не бойтесь быть независимыми мыслителями! Если вы мыслите достаточно сильно, то вы неизбежно будете приведены наукой к вере в Бога, которая есть основание религии. Вы увидите, что наука не враг, а помощница религии».

Макс Планк (1858–1947), основоположник квантовой физики, лауреат Нобелевской премии (1918): «Куда бы и как бы далеко мы бы ни стали смотреть, мы не находим противоречий между религией и естественной наукой, напротив, именно в основополагающих пунктах наилучшее сочетание. Религия и естественная наука не исключают друг друга, как это в наши дни некоторые верят или этого боятся, эти две области дополняют друг друга и зависимы друг от друга».

Альберт Эйнштейн (1879–1955), лауреат Нобелевской премии (1921), один из основателей современной теоретической физики: «В основе науки, в её началах опять же в значительной мере присутствует религия. Я не могу себе даже представить какого-либо учёного, лишённого глубокой веры».

Нильс Бор (1885–1962), лауреат Нобелевской премии (1922), создатель первой квантовой теории атома, разрабатывал основы квантовой механики: «Не наше дело предписывать Богу, как ему следует управлять этим миром».

Макс Борн (1882–1970), лауреат Нобелевской премии (1954), один из создателей квантовой механики: «Многие учёные верят в Бога. Те, кто говорит, что изучение наук делает человека атеистом, вероятно, какие-то смешные люди».

Вернер Карл Гейзенберг (1901–1976), лауреат Нобелевской премии (1932), один из создателей квантовой механики: «Первый глоток из сосуда естественных наук делает нас атеистами, но на дне сосуда нас ожидает Бог».

Это не может не удивлять: крупнейшие физики ХХ века, которые просто обязаны быть самыми «прогрессивно мыслящими» людьми, – и вдруг мыслят, как самые ординарные церковники. Но и здесь есть важный нюанс.

Обратите внимание: каждый из этих людей – не просто верующий человек, ставший физиком. Они говорят о том, что именно изучение физики убедило их в существовании Бога: «…вы неизбежно будете приведены наукой к вере в Бога». Строго говоря, в таких случаях речь идёт уже не о вере в привычном смысле этого слова. А о чём?

22 октября 1959 года Джон Фримен, британский дипломат и журналист, редактор журнала «New Statesman», по заданию Би-би-си брал интервью у выдающегося швейцарского психиатра, основоположника аналитической психологии Карла Густава Юнга. Интересовал Фримена и вопрос об отношении Юнга к религии.

«Фримен: Каких религиозных взглядов придерживались Ваши отец и мать?

Юнг: Они были швейцарскими реформаторами.

Фримен: И вы регулярно посещали церковь?

Юнг: Это было естественным для нас – ходить в церковь в воскресный день.

Фримен: И вы верили в Бога?

Юнг: О, да!

Фримен: А сейчас вы верите в Бога?

Юнг: Сейчас? Трудно ответить. Я знаю. У меня нет необходимости верить. Я знаю».

Когда-то Юнг верил в существование Бога. Теперь ему не нужно верить, потому что он знает, что Бог существует. Чем отличается знание от веры? Наличием обоснования фактами или логикой. Занятия наукой помогли Юнгу найти убедительные аргументы в пользу бытия Божьего. То же самое произошло и с физиками, может, не сразу («первый глоток из сосуда естественных наук делает нас атеистами»), однако произошло («но на дне сосуда нас ожидает Бог»). Они уже не просто верят – они твёрдо знают.

Но религия, основанная на знании, а не на вере, заметно отличается от тех, которые проповедуются различными церквями. Её суть объяснил Альберт Эйнштейн в 1-й части своей статьи «Наука и религия» (1930). Для него это даже не религия в привычном для всех нас значении слова, а особое чувство, которое он называет космическим религиозным чувством. Позволю себе привести пространную цитату, характеризующую это чувство: «Индивидуум ощущает ничтожность человеческих желаний и целей, с одной стороны, и возвышенность и чудесный порядок, проявляющийся в природе и в мире идей, – с другой. Он начинает рассматривать своё существование как своего рода тюремное заключение и лишь всю Вселенную в целом воспринимает как нечто единое и осмысленное. Зачатки космического религиозного чувства можно обнаружить на более ранних ступенях развития, например в некоторых псалмах Давида и книгах пророков Ветхого Завета. Гораздо более сильный элемент космического религиозного чувства, как учат нас работы Шопенгауэра, имеется в буддизме.

Религиозные гении всех времён были отмечены этим космическим религиозным чувством, не ведающим ни догм, ни бога, сотворённого по образу и подобию человека. Поэтому не может быть церкви, чьё основное учение строилось бы на космическом религиозном чувстве. Отсюда следует, что во все времена именно среди еретиков находились люди, в весьма значительной степени подверженные этому чувству, которые современникам часто казались атеистами, а иногда и святыми. С этой точки зрения люди, подобные Демокриту, Франциску Ассизскому и Спинозе, имеют много общего.

Как же может космическое религиозное чувство передаваться от человека к человеку, если оно не приводит ни к сколько-нибудь завершённой концепции Бога, ни к теологии? Мне кажется, что в пробуждении и поддержании этого чувства у тех, кто способен его переживать, и состоит важнейшая функция искусства и науки», – резюмирует Альберт Эйнштейн.

Космическое религиозное чувство почти всем отличается от почти всех существующих ныне религий: единственное, что его роднит с ними, – это Бог, но Бог не явленный, лишённый антропоморфизма. Это не Бог – пророк и проповедник, принёсший людям Закон – это религия без вероучения. Это не Бог, природа которого познаётся теологией: «Человеческий разум не способен воспринять четыре измерения. Как же он может постичь Бога, для которого тысяча лет и тысяча измерений предстают как одно?» – напишет Эйнштейн в одной из заметок 1931 года. Значит, космическое религиозное чувство – это религия без теологии. Выходит, что космическое религиозное чувство – это религия без Бога явленного (можно ли тогда вообще быть уверенным в Его существовании?), религия без вероучения и религия без теологии. Какая же это тогда религия? И религия ли вообще?

Конечно же, это религия, ибо Бог в ней есть, но это не церковь. Это религия

• для людей глубоко духовных и культурных (в самом первом – агрономическом – значении этого слова: возделанных, подготовленных), потому что это религия, основанная на научном знании;

• для людей, которые не просто верят в существование Божье, потому что их убедила в этом церковь, а твёрдо знают, что Он есть, потому что пришли к этому сами;

• для людей с развитым абстрактным мышлением, которым совсем не нужно представлять себе Его в каком-то обличье;

• для людей, которым не нужна легендарная Священная история, ибо для них всё, что они знают о Мироздании, – Священная история; для людей, которые понимают природу смерти и природу жизни; для людей, которых не нужно пугать ужасами ада или карами закона, чтобы заставить прилично вести себя в земной жизни, ибо у них есть совесть;

• для людей, которым не нужны храмы, ибо храм для них – всё Мироздание;

• для людей, которым не нужны ни обряды, ни молитвы, ибо каждое их слово, жест, поступок совершаются в присутствии Его.

Эта религия отличается от традиционных религий, как религия в статусе бытия от религии в статусе обладания. В ней нет ничего, что имело бы отношение к обладанию: нет воплощения Бога в идолах, иконах, фресках и хоругвях; не священных книг и записанной в них догматики; нет обязательных для всех текстов молитв и канонов их чтения; нет храмов со всем их священным скарбом. А именно всем этим одна традиционная церковь отличается от другой, именно это позволяет каждой церкви идентифицировать себя; именно это делает всякую другую церковь чужой, а значит – враждебной. Вот почему эта религия, освободив себя от того, что связано с обладанием, освободила себя от связанного с ним негатива: она не может послужить оправданием ненависти, нетерпимости, фанатизма, во имя её не будут жечь, громить, убивать. Эта религия не является церковью в привычном для нас традиционном понимании церкви как, прежде всего, храма. Но, может быть, именно в ней реализуется давняя изначальная идея церкви не как множества храмов, а как множества людей. Не зря ведь в греческом языке церковь называется словом «экклесия» – «собрание», «созванные».

Если религия основана на одной только вере, внушённой церковью, то это религия неуверенности и сомнения, которые могут разрушить её. Если религия основана на знании, если она выросла из личного опыта, то любые сомнения и переосмысления только укрепляют связь человека и Бога.

Каковы отношения религии знания к традиционным религиям? Это отношения дополнения: они дополняют друг друга. Во-первых, потому, что при всех различиях и религия знания, и традиционная религия – это религии: в их основе – связь человека с Богом. Во-вторых, у всех у них одна функция – служить основой духовной жизни человека. В-третьих, все они проповедуют сходные нравственные идеалы и нормы поведения. В-четвёртых, религия знания и традиционная религия не противостоят одна другой как религия беспримесного бытия религии абсолютного обладания. Я не раз говорил о том, что бытие и обладание не могут существовать «в чистом виде», они всегда дополняют друг друга, вот только пропорции могут быть очень разными. Уже сама статья Альберта Эйнштейна «Наука и религия», которую я цитировал, вполне может восприниматься как текст, в котором излагаются основы вероучения религии знания, а это уже характеризует эту религию как не чуждую обладанию. Традиционная религия – это религия преимущественно обладания, тогда как религия знания – религия преимущественно бытия. Но, повторю мысль Эйнштейна, и в традиционной церкви мы можем встретить Франциска Ассизского или Сергия Радонежского, уже в Средневековье олицетворявших религию бытия и знания. Религия знания – это религия на исторически более поздней стадии развития, это религия современная. Она порождена эпохой, когда главной движущей силой развития цивилизации является наука, когда главной ценностью является знание, когда высокий уровень демократии и свободы личности практически исключает навязывание традиционных взглядов, когда церковь в значительной мере утратила свою привлекательность, когда стиль жизни людей становится всё более приватным. Это религия, которая, подобно ракете, набрав определённую высоту, отбрасывает сначала первую ступень (храмы, обряды, клир), потом – вторую (Священную историю и вероучение), что даёт ей возможность продолжать свой полёт.

Религия знания и традиционные религии различаются своими, как теперь принято говорить, адресными аудиториями, то есть составом прихожан: кому-то хорошее образование, живой самостоятельный ум, умение анализировать то, что происходит вокруг, позволили прийти к религии знания; кто-то был воспитан в традициях определённой религии и для него вера в Бога неотделима от его церкви, а кто-то не дорос ещё до идеи Бога и живёт суевериями. Об этом говорит и замечательный современный литературовед, человек глубокой мысли Дмитрий Быков. В своём рассуждении о Льве Толстом он заметил: «Пока традиция сильна, человеку толпы она способна заменить и ум, и даже мораль: он будет поступать не по совести, а потому, что „так принято”. Но когда принято черт-те как или вовсе никак, для истинной веры нужен прежде всего разум – притом развившийся до той степени, когда самолюбование ему уже смешно, когда он озабочен не бесконечным „позиционированием себя”, а реальным поиском смысла и оправдания. …В таких обстоятельствах единственной альтернативой уму становится зверство, животный эгоизм, пир низменности. И потому сегодня интеллект – чуть ли не единственная опора морали, а заодно и религиозного чувства; ведь Бог – это сложно. Для простых умов – язычество, магизм, ритуалы, заговоры и заклятия, приметы и сглаз, приворот и порча. А Бог сегодня приходит к умным, и это, пожалуй, наиболее принципиальная перемена» (Толстолетие / Календарь. Разговоры о главном, 2012).

Сегодня нет никакого смысла обсуждать вопрос о том, могут ли в результате длительной эволюции традиционные религии стать религиями знания, – это даже не гадания на кофейной гуще. И та и другая религии нужны людям сегодня и будут нужны ещё очень долго, ведь обе они решают одну важнейшую задачу: помогают человеку установить гармоничные отношения с Богом. Религия знания и религия веры нужны друг другу, они могут многое дать друг другу, они могут помочь выжить друг другу и таким образом помочь выжить всей нашей цивилизации.

Вопрос выживания вполне актуален и для религии знания. Великим физикам Эйнштейну и Планку к религии знания помогла прийти физика. Но как помочь в этом миллионам и миллионам других, может, несколько менее гениальных людей? Где собирать их, чтобы рассказывать о новой религии? Кто это будет делать? Кто всё это будет финансировать? Не зря религия – это, во-первых, Бог, а во-вторых, всё же церковь. Так что же: и новой религии тоже придётся обзаводиться своими храмами и прочим недвижимым и движимым имуществом? Слава Богу, в этом нет необходимости: ведь это религия знания, следовательно, роль церкви в данном случае может и должна выполнить институция, главная функция которой – трансляция знания, то есть система образования. Школьный учитель, университетский профессор, учёный-исследователь теперь должны стать проповедниками новой религии. Говоря о космическом религиозном чувстве, Эйнштейн сказал, что «в пробуждении и поддержании этого чувства у тех, кто способен его переживать, и состоит важнейшая функция искусства и науки». Думаю, что в этом состоит и важнейшая функция системы образования.

Выполняя её, система образования сможет помочь культуре выйти из кризиса, а вместе с культурой сможет выйти из затяжного кризиса сама. Только для этого она должна ясно осознать свои собственные цели и задачи в этой миссии и в соответствии с этим осознанием многое изменить в себе, стать во многом иной. Какими же должны быть школа и университет завтрашнего дня?

Глава 43

Система образования: возвращение к ценностям культуры и бытия

Итак, в современной культуре идут процессы, которые позволяют говорить о тенденции к преодолению ею кризиса. Но это ещё не повод для всенародного ликования. Латинский глагол tendere, от которого произошло слово «тенденция», означает «направляться», «стремиться», «склоняться». Всё это глаголы несовершенного вида, а значит, результат этих действий не задан: стремиться к цели – не значит достичь её. Нельзя забывать о том, что в культуре сегодня идут и противоположно направленные процессы, которые мешают ей преодолевать кризис. Мы уже говорили о том, что понятие «кризис» у древних китайцев обозначалось иероглифами «опасность» и «критическая точка». Может быть, именно сегодня, когда в развитии культуры и цивилизации с особенной остротой и очевидностью проявились противоположные и ставшие ныне равными по силе тенденции развития, мы подошли к критической точке в развитии человечества. Наша общая судьба зависит теперь от того, какая тенденция пересилит в этом глобальном армрестлинге. В этом опасность, в этом – и наша надежда.

Однако борьба главных тенденций в развитии культуры и цивилизации – это абстракция, которая легко может показаться нам очень далёкой от реальной ежедневной жизни каждого из нас и потому ни к чему не обязывающей каждого из нас. На самом деле это совсем не так. Здесь уместно привести одну из самых затасканных цитат из Достоевского; я не люблю её, но очень уж она здесь кстати. Дмитрий, один из героев романа о Карамазовых, объясняя брату Алёше страшную и таинственную силу красоты, говорит: «Тут дьявол с Богом борются, а поле битвы – сердца людей». То же и в нашем случае сегодня: две тенденции борются не где-то там, в межзвёздном пространстве, – они борются в каждом из нас, и потому от каждого из нас зависит, какая победит, к чему мы придём – к гармоничной и счастливой жизни или к финальной катастрофе. Наша ответственность перед жизнью, мирозданием, Богом, самими собой заключается в том, чтобы сделать правильный выбор, чтобы делать его каждый день, в каждой ситуации.

Когда такие люди составят заметное большинство, когда мировоззрение и человеческие качества этого большинства станут во всём определять ход нашей общественной жизни, она станет другой. Таких людей немало уже сегодня, но они ещё не стали большинством. Что делать? Ждать? Но это может потребовать слишком много времени, которого у нас уже нет: если мы не изменимся в своём большинстве и не изменим свою жизнь, мы – человечество – рискуем не пережить нынешний век. Нужно сделать так, чтобы к правильному выбору между бытием и обладанием, к пониманию логики жизни приходили не отдельные одиночки путём нелёгких духовных поисков лишь к концу своих дней, – нужно помочь прийти к правильному выбору нашим детям и внукам в юном возрасте, чтобы это знание помогло им сделать всю свою жизнь счастливой. Стоит только научить искусству гармоничной жизни два поколения людей – и мир будет спасён.

Сделать это могут школа и университет. Именно в этом заключается миссия системы образования. Но ей для этого нужно кое-что изменить в себе. Что же ей нужно сделать?

Прежде всего, школа и университет должны осознать эту миссию как смысл и цель своего существования: не давать учащимся некий комплект разнородных сведений по разнородным дисциплинам, а спасать человечество от грозящей ему катастрофы.

Для того чтобы сделать это, нужно понять, от чего именно нужно спасать человечество, в чём суть грозящей нам катастрофы. Сегодня нас нужно спасать от многих опасностей – и от загрязнения окружающей среды, и от новых опасных болезней, и от затопления суши в результате таяния ледников, и от нарушения озонового слоя, и от наркотиков, и ещё от многого другого. Но самое главное – нас нужно спасать от нас самих, ведь почти всё, что грозит нам гибелью, порождено самим человеком. Почему человек сейчас стал так опасен для себя самого?

Этолог Конрад Лоренц объяснил это очень понятно. Как сообщает словарная статья, он проанализировал поведение более чем 50 видов животных и сделал вывод о том, что у сильно вооружённых видов эволюционный отбор выработал также сильную врождённую мораль – инстинктивный запрет применять всё вооружение во внутривидовых стычках, в особенности, если побеждённый демонстрирует покорность. И наоборот, слабо вооружённые виды имеют слабую врождённую мораль, поскольку сильная врождённая мораль таким видам эволюционно ни к чему. Человек – это от природы слабо вооружённый вид: нападающий мог только поцарапать, неопасно ударить, укусить или душить, а жертва имела достаточно возможностей убежать. Таким человека создала природа. Но с изобретением искусственного оружия человек постепенно стал самым вооружённым и потому самым опасным видом на Земле, а его мораль осталась на прежнем уровне. Таким образом, знаний, необходимых для разработки всё более мощных средств уничтожения других людей, человеку вполне хватает и сегодня – ему не хватает моральности, чтобы перестать убивать других, перестать бороться с ними, перестать воспринимать других как врагов. Человеку не хватает культуры, чтобы соответствовать тем возможностям, которые предоставляет ему сегодня цивилизация.

Это то же, о чём писал в своей книге «Человеческие качества» (1977) основатель Римского клуба Аурелиу Печчеи, слова которого я позволю себе ещё раз процитировать: «Нынешний глобальный кризис является прямым следствием неспособности человека подняться до уровня, соответствующего его новой могущественной роли в мире. Нужна не биологическая, а культурная эволюция, и, хотя процесс этот может оказаться длительным и сложным, осуществление его вполне в пределах наших возможностей».

Осознав свою миссию как миссию спасения, поняв суть грозящей нам катастрофы, школа и университет могут теперь сформулировать для себя и главную цель своей деятельности: они должны готовить человека не только к какой-то узкопрофессиональной деятельности, а к жизни в целом; их главной задачей должно быть воспитание, но не воспитание отдельных качеств, необходимых лишь для дальнейшей конкурентной борьбы в условиях нашей цивилизации с её зачастую извращёнными идеалами и ценностями, а воспитание личности, мировоззрение и моральные качества которой соответствовали бы всему богатству знаний и высоте идеалов современной культуры. Главная цель школы и университета заключается в осуществлении того, что Аурелиу Печчеи назвал культурной эволюцией. Они должны выпускать не всезнаек, а по- настоящему культурных людей, у которых сформирована система современных представлений о мире, которые знакомы с основами искусства жизни, что позволит им в дальнейшем сделать свою жизнь, жизнь своих близких и жизнь своего социума наполненной смыслом и гармонией, поднять эту жизнь до уровня бытия.

– Это, конечно, замечательно, что университет будет выпускать высококультурных людей, – перебьют тут меня многие, прежде всего мои коллеги-преподаватели, – но кто тогда будет проектировать новые дома, отправлять в космос новые корабли, разрабатывать в лабораториях новые лекарства, изучать природу элементарных частиц? Для этого нужны не просто высококультурные люди, а профессионалы, хорошо знающие своё дело, не правда ли? И потому система образования должна всё же готовить учащихся к какой-то конкретной узкопрофессиональной деятельности. Что Вы на это скажете, г-н автор?

Скажу, что совершенно с этим согласен. Никому из тех, кто в последнее столетие говорил о необходимости реформирования университета, не приходило в голову освобождать его от подготовки специалистов. Речь вовсе не идёт о том, чтобы заменить профессиональную подготовку какой-то общекультурной. Эта крайность не свойственна даже религиозным духовным лидерам. В «Тибетской книге жизни и смерти» (1992) Согьял Ринпоче писал: «Самым глубоким проявлением мудрости сострадания в моей традиции и самым благородным вкладом в духовную мудрость человечества является понимание и непрерывное воплощение идеала бодхисаттвы. Бодхисаттва – это тот, кто принимает на себя страдания всех живых существ, кто идёт к освобождению не только ради собственного блага, но и ради блага других существ. Достигнув освобождения, бодхисаттва не растворяется в абсолютной реальности, спасаясь от агонии сансары, но возвращается снова и снова, решив посвятить свою мудрость и сострадание служению миру. Ибо наше время больше всего нуждается в активных служителях мира, преданных воззрению бодхисаттвы и делу воплощения мудрости во всех областях нашей жизни. Мы нуждаемся в бодхисаттвах в области права, политики и искусства, нам нужны бодхисаттвы – врачи и экономисты, бодхисаттвы – учителя и учёные, бодхисаттвы – техники и инженеры». Если так, то университет должен по-прежнему готовить специалистов – юристов и социологов, врачей и экономистов, учителей и инженеров, но только все они должны быть ещё и бодхисаттвами.

Как же сделать так, чтобы университет давал не только узкопрофессиональную подготовку, но и воспитывал высококультурных и высоконравственных людей? Над этим вопросом задумывались многие выдающиеся умы. На мой взгляд, наиболее чётко, концептуально и логично ответил на него известный испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет (1983–1955) в своём эссе «Миссия Университета», с которым он выступил 9 октября 1930 года перед студентами Мадридского университета и которое в том же году опубликовал в научном журнале. Кто-то скажет мне, что за 90 лет эта работа несомненно уже утратила свою актуальность, но я отвечу, что возраст в таких случаях – далеко не всегда порок. Так, лет 20 назад по чертежам Леонардо да Винчи энтузиасты изготовили парашют и испытали его в небе: смельчак благополучно опустился с его помощью на землю, а ведь этому замыслу Леонардо было уже полтысячи лет. За столетие, прошедшее с тех пор, как Ортега-и-Гассет начал вынашивать свои идеи реформы университетского образования, его основы сколько-нибудь заметно не изменились, и потому это эссе сегодня так же актуально, как и тогда, когда было создано. На эту тему было написано немало работ – и до Ортеги, и после него. Содержательный анализ многих из них можно найти, например, в глубокой книге американца Вильяма Ридингса «Университет в руинах» (1996). Отличие и преимущество работы Ортеги в том, что он смог увидеть и осмыслить проблему университета не в контексте одного лишь образования, как видели её многие другие и как зачастую видят её даже сегодня, а в контексте целой культуры. Благодаря этому он и смог предложить концептуальное решение её. Вместе с тем важно отметить, что «Миссия Университета» целым рядом своих идей перекликается с работами Вильгельма Гумбольдта и Ньюмена, Гадамера и Xабермаса, Дюркгейма и Вебера, Лепениса и Квека, Ридингса и Пеликана, и особенно – с работой Ясперса «Идея Университета» (сужу по двум последним её редакциям – 1946 и 1961 годов). Всё это позволяет работе Xосе Ортеги-и-Гассета и сегодня служить вполне солидным основанием, на котором можно выстраивать концепцию реформы системы образования.

В чём видит испанский философ главный порок тогдашней европейской системы образования? Напомню его слова: «Катастрофичность нынешней европейской ситуации заключается в том, что обыкновенный англичанин, обыкновенный француз, обыкновенный немец – люди необразованные, они не владеют жизненной системой соответствующих времени представлений о мире и человеке. Такой обыкновенный персонаж – это новый варвар, отсталый с точки зрения своей эпохи, архаичный и примитивный… Этот новый варвар – прежде всего профессионал, более знающий, чем когда-либо, но и более необразованный, – инженер, врач, адвокат, учёный». Суть дела в том, что университет даёт студенту большой объём сведений, имеющих отношение к его профессии, готовя его к конкретной практической деятельности, а также к научной работе, но он не даёт студенту стройную систему современных представлений о мире, жизни и человеке, то есть не делает его культурным.

Обучение профессиям и подготовка к научной работе – две из трёх главных функций университета, но первой и самой важной его функцией Ортега считает то, что называет «передачей культуры», а именно эту функцию университет давно уже перестал выполнять. Он успешно выполнял её в эпоху Средневековья, когда студенты, как уже говорилось, сначала учились на философском факультете, который давал им то, что Ортега удачно назвал жизненной системой соответствующих времени представлений о мире и человеке, иначе говоря – формировал у студентов целостную картину мира, соответствующую уровню современной культуры. Однако позже университет придаёт этой своей функции всё меньше значения. И это не его вина: растущая жажда обладания, доминирование цивилизации над культурой, вИдение смысла жизни в производстве и потреблении вещей постепенно сводят всё богатство человеческого бытия к профессиональной деятельности, и потому университеты готовят теперь молодых людей не к бытию, а к функционированию.

Выход, предлагаемый Хосе Ортегой-и-Гассетом, прост и логичен: нужно вернуть в наши университеты философский факультет, «факультет культуры» в той функции, которую он выполнял в Средневековье. Ортега пишет: «Таким образом, первая и центральная функция университета – приобщение к значимым культурным областям знания.

Эти области знания таковы:

а) Физический образ мира (Физика).

б) Основополагающие проблемы органической жизни (Биология).

в) Историческое развитие человеческого рода (История).

г) Структура и функционирование общественной жизни (Социология).

д) План мироздания (Философия)».

С этими областями знания знакомятся все студенты, независимо от того, какую профессию они потом будут осваивать. При этом, важно понять: на философском факультете студент изучает не сами эти науки, он не заучивает формулировки законов Архимеда или Ньютона, даты бесчисленных сражений и царствований или систематику растений, он знакомится «не с самой физической наукой, но с жизненными представлениями о мире, которые она даёт», с «историческими и биологическими идеями». Ортега пишет: «На „факультете” культуры физика будет преподаваться не такой, какой она представляется тому, кто по жизни будет заниматься физико-математическими исследованиями. Физика культуры – это строгий идеологический синтез образов и функций материального мира, которые следуют из физических исследований, осуществлённых на сегодняшний день». Мы сегодня можем что-то добавлять к предложенному Ортегой списку наук или что-то заменять в нём, но важна сама идея: университет должен ознакомить каждого студента с современной картиной мира, то есть с тем, как сегодня видит и понимает мир, его природу и идущие в нём процессы физика, биология, география, история, социология, право, философия. Именно эту задачу Ортега считает важнейшей из стоящих перед университетом: «Я сделал бы из «факультета» культуры ядро университета и всего высшего образования», – пишет он.

Не слишком ли много значения придаёт Хосе Ортега-и-Гассет общекультурной подготовке студента? Не слишком ли он ущемляет, таким образом, его профессиональную подготовку? Не слишком ли причудлива эта главная идея его концепции высшего образования? – спросят меня. – Нисколько, – отвечу я, – ведь так думало большинство из тех, кто изучал природу университетского образования. Всем памятно, что в основу своей концепции университета Вильгельм Гумбольдт положил воспитание (Bildung). Не гуманитарий – выдающийся медик, хирург, профессор Николай Пирогов в работе «Университетский вопрос» (1863) писал: «Истинный предмет учения состоит в приготовлении человека быть человеком… Вся наша нравственность, правда, добро, свет – всё учение. И учить, не воспитывая, не образуя, значило бы не учить, а делать что-то другое». Так думал и ХХ век. «Целью школы всегда должно быть воспитание гармоничной личности, а не специалиста», – считал Альберт Эйнштейн. Эту мысль убеждённо отстаивает и Карл Ясперс в работе «Идея Университета»: «Не образованием, а лишь моментом образования является то, что называют профессиональным образованием, обучение навыкам определённой профессии, требующей особого знания и мастерства (в противоположность всеобщему образованию). Университет приходит в упадок, если становится агрегатом профессиональных школ» (цитирую редакцию 1946 года).

Чем отличается образование от профессионального образования? По мнению Карла Ясперса, «образованным является человек, который сформировался в соответствии с определённым историческим идеалом. Для него единство способов представления, движений, оценок, способов говорения и навыков стало второй природой. Образованным является грек, соответствующий своему идеалу калокагатии, римлянин со своей манерой поведения, соблюдающей decorum и honestum, англичанин, будучи джентльменом». Но сформировать такой «определённый исторический идеал» (Ясперс) невозможно, не ознакомив студента с «жизненной системой соответствующих времени представлений о мире и человеке» (Ортега-и-Гассет). Почему эта задача первостепенно важна?

В культуре, как пишет Ортега, «имеются, естественно, системы совершенно разных убеждений. Одни из них являются пережитками прошлых времён, ржавыми и неуклюжими. Но всегда есть система жизненных идей, которая представляет собой наивысшую высоту времени, система, которая наиболее современна. Эта система – культура. Кто не дотягивается до неё, кто живёт идеями архаичными, тот обрекает себя на жизнь незначительную, трудную, жалкую и примитивную. Это ситуация бескультурного человека или народа. Он существует так, словно еле плетётся в телеге, в то время как другие, рядом, едут на мощных автомобилях. Его представление о мире менее точное, богатое и глубокое, нежели у других. Будучи человеком, стоящим ниже жизненной высоты своего времени, он превращается – относительно – в недочеловека». Он превращается в цивилизованного варвара. Но, как известно, люди не просто по-разному думают – они по-разному видят мир, потому что в окружающей их действительности люди видят то, что отвечает их культурным представлениям. И если у многих сегодня эти представления архаичны, несовременны, то мы вновь и вновь в нашей общественной жизни получаем эксцессы воинствующего национализма, религиозного фундаментализма, расизма, ксенофобии, изоляционизма и других пережитков, противоречащих логике жизни и уже стоивших человечеству неисчислимых жертв.

И дело не только в политических воззрениях людей, не ставших по-настоящему культурными. Xосе Ортега-и-Гассет пишет: «Политические идеи и действия таких людей будут бездарны; их любовные увлечения, начиная с предпочитаемого типа женщины, будут неуместными и нелепыми; они принесут в свою семейную жизнь несовременную, затхлую и несчастную атмосферу, которая навсегда отравит детей; и на дружеском вечере в кафе они будут излагать чудовищные мысли и изливать потоки банальности». Люди, всюду насаждающие «затхлую и несчастную атмосферу», не способны сделать счастливыми ни самих себя, ни своих близких, ни – тем более – общество, если окажутся у вершин власти. Таких людей много, очень много, и поэтому человечество так трудно расстаётся со своим варварством, доставшимся нам от прошлого, и поэтому в нашем настоящем остаётся ещё так много варварства. Избавить нас от него должен университет, главную задачу которого Ортега сформулировал чётко и ясно: «Прежде всего, из среднего человека следует сделать культурную личность, подняв его на уровень времени. Таким образом, первая и центральная функция университета – приобщение к значимым культурным областям знания».

«Значимые культурные области знания», «система соответствующих времени представлений о мире и человеке» – это не просто приложение к сведениям, нужным профессионалу в той или иной области, это не украшение образования, не бесполезное знание в приложение к полезному. Важность именно этого знания отстаивал выдающийся математик, логик, философ, социолог, лауреат Нобелевской премии Бертран Рассел в статье под названием «„Бесполезное” знание» (1941): «Теперешний мир полон озлобленных эгоцентричных групп, каждая из которых неспособна увидеть человеческую жизнь в целом и предпочтёт разрушить цивилизацию, чем уступить хоть на дюйм. Никакое количество технических инструкций не обеспечит противоядия от этой ограниченности. Противоядие в том, что касается индивидуальной психологии, должно быть найдено в истории, биологии, астрономии и во всех тех предметах, которые, не разрушая чувства собственного достоинства, дают возможность личности видеть себя в истинном свете. Что необходимо, так это не та или иная конкретная информация, а такие знания, которые тайно внушают понятие целей человеческой жизни в целом: искусство и история, знакомство с жизнью героических личностей и понимание удивительно случайного и эфемерного положения человека во Вселенной – всё это касается чувств, в высшей степени исключительно человеческих, силы видеть и знать, проявлять великодушие, думать и понимать. Мудрость берёт начало из глубокого понимания, соединённого с бескорыстным чувством. Я думаю, некоторые из худших черт современного мира могли бы быть устранены за счёт большей поддержки таких знаний и менее жёсткой ориентацией на простую профессиональную компетентность». Именно такие знания делают человека человеком, и потому они никак не бесполезны. Наш теперешний мир, к сожалению, всё ещё слишком похож на тот, в котором жил Бертран Рассел, когда писал статью «„Бесполезное” знание». Поэтому и нам, сегодня, очень нужно это «бесполезное» знание.

То, что предлагаемая университетом картина мира строится из идей и представлений самых разных наук, важно тем, что формирует у студентов холотропичное мышление. Студент начинает видеть и понимать мир как универсум, как целое, в котором всё связано со всем, в котором любое действие вызывает множество последствий, не всегда предсказуемых. Таким ви2дением и пониманием у него воспитывается уважение к миру и чувство ответственности перед ним.

Холотропичность – это целостность и системность ви2дения мира не только на уровне современности, но и на уровне истории. Хосе Ортега-и-Гассет подчёркивает, что на этапе «передачи культуры» университет будет не только знакомить студентов с современной картиной мира, но и «…довольно конкретно изображать её историческую эволюцию. Только это позволит студенту ясно понять, что представлял собой „мир”, в котором жил человек вчера, и позавчера, и тысячу лет назад, а также осознать особенности нашего современного „мира”». Почему это было важно для Ортеги и почему это важно для нас?

Такое обучение позволит студенту не только подняться до уровня современной культуры, но и в дальнейшем ясно видеть и понимать, какие явления, идеи, убеждения в окружающей его жизни принадлежат вчерашнему и позавчерашнему дню в её истории. Культурного человека никому не удастся сделать расистом, религиозным фанатиком, террористом.

Глубинное значение этого «общекультурного» знания заключается в том, что благодаря ему в сознании каждого студента культура станет, наконец-то, доминировать над цивилизацией, а значит – ценности бытия станут, наконец-то, доминировать над ценностями обладания. Как мы уже знаем, именно это является главным залогом прекращения сползания мира к катастрофе, главным условием гармонизации нашей общественной жизни.

Глава 44

Система образования: от «обладать знаниями» – к «быть знанием»

Xолотропичность мышления важна не только с точки зрения воспитания, но и для сугубо профессиональной подготовки студентов. Как преподаватель я пришёл к этому задолго до знакомства с «Миссией Университета» Ортеги и до того, как задумал написать эту книгу.

Тридцать лет назад я, литературовед-русист, вслед за выдающимся русским критиком XIX века Виссарионом Белинским и целым рядом других знающих людей задумался о том, почему русская литература развивалась во многом иначе, чем европейская, хотя обычно считается органичной её частью. Объяснить это сугубо литературными факторами мне никак не удавалось, я вынужден был всё более расширять контекст исследования и выходить на закономерности, которые работают не только в литературе и даже не только в искусстве, но во всей культуре. Когда я понял, чем русская культура по своему характеру и развитию отличалась от европейской, я смог понять, почему русская литература развивалась иначе, чем европейская.

Тогда мне и стало вполне ясно: если говорить не о частностях, а о самом главном, то нет отдельных закономерностей развития литературы и театра, музыки и общественной морали, архитектуры и форм любовных отношений, религиозных представлений и форм проведения свободного времени – есть общекультурные закономерности, которые, подобно средневековым универсалиям, проявляются в самых разных областях жизни. Поэтому для понимания судеб литературы и языка в данную эпоху очень желательно понимать также и то, как человек этой эпохи относился к Богу и природе, и то, как он понимал строение мироздания и человеческого организма, и то, как он различал добро и зло, закон и справедливость, и то, как относился к женщине и ребёнку. В качестве такого общекультурного процесса, затронувшего буквально все сферы жизни, я показал секуляризацию. Такое рассмотрение требует выхода далеко за границы одной лишь литературы, привлечения самого разнообразного материала. Вот почему вместо небольшого учебного пособия о специфике развития одной лишь русской и только лишь литературы мои студенты получили семисотстраничную книгу о развитии русской культуры и литературы на фоне европейских («Литературный процесс в историко-культурном контексте. Развитие и смена типов литературы и художественно-литературного сознания в русской словесности XI–XX веков», 1997). Думаю, что за все эти годы лишь очень немногие из них осилили её полностью.

Работая над этим учебным пособием, я открыл для себя банальную истину о том, что филолог, чтобы стать настоящим филологом, должен перестать быть только филологом. И разве опыт выдающихся филологов от Вильгельма Гумбольдта до Эрнста Роберта Курциуса, от Михаила Бахтина до Ноама Xомского не свидетельствует об этом самым убедительным образом?

Тогда, 20 лет назад, я несколько раз выступил с докладами и даже опубликовал пару статей о том, что филологическое образование у нас дискретно, что учебный план филолога – это винегрет из почти полусотни разнородных и почти никак не связанных между собой дисциплин. Я предложил положить в основу университетского филологического образования идею смены культурных эпох. Скажем, в данном семестре изучается эпоха Средневековья. Это означает, что студент изучает не только историю литературы и языка, историю литературоведческих и лингвистических идей в эту эпоху, старославянский и латинский языки как языки средневековой книжности, но и историю средневековых искусства, философии, религии, этики, эстетических представлений, права, морали, нравов. Я говорил о том, что очень желательно было бы знакомить филолога с тогдашними представлениями о строении мироздания и человеческого организма, экономическими и политическими идеями, т. п. По сути, речь шла именно об изучении картины мира определённой эпохи, о необходимости изучать филологию в контексте этой картины мира. Большинству моих коллег эта идея показалась тогда слишком экстравагантной.

Но ведь уже студентам первого курса мы объясняем: для того, чтобы понять точный смысл, то есть значение, какого-либо слова в произведении, нужно рассмотреть его в контексте всего предложения, ещё лучше – в контексте абзаца, ещё лучше – в контексте главы, но подлинное значение слова откроется нам лишь тогда, когда мы увидим его в контексте всего произведения, даже если это большой роман. Не пора ли нам объяснить самим себе, что и изучение филологии как науки обретёт свой настоящий смысл лишь тогда, когда мы увидим её в контексте всего «космоса наук»? Не пора ли нам объяснить самим себе, что так нужно изучать не одну филологию, а любую науку? Удачным решением и этой задачи является реализация идеи Xосе Ортеги-и-Гассета о «факультете культуры» как ядре университета. Только такое изучение поможет сделать мышление студента по-настоящему холотропичным.

Формирование мышления – очень важная задача, стоящая перед университетом. И дело не только в холотропичности, дело ещё и в том, что за последние три столетия человеческое мышление заметно деградировало. Доминирование обладания над бытием, цивилизации над культурой приводило к доминированию рассудка над разумом в человеческом мышлении, о чём писал Эрих Фромм в книге «Здоровое общество»: «Под рассудком я понимаю способность оперировать понятиями с намерением достичь какой-нибудь практической цели. Шимпанзе, составляющая вместе две палки, чтобы достать банан, прибегает к помощи рассудка. То же самое делаем и все мы, занимаясь своими обычными делами и прикидывая, что как сделать. В этом смысле рассудок – это способность принимать всё на веру, как есть, и составлять различные комбинации с тем, чтобы облегчить манипулирование вещами. Рассудок – это мышление, служащее для биологического выживания. С другой стороны, разум стремится к пониманию; он пытается узнать, что скрыто за поверхностью, распознать сердцевину, сущность окружающей нас действительности… При изучении особенностей мышления отчуждённого человека поражает, насколько у него развился рассудок и деградировал разум. Он принимает окружающую действительность как нечто данное; он хочет поглотить её, потребить, пощупать и манипулировать ею. У него даже не возникает вопроса о том, что стоит за этой действительностью, почему вещи таковы, как они есть, и куда они движутся. Но поглотить значение или потребить смысл невозможно, а что до будущего, так apres nous le deluge! [после нас хоть потоп! – Е.Ч.]. Создаётся даже впечатление, что с XIX в. по наши дни произошло заметное нарастание глупости, если под глупостью мы подразумеваем нечто, противоположное скорее разуму, чем рассудку. И, невзирая на то, что все ревностно читают ежедневные газеты, имеет место непонимание смысла политических событий, что, по правде говоря, пугает, поскольку наш рассудок помогает нам производить оружие, которое наш разум не в силах контролировать. В самом деле, нам известно, как и что делается, но мы не знаем, зачем и почему. У нас много людей с хорошими и высокими интеллектуальными способностями, но наши тесты на интеллект определяют способность запоминать и быстро соображать, а отнюдь не способность мыслить. Всё это действительно так, несмотря на то, что среди нас есть люди выдающегося разума, чьё мышление не уступает по силе и глубине тем, кого когда-либо знала история. Но мышление таких людей отличается от обычной способности рассуждать, свойственной толпе, и на них смотрят с подозрением», – пишет Фромм. Как видим, название нашего вида «homo sapiens», «человек разумный» – это не вполне заслуженный нами комплимент самим себе. Судя по тому, что происходит сегодня в мире, большинство представителей нашего вида ещё не стало разумным. И пока это так, мир будет приближаться к катастрофе.

Воспитывать разум – это, прежде всего, воспитывать самостоятельность и критичность мышления. На этом настаивал известный американский психолог и когнитивный терапевт, основатель рационально-эмоциональной поведенческой терапии (РЭПТ) Альберт Эллис. Его ученики писали о нём: «Эллис начал учить клиентов скепсису, умению подвергать допросу самые заветные принципы своих убеждений, особенно в отношении их святости и непогрешимости, критически относиться к своим мыслям и эмоциям, предпринимать активные усилия по их изменению и уделять внимание одной существенной идее, высказанной в своё время Вильямом Джеймсом, основателем американской психологии: меняя свои мысли, мы можем изменить свою жизнь…

Техника РЭПТ основана на применении инструментов критического мышления и методов научного исследования к решению наших повседневных проблем. К сожалению, обучение и выработка навыков критического мышления редко практикуется в начальной и средней школе. В результате студенты, лишённые возможности осваивать методы критического мышления, думают неграмотно, у них отсутствует умение правильно рассуждать, они беспомощны перед лицом предрассудков, ненаучного мышления. Тем не менее, умению правильно мыслить можно учить, его можно освоить с пользой для дела».

Школа и университет не учат правильно мыслить, потому что знание по большей части существует для них в статусе «иметь», а не в статусе «быть». В работе «Иметь или быть» Эрих Фромм достаточно подробно объясняет разницу между ними. Процитирую только самое главное: «Различие между принципом обладания и принципом бытия в сфере знания находит выражение в двух формулировках: „У меня есть знания” и „Я знаю”. Обладание знанием означает приобретение и сохранение имеющихся знаний (информации); знание же функционально, оно участвует в процессе продуктивного мышления… Существующая система образования, как правило, направлена на то, чтобы научить людей приобретать знания как некое имущество, более или менее соразмерное той собственности и тому общественному положению, которые они, по всей вероятности, обеспечат им в будущем. Получаемый людьми минимум знаний как раз достаточен для того, чтобы должным образом выполнять свои служебные обязанности».

Порок знания-имущества ещё и в том, что оно не обладает личным значением, оно не выросло из личного опыта человека, никак не связано с жизнью его собственной души, а потому оно всегда будет чужим и бесполезным в его жизненных поисках. В XVII веке говорил об этом великий чешский педагог Ян Амос Коменский: «До сих пор школы не приучают учеников, подобно молодым деревьям, распускаться из собственных корней; скорее они приучают их привешивать к себе сорванные на стороне ветки. А между тем основательное учение человека есть дерево с собственными корнями, которое питается собственными соками и поэтому всегда живёт, зеленеет, цветёт и приносит плоды». Прошло почти 400 лет, школа обзавелась компьютерами и электронными досками, но с их помощью она по-прежнему приучает своих учеников «привешивать к себе сорванные на стороне ветки», которые никогда не зацветут и не дадут плодов.

Знакомство с системой представлений о мире и человеке должно, прежде всего, помогать учащимся познавать самих себя. Человечеству издавна, по крайней мере, с VI века до нашей эры – времени семи великих греческих мудрецов, сформулировавших эту заповедь, известно, что это самое важное знание для человека. Уже в наше время Ошо Раджниш говорил: «Если ты хочешь, чтобы в твоей жизни было сколько-нибудь смысла, тогда все твои усилия должны быть направлены на познание себя – и только потом на познание любых других вещей. Лишь в этом случае знание других вещей сможет принести тебе пользу. Тогда как знание в руках невежественного человека просто самоубийственно» (книга «Письма о жизни»). Грустный парадокс и очевидный абсурд деятельности школы и университета заключается в том, что их это самое важное для человека знание вообще не интересует.

Это их равнодушие делает подростков, неопытных молодых людей беспомощными при столкновении со сложными жизненными проблемами. Для школьника уже сегодня самые важные вопросы никак не связаны с геометрией или химией, – это вопросы о том, почему Она его не любит, как ему с этим жить и жить ли вообще, а мы, вместо того, чтобы помочь ему найти ответы на эти вопросы, объясняем ему, как вычислять площадь треугольников, каковы свойства щелочей и почему началась война Алой и Белой роз. Он не может решить мучающий его вопрос о том, как ему наладить нормальные отношения с одноклассниками, а мы, словно в насмешку, предлагаем ему ответ на вопрос о том, чем отличаются хордовые от позвоночных. Он пытается решить, как ему жить в будущем – честным, но бедным, как его собственный отец, или беспринципным, зато богатым и крутым, как отец его товарища по классу. А мы, ничем не помогая ему в этом, заставляем его решать квадратные уравнения. Такие жизненные вопросы сложны и для нас, взрослых, хотя мы опытнее, сообразительнее, осмотрительнее, а в подростковом возрасте, перенасыщенном страхами, сомнениями, неуверенностью в себе, отчаянием, максимализмом, неопытностью, ранимостью и склонностью к суициду, каждый такой вопрос способен породить трагедию.

Конечно же, знание закона Ома, особенностей спряжения неправильных английских глаголов или теории прибавочной стоимости вряд ли поможет нам в наших отношениях с любимой, но если и в школе, и в университете нас начнут готовить не только к неизвестно какой или даже известно какой будущей профессии, но будут готовить, прежде всего, к жизни, если нам будут давать не только отдельные сведения по отдельным предметам, но и систему представлений о мире и жизни, если уже в школе нас начнут, например, знакомить с тем, что такое любовь в самых разных её проявлениях, какой она бывает, как по-разному она отразилась в искусстве, какой разной делаем её мы сами, то это несомненно поможет нам лучше понять свою собственную любовь и сделать её более счастливой.

Как давно известно, юность – наиболее склонный к суициду человеческий возраст. И уже твёрдо известно, что знакомство с процессом умирания и околосмертным опытом помогает людям понять природу смерти как момента жизни, а это укрепляет надежду человека, помогает преодолеть приступы отчаяния и желание убить себя. Если бы в школе и университете знакомили с этим учащихся, случаев суицида в этом очень трудном и драматичном возрасте было бы гораздо меньше. Почти 30 лет назад об этом говорил в своей ставшей всемирно известной книге Согъял Ринпоче: «Сегодня чрезвычайно важно, чтобы просветлённое видение природы смерти и процесса умирания распространилось во всём мире и проникло во все виды образования. Не надо „защищать” детей от смерти, лучше, пока они ещё молоды, познакомить их с истинной природой смерти и с тем, чему она может научить. Почему бы просто и доступно не поделиться этим видением с людьми всех возрастов? Нужно сделать так, чтобы знание о смерти, о помощи умирающим и о духовной природе смерти и умирания было доступно всем слоям общества. Это знание, с соответствующей глубиной и изобретательностью, нужно передавать во всех школах, колледжах и университетах». Такое знание будет отвечать глубокой жизненной заинтересованности ученика и студента, становиться частью его собственного жизненного опыта, превращаться в нравственно-мировоззренческие принципы и убеждения. Такое знание будет по-настоящему служить образованию, то есть формированию духовного склада учащегося. Такое знание будет помогать ему преодолевать неурядицы и кризисы его личной жизни. Оно будет помогать ему жить.

Кроме природы жизни, смерти и любви, учащихся нужно знакомить ещё со многими другими очень важными для их человеческого существования вещами: с умениями любить себя и других, видеть красоту мира и не зависеть от времени; с искусством экзистенциального обладания и умением пользоваться, но не владеть; с пониманием того, что такое судьба и призвание; с наукой властвовать собой и быть властью; со знанием природы детства и старости; с культурой духа и культурой тела; с понятиями Мироздания и Бога. Школа и университет должны постоянно помнить о том, что учащиеся – прежде всего люди, а не специалисты, а потому их нужно готовить, прежде всего, для жизни, а потом уже для профессиональной деятельности.

Ещё в середине XVII века это было ясно великому педагогу Яну Амосу Коменскому, писавшему в трактате «Пансофическая школа» (1657): «Но большинство школ, увы! слишком уклонились от своей цели и занимаются только тем, что играют науками, или, скорее, тоскливо мучаются над ними. Они не делают ничего, что бы соответствовало нуждам всей жизни, занимая умы лишь отдельными крохами наук, вещами, совершенно посторонними для действительной жизни. И вполне справедливо говорят: „они не знают необходимого, потому что изучают не необходимое”».

Ещё в конце XIX века это было совершенно ясно Льву Толстому, написавшему: «Человеческая мудрость вовсе не заключается в количестве знаний. Есть бесчисленное множество вещей, которых мы не можем знать. Не в том мудрость, чтобы знать как можно больше. Мудрость человеческая состоит в знании того порядка, в котором полезно знать вещи; мудрость состоит в знании того, какие из знаний важнее и какие менее важны. Из всех же знаний, нужных человеку, самое главное есть знание того, как жить, делая как можно меньше зла и как можно больше добра; и из всех искусств самое важное то, которое учит избегать зла и производить благо с наименьшим усилием».

В конце XX века об этом скажет Джон Леннон: «Когда мне было 5 лет, мама всегда твердила мне, что самое важное в жизни – быть счастливым. Когда я пошёл в школу, меня спросили, кем я хочу стать, когда вырасту. Я написал „счастливым”. Мне сказали – „ты не понял задание”, а я ответил – „вы не поняли жизни”».

Именно поэтому главным предметом изучения должно быть искусство жизни или философия жизни. Это философия, как понимал её выдающийся учёный, академик Владимир Вернадский, написавший в статье «Научная мысль как планетное явление» (1938): «Можно быть философом, и хорошим философом, без всякой учёной подготовки, надо только глубоко и самостоятельно размышлять обо всём окружающем, сознательно жить в своих собственных рамках. В истории философии мы видим постоянно людей, образно говоря, „от сохи”, которые без всякой другой подготовки оказываются философами. В самом себе, в размышлении над своим „я”, в углублении в себя – даже вне событий внешнего [для] личности мира – человек может совершать глубочайшую философскую работу, подходить к огромным философским достижениям». Именно этому – умению сознательно жить, самостоятельно анализировать происходящее вне и внутри себя, постоянно развиваться – прежде всего должны учить школа и университет.

И это вовсе не какие-то удивительные и невиданные вещи, они давно известны и давно уже эффективно применяются в разных странах. Вот, например, как известный литературовед, профессор Московского университета, академик Пётр Николаев в книге «Мемуарный калейдоскоп. Из тени в свет перелетая» (2008) вспоминает о своей работе в токийском университете Сока: «Помню, уже в первые дни своего пребывания в университете я был поражён дисциплинированностью студентов. Во время лекций никаких разговоров, исключительная вежливость и внимание. Как-то в беседе с преподавателями специально поинтересовался, как часто здесь нарушают дисциплину. Ответ получил такой: за семь лет существования университета всего один раз была замечена шпаргалка. А училось там тогда около пяти тысяч студентов… Постепенно я понял, что такой стиль поведения в Сока для них естествен. Вся эта дисциплинированность, вежливость – результат следования идее, которая утверждается в университете, – победить в себе эгоизм, совершить в себе революцию и развить все возможные способности. Это есть девиз университета. Кстати, мне сказали, что в переводе „Сока” означает „творить ценности”, – пишет академик Николаев.

Не потому ли бедная природными ресурсами и землёй, обескровленная проигранной войной, Япония в короткое время стала для всего мира образцом высокотехнологичного производства и динамичного развития, что смогла положить в основу образования формирование истинных ценностей и лучших человеческих качеств? Для меня это вопрос риторический.

Глава 45

Система образования: миссия пока выполнима

Помня о трёх главных функциях университетского образования, в нём целесообразно выделять три этапа: «общефилософскую» или «общекультурную» подготовку (скажем, первые два года обучения бакалавра); профессиональную подготовку (вторые два года обучения в бакалавриате); подготовку к научной работе (магистратура). Такая организация высшего образования не потребует радикальной ломки существующей системы. Обучение в магистратуре сколько-нибудь заметно вообще не изменится. На втором этапе оно «уплотнится» с 4 лет до двух, что заставит пересмотреть учебный план и внести в него изменения, но эти изменения вряд ли будут концептуальными, сведясь по большей части к сокращению объёмов учебного времени, отводимого на ту или иную дисциплину. Наибольшая сложность – это налаживание обучения на первом («общекультурном») этапе, но в классическом университете, где представлен весь «космос наук», организовать его можно будет быстро, ведь здесь нетрудно будет найти физика, который сможет рассказать о развитии физической картины мира филологам и биологам, и филолога, который сможет объяснить химикам, почему в эпоху Ренессанса алхимический рецепт должен был быть истолкован не только с собственно химической точки зрения, но и с сугубо филологической.

Главное на первом этапе – выстроить обучение так, чтобы все дисциплины этого цикла были тесно связаны между собой, чтобы они дополняли и поддерживали одна другую, а самое важное – чтобы все они строились на основе единой концепции, совместно разработанной представителями разных наук. Наличие в данном городе классического университета делает эту проблему решаемой и для вузов иных видов – технологических институтов, академий, профильных университетов. Заботой государства должна стать подготовка видеокурсов таких лекций с участием ведущих отечественных и мировых учёных. Наличие таких видеокурсов избавит студента от необходимости обязательного сидения на лекциях. При этом обязательным видится посещение лабораторных и практических занятий, коллоквиумов, диспутов, консультаций с преподавателем, которые будут строиться с учётом материала видеолекций. Это поможет также сделать обучение более индивидуализированным.

У школы свои цели и задачи, и она хорошо их знает, как опытный учитель знает цели и задачи каждого своего урока. Но проблема в том, что эти цели и задачи диктуются некими едиными стандартами образования, существующими в каждой стране. Эти стандарты ориентированы на то, чтобы подготовить учащегося к какой-то деятельности после окончания школы. Но ни сам школьник, ни школа в целом не может точно знать, чем именно он будет заниматься, поэтому стандарты ориентированы на некую абстрактную «деятельность вообще» и на некоего абстрактного «усреднённого» ученика. Однако конкретные ученики сплошь и рядом заметно отличаются от их смоделированного одноклассника по уровню своего развития, знаниям, способностям, у них разные темпераменты, характеры, память, жизненный опыт. Кому-то легче даётся математика, кому-то – иностранный язык; кто-то любит биологию, а кто-то – историю; кто-то запоминает услышанное, даже не вполне поняв его, а кто-то даже и поймёт, а запомнить не может. Но единый стандарт определяет единую программу изучения данного предмета в данном классе, а значит, все ученики должны осваивать его в едином темпе и на едином уровне.

Абсурдность этой ситуации была очевидна ещё Яну Амосу Коменскому, который почти три столетия назад заметил: «Совершенно неразумен тот, кто считает необходимым учить детей не в той мере, в какой они могут усваивать, а в какой только он сам желает». Олицетворениями такого неразумия и являются сегодня стандарты образования. По моему убеждению, их применение может быть целесообразным на 2-м и 3-м уровнях высшего образования, то есть на уровнях профессиональной подготовки и подготовки к научно-исследовательской деятельности. Я не уверен в целесообразности их применения на 1-м («общекультурном») этапе университетского образования. Применение же их к школьному обучению кажется мне очевидно вредным.

Стандарт заставляет регулярно контролировать и оценивать так называемый «уровень знаний» учащихся, а значит, как уже говорилось, обрекает учеников на жизнь в постоянном страхе контрольной работы, страхе плохой оценки, страхе наказания дома, страхе выглядеть тупицей (или, наоборот, отличником-зубрилой) перед одноклассниками (особенно перед Ней или перед Ним) и т. п. Требуя, чтобы работа ученика постоянно оценивалась, видя в оценках учеников показатель эффективности работы учителя и школы в целом, стандарт делает оценку царём и богом школьного обучения – жестоким царём и немилосердным богом.

Почему она так исключительно важна в нашей системе образования? Во-первых, потому, что короля играет свита: оценке без размышлений и сомнений служат все – и ученики, и учителя, и родители, и общество, и государство в лице министерства образования. Во-вторых, потому что оценка в её давно сложившемся виде наилучшим образом отвечает характеру знания в статусе «иметь», а именно такое знание, как нам уже известно, преимущественно даёт наша система образования. Наконец, в-третьих, оценка так важна потому, что она отвечает характеру нашей цивилизации, основанной на соперничестве. Об этом ясно сказал Ошо Раджниш: «Образование в такой форме, в которой оно было принято повсеместно в прошлом, совершенно недостаточно, однобоко, поверхностно. Оно даёт человеку только умение зарабатывать на жизнь, но не даёт понимания самой жизни, способности смотреть вглубь жизни. Такое образование не только однобоко, но также и вредно – потому что основывается на соревновании.

Любое соревнование в глубине насильственно и создаёт людей, не способных любить. Все усилия человека направляются к достижению – имени, славы, удовлетворения честолюбия. Естественно, люди должны жить в постоянном напряжении и борьбе. А это разрушает в них радость, это разрушает в них дружелюбие. Кажется, что каждый воюет со всем миром.

До сих пор образование было ориентировано на цель: что вы изучаете – неважно, важен экзамен, который придётся сдавать через год или через два. Важным становится будущее – более важным, чем настоящее. Настоящее приносится в жертву будущему. И это становится стилем всей вашей жизни.

Первое: не должно быть никаких экзаменов, но каждый день, каждый час учителя должны наблюдать; их заметки, сделанные на протяжении года, помогут решить, переводить ли ученика в следующий класс или оставить ещё ненадолго в том же самом классе. Никто не „проваливается”, никто не получает „зачёт”, – просто некоторые продвигаются быстрее, а некоторые чуть ленивее, – потому что сама идея „провала” создаёт глубокую рану, чувство неполноценности, а идея „успеха” создаёт другой вид болезни – чувство собственного превосходства.

Никто не ниже и никто не выше. Каждый человек является просто самим собой, он вне сравнения» (книга «Быть родителем нового ребёнка. Даря свободу, уважая границы, помогая расти»).

Понимаю, что эзотерик со скандальной репутацией – для многих не авторитет. Но вот вам мнение великого учёного-физика, лауреата Нобелевской премии, человека с вполне респектабельным реноме: «Неограниченная конкуренция ведёт к чудовищным растратам труда и к тому изувечиванию социального сознания отдельной личности, о котором я уже говорил. Это изувечивание личности я считаю самым большим злом капитализма. Вся наша система образования страдает от этого зла. Нашим учащимся прививается стремление к конкуренции; в качестве подготовки к карьере их учат поклоняться успеху в приобретательстве». Это написал Альберт Эйнштейн в статье «Почему социализм?» (1949). Может, хотя бы к его мнению мы прислушаемся?

Но если мы не только прислушаемся, если мы не только сделаем правильные выводы из сказанного мудрыми людьми – если мы решимся изменить обучение в школе в соответствии с их мнениями и советами, то сделать это будет труднее, чем в университете.

Во-первых, нужно будет ввести преподавание целого ряда новых предметов из цикла «Искусство жизни», для чего, кажется, нет пока ни подготовленных учителей, ни методических пособий для их подготовки, ни учебников для школьников.

Введение новых дисциплин заставит даже не просто сократить объёмы изучения традиционных школьных предметов, но концептуально переосмыслить их содержание. Вообще, эти два цикла дисциплин должны как можно скорее стать в школе единым циклом. Они могут органично соединиться, если мы будем объяснять школьнику, как именно те или иные знания химии, биологии, филологии или физики могут помочь нам сделать нашу жизнь гармоничной.

Так, например, преподаватель-словесник должен воспитывать у школьников культуру речи, он должен убедить их в недопустимости использования обсценной лексики (или попросту матерщины) в общении. Но какие аргументы он может привести, кроме «Фи, это же неприлично!»? Однако у школьников, а нередко и у их родителей, свои представления о приличиях, которые могут сильно отличаться от преподавательских. В их возрасте, как давно известно, матерщина – признак взрослости и «крутизны». Конечно, юность со временем проходит, но привычка «выражаться» у многих остаётся на всю жизнь. Можно ли найти какие-нибудь более убедительные аргументы против сквернословия? Можно, обратившись, скажем, к физике, химии, биологии. Говоря, например, о свойствах воды, мы расскажем ученикам, что она обладает памятью, что она реагирует на разные наши мысли, чувства, слова образованием разных по форме молекулярных структур: добрые, дружелюбные наши проявления порождают красивые симметричные узоры, а злые и агрессивные – бесформенные «каракули». Вода, состоящая из красивых молекулярных кластеров, – это живая вода, которая обладает целебными свойствами. Вода, состоящая из бесформенных кластеров, – это мёртвая вода, губительно действующая на всё живое. А при чём тут сквернословие? А при том, что наш организм, особенно наш мозг, состоит преимущественно из воды. Своими мыслями, чувствами, словами мы вполне определённым образом структурируем эту воду и вполне определённым образом влияем на состояние своего здоровья. Опыты учёных доказали, что словами, которые наиболее благотворно влияют на воду, а значит – на наше здоровье, являются слова «любовь и благодарность», когда они выражают соответствующие эмоции. Сумейте быть добрыми, любящими, благодарными – сумеете сохранить прекрасное здоровье. А будете сквернословить, используя слова, проникнутые злобой и агрессией, – не удивляйтесь своим хворям и болезням. Не зря ведь наши предки так жёстко ограничивали употребление бранных слов многочисленными табу. Современная наука позволяет нам понять, что во многом они были умнее нас, лучше понимали логику жизни.

Вот так, идя от проблем из сферы искусства жизни, мы приходим к знаниям физики, химии, биологии, психологии, этики. Этот союз очень важен: служа постижению искусства жизни, обогащению жизненного опыта учеников, сведения из разных наук обретут личное значение и станут знанием, которое не забывается.

Такое обучение уже сегодня активно осуществляется в школах разных стран. В Финляндии, например, учебный день всё чаще перестают делить на уроки. Жёстко разграниченная сетка, когда 45 минут отводятся на математику, следующие – на родной язык и так далее, заменяется единым обучающим пространством. У учителя есть план того, чему он должен научить детей. Но как именно он это сделает, педагог выбирает сам, произвольно комбинируя предметы. Природоведение легко может объединиться с родным языком или литературой. Тут же могут быть сделаны акценты на математику и искусство. Таким образом, давление на школьника уменьшается. Зато происходит вовлечение в миросозерцание, развитие умственных способностей и умения думать комплексно, то есть холотропично.

Третья непростая задача, которую придётся решать школе, – ей нужно будет научиться жить без оценок в привычном для всех виде некоего количества баллов. Но и здесь самый трудный шаг ею уже сделан: сегодня во многих странах от оценок уже избавлена начальная школа. А ведь именно начальная школа – это тот этап обучения, на котором запоминание доминирует над пониманием: на этом этапе ребёнка нужно научить читать и грамотно писать, а для этого он должен запомнить множество правил, понять смысл которых едва ли под силу даже взрослым (вы сможете объяснить, например, почему слова «жизнь» или «машина» нельзя писать через «ы», хотя именно так мы их произносим?); ребёнка нужно научить считать, а для этого он должен заучить без какого-либо понимания таблицу умножения, и т. д. Запомнить всё это и многое другое трудно даже цепкой детской памяти, без зубрёжки здесь не обойтись. И главным мотиватором для ученика столетиями была оценка. Если же теперь даже начальная школа смогла отказаться от оценок, то в средних и старших классах, где над запоминанием всё более доминирует понимание, отказаться от них будет легче.

Четвёртая и, наверное, наиболее сложная проблема, которую нужно будет решить школе, это проблема учителя. Её суть ясно и полно выразил Эрих Фромм в «Искусстве любить», откуда я позволю себе привести большую цитату: «Обучая знанию, мы не обучаем тому, что является самым важным для человеческого развития и чему учит простое присутствие зрелого, любящего человека. В предшествовавшие эпохи в нашей культуре, в Индии и Китае более всего ценили людей выдающихся духовных качеств. Учитель даже не был только или в первую очередь источником информации, но был призван передать ученикам некоторые человеческие качества. В современном капиталистическом обществе (то же самое справедливо и для русского коммунизма) люди, предназначенные для того, чтобы вызывать восхищение и подражание, являются кем угодно, только не носителями высоких духовных качеств. Публичного внимания удостаиваются в основном те, кто даёт среднему человеку ощущение замещающего удовлетворения. Кинозвёзды, ведущие радиопередач, журналисты, крупные бизнесмены или правительственные деятели – вот образцы для подражания. Их главное достоинство часто состоит лишь в том, что им удалось попасть в газеты. Ситуация, однако, не кажется совершенно безнадёжной. Если вспомнить, что в США мог стать знаменитым такой человек, как Альберт Швейцер, если представить, сколько у нас есть возможностей познакомить нашу молодёжь с живыми и историческими личностями, демонстрирующими, чего могут добиться люди как люди, а не как герои представлений (в широком смысле этого слова), если вспомнить о великих произведениях литературы и искусства всех времён, то, по-видимому, у нас есть шанс создать картину того, что есть хорошее функционирование человека и тем самым выработать чувствительность к его нарушениям. Если нам не удастся сохранить понятие о зрелой жизни, тогда нам и впрямь придётся столкнуться с возможностью того, что наша культурная традиция рассыплется в прах. Эта традиция в основном покоится на передаче не некоего знания, но некоторых человеческих качеств. Если грядущие поколения не увидят больше этих черт, пятитысячелетняя культура будет разрушена, даже если знания по-прежнему будут передаваться и развиваться». Позволю себе обратить ваше внимание на то, что Эрих Фромм видит главной задачей системы образования не передачу знаний, как все мы издавна привыкли думать, а передачу человеческих качеств, – тех самых человеческих качеств, которые, по мнению Аурелиу Печчеи, только и могут спасти нашу цивилизацию.

Если в школьном обучении изучение сведений из разных наук должно быть подчинено изучению искусства жизни, то и школьный учитель должен быть не только и не столько «предметником» – историком или математиком, сколько Учителем жизни, человеком выдающихся духовных качеств. Это заставляет переосмысливать всю существующую систему подготовки учителей, но какой бы совершенной мы её ни задумали, она не сможет в короткие (и даже в самые долгие) сроки обеспечить бесчисленные школы миллионами столь неординарных наставников. Однако в ХХI веке это проблема решаемая. Я уже говорил о необходимости подготовки под эгидой государственных институций видеокурсов, учебников и учебных пособий для университетов. Государства, правительства, международные и надгосударственные институты с ещё большей ответственностью и активностью должны озаботиться подготовкой всего этого для школ. Сегодня это под силу тесно сотрудничающим группам государств во всех регионах мира. И когда школьникам о политике будут рассказывать с экрана школьной доски или персонального ноутбука Уинстон Черчилль, Нельсон Мандела и Михаил Горбачёв, об экономике – Конрад Аденауэр, Ли Куан Ю и Джозеф Стиглиц, а также и многие-многие другие, для кого политика или экономика была делом всей жизни, то это будут уроки не только политики или экономики – это будут уроки житейской мудрости.

Конечно же, бессмысленно требовать, чтобы каждый школьный учитель был выдающейся личностью, но личностью человечной и высокоразвитой он должен быть: он должен знать практически все школьные предметы и хорошо понимать связи между ними; он должен уметь связывать материал разных наук с понятными ученику проблемами жизни, превращая сведения в знания; он должен быть высоким моральным авторитетом для своих учеников, чтобы при необходимости быть для них психоаналитиком и исповедником. Он должен быть не просто школьным служащим – он должен быть Учителем жизни. Такие всегда были, их немало и сейчас, но школа всегда отторгала их как инородное для себя тело. Пересмотрите давний американский фильм Питера Уира «Общество мёртвых поэтов» (1989), получивший Оскара за лучший сценарий, – вы вспомните, как это бывает.

На подготовке такого учителя, на создании условий для его работы и постоянного совершенствования, на достойной оплате его труда экономить нельзя. Настоящий учитель закладывает основы всей будущей жизни учеников, а жизнь – это высшая ценность. Вот почему учитель – это самая важная профессия из всех существующих. Там, где это лучше понимают, – там уже сегодня лучше живут.

Наконец, нужно сказать ещё об одном этапе обучения и ещё одной важной проблеме системы образования. Суть и этой проблемы ясно объяснил Эрих Фромм: «То, что мы в первую очередь стремимся сделать наших граждан полезными для участия в социальном механизме, а не заботимся об их человеческом развитии, подтверждается и тем, что мы считаем процесс образования необходимым только до 14 или 18 лет или в крайнем случае до 20 лет с небольшим. Почему общество должно чувствовать себя ответственным только за образование детей, а не всех взрослых всех возрастов? И в самом деле, как довольно убедительно показал Элвин Джонсон, возраст от 6 до 18 лет – вовсе не самый подходящий для обучения, как это принято считать. Это, конечно, самый лучший возраст для обучения чтению, письму, арифметике и языкам, однако нет сомнения в том, что понимание истории, философии, религии, литературы, психологии и других наук в столь раннем возрасте ограничено, и даже к 20 годам, т. е. когда эти науки изучаются в колледже, этот возраст не является совершенным. В большинстве случаев человеку для истинного понимания различных проблем в этих областях нужно гораздо больше жизненного опыта, чем имеет студент колледжа. Для многих возраст от 30 до 40 лет гораздо больше подходит для учёбы (скорее, в смысле понимания, нежели запоминания), чем школьный возраст или возраст обучения в колледже; и в большинстве случаев в более позднем возрасте повышается интерес к этим наукам. Именно в этом возрасте человек должен быть свободен в желании изменить род своей деятельности, а для этого он должен иметь возможность учиться; сегодня же подобную возможность имеют только молодые люди» («Здоровое общество»).

С тех пор, как Эрих Фромм написал это, прошло две трети столетия. Сегодня мы говорим уже не о том, что «человек должен быть свободен в желании изменить род своей деятельности» в любом возрасте, а о том, что, согласно предвидениям учёных, нынешние выпускники университетов в течение своей будущей жизни будут вынуждены не менее трёх раз поменять профиль своей работы. Это заставит их оперативно переучиваться или доучиваться, для чего должны быть созданы условия.

Но у этой проблемы есть и вторая сторона, связанная с необходимостью получения дополнительных знаний не профессионального, а сугубо жизненного характера. Студента, который и не думает ещё жениться и обзаводиться потомством, нет смысла обучать всем тонкостям семейной жизни и воспитания детей. Но вот через 10 лет после окончания университета он надумал жениться, и теперь ему необходимы эти знания. Ему нужно обеспечить возможность их получить. Или вот он уже выходит на пенсию, начинается весьма специфичный этап его жизни, насыщенный многими проблемами, самая трудная из которых связана с приближением смерти. Человеку нужно помочь правильно понять эти проблемы, научить не бояться и правильно преодолевать их. Для такого доучивания тоже должны быть созданы возможности.

Это уже давно делается, особенно в аспекте профессионального последипломного образования, причём в разных странах делается по-разному. Я не специалист в этих вопросах и потому не могу давать какие-либо советы. Хочу только акцентировать внимание на важности второго аспекта. Он, по крайней мере, не менее важен, чем первый, ведь со сложными жизненными проблемами часто сталкивается большинство из нас.

Нам всем нужно преодолеть взгляд, согласно которому образование – это школа + университет и что с получением диплома в 22 года оно заканчивается. Известный американский психолог Карл Роджерс говорил, что образованным является только тот человек, который научился учиться и изменяться. Если образование – это неполучение горстки разрозненных сведений, а формирование нашего духовного образа, то оно длится всю жизнь. И система образования должна быть выстроена, исходя из этой простой истины.

Хорошо понимаю, что придумывать смелые прожекты куда легче, чем реально реформировать огромную, громоздкую, сложную и очень консервативную отрасль нашей общественной жизни, однако выбора у нас нет. Слава Богу, миссия принципиально выполнима: систему образования можно в достаточно короткие сроки изменить так, чтобы она воспитывала те человеческие качества, благодаря которым мы сможем избежать катастрофы. Но миссия пока выполнима. Мне остаётся только привести слова английского ученого и известного романиста Чарльза Перси Сноу из его статьи «Две культуры и научная революция»: «Мы должны перевоспитаться, иначе мы увидим, как почва уходит у нас из-под ног. Но мы не в силах что-либо предпринять – теперь я в этом уверен, – не разрушив сложившихся канонов нашей жизни.

Я понимаю, насколько это трудно. Почти все мы внутренне этому сопротивляемся. <…> Я хотел бы быть уверенным, что у нас хватит мужества сделать то, что велит разум. <…>

Ради нашего интеллектуального здоровья, ради безопасности нашей страны, ради благополучия западной цивилизации… Англия, Америка и весь Запад должны по-новому взглянуть на образование. <…> Не пора ли начинать? Точка зрения, что мы располагаем безграничным запасом времени, чрезвычайно опасна. На самом деле у нас очень мало времени. Настолько мало, что я даже не решаюсь подумать – сколько».

Статья Чарльза Перси Сноу была написана в 1959 году.

Глава 46

Парадокс успеха

Вот и подходит к концу эта книга. В первой её части «Счастье: так ли всё просто?» шёл разговор о тех вещах, с которыми обычно связывают счастье: о богатстве и власти, успехе и любви, детях и знании, общественной деятельности и здоровье. Мы убедились в том, что – ни порознь, ни вместе – они вовсе не гарантируют нам счастья. Я обещал, что мы непременно вернёмся к ним, чтобы выяснить, при каком условии они всё же могут помочь нам стать счастливыми, и постарался выполнить это обещание в четвёртой части «Быть счастьем: что это значит?» Но выполнил я его не до конца, и внимательный читатель, должно быть, это заметил: в четвёртой части книги говорится обо всём, кроме успеха. Почему я оставил его для последней главы книги?

На мой взгляд, успех явно выпадает из ряда вещей, чаще других претендующих на то, чтобы сделать нас счастливыми. Все они – условия счастья, которые постоянно должны быть с нами: мы должны обладать богатством и властью, детьми и здоровьем, должны любить, заниматься какой-нибудь деятельностью и т. д. Обратите внимание: все глаголы тут в несовершенном виде. Успех же – это не столько условие, сколько итог, результат, как победа в спортивном соревновании. Пока вы его добиваетесь (несовершенный вид), его ещё нет: если же он есть, то вы его добились (совершенный вид). Счастье в жизни трудно свести к одной только власти или здоровью, а вот успех определяет её полностью. Как отметил Эрих Фромм, современный человек склонен испытывать «чувство, что жизнь индивида – это либо „неудача”, либо „успех”. В основе такого взгляда лежит представление о жизни как о предприятии, которое должно доказать свою прибыльность. Неудача подобна банкротству фирмы, при котором убытки значительно превышают выгоду» («Здоровое общество»). Успех – это некий итог, финал, финиш, а потому и говорить о нём уместнее в последней главе.

Успех – это почти то же, что счастье. СпросИте людей, что им нужно для успеха – и они ответят: богатство, власть, здоровье и т. д. Но мы уже знаем, что с этими вещами всё не так просто. Вот и с успехом всё не так просто. Пока не задумываешься о том, что это такое, всё вполне ясно, но стоит только задуматься – и начинают одолевать сомнения. Обращаешься за помощью к мудрым людям – их мнения ещё больше запутывают дело.

Он слишком дорого стоит, вынуждая нас часто идти против своей совести: «Ничто не внушает мне такого презрения к успеху, как мысль о том, какой ценой он достигается», – сказал Гюстав Флобер.

В конечном счёте, он всегда приводит к неуспеху: «Если ты проживёшь достаточно долго, ты увидишь, что каждая победа оборачивается поражением», – заметила Симона де Бовуар.

Кто-то скажет, что это слишком уж женская логика, но вот мнение Гаутамы Будды, объясняющее мысль французской писательницы, хотя и высказано на две с половиной тысячи лет раньше: «Победитель вызывает ненависть, побеждённый повержен в скорбь. Отринувший и победу, и поражение живёт в счастье и мире».

Но если отказаться от победы и поражения, то не теряет ли состязание всякий смысл? На этот вопрос отвечает Ошо: «Дух настоящего спортсмена – сражаться не ради победы или поражения; это не первая его забота. Спортсмен наслаждается игрой. Это настоящий игрок. Если ты играешь, чтобы выиграть, то будешь играть с напряжением, тревогой. Тебя не заботит сама игра, её радость и её тайны; тебя более заботит результат. Это неправильный способ жить в мире.

Живи в мире без идей о том, что будет дальше. Будешь ли ты победителем или побеждённым, это неважно. Смерть отнимет всё. Побеждаешь ты или проигрываешь, это несущественно. Единственное, что важно, – и было важно всегда, – это как ты сыграл в игру. Наслаждался ли ты ею? – самой игрой. – и тогда каждое мгновение становится мгновением радости» (книга «Радость. Счастье, которое приходит изнутри»).

Наслаждение от жизненной игры – это хорошо, но хочется и ещё чего-то в её оправдание. Альберт Эйнштейн помогает нам понять, чего именно: «Стремись не к тому, чтобы добиться успеха, а к тому, чтобы твоя жизнь имела смысл».

Не означает ли это, что сам по себе успех вообще не может быть целью жизни? Именно так, – считает Пауло Коэльо: «Люди, которые стремятся лишь к успеху, почти никогда не добиваются его, потому что он является не целью в себе, а следствием». Выходит, что успеха в жизни мы достигаем лишь тогда, когда стремимся к чему угодно, только не к успеху.

Вот такой странной и непостижимой вещью предстаёт перед нами успех при более внимательном рассмотрении. Но теперь мы знаем кое-что о логике жизни, и эти знания помогут нам разгадать загадку успеха.

Так, мы уже знаем, что многие вещи могут существовать в двух состояниях, в двух ипостасях: обладания и бытия. Успех – не исключение. Об этом писал ещё полвека назад Лоуренс Питер в своей знаменитой книге «Принцип Питера, или Почему дела идут вкривь и вкось»: «Интервью, взятые мною у лиц, занимающих низкое, среднее и высокое положение в жизни, убедили меня, что к успеху стремятся все. Однако успех этот понимают двояко. В одних случаях как некое свершение – приобретение денег, власти, статуса, собственности. В других – успех видят в том, чтобы чувствовать себя счастливым, наслаждаться жизнью, любовью, здоровьем, иметь возможность самовыражения, располагать досугом, чтобы упиваться красотой этого замечательного мира, и временем для игры».

Мы уже знаем, что статус обладания уродует естественную природу вещей, часто настолько, что они превращаются в свои противоположности: богатство – в нищету, власть – в зависимость, любовь – в ненависть, т. д. Мы знаем, что только в статусе бытия природа вещей может раскрываться максимально полно. Лоуренс Питер считает, что это относится и к успеху: «Те, кому успех представляется достижимым лишь на лестнице свершений, часто оказывались разочарованными и несчастливыми. Поглощённые процессом восхождения, они все свои взоры приковывали к очередной ступеньке и не в состоянии были оценить вид, открывающийся оттуда, где они уже находились. Чувство удовлетворения, которое они испытывали, взобравшись на новый уровень, длилось недолго, потому что тут же они приступали к борьбе за следующую ступеньку. Те, кто поднимался до уровня, на котором он обнаружил возможности для самореализации, и задерживался здесь на длительный срок, а потом двигался дальше за счёт лучшего исполнения своей работы да при этом ещё усваивал приносивший ему удовлетворение образ жизни, – вот кто среди встречавшихся мне людей добивался успеха в самой полной мере».

Как и следовало ожидать, успех в статусе обладания оборачивался разочарованием и даже катастрофой. Вспомним судьбу такой успешной и такой несчастной Уитни Хьюстон.

Но что такое «успех в статусе бытия»? Просто «успех» – это «высшее достижение», «достижение высшей ценности». Высшая ценность бытия – это сама жизнь. Суть такого успеха удачно выразил Юрий Олеша в книге «Ни дня без строчки» (1960): «В конце концов, неважно, чего я достиг в жизни, – важно, что я каждую минуту жил». Теперь, когда мы знаем, что жизнь бывает очень разной по способу своего осуществления, что существование и бытие – это, как говорят в Одессе, две большие разницы, что осознанно проживать каждую свою минуту умеют лишь немногие, мы поймём, что задавленный отсутствием творческой свободы нищий писатель, тем не менее, прожил свою жизнь по-настоящему успешно. И потому и сегодня, через 60 лет после его смерти, мы помним этого человека. И потому оставленная Юрием Олешей тысяча страниц его произведений сегодня помогает нам жить и творить.

Да, не все мы писатели, художники, музыканты, актёры, но все мы люди, главная профессия каждого из нас – человек, и это очень творческая профессия. Нашим главным произведением является наша жизнь и мы сами. Как уже говорилось, человек – единственный из всех животных – лишён заранее заданной программы. Природа, Мироздание, Бог дали нам жизнь как возможность – как чистый лист, как чистый холст, как глыбу мрамора. Что мы напишем, что мы нарисуем, что мы высечем – это зависит от нас.

Нашим произведением является не только вся жизнь, но каждый день в ней, каждая минута, ведь в каждую минуту мы можем стать другими, поднявшись к высотам человеческого духа или поддавшись слабости. В книге «Жизнь как метафора бытия» философ Валерий Губин пишет: «Никакими молитвами и постами, нравственной жизнью, доведенной до автоматизма, культивированием любви нельзя раз и навсегда победить в себе дьявола, живущие в душе тёмные силы, злобу и похоть. Нужно жить, только постоянно побеждая их, каждую минуту и всю жизнь борясь против них, ибо человек есть только стремление быть человеком, никогда не осуществляемое до конца. Способность к злу можно уничтожить, только отняв у человека свободу и тем самым отказав ему в праве быть человеком. Жизнь – постоянная осознанная борьба с нечеловеческим началом в себе. Только в состоянии этой никогда не прекращающейся борьбы, переходя от отчаяния к надежде, можно чувствовать себя живым». Трудно бороться с обладанием, со злом, с нечеловеческим в себе, но только эта борьба способна превратить наше существование в бытие, а значит – помочь нам достичь единственно возможного успеха.

А ещё одной высшей ценностью бытия, как мы помним, является любовь. Раз так, то и она является воплощением успеха. Уоррен Баффет, ставший в нашей книге олицетворением богатства как бытия, сказал об этом с уверенностью: «Успех – когда вас любят люди. Знаете, у нас в Омахе есть одна старая полька, пережившая холокост. Она выжила потому, что люди её прятали, кормили, заботились, защищали, рисковали своей жизнью. Они делали это потому, что её любили. Когда люди вас любят, – это самый большой успех вашей жизни».

Итак, успех – это жизнь как бытие, это любовь. Но ведь и то, и другое – это условия счастья. Вот и выходит, что успех в статусе обладания – это не успех, а нечто противоположное – разочарование или даже катастрофа; тогда как успех в статусе бытия – это уже не успех, а счастье. Вот почему, как заметила мудрая Агата Кристи, «счастливые люди успеха не добиваются: они настолько в ладу с самими собой, что их просто ничто другое не интересует».

Парадокс успеха заключается в том, что на самом деле его нет. И это грустный парадокс, потому что именно успех – цель и смысл жизни очень многих из нас, потому что именно идея успеха лежит в основе идеологии нашей цивилизации. Не потому ли очень многие из нас и вся наша цивилизация оказались в жизненном тупике?

Наверное, единственно возможный для нас настоящий успех – это понять, что успеха нет, а есть только крах или счастье; понять, что жизнь нельзя оправдывать успехом, но только счастьем. Очень важно как можно раньше понять это каждому из живущих. Очень важно как можно скорее понять это всему обществу. Суть этого понимания ясно выразил Эрих Фромм: «Будущее демократии зависит от реализации индивидуализма, который был идеологической целью всего духовного развития Нового времени начиная с эпохи Возрождения. Культурный и политический кризис наших дней объясняется не тем, что индивидуализма стало слишком много, а тем, что наш так называемый индивидуализм превратился в пустую оболочку. Свобода может победить лишь в том случае, если демократия разовьётся в общество, в котором индивид, его развитие и счастье станут целью и смыслом; в котором жизнь не будет нуждаться в каком бы то ни было оправдании, будь то успех или что угодно другое; в котором индивидом не будет манипулировать никакая внешняя сила, будь то государство или экономическая машина; и, наконец, в котором сознание и идеалы индивида будут не интериоризацией внешних требований, а станут действительно его собственными, будут выражать стремления, вырастающие из особенностей его собственного „я”. Ни в одном из предыдущих периодов истории эти цели не были достижимы; они по необходимости оставались лишь идеологическими целями, поскольку не существовало материального базиса, необходимого для развития подлинного индивидуализма. Капитализм эту предпосылку создал. Проблема производства уже решена – по крайней мере в принципе; мы уже можем зримо представить себе будущее общество всеобщего изобилия, в котором борьба за экономические привилегии не будет вызываться экономической необходимостью. Проблема, с которой мы сталкиваемся сегодня, состоит в такой организации социальных и экономических сил, чтобы человек – член организованного общества стал хозяином этих сил, а не их рабом» («Бегство от свободы»; выделено мной. – Е.Ч.).

Книга «Бегство от свободы» вышла в свет в 1941 году. За прошедшие 80 лет мы стали ещё богаче, ещё могущественнее. Логика жизни подсказывает: пора становиться счастливыми.

Об авторе

Евгений Михайлович Черноиваненко (1952) – известный литературовед, доктор филологических наук по специальностям «теория литературы» и «русская литература», профессор, декан филологического факультета Одесского национального университета имени И.И. Мечникова.

Автор капитального труда о своеобразии истории русской литературы («Литературный процесс в историко-культурном контексте. Развитие и смена типов литературы и типов художественно-литературного сознания в русской словесности ХІ—ХХ веков. Одесса, 1997. 712 с.), а также 80 научных статей.

В 2014 году издал книгу «Жизнь под знаком Университета», в которой раскрылся как яркий публицист и остроумный юморист.

В книге «Логика человеческой жизни» Евгений Черноиваненко предстаёт перед нами как человек, ищущий ответы на главные вопросы людского бытия, которые раньше или позже встают перед каждым и с возрастом беспокоят всё сильнее. При этом книга Евгения Черноиваненко – это не итог духовного поиска лишь одного человека: глубокий знаток истории, философии, литературы, автор буквально на каждой странице приводит высказывания многих выдающихся людей, что позволяет и его читателям приобщиться к опыту мудрых. Живость авторского стиля, богатство языка, диалогичность, тонкий юмор делают доступным и увлекательным рассмотрение даже самых сложных проблем человеческой жизни.

Content

Евгений Черноиваненко
Логика человеческой жизни

Предисловие Радислава Гандапаса

Читать или не читать?

Часть 1 Освобождаясь от иллюзий Счастье: так ли всё просто

Глава 1 Действительно ли мы хотим быть счастливыми

Глава 2 Почему мы не имеем права быть несчастными

Глава 3 Кто я, о чём эта книга и зачем вам её читать

Глава 4 Богатство и счастье: привычные стереотипы в зеркале социологии и психологии

Глава 5 Почему богатые тоже плачут

Глава 6 Власть: дар божий, проклятье или болезнь?

Глава 7 Печальные парадоксы успеха и любви

Глава 8 Драма счастливого детства

Глава 9 Скорбь знания

Глава 10 Общественная жизнь: подвижничество во имя ненависти?

Глава 11 Ненужное бессмертие

Часть 2 Преодолевая страхи Одиночество, смерть, бессмысленность жизни: так ли всё безысходно?

Глава 12 Когда и почему человек стал одиноким: человеческое одиночество как феномен истории культуры

Глава 13 Человеческое одиночество в свете современного естествознания: «иллюзия, ставшая для нас темницей» (Альберт Эйнштейн)

Глава 14 Что такое смерть и зачем она может быть нужна

Глава 15 Природа смерти в свете современного естествознания

Глава 16 Нужно ли бояться смерти и почему до ХХ века её боялись гораздо меньше

Глава 17 «Memento mori» как условие счастливой жизни: парадокс Моцарта

Глава 18 В поисках смысла жизни: человек между существованием и бытием

Глава 19 Почему мы выбираем бессмысленность: человек между бытием и обладанием

Часть 3 Учась искусству любить Любить себя и мир: что это значит

Глава 20 Самый удивительный парадокс нашей жизни

Глава 21 Почему мы не любим себя

Глава 22 Что значит «любить себя»

Глава 23 Что такое «судьба»

Глава 24 Дружелюбие как любовь к другим

Глава 25 Любовь к миру: видеть красоту

Глава 26 Любовь к миру: вырваться из плена времени

Глава 27 Любовь к миру: жить настоящим

Часть 4 Учась искусству быть счастливым Быть счастьем: что это значит

Глава 28 Богатство: иметь многое

Глава 29 Богатство: быть многим

Глава 30 Иметь власть и быть властью

Глава 31 Драма детства: за что уважать ребёнка

Глава 32 Драма детства: от «иметь детей» до «будьте как дети»

Глава 33 Грустная логика любви: от счастья влюблённости – к рутине брака

Глава 34 Что означает «быть любовью»

Глава 35 Секреты здоровья и тайны возраста: о моральности физиологии и об искусстве старости

Глава 36 Общественная жизнь: анатомия ненависти

Глава 37 Общественная жизнь: как приручить дракона обладания

Часть 5 Преодолевая кризис От счастливого человека – к гармоничному обществу

Глава 38 Кризис образования: когда мы сбились с пути

Глава 39 Кризис образования: почему мы сбились с пути

Глава 40 Кризис культуры: следствия и причины

Глава 41 Кризис культуры: начало преодоления

Глава 42 Бог, религия, церковь: человек между обладанием верой и знанием Бога

Глава 43 Система образования: возвращение к ценностям культуры и бытия

Глава 44 Система образования: от «обладать знаниями» – к «быть знанием»

Глава 45 Система образования: миссия пока выполнима

Глава 46 Парадокс успеха

Об авторе