Александр Иванович Яковлев

Александр II

© Яковлев А.И., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Книга первая. Великий князь

Часть I. Декабрь 1825 года

Глава 1. Рождение

Родился будущий император на Пасхальной неделе, в среду 17 апреля 1818 года, в архиерейском доме при московском Чудовом монастыре в Кремле. Велика была радость матери, но отец радовался вдвойне: родился наследник! Позднее Александра Федоровна вспоминала: «Никс поцеловал меня, заливаясь слезами, и вместе мы возблагодарили Бога…»

201 пушечный выстрел возвестил Первопрестольной о рождении великого князя. По получении этого известия император Александр I, его дядя, назначил новорожденного шефом лейб-гвардии Гусарского полка.

Вскоре состоялись и крестины. Проходили они также в Чудовом монастыре 5 мая. Восприемниками были император Александр Павлович, вдовствующая императрица Мария Федоровна – бабушка со стороны отца, и дед со стороны матери – король Пруссии Фридрих Вильгельм III…

Мы пристально вглядываемся в детали далеких событий, пытаясь задним числом разгадать загадку их рокового сцепления, счастливого или чаще трагического исхода. И есть, есть детали раннего детства Александра Николаевича, на которых невольно останавливается внимание.

Императрица Мария Федоровна, следуя примеру матери Петра Великого, после таинства крещения положила младенца на серебряную раку, где покоились нетленные мощи святого Алексия, митрополита Московского. Самый монастырь был основан св. Алексием в 1365 г., а кроме того, им были созданы Спасо-Андрониев монастырь на Яузе в Москве, монастыри в Серпухове, Нижнем Новгороде и Владимире. Святой Алексий славился добродетелями, он удержал князей тверских от междоусобия.

Первый сын великого князя Николая Павловича был наречен Александром прежде всего в честь старшего брата – императора, но также и благоверного великого князя Александра Невского. Александр, как говорят летописи, много потрудился для русской земли, отражая немцев, литовцев, датчан и шведов. Церковь Российская причислила великого князя к лику святых за его христианские добродетели и чудеса. Больные, прикасаясь к раке с нетленными мощами его, получали исцеление; свечи у гроба его сами загорались от небесного огня. Вот какова была духовная опора будущего императора.

В том же 1818 г. вышли в свет первые восемь томов «Истории Государства Российского» Николая Михайловича Карамзина, государственного историографа. В томе IV Карамзин, говоря о Невском, указывал: нарекли его Святым, что «гораздо выразительнее Великого: ибо великими называют обыкновенно счастливых: Александр же мог добродетелями своими только облегчать жестокую судьбу России…» – знаменательное рассуждение, все значение которого можно было осознать впоследствии.

Рождение будущего императора пришлось на апрель. Весенний радостный этот месяц в русской природе легок и весел, капризен и переменчив; он соединяет зиму и лето, он знаменует конец зимы и начало лета. Обыкновенны в апреле резкие перемены – от яркого солнца и ясного неба до пасмурных туч и внезапного колючего снегопада. Конечно, можно счесть эту символику надуманной и случайной, но есть ли что случайное в этом мире? Именно на апрель приходились все наиболее важные события будущего царствования Александра.

Но все это только предстояло. Пока же в тихие майские дни в тихой зеленой Москве радовались родители, глядя на колыбель с малюткой. В церквах служились молебны о здравии новорожденного; российские пииты взялись за перо.

Василий Андреевич Жуковский написал, обращаясь к молодой матери, стихотворение на рождение Александра:

Прекрасная, Россия, упованье

Тебе в твоем младенце отдает.

Тебе его младенческие лета!

От их пелен, ко входу бури света,

Пускай тебе вослед он перейдет,

С душой, на все прекрасное готовой;

Наставленный: достойным счастья быть,

Великое с величием сносить,

Не трепетать, встречая рок суровый,

И быть в делах своих красой…

Да встретит он обильный честью век,

До славного участник славный будет,

Да на чреде высокой не забудет

Славнейшего из званий: человек!

Жить для веков в величии народном,

Для блага всех – свое позабывать,

Лишь в голосе отечества свободном

С смирением дела свои читать:

Вот правила Царей великих внуку!

Вещим оказалось пророчество поэта, но и его фантазии не хватило, чтобы предвидеть судьбу будущего императора. Воображение часто отказывает современникам. Кто мог представить исход Кондратия Рылеева, читая его стихи на рождение великого князя Александра Николаевича:

Люби глас истины свободной,

Для пользы собственной люби,

И рабства дух неблагородный,

Неправосудье истреби!

Будь блага подданных ревнитель;

Оно есть первый долг царей;

Будь просвещений покровитель:

Оно надежный друг властей.

Старайся дух постигнуть века,

Узнать потребность русских стран;

Будь человек для человека,

Будь гражданин для сограждан…

По утрам Александра Федоровна ходила к заутрене в небольшую, но милую церковь Благовещения и Святого Алексия, ныне самую для нее дорогую. Церковь была за углом Чудова монастыря. На другой стороне Ивановской площади радовал глаз собор Николы Гостунского; она знала, что святой Никола особо почитается на Руси, а это благо для ее Ники.

Но мужу, великому князю Николаю Павловичу, не нравился Кремль, не нравился собор, не нравилась сама Москва. Он сам не мог понять причину своего нерасположения, относя ее к бесконечным московским обедам и сонному существованию Первопрестольной. Не хватало ему подтянутой бодрости смотров, разводов, парадов. Правда, в этот год все искупалось главным – рождением сына.

Старый императорский дворец в Кремле, построенный некогда Растрелли, пришел в полную негодность. В иных местах полы провалились, стены были обшарпаны, обивка на мебели потерта, что особенно резало глаз после привычного парадного уюта Аничкова дворца. Николай предлагал государю перестроить дворец, тот отговорился нехваткой средств, необходимостью восстановить часть кремлевских стен и Никольскую башню, поврежденную французами при отступлении. Потому и поместили великую княгиню в тесноватом, никак не княжеском Чудовом монастыре. Ей-то это нравилось, чем-то напоминало родительский кров.

Николай искренне любил жену свою, в девичестве Фредерику-Луизу-Шарлотту-Вильгельмину, старшую дочь прусского короля. Высокая, миловидная, с очаровательно-капризной улыбкой, она точно знала, что все ее любят, и пользовалась этим с откровенностью. Ники баловал ее, и она с готовностью продолжала играть роль очаровательного избалованного ребенка.

Она полюбила роскошь, однажды вкусив ее при приезде в Петербург. Злые языки называли молодую великую княгиню легкомысленной и осуждали ее мужа за потакание прихотям и причудам прусской проказницы. Но Николай, при всей суровости своего характера, отлично понимал ее нежную, детскую душу, ее мечтательный склад характера. Со снисходительной улыбкой он смотрел, как она и Жуковский, поэт и литератор, часами самозабвенно читают Шиллера. Возможно, именно за вовсе чуждое его натуре изящество и хрупкость он и любил свою жену.

Он приказал после рождения Сашки принести к ней в покои загодя купленные цветы, шелка, кружева, сам принес коробки с бриллиантовым гарнитуром – пусть потешится.

Тут следует немного отступить и сказать, что молодая великокняжеская чета и вдовствующая императрица пребывали в Москве с сентября 1817 г. Времяпрепровождение их было не столь блестяще, как в столице (по причинам понятным), но тем не менее чрезвычайно приятно. Осенью главным их чтением была «Записка» Николая Михайловича Карамзина о московских достопамятностях. Предполагалось, что он сам будет показывать памятники древней столицы, но печатание первых восьми томов его «Истории…» обязывало его находиться в Петербурге. «Записка» во многом искупала его отсутствие. В чтении ее и обсуждении принимал участие Василий Андреевич Жуковский, приглашенный учителем русского языка к Александре Федоровне, когда та еще была невестой великого князя, и ставший как бы «своим». По осенней непогоде и состоянию великой княгини поездки по городу были затруднены. Но спустя месяц с небольшим после рождения сына, когда она заметно окрепла, решили, что пора посмотреть Первопрестольную. Сашу оставили под присмотром бабушки, чья нежность к первому внуку все возрастала.

В легкое и теплое июньское утро к крыльцу архиерейского дома был подан кабриолет, легкая двухколесная повозка. Мария Федоровна только головой покачала:

– Не растрясет ли жену?

– Не беспокойтесь, матушка.

Веселые и молодые они выбежали на крыльцо. Ей было двадцать, ему двадцать два года. Николай помог жене взойти, сел сам, взял в одну руку вожжи, в другую хлыст, и покатили они через Ивановскую площадь к Спасским воротам. Мария Федоровна позавидовала их молодости, попечалилась своим годам, хотя была бодра и еще до смерти Павла Петровича гарцевала с ним по дорогам Павловского и Гатчины.

Колеса кабриолета после булыжного покрытия Ивановской площади мягко покатили по немощеному съезду к воротам. Муж показывал церкви по левой стороне, но Александра Федоровна с трудом запоминала трудные русские названия – церковь Вознесения Господня. Справа тянулось подворье Кириллова монастыря.

– Учи, учи, матушка, пригодится, – шутливо сказал Николай по-русски, потому что обыкновенно говорили они по-французски. Он сел прямее и чуть подобрал вожжи. Горячий конь широким махом вынес их на простор Красной площади.

День обычный, но здесь всегда было многолюдно. Катили кареты с лакеями на запятках, в кабриолетах проехали мимо две пары, узнавшие их. Мужчины сняли белые цилиндры, женщины низко опустили головы, успев тем не менее в деталях рассмотреть наряд великой княгини со всеми рюшечками голубого чепца, снежную белизну кружев воротника, пылающую под солнцем рубиновую брошь в обрамлении бриллиантов, даже батистовый платочек в руке Александры Федоровны смогли увидеть дамы к немалому своему удовольствию, которое должно было многократно возрасти вечером при описании этой встречи.

Прогуливались пары благородных дворян, чиновники спешили с портфелями под мышкой, шли несколько крестьян в тяжелых армяках, с палками в руках и котомками за плечами, точно как на рисунках из английского альбома, недавно присланного из Парижа. Александра Федоровна смотрела по сторонам на все еще не знакомую ей жизнь, известную больше по рассказам и рисункам.

Покрикивали продавцы кваса и морса; товар свой они несли на голове на широком подносе, ловко уворачиваясь от прохожих и даже от пронесшегося вскачь офицера на сером коне. Священник с круглым добрым лицом, окладистой бородой заметил ее радостно-восторженное лицо, улыбнулся и перекрестил обоих.

Подъехали к недавно поставленному памятнику перед Верхними торговыми рядами. На торжество открытия она не пошла из-за дождя. «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная РОССИЯ. Лето 1818», – прочитала вслух Александра Федоровна. Романтический стиль, сила и динамизм двух фигур понравились ей, и она решила непременно спросить Жуковского, что такое совершили эти Минин и Пожарский.

А Николай, миновав Красную площадь, пустил коня вскачь, и они покатили по Ильинке – это трудное название она смогла запомнить.

– Москва – город купеческий, торговый, – пояснял муж. – Вот мы проехали Верхние торговые ряды, а направо – Гостиный Двор.

Один к одному, вплотную стояли магазины, лавки, склады, амбары, конторы. Оптом и в розницу торговали здесь сырьем и всякими изделиями – товарами русскими и привозными, европейскими и восточными.

Резво бежал конь. Кружилась голова у великой княгини от нынешнего счастья или предчувствия будущего. Вполуха слушала она странные слуху названия:

– Лубянская площадь… а вот Мясницкие ворота, ворот, правда, нет, но погоди… вот тебе ворота Красные, только в прошлом году отстроили после пожара.

Вот эти легкие, праздничные – розово-белая арка с трубящим победу ангелом наверху и государственным гербом в сиянии – понравились ей больше тяжелых кремлевских башен.

– Ники, я немного устала. Можно вернуться?

– Конечно, счастье мое! Сухареву башню тебе не показал. Вон она виднеется, видишь? Ну да после…

Он легко повернул коня и той же Мясницкой вернулся. Два адъютанта, скакавшие следом, также поворотили коней.

По правую руку от Мясницкой до Сретенки среди отстроенных домов и нежно-зеленых садов виднелись большие обгорелые дома без крыш, с черными провалами окон и дверей, пустыри, огороженные заборами, за которыми возвышались остатки печей и труб на них. То были следы страшного московского пожара 1812 года.

На просторной Театральной площади она засмотрелась на чудесный фонтан, но Ники махнул рукою вправо, на большой квадрат, обставленный фонарными столбами:

– Здесь устраивают строевые смотры гарнизона по праздникам!

Здание Благородного дворянского собрания на углу Большой Дмитровки не впечатлило ее, но муж уверил, что белоколонный зал внутри великолепен.

– Мы там с тобою еще попляшем!..

Жизнь царская – жизнь особая. Рядом, за стенами Кремля и в нем самом, тогда населенном не только монахами и церковным причтом, но и просто московскими жителями, шла обычная жизнь.

Москва восстанавливалась после пожаров и погромов войны, жизнь ее обитателей приобрела обычный распорядок. На лето столица пустела, и мостовые даже на Тверской зарастали травой и одуванчиками, легкий пух которых мешал спать московским будочникам, попадая в нос. Будочник чихал, просыпался, оглядывал местность – ничего.

В одном из московских кварталов, в одноэтажном доме, тщательно оштукатуренном и побеленном, так что и не увидеть, что деревянный, в том же 1818 году, спустя полтора месяца после пушечной пальбы в Кремле, случилось прибавление семейства. Родился второй сын, названный в честь одного из братьев матери Николаем.

Окна детской выходили на тихий двор, поросший травой, лишь возле крыльца, по настоянию Елизаветы Дмитриевны Милютиной, были посажены кусты шиповника, растения полезного и приятного глазу. За кладовой и сараями были ледник, конюшня и полуразрушенный амбар, который пять лет назад был разобран окрестными погорельцами почти до основания, да так и остался стоять. У хозяина руки не доходили, а жена мало вникала в хозяйственные дела. Шиповник был, пожалуй, ее единственным вкладом в существование заднего двора.

Николенька родился в начале июня, и потому поездку в имение пришлось отложить. Скучали в Москве, быстро пустевшей. Кто совершенно спокойно отнесся к пребыванию в городе, так это старший сынок, двухгодовалый Митя. Имя свое он получил в честь деда по матери. Был очень спокоен, тихо, внимательно и подолгу рассматривал все вокруг. Мать особенно любила его, но с рождением второго сына должна была передать нянюшке. Елизавета Дмитриевна все свое внимание отдавала детям. Она входила во все мельчайшие подробности их жизни: кто как спал, как ел, и отчего у Мити скучный вид, и почему малютка Коко морщится…

Из-за духоты они стали пить чай на балконе. После службы глава семейства Алексей Михайлович ложился в кабинете соснуть часок, а после выходил во двор, нетерпеливо выслушивал доклад почтенного Степана Григорьевича, правителя дома, и поднимался на балкон. И теплыми июньскими вечерами супруги обсуждали устройство будущей своей жизни. Мечты их рознились.

Алексей Михайлович видел главным своим делом уплату отцовских долгов и устройство имения, чтобы было что оставить детям. Честолюбивых намерений он не имел. Дворянин всего в третьем поколении, он сознавал, что трудненько делать карьеру. Денег хватало на то, чтобы едва-едва обеспечить семью, и это по скромному московскому образу жизни, в Петербурге потребовалось бы много больше. Военная карьера была для него закрыта отчасти по неохоте, несклонности к военной службе и, главным образом, из-за поврежденной в юности ноги.

Елизавета Дмитриевна вынужденно смирила свое честолюбие. Вся ее семья принадлежала к чиновно-придворному миру, родной брат Павел Дмитриевич был в большом фаворе у государя, в двадцать шесть лет стал флигель-адъютантом, и поначалу ей мечталось о том же и для мужа. Его прадед, правда, был истопником, но при царях – Петре и Иване Алексеевичах. Бывали и более скромные возможности для начала карьеры.

Алексей Михайлович привлек ее внимание своей полной непохожестью на петербургских щеголей. С мягкой готовностью он ей покорился, и это понравилось. Как привязанность переросла в приятную привычку видеть его, говорить, наставлять, журить, а там и в более глубокое чувство, она и не заметила. Родные слегка удивились, но будущий свекор был фабрикантом, богачом, сочли, что в общем партия не блестящая, но подходящая.

Только после смерти свекра, когда Алексей Михайлович лихорадочно расплачивался с долгами, бегал по богатым родственникам, не слишком готовым открывать свои кошели для неудачливого родича, когда она вдруг оказалась без своего выезда и не решалась ходить в Гостиный Двор в модные лавки, она осознала, какая жизнь им предстоит. Обладая ясным и трезвым умом и сильным характером, она нисколько не огорчилась. Она любила мужа.

Переехали в Москву. Алексею Михайловичу по протекции шурина дали не слишком хлопотное, но и не слишком денежное место секретаря комиссии по построению храма Христа Спасителя. По своей добросовестности он с головой вошел во все дела комиссии, часто рассказывал Елизавете Дмитриевне о величественном проекте Витберга, а однажды пригласил великого архитектора на обед… Среди вечерних мечтаний супругов было и такое: пройдет несколько лет, и они с детьми, а оба были уверены, что детей у них будет много, приедут на высокий берег Москвы-реки, и Алексей Михайлович покажет детям храм-памятник, к созиданию коего прямо причастен. Но он был неудачник, и эта мечта его также не сбылась.

А впрочем, был ли он неудачником? Он честно работал и мечтал, чтобы в новом большом доме росли дети, мальчики и девочки, учились, женились и выходили замуж, а ему привозили внуков.

Елизавете Дмитриевне виделась необыкновенная карьера сыновей. Они должны были стать генералами, послами, министрами, первыми слугами будущего царя, их ровесника Александра Николаевича, а она издали следила бы за их карьерой. Алексей Михайлович не перечил ей. Он сознавал, сколь мало оправдал ее надежды, и потому желал ей утешения в мечтаниях, хотя бы и несбыточных.

Он и подумать не мог, что все так именно и случится, что его сыновья Дмитрий и Николай Милютины станут первыми помощниками будущего российского императора и навсегда делами своими впишут свои имена, а значит и его имя, в историю. Но пока все это только предстояло. Дети росли, и делами занимались их родители.

Глава 2. Семья

Александр был первенцем молодой великокняжеской четы. После него в 1819 году появилась на свет Мария, в 1822-м – Ольга, 1825-м – Александра, 1827-м – Константин, 1831-м – Николай, 1832-м – Михаил. Детей было много, и много было хлопот, несмотря на присутствие всевозможных нянюшек, кормилиц и фрейлин.

Повествование наше неровно, оно то забегает далеко вперед, то останавливается на предметах, казалось бы, не стоящих внимания с государственной точки зрения. Но частная жизнь и обычных людей тесно связана с жизнью их страны, а уж в жизни царской семьи почти все переплетено с государственными делами – и радости, и горести.

Государь Александр Павлович был несчастлив в детках. Две дочери его умерли, даже незаконная дочь умерла юной. И хотя годы его были далеки от преклонных и смерти он не боялся, соображения законного престолонаследия побудили его задуматься о преемнике.

После удалой чехарды наследников великого царя Петра в прошлом веке покойный государь Павел Петрович ввел новый порядок престолонаследия. По нему царствующий государь обязан был назначить себе наследника из числа своих прямых потомков по мужской линии. Следующим за Александром Павловичем был великий князь Константин.

Они росли вместе у бабушки Екатерины II, она их холила и нежила, баловала со всей щедростью и родственной, и царственной. Предпочтение все же отдавала старшему.

Они с Константином были ровесники, разница всего в два года. Другие же братья и сестры были заметно моложе и потому далеки от них: Николай родился в 1796-м, Михаил – 1798-м, Екатерина – 1788 году. Когда сестра выросла немного, Александр стал жалеть ее, некрасивую насмешницу, с решительным характером и честолюбивыми намерениями. Может быть, он любил ее больше, чем кого-либо другого из их недружной семьи. Костя был добр, да слишком горяч и груб, меньшие далеки, отца он боялся при жизни, а потом боялся памяти о нем, матери не мог простить честолюбивых поползновений на власть, долженствующую принадлежать только ему.

После ночи 11 марта 1801 года, когда совершилось убийство Павла Петровича, на утро многие слышали, как Мария Федоровна, нежданно-негаданно превратившись во вдовствующую императрицу, кричала охрипшим от волнения голосом: «Я хочу править!»

В темных коридорах Михайловского замка, в колеблющихся огнях свечей ей померещилось новое счастливое правление – вослед за Екатериной Великой – ее правление. Но мелькнули тени по стенам и пропали. Сплоховала матушка, поздно спохватилась.

Мария Федоровна была одна, без союзников и сторонников. Плохое знание русского языка не было такой преградой для занятия русского престола, как отсутствие верного полка гвардии. Еще недавно почтительные и льстивые придворные грубо оборвали ее. Какие-то офицеры-гвардейцы отвели в комнату и стерегли до приказа императора, нового императора. Она сначала искренне не поняла, а потом показно удивилась: «Кто – император?»

Все это помнил Александр Павлович. Он был, конечно же, почтителен к матери, очень почтителен, но не мог ей простить той ночи. Впрочем, сама она, казалось, вовсе о том забыла. Высокая, статная и румяная, несмотря на пошедший седьмой десяток, она сохранила энергию и живость характера, теперь направленные на внуков.

В шестнадцать лет бабка женила Александра на баденской принцессе, которая была полутора годами младше его. Юношеская нежная страсть к Елизавете Алексеевне быстро ушла, осталась государственная обязанность. Долгая страсть к черноокой Марье Антоновне Нарышкиной, урожденной польской княжне Святополк-Четвертинской, со временем обрела привычность как бы второго брака и также стала тяготить его.

В том 1818 году, с которого начинается наше повествование, он сказал в Москве графине Софье Ивановне Соллогуб: «Возносясь духом к Богу, я отрешился от всех земных наслаждений. Призывая к себе на помощь религию, я приобрел то спокойствие, тот мир душевный, который не променяю ни на какие блаженства здешнего мира».

Со смертью последней дочери закончились все видимые счеты его с этим миром, в который он вступил прекраснодушным юношей и который покорил, став могучим и мудрым, как говорили, царем. Он полюбил ездить по монастырям, беседовал со старцами и подвижниками и просил их благословения. У ближних это вызывало глухое недоумение, а его душа искала иной правды, иных ответов на вопросы, задаваемые жизнью, чем те, что были привычны.

Давняя мечта, казалось, давно отброшенная, вновь шла на ум: оставить все и уйти. Он гнал от себя эту мысль, но она была привязчива.

Однако не это, а соображения государственные заставляли думать о наследнике. Формально цесаревичем считался второй брат – Константин Павлович, но только считался.

В июле 1819 года, после учений в Красном Селе, на которых брат Николай командовал бригадой первой гвардейской дивизии, они сели обедать втроем в палатке императора: он, Николай и миловидная и большеглазая Александра Федоровна. На этом обеде он впервые назвал Николая своим заместителем. Николай и его жена застыли.

– Кажется, вы удивлены, – растягивая слова, продолжил он, – так знайте же, что мой брат Константин, который никогда не заботился о престоле, решил ныне более чем когда-либо формально отказаться от него, передав свои права брату своему Николаю и его потомству. Что же касается меня, то я решил отказаться от лежащих на мне обязанностей и удалиться от мира.

Все молчали. Николай не отрывал глаз от лица брата, как бы желая понять, действительно ли правда то, что он услышал, и если правда, то что это значит. Александра Федоровна круглыми глазами смотрела то на одного, то на другого, и серебряная ложечка дрожала в ее руке. Слышно было, как оса мерно кружила над забытым вишневым суфле.

– Это случится не тотчас, – более резко добавил Александр Павлович, которому что-то такое померещилось в глазах брата. Он не любил его.

Когда тот родился, Александру было 19 лет. Он уже был женат, много размышлял о власти, думал о престоле, знал и понял многое. И скорее удивление, а вовсе не ревность, у него вызвало внимание бабки к этому мальчишке.

«В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря!» – восхищалась императрица Екатерина внуком, так он был велик ростом и крепок при рождении. Но недолго ей довелось радоваться малышу. Смерть бабки лишила великих князей Николая и Михаила возможности получить такое же блестящее образование и воспитание, как старшие братья. Младшие выросли на задворках.

Ники рос сам по себе, был диковат и трусоват. Боялся до слез грозы и фейерверков, за что над ним подшучивали старшие братья. Но почему-то его особенно полюбил отец.

Павел Петрович всегда любил своих детей. Старших у него отняла Екатерина, и все отцовские чувства достались младшим, особенно Коле и Мише, которых он называл «мои барашки», часто возился с ними, был нежен и безгранично добр. А Мария Федоровна холодно исполняла обязанности любящей матери.

Слух о намерении Павла назначить Николая, любимца, своим наследником в обход старших братьев, возник как-то вдруг. Обсуждали поразительную новость втихомолку между своими и находили, что такое может быть, очень может быть.

Вечером 11 марта 1801 года Павел Петрович зашел в детскую. Потянул за маленький носик Мишку, погладил Катю по гладкой головке – уже барышня, тринадцать лет, и взял на колени тяжеленького бутуза Кольку. С серьезным выражением на личике тот спросил: «Почему тебя зовут Павлом Первым?» – «Не было до меня императора с таким именем». – «Тогда меня будут звать Николаем Первым!» – обрадовался Колька.

Император задумался над этими словами. Крепко поцеловал сына и ушел. Он шел темными коридорами Михайловского замка, никак не угадывая исхода той ночи.

После 11 марта все переменилось, но Александр Павлович помнил все, и любые смехотворные слухи, они были, а значит, было поползновение на власть. И этого Александр не прощал брату, как иное – матери и сестре. Он решил было не подпускать брата к государственным делам, предназначив ему будущее бравого гвардейского командира, – тот на большее и не тянул, как и Мишка. Оба командовали бригадами в 1-й гвардейской дивизии Паскевича.

В 1823 году состоялось бракосочетание великого князя Михаила Павловича с принцессой вюртембергской Фредерикой-Шарлоттой-Марией. Пятнадцатилетней девочкой привезли ее в Россию в 1821 году в качестве невесты великого князя. С готовностью покинув родной дом, где угнетали ее неуживчивый и беспокойный отец и своенравная бабка, юная принцесса, получившая имя Елены Павловны, всем сердцем приняла новую свою родину, для которой ей предстояло совершить немало добрых дел.

Пока же все ее чувства и помыслы были направлены на мужа. Михаил Павлович, восемью годами старше своей жены, с готовностью принимал ее любовь. Сердце его было доброе, но самый характер труден. В нем преобладала страсть к жесткой дисциплине, понимаемой строго формально. Из-за сходства характеров наиболее близок он был с братом Константином Павловичем. Справедливости ради стоит сказать, что все сыновья покойного Павла Петровича отличались ярой любовью к строю и муштре.

Однако же среди первых друзей своих великий князь Михаил называл и Павла Киселева, которого одни считали блестящим и ветреным флигель-адъютантом, а другие предрекали ему поприще государственного деятеля. Они подружились в Париже в памятном 1814 году, когда император позволил великим князьям Николаю и Михаилу прибыть в действующую армию. Вечерами собирались веселой компанией с Алексеем и Михаилом Орловыми, Киселевым и другими молодыми офицерами, обсуждали дела и любовные похождения, пополняли свои знания французских вин, пели гусарские песни. Все были молоды, воодушевлены победной кампанией… В Петербурге воспоминания эти были дороги своей невозвратимостью. Елена Павловна прелести сей не понимала.

Пытливость ума и пылкость сердца отдаляли ее все дальше и дальше от мужа. Все внимание свое она отдала детям, но из пяти дочерей четыре умерли. Она долго горевала.

У Александра наивная неприязнь и вражда к Николаю прошли давно, но осталось недоверие. Впрочем, Александр Павлович вообще никому долго не верил. Теперь же, решая вопрос о передаче власти, и решив его! – он ничего не мог забыть, и ему было жаль власти… Даже сейчас, когда она полностью оставалась в его руках, он не мог представить, как этот Колька, le pauvre diable[1], длинный и румяный, неутомимый во фрунте и верховой езде, грубый и хитрый, станет на его место.

Но слова были сказаны.

Условием женитьбы Константина Павловича в мае 1820 года на польской графине Иоанне Грудзинской, названной в тайном манифесте княгиней Лович, император поставил формальный отказ от прав на престол. 14 января 1822 года Константин составил письмо, в котором «просил» Александра I передать свое право на наследование престола тому, кому оно «принадлежит после него». Александр ответил согласием в письме от 1 февраля.

Но лишь в 1823 году, когда его здоровье сильно пошатнулось, решение это было оформлено окончательно на бумаге. 16 августа 1823 года по поручению Александра I московским архиепископом Филаретом был составлен манифест о передаче прав на престол Николаю. Манифест с письмами Константина и Александра в запечатанном пакете был передан Филарету. По совету архиепископа Александр Павлович приказал снять копии со всех трех документов. Копии, заверенные самим государем, были запечатаны в другие три пакета и сданы на хранение в Синод, Сенат и Государственный Совет. Пакеты надлежало вскрыть в случае смерти Александра I «прежде всякого другого действия».

В полдень 23 августа архиепископ Московский отправился в Успенский собор. Там ждали его протопресвитер, сакелларий и прокурор синодальной конторы с печатью. Архиепископ вошел в собор, и тяжелые двери закрылись за ним. В приятной после солнцепека прохладе и сумрачности огромного храма, свет в который шел из узких окон наверху да от тускло светивших лампад перед несколькими иконами, Филарет несколько раз осенил себя крестным знамением и вошел в алтарь.

Присутствующим был показан ковчег государственных актов, куда Филарет и положил привезенный пакет, показав печать императора. Ковчег вновь заперли на ключ, и прокурор синодальной конторы запечатал его. Присутствующим была объявлена высочайшая воля: «Да никому не будет открыто о свершившемся!»

Николай Павлович не знал о местонахождении этих бумаг, как, впрочем, и все другие члены императорской семьи.

В день, решивший столь многое в судьбе династии, в Павловске маленький великий князь Александр Николаевич катался на лошадке. То была его любимая лошадка, серая в яблоках, с добрыми печальными глазами, катание на ней было главным удовольствием мальчика, ради которого он оставлял сошки, сабли и ружья, даже игры с Павлушей Мердером.

Великий князь в гусарской курточке плотно сидел в удобном седле и крепко сжимал руками поводья. Особенной нужды в этом не было, потому что лошадка очень тихо и мирно переставляла ноги, а под уздцы ее держал конюх. Обок шла заботливая дюжая нянька Алена. Шествие замыкалось толпой любопытствующих, которая отставала лишь в виду дворца. На кругу внука поджидала бабушка, вдовствующая императрица Мария Федоровна, высокая, дородная, в шляпе с перьями, укрывавшей от солнца ее круглое и, несмотря на годы, румяное и красивое лицо. Величественно и плавно она подошла к внуку.

– Хватит, Сашенька, пойдем, посидим, – сказала бабушка.

– Хочу кататься! – азартно выговорил внук. – Алена, дай ей сахару!

Нянюшка вопросительно глянула на императрицу, та со вздохом махнула рукой. Лошадке дали сахару и повернули ее.

И вновь по боковой аллее, рядом с широкой дорогой ко дворцу, зацокала копытами прелестная лошадка, и маленький светловолосый мальчик самозабвенно натягивал поводья и смотрел вдаль голубыми, чуть навыкате глазами – что виделось ему?…

Жизнь продолжалась, как и ранее.

Александр Павлович путешествовал по России, наведывался за границу, как будто тяготясь сидеть подолгу на одном месте.

Константин Павлович радовался жизни в Варшаве.

Николай Павлович занимался военным делом. Строптивый и вспыльчивый характер его вскоре узнала вся гвардия. Но нельзя было не отдать должное блестящей строевой выучке великого князя. Один из молодых тогда офицеров Михайловский-Данилевский вспоминал позднее: «Необходимые знания великого князя по фрунтовой части нас изумили; иногда, стоя на поле, он брал в руки ружье и делал ружейные приемы так хорошо, что вряд ли лучший ефрейтор мог с ним сравниться, и показывал также барабанщикам, как им надлежало бить». Свидетельство бесхитростное и вполне искреннее.

Николай каждодневно по заведенному еще батюшкой обычаю отправлялся на развод гвардейских частей и внимательно следил за долженствующим быть порядком. Он посмеивался в душе над похвалами офицеров и презирал высокомерные усмешки царедворцев. Он дорожил похвалами боевых генералов Милорадовича и Паскевича и доверял брату Михаилу, а также (до известной степени) графу Владимиру Адлербергу, другу детства, взятому в 1817 году в адъютанты. Он с удовольствием бывал на приемах и балах в Зимнем дворце, но больше радовался своим балам и вечерам в Аничковом. Он ждал.

Глава 3. Мятеж

О смерти императора Николай узнал одним из первых в Петербурге. После сообщений из Таганрога о болезни, то улучшении, то ухудшении состояния Александра Павловича, ждали худшего. Николай приказал, чтобы в любое время, где бы он ни находился – сообщить тотчас.

27 ноября царская семья была в Большой дворцовой церкви. Служба уже заканчивалась, начался молебен о здравии императора, и тут Николай увидел за стеклянной дверью своего камердинера и сразу догадался, что свершилось то, чего он страшился.

У входа великого князя встретил Милорадович и объявил печальную новость. Помедлив, Николай вернулся в церковь и подошел к матери. Опустился на колени – и она, взглянув на лицо сына, поняла, что за новость привез курьер. У Марии Федоровны ослабли ноги, и она никак не могла подняться с колен.

Службу прекратили. Коридоры Зимнего дворца наполнились звуками рыданий, загудели от гаданий и пересудов.

На спешно созванном заседании Государственного Совета Николай, холодея от волнения, предъявил свои права на престол. Был вскрыт пакет с документами, а вскоре те же бумаги были привезены из Синода и Сената. Но, казалось бы, очевидное дело застопорилось.

Петербургский генерал-губернатор граф М.А. Милорадович в оглушительной тишине заявил, что если бы Александр I действительно думал оставить Николая своим наследником, то при своей жизни опубликовал бы такого рода манифест. Тайные же документы не имеют юридической силы, ибо нарушают изданный Павлом I в апреле 1797 года закон о престолонаследии. Гвардия воспримет попытку Николая вступить на престол как узурпацию власти. Решительный генерал выразил мнение многих молчавших, поддержали его Д.И. Лобанов-Ростовский и А.С. Шишков. Председатель Совета шестидесятисемилетний князь Петр Васильевич Лопухин растерялся.

Николай смотрел на почтенных сановников и генералов, гася в себе ярость и отчаяние. Ему, да и покойному брату, и в голову не могло прийти, что может быть оспорена воля государева. Он вспомнил, как уходя, потрепал по щеке Сашку-наследника, как взволнована была жена-императрица… Но делать было нечего. Теперь для воцарения Николай должен был предъявить официальное отречение Константина на данный момент.

В Варшаву были посланы несколько курьеров, а пока Николай вынужден был официально присягнуть Константину Павловичу, привести к присяге гвардию, двор, Сенат, Синод и Государственный Совет.

В Бельведерском дворце известие о смерти Александра I было получено раньше, чем в Зимнем, еще 25 ноября. Константин собрал своих приближенных и сообщил, что отрекается от престола в пользу Николая, как обещал покойному брату. Был там и близкий ему Михаил Павлович. Однако никакого официального объявления о сем сделано не было. Можно лишь гадать, только ли из личной неприязни к Николаю Константин тянул время или запоздалое сожаление проснулось в нем.

В Петербурге ждали бумагу. Дни летели, а бумаги не было. Так создалась обстановка междуцарствия.

Разные слухи пошли гулять по всей России. В Москве известие о смерти императора Александра Павловича сильно всех поразило и многих опечалило. Появились гипсовые бюсты и траурные кольца с надписью «Наш ангел на небесах», раскупавшиеся нарасхват. Забурлили споры в заговорщицких кружках.

1 декабря Москва присягнула Константину Павловичу, но вскоре разнесся слух о его отречении от престола. Москвичи-заговорщики собирались в эти тревожные дни на квартирах Нарышкина, Фонвизина, Митькова. Воодушевление и ожидание чего-то решительного захватило всех. Нарышкин, только что приехавший с юга, уверял, что там все готово к восстанию, члены Южного общества имеют за собой огромное число штыков. Полковник Митьков в свою очередь уверял, что и в Петербурге члены общества могут опереться на большую часть гвардейских полков. Их деды еще помнили времена гвардейских переворотов, стоило и внукам попробовать.

Допоздна горели окна двухэтажного особняка Нарышкина на Пречистенском бульваре. Обдумывали, как поступить при получении благоприятных известий из Петербурга. Князь Николай Иванович Трубецкой, адъютант графа П.А. Толстого, тогда командовавшего корпусом, расположенным в Москве и ее окрестностях, брался доставить своего начальника, связанного по рукам и ногам. Открыто говорилось, что пора покончить с этим правительством. Предложениям и прениям не было конца. Александру Ивановичу Кошелеву было тогда девятнадцать годов. Он жадно слушал бесконечные горячие споры и думал со страхом и восторгом, что для России наступает «великий 1789 год».

Отечественная война выбила целое поколение из узкой колеи дворянского существования, воодушевила общенациональными интересами, которых ради и воевали. Европейцы по духу и воспитанию, оторванные от корней русской жизни, они в ходе войны преисполнились пламенного патриотизма и жалости к крестьянину, открыв для себя несправедливость крепостного строя. Изменить все! Но как? Видимая легкость насильственных методов привлекла их; собственный военный опыт и нерешительность власти укрепили в этих намерениях.

Впервые в русской истории немалая часть образованной дворянской молодежи, вдохновляясь светлыми идеалами и негодуя на мрачные стороны действительности, ощутила себя чуждой нынешней власти, нынешнему обществу и общему порядку. О широте распространения подобных настроений свидетельствуют многие.

Тот же Кошелев, рассказывая позднее о «политических разговорах» в декабре 1825 года с И.В. Киреевским, Д.В. Веневитиновым, В.Ф. Одоевским, С.И. Шевырёвым и другими, заключает: «Мы, молодежь, менее страдали, чем волновались, и даже почти желали быть взятыми и тем стяжать и известность и мученический конец». К его счастью, «Общество любомудрия» не могло привлечь внимания полиции.

Алексей Михайлович Милютин был далек от кругов оппозиционного дворянства. И не потому, что был боязлив, но – осторожен. Хватало и собственных волнений. Только благодаря заступничеству Николая Петровича Римского-Корсакова, благоволившего к его старшему сыну, ровеснику Саши Римского-Корсакова, смог избежать Алексей Михайлович следствия по делу Витберга. Слухи бродили разные, но в семье Милютиных была печаль: они любили покойного государя.

Старший Митя послушно ходил с родителями на панихиды, старательно крестился. У него была единственная встреча с царем. Осенью прошлого года с родителями и братьями Колей и Володей они ехали из гостей. У Тверской заставы Митя увидел нескольких генералов на красивых лошадях и засмотрелся.

– Картуз! Сними картуз! – быстро сказал отец, наклоняя голову к снятому парадному цилиндру.

Только тогда Митя узнал известное по портретам лицо и поразился, как приветлива и добра улыбка царя, даже чуть печальна. Но может ли быть печален царь?

Александр Павлович впереди свиты обогнал Милютиных и с приятной улыбкой поклонился. Он очень понравился Мите. Жаль было доброго царя.

Много позднее взрослому Дмитрию Милютину подумалось в связи с детским воспоминанием, что всем царствованием своим Александр I безуспешно пытался, сам того не зная, опровергнуть один из афоризмов Наполеона: «Когда о каком-нибудь короле говорят, что он добр, значит, царствование не удалось».

…А тем временем междуцарствие продолжалось. Все просьбы подавались на имя императора Константина Павловича и все указы издавались от его имени. На монетном дворе отчеканили первые серебряные рубли с профилем Константина. Николай приказал готовые монеты привезти в Зимний дворец и сдать Адлербергу.

3 декабря Михаил привез из Варшавы письмо Константина к матери и Николаю с отказом от прав на престол и вручил его Марии Федоровне. Николай Павлович стоял в соседней с кабинетом матери комнате и ждал. Наконец его позвали, и Мария Федоровна с чувством сказала: «Благодарите брата! Он приносит большую жертву!»

«Еще неизвестно, матушка, чья жертва больше», – хотел было ответить Николай, но пикироваться не стоило. Ему нужно было не частное письмо, а манифест Константина, ставшего на мгновение государем, об отречении. Вновь помчались в Варшаву курьеры.

А волнение усиливалось, межеумочное положение стало нестерпимым. Так можно было стать общим посмешищем. Николай решился и 12 декабря назначил на 14 число присягу себе как новому императору.

Часы потянулись для него невыносимо долго.

12 декабря в Зимний дворец пришло письмо от Якова Ивановича Ростовцева, двадцатидвухлетнего подпоручика лейб-гвардии егерского полка. Вместе с Е.П. Оболенским он служил адъютантом генерал-лейтенанта Карла Ивановича Бистрома; в штабе не раз слышал разговоры о печальной судьбе России, о несправедливой доле крестьян, а в начале декабря на квартире Рылеева прямые слова о том, что никто не присягнет Николаю.

Уверившись в существовании заговора, Ростовцев долго решал, как ему поступить. «Твердо решившись спасти государя, Отечество и вместе с тем людей, которых любил и которых считал только слепыми орудиями значительнейшего заговора, я вместе с тем решился принести себя в жертву общему благу; написал письмо мое к государю Николаю Павловичу и… отправился в Зимний дворец…» – так писал он спустя четверть века. На такой шаг действительно надо было решиться, ибо доносительство презиралось повсеместно, но в военной среде особенно.

Сведений о заговоре было предостаточно. Первые тайные общества стали организовываться в 1815 году и тогда же полицией начался сбор данных. К 12 декабря из Таганрога пришло донесение генерала И.И. Дибича, имелись доносы капитана Майбороды и уланского юнкера Шервуда. После совета с А.Н. Голицыным и М.А. Милорадовичем Николай отдал первые приказы об арестах. Таким образом, письмо Ростовцева большой тайны не открывало, если бы не одно обстоятельство: он назвал срок выступления и методы заговорщиков.

«Ваше императорское Величество! Всемилостивейший государь! Три дня тщетно искал я случая встретить Вас наедине, наконец, принял дерзость написать Вам. В продолжение четырех лет с сердечным удовольствием замечая иногда Ваше доброе ко мне расположение, думая, что люди, Вас окружающие, в минуту решительную не имеют довольно смелости быть откровенными с Вами, горя желанием быть, по мере сил моих, полезным спокойствию и славе России… я решился на сей отважный поступок. Не почитайте меня ни презренным льстецом, ни коварным доносчиком: не думайте, чтобы я был чьим-либо орудием или действовал из подлых видов моей личности; нет – с личною совестию я пришел говорить Вам правду…

Противу Вас должно таиться возмущение; оно вспыхнет при новой присяге, и, может быть, это зарево осветит конечную гибель России! Пользуясь междоусобиями, Грузия, Бессарабия, Финляндия, Польша, может быть, и Литва от нас отделятся, Европа вычеркнет раздираемую Россию из списка держав своих и соделает ее державою азиатскою, и незаслуженные проклятия, вместо благословений, будут нашим уделом!»

Далее Ростовцев предлагал Николаю Павловичу склонить брата Константина к принятию короны или публичному отказу от престола, дабы прекратить смуту.

Прочитав письмо, великий князь прослезился. Современному читателю, может быть, трудно поверить в подобную чувствительность, но то был век чувствительных людей. Горячо поблагодарив Ростовцева, Николай не удержался и спросил фамилий. Ростовцев, по его словам, заявил, что не знает никого, хотя «весьма многие питают неудовольствие против Вас».

На следующее утро Ростовцев обо всем рассказал Оболенскому и Рылееву. Первый сперва пригрозил ему скорой гибелью, но более разумный Рылеев сказал, что Ростовцев «не виноват в различном с нами образе мыслей». Им надо было выиграть день, успокоить Николая, и потому доверчивому, простоватому Ростовцеву Оболенский сказал, что якобы поняв свою безрассудность, они отказались от намеченных действий. Ростовцев обрадовался.

Столь много внимания декабрьскому мятежу уделено в силу его реальной значимости для судьбы России. Безумный день этот, могший стать роковым поворотом в российской истории, сильно повлиял на умы людей, заставил всерьез задуматься и совершить выбор тех, кто составлял активную часть общества. Главный герой нашего повествования оказался в центре событий. Другие герои прямо или опосредованно участвовали. Мятеж ни для кого не прошел бесследно.

12 декабря семилетний великий князь Александр Николаевич был провозглашен наследником престола. Ему сказали об этом, строго предупредив, что пока об этом никому говорить нельзя, и подавленный тайной взрослых мальчик долго плакал.

В тот день для составления манифеста по указанию Николая был приглашен Карамзин. Представленный им текст не понравился, там было слишком много похвал прошедшему царствованию и излишек обязательств царствования наступающего. Манифест переделал Сперанский 13 декабря, ночью его отредактировал Николай и подписал, но пометили манифест задним числом – 12 декабря. К нему были приложены бумаги из тайного пакета и пришедшее накануне письмо великого князя Константина Павловича императрице Марии Федоровне и великому князю Николаю Павловичу о его отказе от прав на престол, помеченное 3 декабря.

Наступила полночь, но нового государя ждал Государственный Совет. Николай медлил. Ему хотелось пойти в Совет вместе с братом Михаилом, а тот не спешил. То были дни и ночи быстрых решений. Николай взял бумаги, императрица-мать благословила его, и он пошел. Через полчаса вернулся и обнял жену. Их поздравляли и впервые называли «Ваше Величество».

В этот же день на квартире Кондратия Рылеева, чиновника Российско-американской компании, собрались заговорщики. Давно было решено, что момент выступления следует приурочить к смене царствования. «Случай удобен, – говорил Иван Пущин. – Ежели мы ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов».

Был выработан план: отказавшиеся присягать полки выводить на Сенатскую площадь рано утром. Силой оружия заставить Сенат объявить существующую власть низложенной и одобрить Манифест к русскому народу. Диктатором избрали князя Сергея Петровича Трубецкого.

В революционном Манифесте объявлялось об уничтожении бывшего правления и учреждении Временного революционного правительства, о ликвидации крепостного права и уравнении всех граждан перед законом, о введении свободы печати и занятий, гласного суда присяжных и всеобщей воинской повинности.

Одобрение Сената должно было придать видимость законности действиям мятежников. Гвардейский Морской экипаж и Измайловский полк под командой Якубовича должны были захватить Зимний дворец и арестовать царскую семью. Предполагалось, что после решения Учредительным собранием – Великим собором – вопроса о форме правления в России или из Романовых будет избран конституционный монарх, или они будут изгнаны за границу. Но это были лишь рассуждения для простаков.

Вожди давно наметили иной план. Рылеев просил Каховского утром 14 декабря проникнуть в Зимний дворец и, действуя как бы от себя, убить Николая Павловича. «Открой нам путь!» – просил Рылеев, всего семь лет назад приветствовавший рождение сына Николая Павловича. В обоих случаях Рылеев был вполне искренен. То был век людей искренних. Наконец, стоит ли говорить, что при захвате Зимнего дворца более чем вероятной была гибель большей части, если не всей, царской семьи.

Правда, по настоянию некоторых предусмотрительных членов общества рассматривался вариант возведения на престол семилетнего великого князя Александра при передаче правления Регентскому совету, что было бы «понятнее народу». Судьба же взрослых членов царской семьи в этом случае была весьма неопределенна.

Но неудачи преследовали заговорщиков одна за другой. Каховский отказался, не пожелав выглядеть террористом-одиночкой. Грозный по виду Якубович также отказался возглавить штурм дворца, сказав, что будет полезнее на площади. Рылеев искал замену…

Рано утром 14 декабря на маленького Сашу надели Андреевскую ленту и повезли в Зимний дворец. Широкая голубая лента и тяжелая звезда высшего российского ордена принадлежали ему от рождения, но сегодня впервые были надеты всерьез. Это и радовало, и пугало.

День был сумрачный. Тяжелое серое небо сеяло снегом с дождем. Карету еще не переставили на полозья, и потому она часто проваливалась в рытвины. В карете было тесно. Сестры капризничали, фрейлины их успокаивали. На него никто не смотрел.

Брызги снега и грязи залепили окошки, и были плохо видны в утренних сумерках знакомые здания на Невском. Саша потрогал большой холодный орден и решил, что, когда станет царем, будет ездить в карете только один.

Николай Павлович 14 декабря поднялся еще затемно. «Нынче или я буду государь, или мертв», – сказал он себе. Мысль о возможности смертельного исхода не покидала его последние дни. Из головы не шли рассказы о гибели Людовика XVI с Марией Антуанеттой и цвета французской аристократии от рук парижской черни. Еще страшнее были глухие толки об убийстве отца руками его же слуг… Этой ночью он молился с плачущей женой, а после сказал ей: «Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество и, если придется, умереть, – умереть с честью». Он был готов ко всему.

И все же огромная внутренняя сила этого человека заставила его собраться и вступить в борьбу.

В шестом часу утра во дворец прибыли все генералы и полковые командиры гвардии. Объяснив им, почему после присяги, принесенной ранее Константину Павловичу, он ныне вынужден покориться его воле и принять престол, к которому после отречения брата является ближайшим в роду, сам прочитал им духовную покойного императора Александра Павловича и полученный из Варшавы акт отречения Константина.

Генералы и полковники слушали в угрюмом молчании. На вопрос нового государя, можно ли быть уверенным в их преданности и готовности жертвовать собой, отвечали утвердительно. Николай приказал им ехать по своим полкам и привести полки к присяге.

Несмотря на пугающие слухи, генерал-губернатор граф Милорадович в полной парадной форме и голубой ленте перед присягой утром заехал к своей милой Катеньке Телешовой, двадцатилетней балерине Александрийского театра. Вскорости прискакал вестовой, соскочил с лошади и, гремя шпорами, побежал по лестнице в квартиру Телешовой. Через несколько минут сам граф сбежал вниз, и карета в четверке помчалась по Невскому.

Милорадовича любили солдаты и отмечало начальство. Смелость его была легендарной. Из всех войн он выходил без ранений, с орденами. Ему исполнилось пятьдесят четыре года, но он был полон сил и энергии.

Еще поутру пребывал в уверенности, что не бунт в столице, а дурь головы некоторые замутила.

Рано утром скороходы и курьеры обегали весь центр столицы. От двора было повелено всем, имеющим право на приезд, собраться в Зимнем дворце к 11 часам утра. В тот же час Синод и Сенат должны были собраться у себя для принесения присяги. Так было объявлено вчера, и, узнав об этом от Оболенского, на это рассчитывали заговорщики. Но члены Сената и Синода принесли присягу много раньше, в 7 утра.

Николай не мог сидеть на одном месте. Он переходил из комнат в залы, жадно бросался к приехавшим за новостями.

Примчался Милорадович, две недели назад противившийся признанию его законным государем, и уверял в полном спокойствии столицы. Командир конной гвардии генерал-майор А.Ф. Орлов доложил, что полк присягу принял. И.О. Сухозанет сообщил, что артиллерия присягнула, но в гвардейской конной артиллерии офицеры выказали сомнение в законности присяги Николаю, желая слышать удостоверение от великого князя Михаила, известного дружбой с Константином и потому будто бы удаленного из Петербурга. Нескольких «протестантов» Сухозанет был вынужден арестовать. По счастию, послышался голос брата, и Михаил Павлович показался на пороге кабинета. Он с готовностью отправился для приведения заблудших в порядок.

Все это были огорчительные неприятности, не более. Николай ждал известий о заговоре, и вскоре они поступили.

– Государь! – воскликнул с порога генерал-майор Нейгардт, начальник штаба гвардейского корпуса. – Московский полк в полном восстании! Мятежники идут к Сенату! Я их едва обогнал, чтобы донести вам об этом. Прикажите, пожалуйста, двинуться против них первому батальону Преображенского полка.

– Так… – наклонил голову Николай. Не миновала его чаша сия. – Пусть седлают конную гвардию. Дворец пока не покидать!

В кабинет вошла Александра Федоровна.

– Никс! – протянула к нему руки, – У меня сердце не на месте. Я боюсь за тебя! За детей! Вдруг они ворвутся сюда…

– Кавелин! – крикнул он адъютанту. – Приготовь у Эрмитажного подъезда те три кареты. И возьми у Орлова эскадрон!..

Простившись с женой, Николай отправился на Сенатскую площадь. Им двигало желание поскорее так или иначе развязать завязавшийся узел. На площади уже стоял батальон преображенцев. Конные кавалергарды, шесть эскадронов, обогнув строящийся Исаакиевский собор, размещались перед домом князя Лобанова-Ростовского. Здесь же собрался дипломатический корпус.

По воспоминаниям очевидцев, Николай был чрезвычайно бледен, по виду то решителен и грозен, то растерян в высшей степени. В одном мундире с голубой лентой он ехал верхом перед батальоном преображенцев от Дворцовой площади к Сенатской – рядом была дюжина генералов, но вдруг стало ясно, что никто из них не решается взять в свои руки подавление мятежа.

– Дело идет дурно, государь! – сказал вышедший из кареты Милорадович. – Мятежники не хотят уходить с площади, но я пойду уговорю солдат.

– Вразумите их, граф! – отвечал Николай. – Скажите, что их обманывают! Вам они поверят.

Милорадович в объезд, через Синий мост, по Мойке, Поцелуев мост добрался до конной гвардии, ставшей между зданием Адмиралтейства и мятежниками.

– Поедем вместе их уговорим! – предложил он Алексею Орлову.

– Я только что оттуда, – отвечал тот, – и советую вам, граф, не ходить туда. Мой полк скоро будет готов.

– Нет! – запальчиво вскричал Милорадович. – Я не хочу вашего г… полка! Да и не хочу, чтобы этот день был запятнан кровью!

Он взял лошадь адъютанта Орлова. Ряды конногвардейцев разомкнулись, и Милорадович выехал на площадь, с которой его через полчаса увезут смертельно раненным.

В полдень Николай послал Адлерберга к князю Долгорукому, обершталмейстеру императорского двора, а проще говоря – главному конюшему, с приказанием приготовить выезд императрицы-матери и жены с детьми в Царское Село.

Сам же, положась на волю Божию, выехал на Сенатскую площадь, дабы рассмотреть положение мятежников, и был встречен выстрелами. Николай никогда ранее не бывал в бою, но этот свой первый бой он должен был выиграть. Пока же он отступил.

Центр Петербурга опустел. Везде ворота были заперты, магазины закрыты, и только одни дворники изредка выходили из калиток узнать, что делается на улице. Тишина, самая печальная и самая тревожащая, царствовала повсюду, вспоминали после очевидцы.

Александра Федоровна прошла в комнату, где находились дети. Никакого в них не было величия, просто напуганные котята. Уставясь на картину Буше, она внимательно разглядывала глупую веселую даму, к губам которой не менее веселый кавалер в чулках и парике подносил бокал вина. «Ходит птичка весело по тропинке бедствий…» – пришли на ум слова старой песенки. Она вдруг поняла, что тяготило ее – тишина. Плотно закрытые двойные двери отгородили ее от невиданной ранее во дворце суеты, громких разговоров и беготни. Все это волновало, но тишина беспокоила еще больше.

Оставив Машу, Ольгу и грудную Сашеньку под присмотром фрейлин, с маленьким Сашей она прошла в маленький кабинет императрицы-матери.

Им освободили место у окна, пододвинули кресла. Примостившаяся рядом на банкетке истинный друг императрицы баронесса Цецилия Владиславовна Фредерикс не теряла присутствия духа, и ее пустая болтовня производила обычное успокоительное действие. Окна покоев Марии Федоровны выходили на Адмиралтейство, но видны были и набережная, и разводная площадь. Все было заполнено людьми. Вперемешку двигались ряды военных мундиров, конный строй и штатские в темных шубах, шинелях, поддевках.

– Матушка, нельзя ли послать кого-нибудь узнать, что там? – просительно сказала Александра Федоровна и вдруг заметила удивленные глаза императрицы-матери. Да, верно, и самой можно теперь повелевать… но было непривычно.

Послали одного гонца, другого, третьего – они не возвращались. Попросили Карамзина, и бедный старик побежал, и еще несколько раз бегал, чтобы успокоить новую императрицу – император жив.

Падал мелкий снег. К трем часам почти стемнело.

К этому времени петербургский митрополит Серафим и киевский митрополит Евгений также были отправлены уговаривать восставших солдат. В полном облачении, в сверкающих драгоценными камнями митрах отправились они с крестом и Евангелием на площадь. Митрополит Серафим громко заявил перед шеренгой солдат, что перед Богом свидетельствует: воля покойного государя и великого князя Константина состояла в том, чтобы царствовал Николай. Ему кричали, что не верят.

Солдат вывели на площадь обманом. Не за свободу пошли они, а за законного, как им объяснили умные офицеры, «царя Константина и его жену Конституцию». Мужики в серых шинелях не революции хотели, а порядка.

Над стариком-митрополитом смеялись, ему открыто грозили, и он поспешил уйти. Во дворце Мария Федоровна спросила его: «Чем нас утешите? Что там делается?» – «Обругали и прочь отослали», – только и ответил первосвятитель столичный.

«Толпа знати в Зимнем дворце час от часу редела», – хладнокровно отмечал Карамзин, находившийся там с утра. Он нетерпеливо ожидал пушечного грома, уверенный, что нет иного способа прекратить мятеж, «нелепую трагедию наших безумных либералистов».

Зимний дворец оказался почти без охраны, как и предполагали мятежники. Туда под командой офицера Н.А. Панова Рылеев отправил неполный батальон лейб-гренадер для захвата дворца и царской семьи. Хотя приказания Николая Павловича в тот день выполнялись с промедлением, однако направленные им гвардейский и учебный саперные батальоны успели дойти и выстроиться во дворе Зимнего до прихода Панова.

– Да это не наши! – закричал Панов и поворотил гренадер, бросившихся бежать обратно на площадь.

Меж тем к Московскому полку присоединились весь гвардейский Морской экипаж и часть гренадер. К преображенцам – Измайловский, Семеновский, Павловский и Егерский полки.

Толпившийся на площади народ начал колебаться. Соблазн сопротивления власти, неподчинения начальству имеет волшебную силу над русским человеком.

Вожди мятежа уже поняли, что цель их – подчинить своей воле Сенат – недостижима. После принятия присяги сенаторы поспешили разъехаться. Князь С.П. Трубецкой, пораженный малочисленностью заговорщиков, не решился возглавить мятеж. Военной смелости у него было с избытком, но только сейчас он понял, что недоставало гражданской мудрости. Укрывшись в доме сестры, графини Елизаветы Потемкиной, он жарко молился. «О Боже! Вся эта кровь падет на мою голову!» – в ужасе повторял он.

А к этому времени на площади многие из собравшейся толпы стали перебегать к восставшим. Ремесленники, крестьяне, купцы, разносчики, чиновники, подмастерья, любопытствующие, школьники – все они, волнуемые речами офицеров и небывалостью событий, окружили каре восставших. Толпы людей, хлынувшие на площадь позднее, не пропускались жандармами, народ толпился за правительственными войсками, образуя второе кольцо. Вскоре Николай понял опасность такого окружения десятками тысяч простонародья.

Шум и крики усиливались. Рабочие-строители из-за забора «исаакиевской деревни» стали кидать поленьями в группу генералов. Принц Евгений Вюртембергский, племянник Марии Федоровны, повалил конем одного рабочего и закричал:

– Ты что делаешь?

– Сами не знаем. Шутим-с, барин, – отвечал тот.

Из рядов мятежников раздавались выстрелы. Утром Каховский смертельно ранил Милорадовича. Позже стреляли в генерала Воинова, жестоко избили флигель-адъютанта Бибикова; в великого князя Михаила, также уговаривавшего солдат покориться, стрелял Вильгельм Кюхельбекер, но револьвер дал осечку. Надо было решаться положить конец бунту – так повторяли люди рядом, а он кивал механически и ничего не приказывал, отъезжал к Зимнему дворцу и возвращался.

Французский посол Ла Ферронэ подошел к нему и выразил готовность поддержать его авторитет присутствием всего дипломатического корпуса.

– Благодарю вас, – отвечал Николай Павлович на безупречном французском языке, – но это дело семейное, здесь Европе делать нечего.

Чего ждали мятежники? Намечено было заранее, что в случае неудачи они ретируются на военные поселения близ Новгорода и превратят последние в очаг сопротивления. Ростовцев мельком слышал об этом и среди прочего сообщил в письме Николаю. Подобный исход сулил опаснейшую угрозу.

– Ваше величество, толпа все растет, они могут окружить войска, а скоро стемнеет. Могут и дворец захватить! Позвольте послать кавалерию!

Конная гвардия, ведомая Алексеем Орловым, первой пошла в атаку, но по тесноте и от гололедицы ничего не смогла добиться. Лошади были подкованы без шипов и падали вместе с всадниками.

– Государь! – вновь подъехал генерал-адъютант Васильчиков, начальник гвардейского корпуса. – Нельзя терять ни минуты! Ничего не поделаешь – нужна картечь!

У него самого была эта мысль, но прибывшая артиллерия оказалась без зарядов. За ними послали. «Неужели придется начать царствование пролитием крови своих же подданных?» – ужасался он и все медлил.

– Заряды есть? – спросил он.

– Подвезли, – наклонил голову генерал. – Только так вы можете спасти империю и династию.

Николай был благодарен Васильчикову за эти слова. За несколько часов на бунтующей площади он пережил и передумал больше, чем за всю предыдущую жизнь. Не случайно многие отмечали, что Николай Павлович стал иным после того.

Перед строем Преображенского батальона поставили три орудия, зарядили картечью. Генерал Сухозанет был послан к мятежникам с предупреждением, но ни вид орудий, ни слова генерала не изменили их намерений. Все оглянулись на Николая, и он, не обычным звонким тенорком, а хрипло, скомандовал:

– Пли!

Первый залп ударил высоко в здание Сената и вызвал смех противной стороны. Но второй, третий и четвертый залпы били прямо в самую середину толпы. Мгновенно все рассыпалось. По Английской набережной, по Галерной и даже к Крюкову каналу бросилась напуганная толпа, обезумевшая, желающая спастись. Клубы пушечного дыма повисли над площадью, мозгом и кровью обрызганы были колонны Сената.

Шел пятый час вечера. При первом залпе Александра Федоровна упала на колени и стала горячо молиться. Она никогда ранее так не молилась. Встав с колен, обратилась к сыну:

– Запомни этот день, Саша! Там твой отец, твой государь!

– Что скажет Европа! – сокрушенно восклицала Мария Федоровна.

Испуганный сын уставился на Александру Федоровну большими глазами.

– Мама, мама! Что с тобою?

У новой государыни от нервного потрясения начала трястись голова, и это осталось у нее на всю жизнь.

Сашу пытались отправить во внутренние комнаты, но он не захотел, вместе с матерью стал дожидаться возвращения императора. Оба бросились на звук его шагов и встретились на деревянной лестнице. Николай обнял их обоих.

– Ты жив! Ты жив! – только и повторяла Александра Федоровна. – А нас тут чуть не захватили…

– Знаю. Ах, сердце мое, – устало сказал он, – самое удивительное в этой истории – это то, что вас не захватили, что нас с Михаилом не пристрелили в толпе. Само милосердие Божие правило к лучшему и спасло нас. Все позади, позади… Больше такого не случится!

Маленький Саша прижался к его боку и всхлипывал.

– А тебе должно быть стыдно! – строго сказал отец. – Сегодня ты стал наследником престола.

И почувствовав облегчение и уверенность в себе, схватил Сашку на руки и вынес на двор, где стояли столь дорогие ему отныне саперы.

– Слушайте, ребята! – громко скомандовал он. – Я не нуждаюсь в защите, но вот его я вверяю вашей охране! Вы его полюбите, как я сам люблю!

На всю жизнь запомнил будущий Царь-Освободитель, как страшные, усатые мужики, пахнущие мокрым шинельным сукном, табаком и потом, окружили его, целовали руки и ноги, а он лишь теснее прижимался к широкой отцовской груди.

Наступил вечер. Зимний дворец, превратившийся не то в военный штаб, не то в бивуак, гудел от разговоров. Людей прибыло много больше, чем днем. Все высшее общество терпеливо ожидало возле дворцовой церкви.

В седьмом часу показались Николай Павлович в Преображенском мундире и Александра Федоровна в белоснежном русском платье. За ними следовали императрица-мать, великий князь Михаил и новый наследник Александр Николаевич в голубом гусарском мундире с голубой лентой через плечо.

Митрополит Серафим вышел к ним навстречу с крестом и святой водой. Служба была недолгой. Николай и Александра стояли на царском месте на коленях и тихо повторяли слова молитвы. Когда хор грянул «Многая лета», они взглянули друг на друга и с умилением увидели на глазах слезы.

Но долгий день на этом не закончился. Ночью начались аресты, а многие мятежники сами приходили во дворец сдаваться. Николай несколько раз за ночь проведывал жену, которая легла, окруженная детьми. Он называл ей фамилии арестованных и печально улыбался ее неверию. Сказал, что сабельная рана барона Фредерикса не тяжела, а Милорадович скончался. Случилось это уже под утро.

Нехотя наступал серенький, мутный рассвет.

Часть II. Отец и сын

Глава 1. Коронация

Декабристы были казнены на рассвете 13 июля 1826 года.

22 августа в Москве состоялась коронация Николая I.

Эти два события стали огромным потрясением и сильно повлияли на формирование личности Александра Николаевича. Как ни огораживали его играми, товарищами, учебой, он многое видел, слышал, чувствовал и пытался понять в той мере, в какой это возможно восьмилетнему человеку.

Он видел состояние отца. Николай Павлович писал матери 12 июля 1826 года: «…у меня прямо какая-то лихорадка, у меня положительно голова идет кругом. Если к этому еще добавить, что меня бомбардируют письмами, из которых одни полны отчаяния, другие написаны в состоянии умопомешательства, то уверяю вас, дорогая матушка, что одно лишь сознание ужаснейшего долга заставляет меня переносить подобную пытку».

В дворянских гостиных говорили, теперь уже шепотком, что Александр I в первые дни своего царствования выпустил всех узников Петропавловской крепости, так что один из них написал на двери своей темницы: «Свободно от постоя». Братец же начал с тюрем, каторги и казни. Стоит ли дальше ждать добра?

Припоминали и многочисленные рассказы о Николае, еще великом князе. То он при фронте разругал офицера лейб-егерского полка В.С. Норова и, стукнувши ногою по земле, обрызгал его грязью. Норов подал в отставку, и все офицеры полка сделали то же самое. Это было сочтено за бунт. Норова и многих офицеров перевели тем же чином в армейские полки. Как-то на учении великий князь до того забылся, что хотел схватить офицера Самойлова за воротник. Тот ответил ему: «Ваше высочество, у меня шпага в руке». Николай отступил, промолчал, но ответа не забыл и после декабрьского мятежа два раза осведомлялся, не замешан ли Самойлов. По счастию, он не был замешан. Норов же оказался членом «Союза благоденствия» и Южного общества, был арестован в Москве и осужден по II разряду на каторжные работы.

Меньше говорили о великодушии нового царя. Тяжело заболевшему Карамзину он отпустил 50 тысяч рублей на лечение и снарядил фрегат для поездки историка за границу.

Существенно дополняют облик Николая его письма к брату Михаилу. Так, 9 мая 1826 года он писал из Петербурга в Москву: «…Я получил сегодня после обеда твое письмо, любезный Михайло, и благодарен тебе весьма за оное, но не за „ваше величество“. Я не понимаю, что тебе за охота дурачиться; а еще менее понимаю, как можно в партикулярном письме, разве в шутку, себе позволить с братом выражение, которое походит на насмешку. Я прошу тебя серьезно переменить этот тон, который меж братьями вовсе неприличен.

Оставайся в Москве, покуда матушке угодно или жене твоей нужно будет… Твой навеки друг и брат Н.».

Невозможно в жизни государственного деятеля отделить сугубо личное от делового, все взаимопереплетено. И как же много разного было перемешано в личности Николая…

Письмо из Царского Села от 12 июля 1826 года: «…Чем мне было тебе воздать за 14 число и за твое усердие и дружбу! Я придумал – и желаю, чтоб тебе столь же было приятно, как мне от души желательно – те четыре орудия, которыми все решилось, прошу тебя принять в память этого дня в знак нашей старой ребячьей дружбы, с которой росли, с которой и умру. Твой верный брат и истинный мученик. Н.».

Разговоры о коронации Николая Павловича пошли с апреля месяца. Думали совершить ее в июне, но 4 мая пришло известие о кончине императрицы Елизаветы Алексеевны. Был объявлен траур на полгода, и коронация перенесена.

Разговоры и толки не прекращались, и потому было решено сократить траур и провести церемонию в августе. Начались приготовления.

Двор прибыл в Москву 20 июля. Государь и государыня по традиции остановились в Петровском замке, а утром следующего дня торжественно въехали в Первопрестольную. Императрица ехала с великим князем Александром Николаевичем в карете, а император рядом верхом. С ними были великий князь Михаил Павлович, брат императрицы прусский принц Фридрих-Вильгельм (будущий король Пруссии), большая свита, послы от иностранных дворов.

По обеим сторонам пути были выстроены войска. Зрители стояли на специально сколоченных подмостках, чего, как говорили старики, раньше не бывало. Коронация эта по торжественности и пышности превосходила многие прежние.

В дни царских приездов Кремль всегда полон народа, все надеются увидеть государя. Николай Павлович вышел на балкон с двумя братьями, Константин справа, Михаил слева. При виде царя с братьями крики «Ура!» сделались оглушительными, так что Александра Федоровна во внутренних покоях взволновалась, помня недавние события.

В толпе рассказывали, что при первом свидании цесаревича с братом, который уступил ему престол, Николай хотел обнять Константина, но тот схватил руку Николая и поцеловал, как подданный у своего государя.

В вечер накануне коронования погода установилась ясная, тихая. В обычный час поплыл над Москвой благовест к всенощному бдению. Ударил Иван Великий, за ним ближние и дальние, большие и малые колокола.

Многие плохо спали, опасаясь опоздать в Кремль. Проход был по билетам, те, кто поспешил, смогли хорошо устроиться на деревянных помостах.

Пышно и торжественно было шествие в Успенский собор. Короновали три митрополита: Петербургский Серафим, Киевский Евгений и Филарет, к этому дню получивший сан митрополита Московского.

Пышная трапеза состоялась по окончании церемонии в Грановитой палате. Семья царская кушала под балдахином на тронной площадке, на ступеньках к которой с обнаженными палашами стояли родовитые дворяне.

К царской трапезе допущены были немногие. Немногие и получили в тот день милости: было даровано несколько андреевских и иных лент, несколько дам пожалованы статс-дамами, были пожалования деревнями и назначения новых фрейлин.

Маленькому Саше при коронации позволили принять участие в параде в Москве, и он лихо промчался на коне перед эскадроном своего лейб-гвардии Гусарского полка. На опасения придворных его отец дал характерный ответ: «Пусть он лучше подвергается опасности, которая вырабатывает в нем характер и с малолетства приучит его стать чем следует, благодаря собственным усилиям».

Стоит ли говорить, что маленький великий князь вызывал всеобщее умиление. В дни коронации он отправился посмотреть иллюминацию, но восторг толпы при виде «нашего московского князя Александра Николаевича» был настолько велик, что трудно было ехать в коляске из опасения раздавить кого-либо. Пришлось, к огорчению мальчика, вернуться и смотреть иллюминацию с балкона Кремлевского дворца. Яркими желтыми огнями горели кремлевские стены и сады, большие и малые царские вензеля светились на ближних и дальних домах.

Саше было скучно без его верной компании – Паткуля, Адлерберга, Виельгорского и Алеши Толстого, а с компанией в Кремле не очень-то разгуляешься. Отец отправил его с мальчишками в Нескучное, пригородную дачу за Калужской заставой, только что приобретенную им у графини Анны Орловой для жены. Дача была названа Александрией. Вот уж там, на просторе они играли в зайцев, серсо, носились наперегонки, стреляли в беседке, а вечерами чинно пили чай на веранде за большим столом.

Осы кружились над нежным земляничным и малиновым вареньем, и одна непременно увязала в нем к веселому ужасу девочек. Великие княжны очень любили варенье, а вечно голодные мальчишки налегали на холодную телятину, так что к концу чая на большом блюде с золотым царским вензелем на синем фоне оставалось ее немного.

Нежный и сладкий аромат роз носился в вечернем воздухе, пока не сменяла его влажная свежесть от реки. Колокольный перезвон московских церквей доносился все явственнее. Александра Федоровна в приподнятом настроении отдавала последние приказания перед отъездом в город. Девочки собирали крошки калачей, которыми кормили воробьев, мальчики отправились в стоящую на отшибе беседку для очередной проверки, кто же лучше стреляет – Саша или Алеша?

Пошли балы и праздники один лучше другого: при дворе у главнокомандующего, у графини Орловой, у князя Сергея Михайловича Голицына, у посла Франции маршала Мармона, в Останкине у графа Шереметева, но лучше всех удался праздник в Архангельском у князя Юсупова. Там было нечто невообразимое, и вся Москва повторяла чью-то фразу: «Князь Юсупов, верно, побился об заклад, что перещеголяет покойного князя Потемкина».

Праздники праздниками, но и работать надо. Главной заботой Николая Павловича была вспыхнувшая война с Персией, вообразившей, что взволнованная смутой Россия позволит ей вернуть Закавказье.

16 июля войска персидского шаха без объявления войны вторглись на территорию империи в районе Карабаха и двинулись на Баку, Ленкорань и Кубу. Немалую подстрекательскую роль сыграли тут английские резиденты в Тегеране, стремившиеся предотвратить выступление России в защиту греческого восстания против турок. Главной целью в борьбе держав были проливы.

В Петербург сообщили, что азербайджанское население не поддержало своих ханов, настроенных в пользу Персии, что облегчало борьбу с ней. Это была первая война в царствование Николая и потому, но и не только потому, ее надлежало повести быстро и успешно. Командующим русскими войсками император назначил генерала Ивана Федоровича Паскевича, своего «отца-командира». Так развивался Восточный вопрос, центральный в дипломатии Николая I.

В праздничные дни для народа были устроены гулянья на Девичьем поле. Как водится, были расставлены столы с разными яствами, целые зажаренные быки с золотыми рогами, били фонтаны из разных вин, стояли чаны пива. Для высочайших гостей устроили особый павильон. После их прибытия подняли флаг, обозначавший, что можно начинать, и народ бросился к столам. Мигом все растащили, осушили фонтаны, и чаны с пивом недолго застоялись – народу было более ста тысяч.

Только уехали государь с государыней, толпа бросилась обдирать царский павильон, крича: «Все наше! Хватай, братцы!» Сделалась ужасная суматоха и давка, несколько человек стиснули до смерти.

Тем не менее и в этот вечер был зажжен чудный фейерверк, по рассказам, он стоил несколько десятков тысяч: пущены были ракеты, шутихи, крутились щиты и вензеля.

Семья Милютиных была рада праздникам, но не менее рада царской милости к Павлу Дмитриевичу Киселеву: ему был пожалован орден Святого Равноапостольного князя Владимира 2-й степени, один из высших в империи. Папенька с маменькой взволнованно обсуждали событие, а наутро поехали поздравлять и взяли с собой Митю.

Митя плохо знал дядю, но гордился им, боевым генералом. Попали они несколько не вовремя – Киселев ждал вызова к царю, но благодаря этому он был один, смогли посидеть некоторое время.

Разговоры старших были отрывисты, Митя в них не вслушивался. Он во все глаза рассматривал золотую шпагу дядюшки с надписью «За храбрость», а потом, прислонившись к коленям матери, изучал ордена. Дядюшка с улыбкой называл:

– Самый первый мой орден и самый дорогой я не ношу, это Анна 4-й степени за Бородино. Ты знаешь о Бородинском сражении?… Я ее снял, потому что после пожаловали Анну 2-й степени с алмазами. В войну получил я и Владимира 4-й степени, а теперь вот государь отметил меня 2-й степенью. Это прусский орден «За заслуги», это баварский Максимилиана 3-й степени.

Звезда и крест Владимирские были, конечно, самыми красивыми. Золотой крест, покрытый вишневого цвета эмалью, заключал в сердцевине круг с изображением горностаевой мантии, на которой стоял вензель СВ под великокняжеской короной. Звезда была большая, в виде серебряного четырехугольника, наложенного на такой же золотой. В центральном медальоне между концами золотого крестика Митя разобрал буквы СРКВ, а вокруг на красной ленте шли три слова: Польза, Честь и Слава.

– Дядюшка, – выждав заминку в разговоре, спросил Митя, – что значат эти слова?

– Это, Дмитрий, девиз ордена. Так государь оценил заслуги мои.

Пожалование ордена было собственно не оценкой заслуг Киселева, бесспорных и значительных, но относящихся к ушедшим временам. Скорее это был знак доверия – несмотря на очевидные связи с мятежниками, отчасти знак милости. Разговоры с Николаем Павловичем наедине в эти дни позволяли надеяться на многое. Павел Дмитриевич не стал об этом распространяться, хвастаться вообще не любил, тем более перед своими.

Мимолетные разговоры с Алексеем Орловым много обнадежили его. Государь остался по-прежнему столь милостив к брату одного из главных мятежников, что в июне присутствовал на его свадьбе. Судьба строптивого Михаила Орлова, в 1813 году по приказу Александра I принимавшего капитуляцию Парижа, была много смягчена: избежав казни, каторги, ссылки, он был водворен на жительство в Москве под надзором полиции. Часто грубый, жестокий и мстительный, Николай мог быть и рыцарски великодушным.

Об этом говаривали не раз, сойдясь в Москве, Орлов, Киселев и Чернышев, три восходящие звезды новой власти, те новые люди, которым предстояло большое поле деятельности. Три светских «льва» привлекали всеобщее внимание. В Большом театре в перерыве все стояли возле оркестра, публика только на них и глазела. Веселый, юркий Пушкин вертелся рядом, острил и по их желанию сочинял злые эпиграммы на известных лиц.

Обманувшись Александром Павловичем, его поверхностными мечтаниями, Киселев прочно поверил в нового царя. Он знал, что Николай проявил большое внимание к своду ответов мятежников по вопросам внутреннего состояния государства. Правителем дел следственной комиссии А.Д. Боровковым было составлено три списка ответов, один из которых государь оставил у себя, второй отослан в Варшаву Константину Павловичу, а третий передал князю Кочубею, председателю Государственного Совета.

Третий список и был дан для ознакомления Киселеву.

– Посмотри его и обдумай, – сказал государь. – Там много пустословия, но немало и дельного.

Киселев многого не знал. В декабре прошлого года, после долгих размышлений, он направил в столицу письма, в которых пытался объяснить свое двусмысленное положение. Он полагал, что это удалось.

Но уже на первых допросах некоторые злоумышленники показывали, что надежды на успех своего предприятия они основывали на содействии членов Государственного Совета графа Мордвинова и Сперанского, генерала Киселева и сенатора Баранова. По строгому указанию царя изыскание об отношении этих лиц к злоумышленному обществу было произведено с большой тайной. Расследование вел правитель дел следственной комиссии Боровков, он же собственноручно писал производство, хранил его у себя, не вводя в общее дело, он же представлял материалы царю, сокрушаясь, что нельзя переписать, – собственный почерк был не блестящ.

Вывод, предложенный вниманию государя, состоял в следующем: напрасно мятежники тешили себя надеждами на содействие столь видных лиц, основываясь на подчас свободном и резком мнении тех о событиях государственной жизни.

Вывод этот официально был признан основательным. Никаких последствий для названных лиц не последовало, кроме одного: все четверо были включены в состав Верховного уголовного суда над декабристами. Да, собственно, на кого еще мог положиться Николай Павлович, намеревавшийся начать свое царствование по-новому. Он не мог не признать основательности критики многих сторон российской жизни. Для ее изменения нужны были не ловкие царедворцы, а умелые и мужественные деятели. Таких он нашел, проверил и поверил им.

Споров на площадях больше не будет, они перенесутся в гостиные. Крепостники с искренним негодованием говорили, что крестьяне стали «предаваться роскоши»: начали носить сапоги, менять шапки по три раза в год, тогда как прежде всю жизнь носили один картуз и тот передавали детям; мужики стали заводить чай и самовары – вот куда идут дворянские доходы!

Немногочисленные тогда их противники с молодой горячностью доказывали невыгодность крепостного труда для сельского хозяйства. Вот и англичанин Адам Смит написал… Но что нам – англичанин! «Житие наших мужиков есть самое беззаботное и счастливое», – утверждал «Дух журналов».

Таковы были августовские дни 1826 года, теплые, ясные, с густо-голубым небом и снежно-белыми облаками. В садах и палисадниках благоухали розы, душистый табак и флоксы. С большого московского рынка на Болоте кухарки приносили малину, помидоры, перец, виноград. Перед отъездом своим дядюшка Павел Дмитриевич обедал у Милютиных и, к радости детей, привез на десерт огромную дыню, оказавшуюся сладкой, нежной и ароматной. Чудная была дыня.

Более месяца продолжались торжества по Москве. Напоследок государь и государыня съездили поклониться к преподобному Сергию в лавру, а затем и уехали. Москва опять приутихла.

Глава 2. Воспитание и воспитатели

С восьми лет воспитание великого князя изменилось. Он был все тем же резвым, миловидным, ласковым и упрямым мальчуганом, но другими глазами смотрели на рослого мальчика, другим тоном к нему обращались, и от этого и сам он постепенно менялся.

Для понимания формировавшегося тогда характера и личности Александра отметим важную роль военного дела. Оно занимало большое место и в занятиях, и в каждодневной жизни, и любимой игрой его долго еще оставались солдатики.

В России армия была общей гордостью, военное поприще – основным и наиболее достойным для дворянина. Военный элемент естественно входил в литературу и в искусство, в самый быт государства, но особенно столицы. Николай Павлович еженедельно проводил разводы гвардейских полков на площади близ Зимнего дворца; частыми были военные смотры, парады, а летом учения в Гатчине и Красном Селе.

Тут все притягивало Сашу: ровные парадные ряды зелено-красно-белых мундиров, холодное сверкание штыков, блеск касок и эполет; живые картинки боя, когда зеленые колонны распадались, ружья наперевес, и над зеленым лугом повисало нестройное, но радостное и тревожащее сердце «Ура!»… а вот и конница! Он легко отличал по мундирам и по масти коней драгунов, кирасиров, кавалергардов матушки (Александра Федоровна была шефом кавалергардского полка) и своих любимых гусар… и как хотелось быть там, самому скакать, приказывать, кричать!.. Само олицетворение силы и славы государства было перед ним. Так считал отец, так стал думать и он.

За обучение великого князя взялись еще в июне 1824 года. Главным воспитателем был назначен генерал-лейтенант Павел Петрович Ушаков, для преподавания словесности и общего наблюдения за обучением по предложению Александры Федоровны – Василий Андреевич Жуковский; для военного воспитания сам Николай Павлович выбрал ротного командира из школы гвардейских подпрапорщиков капитана Карла Карловича Мердера. Этот воспитатель был строг, терпелив, добр, требователен, являя собою тип добросовестного служаки. Он сумел завоевать сердце Александра и за короткое время научил его многому. В восемь лет маленький великий князь умел командовать взводом гренадер и уверенно сидел в седле. Смелость и решительность, поощряемые Карлом Карловичем, сильно пригодились ему позднее.

Жуковский всей душой отдался порученному ему делу. Целью воспитания вообще и учения в особенности поэт провозгласил «образование для добродетели», особенно много сил прилагая для верного нравственного настроя будущего царя. Неоднократно и подробно обсуждая с Николаем Павловичем вопросы воспитания наследника, Жуковский повторял, что «его высочеству нужно быть не ученым, а просвещенным». Главной же наукой наследника русского престола поэт считал историю, «наставляющую опытами прошедшего или объясняющую настоящее и предсказывающую будущее».

– Итак, господа, мы продолжим наше повествование о жизни и деяниях великого Александра. Плутарх пишет, что честолюбие Александра не было слепым: он искал не всякую славу и искал ее не где попало. Но всякий раз когда отец его Филипп одерживал какую-нибудь славную победу, Александр мрачнел и говорил сверстникам: «Мальчики, отец успеет захватить все, так что мне вместе с вами не удастся совершить ничего великого». Но как ошибался Александр!..

Василий Андреевич посмотрел на своих слушателей. Все они – и розовощекий наследник, и увалень Адлерберг, и нежный граф Иосиф Виельгорский, и старательный Саша Паткуль уставились на него, увлеченные Плутарховым жизнеописанием. Признаться, и сам Жуковский был увлечен не менее своих юных слушателей.

Некий фессалиец привел Филиппу коня Буцефала. Никто из людей царских не смог сесть на него. Филипп рассердился и приказал увести коня. Но Александр сказал: «Это замечательный конь. Люди просто не могут укротить его по собственной трусости». – «Уж не хочешь ли ты сделать то, что не под силу старшим?» – воскликнул отец. Поднялся смех, но Александр подбежал к коню, твердой рукой схватил его за узду и повернул мордой к солнцу. Он успел заметить, что гордый конь пугается колеблющейся перед ним тени. Пробежав несколько шагов рядом, Александр легким прыжком вскочил на коня. Не нанося ему ударов и не дергая за узду, Александр дал волю коню, а когда увидел, что Буцефал успокоился и рвется вперед, сам стал понукать его громкими восклицаниями и ударами ноги. Филипп и свита его замерли в тревоге. Когда торжествующий Александр вернулся к ним верхом на Буцефале, все разразились громкими криками восторга. «Ищи себе, сын мой, царство по себе, ибо Македония для тебя мала!» – будто бы сказал тогда Филипп…

– Господин Жуковский, – вежливо перебил его Адлерберг. – Можно ли так понять, что Александр более велик, чем его отец?

«Конечно!» – хотел было сказать Василий Андреевич, но удержался. Поди пойми этого ленивца, с младенчества узнавшего коридоры Зимнего дворца, что у него на уме.

– Дело в том, господа, что величие государственного мужа с полной очевидностью бывает видно лишь потомкам. Современники пристрастны… Но продолжим. Александр с ранних лет своих был склонен к изучению наук и чтению книг. Список «Иллиады» он всегда держал под подушкой вместе с кинжалом. Достойно внимания то, что после победы над Дарием Александру принесли шкатулку, сочтенною самым ценным из захваченных трофеев. Александр спросил своих друзей, какую ценность они посоветуют положить ему в эту шкатулку…

Жуковский сделал паузу и вопросительно посмотрел на ребят.

– Золото! – воскликнул Саша Паткуль.

– Драгоценности и золото, – неуверенно уточнил Виельгорский.

– Ключ от казны! – твердо сказал Адлерберг.

Наследник молчал и смотрел на него, открыв рот.

– Царь сказал, что будет хранить в драгоценной шкатулке «Иллиаду»! – торжествующе произнес Жуковский. – Так свидетельствуют многие лица, заслуживающие доверия…

Три раза в неделю Жуковский читал свои лекции наследнику и его соученикам. День их начинался в 6 утра. После молитвы шли на завтрак, а с 7 до 12 часов были классы.

Учителя преподавали следующие предметы: Г.П. Павский – Закон Божий, Ф.А. Жилль – французский язык, Альфрее – английский, В.А. Эртель – немецкий и польский языки, Э.Х. Коллинс – математику, А.Р. Рейнгольд – чистописание, А.И. Зауервейд – рисование, а другие еще гимнастику, токарное и слесарное дело. В 1829 году добавились новые предметы: всеобщую историю читал Ф.И. Липман, естественные науки – К.А. Триниус, с 1833 года русскую историю и статистику читал К.И. Арсеньев, грамматику и русскую словесность – П.А. Плетнев, артиллерию – Е.Х. Вессель, фортификацию – X.X. Христиани. Это было уже много позже. Пока же преподаватели давали наследнику основы наук, следуя главному правилу в обучении, утвержденному Жуковским: «Лучше мало, но хорошо, чем много, но худо».

После классов отправлялись на прогулку. В любимом Сашей Павловске бегали по аллеям, кружили по большому кольцу, а в Петергофе убегали на берег Финского залива бросать камешки, пока не звали на обед. Потом вновь прогулка, но уже не беготня, а чинное хождение, после которого дозволялись игры в мяч серсо. От пяти до семи вечера вновь занятия, чаще часы эти отводились Закону Божьему. Отец Павский намеревался внушить будущему государю «религию сердца», и план его занятий был полностью одобрен Жуковским. День заканчивался часом гимнастики, и больше всего мальчишки бывали рады, когда им позволяли идти в манеж. В восьмом часу бывал ужин. Вечер посвящался писанию дневника, что, по мысли Жуковского, должно было приучить Александра к анализу своих мыслей и поступков. Но великий князь тяготился писанием и заполнял страницы записной книжки в сафьяновом переплете только из любви к наставнику. В десять вечера ложились спать.

Если Василий Андреевич не был огорчен его поведением, полчаса до сна он отводил чтению сказок из «Тысячи и одной ночи», выбирая самые увлекательные. Сказки читались на французском языке. И право, странное это было сочетание: русский поэт читал наследнику русского престола арабские сказки в пересказе француза Галлана. А за окнами Павловского дворца широко раскинулись зеленые поляны, лучи заката освещали рощи лип и вязов, тихо текла речка Славянка.

Поэт – вот, казалось бы, его призвание, его всеобъемлющая характеристика. И верно, главное сказано этим, главное, но не все.

К делу придворного чтеца при императрице Марии Федоровне (равно и учителя русского языка у Александры Федоровны) Жуковский относился не слишком серьезно, видя в том преимущественно отработку пожалованного пенсиона. То была скорее придворная должность, чем служба. Воспитание царского сына – дело иное.

Поэт-романтик воодушевился идеей воспитания просвещенного, гуманного, мудрого и справедливого правителя. Стоит вспомнить, что Жуковский, человек никак не военный, отслуживший всего два месяца в армии подростком, не умевший стрелять и фехтовать, в войну 1812 года записался в ополчение и проделал с ним поход, был при Бородинском сражении. Так что певец действительно был «во стане русских воинов».

Наконец, царский воспитатель был поистине чист душой, что можно было сказать о немногих при дворе. Редко о ком современники так тепло и нежно отзывались, как о Жуковском.

Сознавал ли поэт свои реальные возможности в душном дворцовом мирке? Вполне. Еще в 1815 году, после первого представления императрице Марии Федоровне, он писал в дневник: «В большом свете поэт, заморская обезьяна, ventriloque (чревовещатель) и тому подобные редкости стоят на одной доске, для каждой из них одинаковое, равно продолжительное и равно непостоянное внимание». Если для Мердера назначение к наследнику было почетной службой и немалым повышением, то для поэта оно означало как будто отход от единственно важного дела. Почему он не отказался? Думается, Василий Андреевич верно понял это служение, как исполнение воли Божией, как исполнение своего долга перед Богом и Отечеством.

«Жуковский, я думаю, погиб невозвратно для поэзии, – писал Дельвиг Пушкину. – Он учит великого князя Александра Николаевича русской грамоте и, не шутя говорю, все время посвящает на сочинение азбуки. Для каждой буквы рисует фигурку, а для складов картинки. Как обвинять его! Он исполнен великой идеи: образовать, может быть, царя. Польза и слава народа русского утешает несказанно сердце его».

«Жуковский сделался великим педагогом, – писал А.И. Тургенев Вяземскому. – Сколько прочел детских и учебных книг! Сколько написал планов и сам обдумал некоторые. Выучился географии, истории и даже арифметике. Шутки в сторону: он вложил свою душу даже в грамматику и свое небо перенес в систему мира, которую объясняет своему малютке. Он сделал из себя какого-то детского Аристотеля».

И еще одно обстоятельство проясняет его выбор. Поэт был одинок. Несчастная любовь его к Маше Протасовой переполняла сердце горестной печалью, а хотелось радостного, светлого – детского.

«Я еще не слишком уверен в своей способности исполнять как должно свою обязанность, – писал Жуковский другу. – Знаю только, что детский мир – мой мир, и что в этом мире можно действовать с наслаждением, и что в нем можно найти полное счастие…» Мудрено ли, что мальчик искренне привязался к поэту, полюбил его и каждодневно ожидал его прихода.

Сторонние наблюдатели с некоторым удивлением отмечали заметную простоту обстановки, в которой рос наследник, отсутствие всякой пышности и придворного этикета, особенно по сравнению с положением при других европейских дворах.

По утрам ученики ходили здороваться с государем. Однажды тот спросил сына, знал ли он накануне урок. Услыша: «Не знал», – Николай Павлович нахмурился (а когда он делался строг, делал им выговоры за неудовлетворительные баллы и обещал наказать, их всех разбирал такой страх, что дрожь пробегала по телу).

– Не знал! – презрительно повторил царь и не поцеловал наследника.

– Но Паткуль тоже не знал! – в слезах воскликнул Саша.

Паткуль похолодел.

– А тебя спрашивают? – строго вымолвил Николай Павлович. – Изволь встать на колени!

После урока плачущий от страха и сочувствия к наследнику Саша Паткуль бросился искать Карла Карловича и упросил строгого Мердера обратиться к государю о прощении сына. Государь простил.

Показательно, что в ответ на просьбу французского посла маршала Мармона о позволении представиться наследнику, Николай I ответил: «Вы, значит, хотите вскружить ему голову. Я тронут Вашим желанием, Вы встретитесь с моими детьми, но церемониальное представление было бы непристойностью. Я хочу воспитать в моем сыне человека, прежде чем сделать из него государя».

Нет оснований не верить в искренность намерений императора, но самый этикет придворной жизни был тоже сильным воспитателем. В семь лет великий князь был назначен шефом лейб-гвардии Павловского полка и канцлером Александровского университета в Финляндии, в восемь – произведен в подпоручики, в девять – назначен атаманом всех казачьих войск и шефом донского атаманского полка. С восторгом облачаясь в новую красивую форму, мальчишка, конечно, играл, но игра эта уже становилась началом участия в государственной жизни.

В первом рескрипте, подписанном великим князем Александром Николаевичем и обращенном к атаману Уральского казачьего войска, говорится, что в детском возрасте великий князь не имел никакого права на отличие, пожалованное ему августейшим родителем единственно в ознаменование особого благоволения Его Величества ко всему казачьему сословию, но что он постарается показать себя достойным высокого звания атамана, когда настанет тому время, в надежде, что храбрые казаки помогут ему заслужить одобрение государя и России.

Саша очень любил родителей и скучал в разлуке с ними. В апреле 1828 года в ответ на объявление султаном «священной войны» против России, государь объявил войну Турции. Летом он отбыл в действующую армию, командующим которой поставил фельдмаршала П.X. Витгенштейна, а начальником штаба был генерал П.Д. Киселев. В один из июньских дней из Молдавии в Петербург и Москву ушли письма, и вскоре в Павловске великий князь, а в сельце Титове Лихвинского уезда Калужской губернии Митя Милютин с одинаковым восторгом читали известия о Буланлыкском сражении. Русские солдаты показали там храбрость и стойкость. Когда толпы янычар набежали на холм, где стоял штаб главнокомандующего, генерал Киселев выхватил шпагу и сражался наравне с солдатами. Вечером государь позвал его в свою палатку, благодарил и пожаловал осыпанную бриллиантами шпагу с надписью «За храбрость».

Учение наследника шло довольно успешно, хотя для воспитателей виден был сложный характер мальчика. Он был нервной натурой: легко смеялся, еще легче плакал, часто шалил, ссорился с товарищами. В качестве главного недостатка ему указывали на отсутствие выдержки и энергии, частую вялость, апатию. Не раз он говорил, что «не желал бы родиться великим князем».

Воспитание отца и сына отличалось весьма заметно. «Я получил бедное образование», – вспоминал сам Николай Павлович. Преподаватели его и Михаила были люди ученые – Кукольник, Балугьянский, Шторх, но они не могли и не старались овладеть вниманием своих воспитанников, привить им любовь к знаниям. Так же неудачен был и выбор законоучителя. «Нас учили только креститься в известное время обедни да говорить наизусть разные молитвы, не заботясь о том, что делалось в нашей душе», – признал позднее Николай Павлович.

Большое значение имели главные наставники – генерал граф Матвей Иванович Ламсдорф и шесть других «кавалеров». «…Наши отношения к ним были более основаны на страхе или большей или меньшей смелости, – вспоминал он же. – Граф Ламсдорф умел вселить в нас одно чувство – страх, и такой страх и уверение в его могуществе, что лицо матушки было для нас второе в степени важности понятий. Сей порядок лишил нас совершенно щастия сыновьего доверия к родительнице, к которой допускаемы мы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор. Беспрестанная перемена окружающих лиц вселила в нас с младенчества привычку искать в них слабые стороны, дабы воспользоваться ими в смысле того, что по нашим желаниям нам нужно было, и должно признаться, что не без успеха… В учении я видел одно принуждение и учился без охоты. Меня часто, и я думаю, не без причины, обвиняли в лености и рассеянности, и нередко граф Ламсдорф меня наказывал тростником весьма больно среди самих уроков…» Для своего первенца Николай Павлович постарался все сделать иначе.

Удивительно ли, что по характеру великий князь был схож скорее с матерью, мягок и добр. Сам Николай Павлович в детстве был необщителен, задумчив, очень застенчив, но совершенно преображался в игре. В военных играх он бывал неутомим и забывал обо всем на свете. После семи лет почти каждый день заканчивался ссорой его или дракой с Володей Адлербергом, Фитингофом или двумя братьями графами Завадовскими, братьями Ушаковыми и маленьким графом Апраксиным. Мальчишки при воспитателях терпели, а так не спускали. Как-то во время учений в Гатчине стреляли из пушек. Николай испугался и спрятался в алькове спальни. Володя Адлерберг нашел его там и стал стыдить. Маленький Николай понял насмешку во внешне почтительных словах уже большого, тринадцатилетнего Адлерберга. Не зная, как ответить, он ударил его по лбу прикладом игрушечного ружья с такой силой, что шрам до сей поры виднелся на лбу почтенного министра императорского двора. «Постоянно кончает тем, что причиняет боль себе или другим», – писали в дежурном журнале воспитатели о великом князе Николае. А Саша был жалостлив, он жалел и себя, и других.

Единственное, в чем походил на него сын, – в постоянном желании командовать в играх. Он также не умел и не хотел подчиняться.

Но, в общем, мальчик был вполне здоровый, любил покушать, любил играть со сверстниками, превосходно стрелял и плавал, катался на лодке, играл в мяч.

По воскресеньям к мальчишеской компании присоединялись юные граф Алеша Толстой и князь Саша Барятинский, добавлявшие много оживления. Устраивали борьбу, и, конечно, всех побеждал силач Алеша.

Памятливая А.О. Смирнова-Россет писала об одном таком дне, когда в Царском на зеленом лугу возилась, хохотала и кричала веселая орава, наскакивая на Алешу Толстого, красного, как индийский петух, но крепко стоящего на ногах. Потный наследник в белой рубашке, более обыкновенного растрепанный Паткуль с оторванным воротником, вертлявый Адлерберг – всех Алеша поднимал и перебрасывал через плечо.

Он и подошедшему государю предложил помериться силой. «Да я больше тебя», – предупредил Николай Павлович. «Это все равно, – мотнул головой Алеша. – Я не боюсь. Я очень сильный». И с разбегу со всей силы наскочил на царя, но даже не пошатнул. Потом все вместе бросились на Николая Павловича, хватали его за полы сюртука, за ноги, стараясь, если уж не повалить, так согнуть его колени, но куда там. «Да не кричите так сильно, только запыхаетесь», – говорил им сверху царь. Бойцы попадали в траву, совсем обессилев.

Они много ездили с Жуковским по окрестностям Царского и Павловска. Подчас поэт с августейшим воспитанником заходили в избы, заглядывали в кузницу, осматривали поля и собирали букеты на лугу. Думается, то глубокое чувство патриотизма и личной ответственности за русскую землю со всеми ее лесами, полями, деревеньками и поместьями, зародилось у Александра тогда. И не у одного Александра.

Колокольчики мои,

Цветики степные!

Что глядите на меня,

Темно-голубые?

И о чем звените вы

В день веселый мая,

Средь некошеной травы

Головой качая?

Сознавая силу, но и мимолетность своего влияния на великого князя, Василий Андреевич не уставал втолковывать ему мысль о важности истории, прежде всего отечественной, подлинной сокровищницы царского просвещения: «…Она знакомит государя с нуждами его страны и его века… История, освещенная религиею, воспламеняет в нем любовь к великому, стремление к благотворной славе, уважение к человечеству дает ему высокое понятие о его сане. Из нее извлечет он правила деятельности царской: владычествуй не силой, а порядком; люби и распространяй просвещение; помни, что из слепых рабов легче сделать свирепых мятежников, нежели из просвещенных подданных; люби свободу, то есть правосудие; будь верен слову; окружай себя достойными помощниками; уважай народ свой…»

Жуковский сознавал, что сильно забегает вперед, и столь важные сентенции его могут остаться непонятыми, и все же он не уставал повторять их, рассчитывая, что не умом, так сердцем будущий государь воспримет столь важные правила: «Не обманывайся насчет людей и всего земного, но имей в душе идеал прекрасного; не упускай из глаз своей цели; подвигайся вперед не быстро, но постоянно; строй без спеха, но для веков; исправляй, не разрушая; не упреждай своего века, но и не отставай от него; не будь его рабом, но свободно с ним соглашайся…»

Не стоит переоценивать значение заветов Жуковского, но можно ли их не оценить? Всякий человек на земле призван делать свое дело. Какое счастье для Александра – а может быть, и для России – что Василий Андреевич Жуковский все знания свои, всю веру и жар сердца своего вкладывал в наследника престола. Труд его не был напрасен.

В январе 1829 года состоялась первая сдача годичного экзамена. Мальчик был самолюбив и очень хотел понравиться родителям. Экзамен он сдал блестяще, даже перевод из записок Юлия Цезаря прочитал бойко: «Войско Цезаря двигалось очень быстро и этому в значительной степени было обязано своими успехами. В авангарде шла обыкновенно конница…»

Николай Павлович оценил это. К латинскому языку он сам чувствовал «врожденную неохоту», усугублявшуюся планами матушки послать его в Лейпцигский университет. Решил, что и сына латынью больше мучить не следует.

После подведения общих итогов, однако, выяснилось, что за год учебы у Виельгорского было пять отличных недель, у великого князя две, у Саши Паткуля – одна.

В качестве поощрения отец взял его с собой в Берлин. Это было первым его путешествием и по России, которую позднее он изъездил изрядно. Знакомые русские пейзажи скоро сменились иными, и юный Александр вглядывался через окошко кареты в земли Царства Польского, удивляясь бедности и невежеству крестьян, причем особенное сострадание, как писал позднее его биограф С.С. Татищев, в нем возбудило еврейское население. К тому времени Александр уже сносно говорил по-польски, что было с удовольствием воспринято польским дворянством.

В Варшаве предстояла еще одна коронация. В мае 1829 года в королевском замке, в зале Сената, Николай Павлович возложил на себя корону короля польского и, приняв в руки державу и скипетр, произнес присягу. Архиепископ Варшавский троекратно провозгласил «Слава», но депутаты воеводств, сенаторы и купцы, допущенные на церемонию, хранили молчание.

Польский вопрос был одним из труднейших для Николая I. Он презирал само понятие «конституция», но терпел польскую, даже гордился тем, что чтит закон, данный его братом Александром Павловичем. К сожалению, легкий на обещания брат незадолго до смерти высказывался за уступки полякам некоторых земель. Ту же линию гнул и брат Константин, заметно «ополонившийся», по мнению Николая.

«Я должен был бы перестать быть русским в своих собственных глазах, – заявил Николай Павлович брату, – если бы я вздумал верить, что возможно отделить Литву от России! Пока я существую, я никоим образом не допущу, чтобы идеи о присоединении Литвы к Польше были поощряемы. Это вещь неосуществимая и могущая повлечь для империи самые плачевные последствия».

При расставании братья были одинаково любезны.

Пребывание в Берлине в течение восьми дней оставило глубокий след в душе великого князя. Прежде всего Саша был поражен блестящим обществом принцев и принцесс, герцогов и князей, среди которых русские император и императрица, конечно же, занимали первое место.

Ему показали знаменитый дворец Сан-Суси и сады, где гулял Фридрих Великий. Александра Федоровна повела сына помолиться над гробницей своей матери, королевы Луизы, некогда влюбленной в покойного Александра Павловича. Мать внушала Саше любовь к немецким родственникам. Те в свою очередь окружили юного великого князя таким почтительным уважением, поклонением и многоречивой лестью, что мальчик всерьез уверился в том, что он существо прелестное, великое, необыкновенное.

Ему представили прусские полки, в том числе кирасирский имени императора Николая I. Дед, прусский король, назначил его шефом 3-го прусского уланского полка. Можно представить, как был рад Александр, как сиял от гордости и счастья, надевая новую форму. Он тут же поехал к деду благодарить, а потом отправился на смотр своего полка и там не ударил в грязь лицом. Нравилось ему военное дело.

По возвращении домой в июле 1829 года великий князь участвовал в лагерном сборе военно-учебных заведений столицы в Петергофе. Самое сильное впечатление на юных кадетов произвело учение под руководством самого Николая I. После обеда государь повел кадетов к Большому каскаду. По его сигналу все они с криком «Ура!» кинулись вверх по уступам бьющих фонтанов к находившемуся на верху террасы гроту. Там императрица раздавала призы. Кадеты были премокрые, но и на императоре не было сухой нитки. Великий князь барахтался в воде, как и все, и наверху был одним из первых.

Ему редко случалось быть одному. Слуги, воспитатели, назначенные товарищи постоянно были рядом, а еще родители, братья и сестры – все любили его и были преисполнены такого предупредительного внимания, что больше, казалось бы, и желать нельзя. А он в дневник записал слова Василия Андреевича: «Любовь, которую не сравню с дружбою, любовь, страсть сильная, пламенная – должна неоспоримо уступить ей. Дружба не боится ни злобы, ни предрассудков. Никакая сила не может разъединить сердец, соединенных самой природой, ни море шумящее, ни степи непроходимые, ни гонения судьбы…» О таком мечталось Саше.

В начале 1833 года отец назначил командующим сухопутными силами России, выделенными для помощи Турции, генерала Павла Киселева. Николай Павлович за вечерним чаем рассказывал матушке, что на вопрос Нессельроде, кого он пожелает назначить послом в Константинополь, он ответил: «Кого ж еще – Алексея Орлова. Я знаю их дружбу с Киселевым, грех разлучать. Орест и Пилад вместе могут делать только добрые дела».

«Кто станет его Пиладом на долгом жизненном пути? – гадал Саша. – Паткуль? Виельгорский? Адлерберг?…»

В дневник он переписал стихотворение Василия Андреевича:

Скатившись с горной высоты.

Лежал на прахе дуб, перунами разбитый;

А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый.

О Дружба, это ты!

В эти годы в тихой Москве также старательно учились будущие сподвижники Александра Николаевича. Дима Милютин после занятий с домашними учителями в 1828 году поступил в третий класс Московской губернской гимназии. Постановка обучения стояла там не слишком высоко, мальчик попросту скучал в компании шалунов. Алексей Михайлович по настоянию жены перевел старшего сына спустя год в Московский университетский пансион. Заодно он определил туда и младших – Николая и Владимира.

Незаурядные способности Дмитрия проявились в пансионе сразу. В 14 лет он пишет первые свои печатные труды, причем не стихи, как большинство сверстников, а научные работы: «Опыт литературного словаря», «Руководство к съемке планов с применением математики». Они были изданы в 1831 году для удовольствия автора и Елизаветы Дмитриевны.

Три брата Милютиных стали в пансионе центром умственной деятельности. Дмитрий и Николай возглавили ученический литературный кружок, затеяли издание рукописного журнала «Улей». Успехи в учебе они показывали отменные. В 1832 году Дмитрий окончил пансион с серебряной медалью. Ему исполнилось шестнадцать лет. Надо было определять место приложения своих сил для служения Отечеству, и он долго раздумывал.

Великий князь Александр Николаевич рос, и постепенно пришло охлаждение в его отношениях с добрейшим Василием Андреевичем. Тот был по-прежнему любим и уважаем, но вдруг стали видны смешные стороны старого наставника: сентиментальность, боязливость. Подростку дороги были воспоминания о долгих прогулках по окрестностям Павловска, о теплых вечерах с увлекательными сказками, но то было детство.

Жуковский видел это и не мог не печалиться. У того же Плутарха он читал: «Александр сначала восхищался Аристотелем и, по его собственным словам любил учителя не меньше, чем отца, говоря, что Филиппу он обязан тем, что живет, а Аристотелю тем, что живет достойно. Впоследствии… стал относиться к Аристотелю с подозрительностью, впрочем, не настолько большою, чтобы причинить ему какой-либо вред…» Сознание того, что человеческая природа одинакова в своих проявлениях, что при греках, что нынче, утешало, но слабо.

Поставя себе задачей входить во все дела государства, Николай Павлович интересовался учебными заведениями. В апреле 1833 года он посетил Первую гимназию и выразил неудовольствие. Во время урока Закона Божия один ученик, лучший, как поспешили доложить, по поведению и успехам, слушал объяснения учителя со вниманием, но – облокотясь. Священнику был сделан выговор, на который он почтительно отвечал:

– Государь, я обращаю внимание более на то, как они слушают мои наставления, нежели на то, как они сидят.

Император смолчал, не в силах уразуметь такое пренебрежение формой. Малозначимое это происшествие спустя два года аукнулось в Зимнем дворце. Законоучитель наследника отец Герасим Павский, доктор богословия и знаток древних языков, преподававший также в университете, был разоблачен Святейшим Синодом как будто бы допускавший отступления от канонов православия. Без лишнего шума во дворце и университете его заменили молодым священником Василием Борисовичем Бажановым, ставшим духовником царской семьи.

Удивительным образом сочетались в Николае мелочность и высокомерие с умом и чутьем на талант. Ведь взял он в учителя Александру профессора Константина Ивановича Арсеньева, при покойном брате привлекавшегося по делу о «неблагонадежных профессорах» Петербургского университета и уволенного попечителем. Большего наказания Арсеньев избежал благодаря заступничеству Николая Павловича. Арсеньев преподавал историю и статистику далеко не в духе официальной доктрины министра С.С. Уварова. Позднее он вспоминал, с каким участием его царственный ученик «скорбел о разных преградах к свободному развитию новой, лучшей жизни для народа». Вернее было бы объяснить сочувственную скорбь наследника его мягким сердцем, нежели пониманием подлинного положения дел.

Великого князя манили парады, смотры, учения. С грустью замечал Жуковский, что его воспитанника больше занимают мундиры, чем книги. Могло ли быть иначе?

В те годы Россия победно закончила две войны – с Персией и Турцией. Было подавлено польское восстание. Вот эти образцы военной удали, победной доблести, смелости и отваги жадно впитывал подросток. Удаль и отвага были в мундире. Василий Андреевич – без мундира. Так на всю жизнь, сам того не сознавая, Александр сделал выбор. И все же благотворное влияние Жуковского не могло пропасть вовсе.

Сам поэт выступал ходатаем за многих. Он просил перевести Батюшкова, вернуть из ссылки Пушкина, простить Николая Тургенева и еще многих. Прослышав о написанном, но не поданном письме с предложением амнистии участникам декабрьского мятежа, царь призвал к себе Жуковского и выдал ему, по выражению поэта, головомойку, «в которой мне нельзя было поместить почти ни одного слова». Царь упрекал его в тесных связях с людьми беспорядочными и даже осужденными за преступления.

– …А ведь ты при моем сыне! Иди и не затевай больше разговора об том!

Этот и другие ручейки милосердия в царском дворце смягчали сердце Александра Николаевича, хотя кто мог с уверенностью сказать это? В юном великом князе соседствовали грубость и светский лоск, доброта и лень, жаркая привязанность к близким и непомерное самолюбие.

Воинское и гуманитарное начала, представленные Мердером и Жуковским, все-таки не сплавлялись, а розно существовали в нем, и первое главенствовало. Смутное осознание в себе противоречивых, подчас противоположных чувств и желаний, породило скрытность. В качестве девиза Александр в двенадцать лет избрал себе такой: «Постоянство, деятельность и надежда», и в этом вроде бы случайном наборе понятий вновь проглянула судьба.

А пока он рос при постоянном контроле отца. По требованию Николая Павловича ему назвали главные недостатки сына: надменность, неподатливость при исполнении приказаний и страсть спорить, доказывая свою правоту. Отметили все возраставшее равнодушие Александра к занятиям. Сам император заметил с неудовольствием у сына интерес к «военным мелочам, смотрам да парадам», а не к военному делу. Сделанное тогда отеческое внушение возымело действие, но, в общем, характер Александра уже сформировался.

На ежегодном экзамене на вопрос законоучителя, должно ли прощать обиды, нам причиненные, Александр отвечал: «Должно, несомненно, прощать обиды, делаемые нам лично, но обиды, нанесенные законам народным, должны быть судимы законами; существующий закон не должен делать исключения ни для кого». Ответ примечателен, ибо искренен.

Николай Павлович помнил свой бедный опыт к началу царствования: ведь брат даже не ввел его в Государственный Совет. Сыну он решил дать всестороннюю подготовку. В 1831 году он затеял писать «Записки», главным образом для оправдания своих действий в декабре 1825 года.

Чрезвычайно мелким, но разборчивым почерком на французском языке он заполнил две тетради. «Я пишу не для света – пишу для детей своих; желаю, чтобы до них дошло в настоящем виде то, чему я был свидетель… Буду говорить, как сам видел, чувствовал, от чистого сердца, от прямой души: иного языка не знаю». Незаметно увлекшись воспоминаниями, он ярко описал свое детство и юность, наполненную пустыми делами. От этого он стремился уберечь Александра.

«До 1818-го года не был я занят ничем; все мое знакомство с светом ограничивалось ежедневным ожиданием в передних или секретарской комнате, где, подобно бирже, собирались ежедневно в 10 часов все генерал-адъютанты, флигель-адъютанты, гвардейские и приезжие генералы и другие знатные лица, имевшие допуск к государю. В сем шумном собрании проходили мы час, иногда и более, доколь не призывался к государю генерал-губернатор с комендантом и вслед за ним все генерал-адъютанты и адъютанты с рапортами и мы с ними, и представлялись фельдфебели и вестовые. От нечего делать вошло в привычку, что в сем собрании делались дела по гвардии, но большею частью время проходило в шутках и насмешках нащет ближнего; бывали и интриги. В то же время вся молодежь, адъютанты, а часто и офицеры ждали в коридорах, теряя время или употребляя оное для развлечения почти так же и не щадя ни начальников, ни правительство. Долго я видел и не понимал; сперва родилось удивление, наконец, и я смеялся, потом начал замечать, многое видел, многое понял; многих узнал – и в редком обманулся. Время сие было потерей временно, но и драгоценной практикой для познания людей и лиц, и я сим воспользовался».

Частью государственной жизни было включение великого князя в систему власти. В августе 1831 года (после смерти великого князя Константина Павловича) он был провозглашен наследником-цесаревичем, 22 апреля 1834 года принес присягу в качестве наследника престола.

Георгиевский зал был переполнен, мужчины в парадных мундирах, дамы в придворных нарядах. Перед троном был поставлен аналой, на котором лежало Евангелие. Рядом стоял солдат-преображенец с государственным знаменем.

Пушкин записал в тот день в дневнике: «Это было вместе торжество государственное и семейное, великий князь был чрезвычайно тронут. Присягу произнес он твердым и веселым голосом, но, начав молитву, принужден был остановиться – и залился слезами. Государь и государыня плакали также. Наследник, прочитав молитву, кинулся обнимать отца, который расцеловал его в лоб и в очи и в щеки – и потом подвел сына к императрице. Все трое обнялись в слезах… Все были в восхищении от необыкновенного зрелища – многие плакали; а кто не плакал, тот отирал сухие глаза, силясь выжать несколько слез…» Сам поэт, однако, не поехал в Зимний дворец с поздравлениями: «Царство его впереди, и мне, вероятно, его не видать».

Тот апрель был месяцем не только радостных слез. В Петербург пришло из Рима известие о смерти Карла Карловича Мердера. От великого князя таили печальную новость, чтобы не омрачить ему радости, и сказали 28 апреля, после бала, данного в его честь столичным дворянством.

Сентиментальность естественно сочеталась у Николая Павловича с неукоснительным следованием порядку. Десять дней спустя после трогательной церемонии он посадил наследника под арест на дворцовую гауптвахту за то, что тот на параде проскакал галопом вместо рыси. Об этом, как и обо всех дворцовых новостях, тут же стало известно в Петербурге. Государь считал, что такой строгостью он заставит всех уважать порядок, но общество тихо недоумевало и покорно молчало. Урок был воспринят только наследником: не ошибаться даже в мелочах!

В шестнадцать лет началась новая жизнь, детство кончилось. Жуковскому была пожалована пожизненная пенсия в 3 тысячи рублей. Тогда же сам Александр препроводил московскому и петербургскому генерал-губернаторам по 5 тысяч рублей, прося разделить эти деньги между наиболее нуждающимися жителями столиц. Трудно не увидеть в этом благородном порыве юноши влияния его наставника.

Младших великих князей тоже учили. Адмирал Федор Петрович Литке, моряк с головы до ног, занялся обучением Кости. В отличие от старшего брата этот был натурой нервной, пылкой и открыто впечатлительной, был неутомимо любознателен. Литке учил его физике, гидрографии, всем подробностям морского дела в теории и на практике. Благодаря этому восьмилетний Костя, получивший чин мичмана, успешно командовал военным бригом. Николай Павлович вполне одобрял такую направленность учебы, и все остальные науки оказались отодвинуты на второй план. К царской доле готовился старший.

К этому времени определились и пути братьев Милютиных. Семнадцатилетнего Дмитрия отец отвозит в Петербург и определяет на военную службу – фейерверкером во вторую батарейную роту 1-й гвардейской артиллерийской бригады. По окончании установленного шестимесячного срока, сдав экзамены, Милютин в ноябре 1833 года был произведен в офицеры и оставлен на службе в той же бригаде.

Став офицером, он не оставляет пера. В конце 1833 года пишет обширную критическую статью с разбором вышедших в том году курсов физики Д.М. Перевошикова и М.Г. Павлова. Примечателен конец рецензии семнадцатилетнего офицера: «Фальшивое правило приняли те, кои думают, что по бедности нашей отечественной литературы должно довольствоваться и малым и одною лептою, приносимою в урну просвещения, должно хвалить и те книги, кои в нашем бедном тесном кругу на нашу монету приобрели себе первое место. – Нет… от русской нововыходящей ученой и учебной книги мы требуем соперничества со всеми уже известными ее сверстниками не только соотечественными, но и иностранными».

Немудрено, что строевая служба не могла удовлетворить такого офицера, и в конце 1835 года он поступает в практический класс Военной академии, минуя первый класс – теоретический. Блестяще окончив на следующий год академию, Милютин был причислен к Генеральному штабу с назначением в Гвардейский генеральный штаб, т. е. штаб гвардейского корпуса. Больше, кажется, и желать было нечего. Елизавета Дмитриевна была счастлива.

Брат Николай в том же 1835 году также переехал в столицу и поступил на службу в министерство внутренних дел. Он ближе Дмитрия сошелся с дядей Павлом Дмитриевичем, вероятно по сходству характеров, и руководствовался его советами в служебной деятельности. Впрочем, и советы, и родственная протекция стали лишь дополнением к проявлениям его исключительно даровитой и энергичной натуры. Он терпеливо усваивал уроки суровой бюрократической школы, ожидая случая проявить себя в большом деле.

Юного наследника престола уже прямо начинали готовить к делам государственного управления. Обзор истории внешней политики ему читал Ф.И. Бруннов, курс о финансах – министр Е.Ф. Канкрин. С октября 1835 года начались лекции Сперанского, названные автором «Беседы о законах». Трудно переоценить эти занятия. Подобно Мердеру и Жуковскому, Сперанского следует причислить к основным воспитателям наследника, ибо он заложил в его сознание основы государственности, каковые были и должны были быть на российской земле.

«Слово неограниченность власти, – утверждал Сперанский, – означает то, что никакая другая власть на земле, власть правильная и законная, ни вне, ни внутри империи, не может положить пределов верховной власти российского самодержца. Но пределы власти, им самим поставленные, извне государственными договорами, внутри словом императорским, суть и должны быть для него непреложны и священны. Всякое право, а следовательно, и право самодержавное, потому есть право, поскольку оно основано на правде. Там, где кончается правда и где начинается неправда, кончится право и начнется самовластие. Ни в каком случае самодержец не подлежит суду человеческому, но во всех случаях он подлежит, однако же, суду совести и суду Божию».

Стоит ли говорить, что главным воспитателем оставался отец.

Раз Арсеньев вел очередной урок статистики и читал о народах, из которых составлена Россия. Император зашел в залу, хотел было выйти, но, услышав разъяснения преподавателя, остановился.

– …поляки, литовцы, прибалтийские немцы, финляндцы и другие племена по вере, языку, историческим преданиям, характеру и обычаям совершенно различествуют друг от друга и от русского народа, – четко излагал Арсеньев. – Но все эти народы под мудрым правлением наших государей так связаны между собой, что составляют одно целое.

– А чем все это держится? – спросил Николай Павлович, шагнув к ним. Спросил привычно громко и внушительно, но губы кривила улыбка. Государь был в хорошем настроении.

– Самодержавием и законами, – заученно ответил наследник.

– Законами? Нет, – веско ответствовал Николай Павлович. – Самодержавием – и вот чем, вот чем, вот чем! – сильно махая сжатым кулаком при каждом повторении этих слов. Бросил еще взгляд на замерших учителя и ученика и вышел.

Глава 3. Зимний дворец

Зимний дворец, увиденный впервые, поражает своим великолепием. В нем слиты громадность объемов, красота формы и та естественность, полная вписанность в окружающую обстановку, которые присущи подлинно великим творениям. С декабря 1825 года дворец стал местом жительства Николая Павловича и его семьи. Им там нравилось, хотя поначалу Александра Федоровна жалела об уюте Аничкова дворца.

Стоявший неподалеку Мраморный дворец оставался в распоряжении великого князя Константина Павловича, но большей частью пустовал. Михаил Павлович в том же 1825 году построил себе Михайловский дворец, вызвавший общее восхищение. Все, правда, понимали, что подлинной вдохновительницей поразительной по гармонии постройки Карла Росси была великая княгиня Елена Павловна.

То были разные миры в рамках одной императорской фамилии Романовых. Дороже и ближе всех взрослеющему наследнику был мир отца и матери.

После рокового декабря и от частых родов матушка часто болела. Она закрывалась в спальне с верной баронессой Фредерикс, пруссачкой, подругой детских лет, а молодые фрейлины сменяли одна другую на дежурстве. Дети посещали ее по утрам и перед сном. Николай Павлович в такие дни заходил часто, проверял, как готовит сиделка питье, вовремя ли подает, а то и сам проводил ночи у ее постели (в этом нет ничего удивительного, позднее он так же часы проводил у больного графа А.X. Бенкендорфа).

Чуть только лейб-медик Н.Ф. Аренд объявлял, что дело идет на поправку, с тем же пылом и настойчивостью Николай Павлович увлекал жену в вихрь приемов, смотров, поездок, прогулок, балов. Александра Федоровна, право, любила все это.

Она, а не государь, соединяла большую семью, неосознанно следуя примеру свекрови. Ежедневно ко времени утреннего кофе между девятью и десятью часами по коридорам Зимнего к ней спешили дети, большие и малые с воспитателями и воспитательницами: Саша, Мария, Ольга, Александра, малыш Костя и совсем маленькие Коля и Миша. Рассаживались в маленькой угловой столовой. Посторонних не было, и потому не пыжились, говорили свободно, шутили, жаловались и обижались.

Николай Павлович почти всегда посещал эти утренние собрания. День его начинался рано. В девятом часу, после гулянья, пил кофе, а в десятом его твердый шаг слышался в покоях царицы. Оттуда он шел заниматься делами. В первом часу вновь навещал ее, играл с детьми, после чего гулял. В четвертом часу кушал, в шесть вновь гулял, в семь пил чай с семьей. Одет бывал попросту – в сюртуке без эполет.

«Боже, какой у вас утомленный вид!» – восклицала Александра Федоровна. «Страшно много дел», – отвечал он. После чая еще два часа отводилось на занятия, в десятом часу ужинал, вновь гулял и около полуночи ложился почивать. Из распорядка дня императора видно, что семье он отводил немало времени, но и гулянью тоже.

Царь любил музыку, имел необыкновенную музыкальную память и верный слух. В домашних концертах играл на трубе (корнете-а-пистон). Для полноты портрета добавим, что он всю жизнь был страстным поклонником театра и в молодые годы сам играл во французских комедиях на половине великой княгини Анны Павловны.

В воспоминаниях мануфактур-советника Рыбникова описывается обед, данный государем группе московских купцов в Зимнем дворце 13 мая 1833 года. Выведя к гостям шестилетнего сына Костю и взяв его за головушку, император сказал ему: «Кланяйся, кланяйся ниже! Ну, а теперь – ты ведь адмирал – полезай на мачту!» – и маленький адмирал российского флота полез на высокого и стройного отца и уселся у него на плече. «Ну, видите! – весело сказал государь собравшимся. – Адмирал у меня исправный!»

Саша был уверен, что отец ничего не боится. Осенью 1830 года страшная холера-морбус пришла в Россию из Бухары и Хивы через Оренбург. Эпидемия охватила все центральные губернии, Москву, а на следующий год вспыхнула в Петербурге. Число умерших доходило до шестисот за день. Умерли цесаревич Константин и фельдмаршал Дибич, сотни и тысячи знатных и незнатных людей. В церквах молились о спасении земли русской, но простой народ охотнее посещал кабаки. Люди образованные опрыскивали дома свои хлором, запасались дегтем и уксусом. Начальство призывало к порядку и обдумывало мероприятия по борьбе с холерой. Главное средство видели в установлении карантинов.

Осенью 1830 года Николай Павлович съездил в зараженную Москву и посетил холерные бараки. На обратном пути, чтобы показать свое уважение к правилам, он одиннадцать дней просидел в карантине в компании графа Бенкендорфа.

В июне 1831 года мрачные дроги с жертвами болезни бесконечной чередой потянулись по улицам столицы. Страх был велик. Простой народ чувствовал себя брошенным и беззащитным перед безжалостной и невидимой угрозой. Прошел слух, что сами лекари губят людей, что зловредные очкастые немцы нарочно распускают заразу. Этому сразу верилось. Одни кричали, другие охали, а третьи поймали двоих в очках и прибили. Стали громить госпитали.

22 июня на Сенной площади собралась пятитысячная толпа. Назревал бунт. Узнав об этом, император устремился из Царского Села, где укрывалась семья, в Петербург. Отмахнувшись от предостережений адъютантов, он смело пошел в середину возмущенной толпы. Высокая фигура его казалась еще выше в море серых, синих, коричневых кафтанов, невольно пригибавшихся.

– Что вы это делаете, дураки? С чего вы взяли, что вас отравляют? Это кара Божия! – вскричал император. – На колени, глупцы! Молитесь Богу! Я вас!..

И огромная коленопреклоненная толпа с обнаженными головами покорилась успокоительной ругани государя.

От разных людей с прибавлением несовпадающих подробностей слышал Саша эту историю. Как было не восхищаться отцом!

О, это был могучий воспитатель – Зимний дворец. От юного наследника скрывали многое, но все скрыть было невозможно. Саша мучился, сознавая, что чистый и ясный мир Василия Андреевича все более тускнеет и отходит вдаль, теснимый миром дворца, в котором все было внешне прилично, а внутри добро и зло безнадежно перепутались.

Он по-прежнему любил отца. Но как-то вдруг пропало то почтительное уважение перед государем императором, которое он ощутил в давнюю декабрьскую ночь. Он вроде бы ничего особенного и не узнал, но там – слово-другое, там – лукавые улыбки, где-то злобно-завистливый взгляд и внешнее равнодушие матери, и он догадался, что любимый батюшка вовсе не верен матери.

Юный Саша не мог знать всего, но он многое чувствовал. Сластолюбие Николая Павловича до поры до времени оскорбляло его мальчишеское целомудрие. Он презирал мадемуазель Вареньку Нелидову и всех матушкиных фрейлин, миловидных, кокетливых, самоуверенных, вкрадчиво-любезных с ним и открыто влюбленных в отца, одна – так просто при каждом появлении Николая Павловича падала в обморок. «Они – куклы», – говорил он себе. Но какие прелестные куклы… Он отворачивался, когда случалось проходить мимо лестницы, ведущей во фрейлинский коридор, обращенный на Александровскую площадь. Но запомнилось, что в лестнице той 80 ступенек. Для него это было запретное место.

В столице похождения государя были одной из любимых тем. Публика заинтересованно обсуждала избранниц, полагая сие законным правом царским. Тем большее удивление вызвало известие о стойкости какой-то актриски Александрийского театра Варвары Анненковой. Отказать государю, служа в императорском театре, казалось делом непостижимым. Публика ее не осудила, но и не одобрила.

С изумлением и разочарованием записывал в дневник двадцатилетний Александр Васильевич Никитенко, недавний крепостной, а ныне преподаватель университета, один из летописцев николаевской и александровской эпох, свое впечатление о высшем свете: это «сущие автоматы. Кажется, будто у них совсем нет души. Они живут, мыслят и чувствуют, не сносясь ни с сердцем, ни с умом, ни с долгом, налагаемым на них званием человека. Вся жизнь их укладывается в рамки светского приличия. Главное правило у них: не быть смешным. А не быть смешным, значит, рабски следовать моде в словах, суждениях, действиях так же точно, как и в покрое платья… И под всем этим таятся самые грубые страсти».

Светское общество усиленно занималось сплетнями. Женщины следовали последней французской моде, по которой прическа представляла собою нечто вроде перевернутой вазы: уложенная на затылке коса и локоны (большей частью из чужих волос), прикрывающие уши. Талию сильно стягивали корсетом, что было вредно для здоровья, но кто бы осмелился появиться иначе на людях. Сильно занимали умы награды и продвижения по службе, вот уже несколько лет как не шло из умов щедрое пожалование генералу Паскевичу – миллион рублей и титул графа Эриванского.

На новогодней елке для своих в Зимнем дворце устроили лотерею. В Георгиевском зале на большом столе были выставлены фарфоровые и хрустальные изделия императорских заводов. Под каждым чайным или кофейным сервизом, вазой или зеркалом лежал билетик с номером. Такие же билетики государь всем раздавал при входе. Стоя у стола, он вынимал из-под вещей билетик и выкликал номер. Выигравшие подходили и получали приз. Собственно, проигравших не было.

Каждый год 1 января дворец открывался для всех желающих, то был «бал с народом». Полиция регулировала вход, впуская не более сорока тысяч человек. Но все, сильно желавшие увидать государя, имели такую возможность. Под руку с императрицей он обходил залы, раскланиваясь на обе стороны и беспрестанно повторяя: «Позвольте пройти», – и толпа расступалась.

В Гербовый зал, где вдовствующая императрица играла в карты с министрами, мужиков пускали по десятку человек, и они бочком проходили, шарахаясь от многочисленных зеркал и высокомерных лакеев. Правда, с удовольствием получали от лакеев чашки с чаем, в который те сами накладывали сахар и размешивали. Ложечки народу на всякий случай не давали. Кстати сказать, фрейлины, статс-дамы и камер-фрау надевали на этот вечер фальшивые драгоценности, поэтому в их кругу бал имел название «бал фальшивых камней».

Много толков вызвал новый балет «Бунт в серале», в котором будто бы сам государь ставил один танец. В чиновном мире большое волнение вызвало постановление об отмене ежегодных денежных наград, служивших важным дополнением к невеликому чиновничьему жалованью. Пушкин выпустил вторым изданием «Повести Белкина», а Крылов опубликовал три новые басни, довольно слабые, но принесшие ему 500 рублей, необходимые для покупки кареты. Митрополит Филарет оскорбился на Пушкина за стих в «Онегине», где он, описывая Москву, говорит: «и стая галок на крестах». Митрополит пожаловался начальнику III Отделения С.Е.И.В. канцелярии графу А.X. Бенкендорфу на оскорбление святыни. Призванный к ответу цензор отвечал, что «галки, сколько ему известно, действительно садятся на крестах московских церквей, но виноват в том московский полицмейстер, допускающий это, а не поэт и цензор». Бенкендорф учтиво ответил московскому митрополиту, что такое дело слишком незначительно для участия столь высокой духовной особы.

В ясный мартовский день 1836 года двое великих князей гуляли на Дворцовой набережной. Михаилу Николаевичу было четыре года, братцу Николаю Николаевичу – пять. Побегав и накидавшись вволю снежками, которые на диво хорошо лепились из влажного синего снега, царские детки собрались домой, но увидели, как с другого берега Невы на лед соскочил высокий красивый кучер в черном полушубке и сдвинутой на затылок барашковой шапке. Только дошел он до середины реки, как лед проломился с громким хрустом. Хлюпнула вода, и прильнувшие к парапету люди увидели, как исчез в полынье черный полушубок. Охнули все, но тут мужик без шапки показался у края полыньи. Он пытался и не мог вылезти. Великие князья уговорили каких-то мужиков, боявшихся отойти от своих саней, спасти утопающего. Вскорости мокрый и дрожащий от холода он очутился на набережной. Тут же подступилась к нему полиция: а знал ли о запрете ходить по Неве? а не посидеть ли тебе, милый человек, на съезжей? Михаил и Николай попробовали прикрикнуть на полицейских, но те не слушали. Едва-едва их лакеи заставили полицейских отступить. Парня отпустили, он упал в ноги своим маленьким избавителям.

В апреле 1836 года много шума вызвала комедия Гоголя «Ревизор». Не все знали, что за выпуск ее хлопотали Жуковский и граф Виельгорский. Последний читал комедию в Зимнем дворце. Читал прекрасно. Рассказы Добчинского и Бобчинского весьма насмешили государя и решили судьбу гоголевского творения.

Комедию давали беспрестанно, почти через день. Передавали, что Николай Павлович на первом представлении хлопал и много смеялся. На третьем представлении была императрица с наследником и великими княжнами. Государь даже велел министрам ехать смотреть «Ревизора». Он сказал якобы: «Ну, пьеска! Всем досталось, а мне – более всех!» Министр финансов Е.Ф. Канкрин добросовестно отсидел час в креслах и сказал только: «Стоило ли ехать смотреть эту глупую фарсу?»

Вскоре после того великий князь случайно услышал, как самая насмешливая из матушкиных фрейлин, Россет, обозвала его Бобчинским за будто бы косолапую походку бочком. Он уже научился не обижаться. Дал себе урок: выучиться ходить, как батюшка, величественно и грозно.

С походкой не очень ладилось, он все спешил. Вот в танцах, по отзыву верного Паткуля, слышавшего не от одной дамы, «никто так ловко и красиво не танцевал, как наследник». Саша поверил, что это не выдумка, не лесть, и был страшно доволен.

29 января 1837 года наследнику передали записку. Волнуясь, он прочитал: «Пушкина нет на свете. В два часа и три четверти пополудни он кончил жизнь тихо, без страдания, точно угаснул. Жуковский».

К Пушкину отношение в царской семье было разное. Матушка его любила за остроумие, за талант, читала, но больше привечала его красавицу жену. Батюшка высоко чтил как поэта, но считал пагубными его либеральные увлечения. Младшие братья и сестры заучивали его стихи и сказки, постоянно слышали о нем от Жуковского и Плетнева, и для них Пушкин был личностью необыкновенной.

Александр не раз видел Пушкина на дворцовых балах, и поначалу никак не мог поверить, что маленький высокомерный и любезный живчик есть автор Руслана, Полтавы, Онегина. В то же время поэт казался ему очень чуждым, лишенным той светской легкости, которая была во всех сочинителях – графе Соллогубе, том же Василии Андреевиче.

Историю с анонимными письмами и последующую несчастную дуэль обсуждали не раз за вечерними чаепитиями. Матушка держала сторону Дантеса, которому давно покровительствовала, он был в ее кавалергардском полку. Некоторые фрейлины в угоду ей открыто смеялись над «страшным уродом», бешено и беспричинно ревновавшим свою ангельской красоты жену. Батюшка видел во всем прежде всего дело чести. Он приказал Бенкендорфу разыскать авторов оскорбительных анонимных писем, но и не одобрил Пушкина за резкость.

Записку Жуковского он спрятал в письменный стол. Накинул шинель и, выйдя из Салтыковского подъезда, отправился на набережную Мойки. Подняв воротник, чтобы не быть узнанным, он прошел мимо дома, где умер поэт, мимо молчащей толпы. Тихо похрустывал снег под ногами. Александр встал было за каким-то господином в хвост желающих поклониться покойному, но вдруг, испугавшись чего-то, ушел.

Знаменательным пророчеством царствованию Николая Павловича стал пожар в Зимнем дворце 17 декабря 1837 года.

Огонь показался в шесть вечера в аптеке, но его притушили. От государя это скрыли, и он с женой, братом, с детьми Сашей и Марией поехал смотреть новую постановку балета «Баядерка» с несравненной Тальони.

Великие княжны Ольга и Александра играли в карты в маленькой гостиной. Часу в девятом вечера двенадцатилетняя Александра случайно глянула в окно и увидела, что на двор вырываются языки пламени.

– Мы горим! – закричала девочка.

– Это ничего, ваше высочество, – успокоительно сказал призванный камердинер. – Это, изволите знать, из трубы выкинуло. Не тревожьтесь.

И великие княжны спокойно легли спать.

Под их покоями в кардегардии заступивший в караул поручик Мирбах вечером также забеспокоился.

– Что за дым? – спросил он.

– Даст Бог, ничего, – отвечал старик лакей. – Два дня, как лопнула труба у печки. Мы, стало быть, заткнули мочалкою и замазали глиной. Раз уж загоралось, да мы потушили. Ничего…

Всерьез забеспокоились во дворце, когда дым повалил неизвестно откуда густыми серыми клубами. Дежурный ординарец был послан в театр с донесением о дыме и заверением, что ничего страшного нет.

Но какой уж тут балет! Николай Павлович с Александром направился домой и с полпути просил брата Михаила встретить императрицу и просить ее ехать в Аничков.

Взбежав по парадной лестнице, император обнаружил растерянных донельзя придворных, испуганных фрейлин и решительных гвардейцев, не знавших, что делать.

Совещались в Фельдмаршальском зале. Граф Бенкендорф указывал, что дым идет с чердака. Туда отправился верный Адлерберг с солдатами, но вскоре принужден был вернуться – уже на лестнице дым был столь густ и тяжел, что невозможно было дышать.

– Окна! – звонким тенорком скомандовал государь. – Разбить окна!

Расчет был на то, что порыв воздуха продует залы, вышло же иное. Источник пожара, получив такое усиление, разошелся вовсю, и вскоре страшные, высокие языки пламени поползли по стенам. Дым, однако же, уменьшился.

Государь, как был в Преображенском мундире с забытым биноклем в руке, прошел через горящие Фельдмаршальский, Петровский, Белый залы. Достигнув покоев, не затронутых пожаром, он велел вызванным преображенцам и павловцам выносить мебель и вещи и складывать во дворе. Адъютантов послал проверить, разбудили ли всех на половине императрицы. Вдруг сама она появилась. На уговоры Михаила Павловича, встретившего ее на Большой Морской, Александра Федоровна ответила вопросом:

– Где дети?

– Сейчас их привезут в Аничков.

– Мое место там, где они!

Меж тем серый тяжелый дым потянулся уже по всем залам, кабинетам и коридорам.

– Ваше величество, – доложил ординарец, – еще пожар!

– Где?

– На Васильевском, ваше величество.

Заведено было, что государь ездил на большие пожары. Николай оглянулся на наследника, и тот сразу откликнулся:

– Позвольте, батюшка, я съезжу туда!

– Давай! Мы тут сами справимся.

Солдаты, грохоча сапогами по драгоценному наборному паркету, выносили диваны, столики, комоды, кресла, тащили в охапку шторы и гардины, длинные рулоны драгоценных шпалер, шкатулки, вазы, часы, в узлах звякали драгоценные столовые приборы, в корзинах тонко позванивал хрусталь.

– Всех ли разбудили? – беспокоилась Александра Федоровна. – А Кутузову не забыли? Она, бедная, болеет, могла и не услышать.

Девица Кутузова, конечно, мирно спала, стука в дверь и топота по фрейлинскому коридору не услыхала, приняв сильное успокоительное. Разбудили и вывезли. Отправив детей, императрица оставалась во дворце, пока Николай Павлович попросту ее не выгнал. И уж тогда, обойдя комнаты и залы, попрощавшись с былым, она покинула Зимний и перешла в здание министерства иностранных дел напротив.

Алексей Федорович Орлов позднее вспоминал, что император обратил особое внимание на Эрмитаж, где были собраны коллекции живописи. «Его потеря была бы для нас истинным народным трауром. Распоряжениям Государя мы обязаны спасению Эрмитажа», – считал Орлов.

Вскоре стало ясно, что огня не потушить, слишком много источников его обнаружилось. Горело все. Главной задачей стало спасение людей и вещей – насколько возможно.

Из Фельдмаршальского зала преображенцы вынесли все знамена и портреты и побежали в галерею героев 1812 года. Солдатам было приказано выносить вещи на площадь, так и делали, складывая их в кучи у Адмиралтейства и у здания министерств. А портреты героев Отечественной войны были составлены у Александрийского столпа и прикрыты солдатскими обгорелыми шинелями. Портреты императорской семьи из Романовской галереи отнесли в здание министерств.

К одиннадцати вечера опасность возросла. Фельдмаршальская зала сгорела дотла, обрушились Белый и Георгиевский залы.

– Государь, – спросил Орлов, – не нужно ли вынести бумаги из кабинета? Позже мы туда не сможем подняться.

– У меня там нет бумаг! – отвечал Николай Павлович. – Я оканчиваю свою работу изо дня в день, и повеления тут же передаю министрам. Остаются только три портфеля с дорогими моему сердцу воспоминаниями… Принеси их, а я пойду посмотрю, как там у императрицы.

Эта часть дворца была уже пуста. Николай прошел в спальню, намереваясь взять бриллианты жены. Он нашел ящик комода открытым и пустым. Удивился, но промолчал.

Сначала огонь взялся за сторону дворца, обращенную к набережной, а разгулявшись там, пламя, усиливаемое ветром от проломленной крыши и выбитых окон, перебросилось на другую сторону. В мгновение там и здесь осветились темные окна, выходившие на Дворцовую площадь, и вскоре вся громада дворца превратилась в громадный костер.

Надо было спасать Эрмитаж, надо было преградить огню доступ. Разрушили крышу галереи, соединявшей его с главным зданием, но это только усугубило положение. Михаил предложил заложить все окна и арки кирпичами.

– Делай!

В одной зале государь увидел толпу гвардейских егерей, силившихся оторвать вделанное в стену громадное зеркало. Вокруг все пылало.

– Ребята! – скомандовал царь. – Бросайте вы это!

– Ниче-е… – раздалось в ответ. – Тяни, тяни!.. Потихоньку…

– Бросай, кому говорю! – рявкнул Николай, но его будто не слышали.

– Как можно бросать, государь, – попросту обратился к нему седоусый унтер, утирая черный пот со лба. – Все, что можно, вытащим!

Тогда Николай, вспомнив о бинокле, бросил его в зеркало.

Огромная зеркальная стена тонко звякнула и рассыпалась на кусочки.

– Ребята! – давясь дымом, сказал Николай Павлович, не зная, от дыма ли или от чего другого слезы текут по его щекам. – Ваша жизнь для меня дороже зеркала! Расходитесь!

Примеры такого рода были не единичны. Из Большой дворцовой церкви в дыму и пламени солдаты выносили иконы, вопреки приказу. С самой вершины иконостаса сняли горящий образ Спасителя.

Около трех утра государь оставил дворец и перешел в Эрмитаж. Пламя полностью овладело Зимним. Дворец уже полностью превратился в сплошное огненное море. Клубы черного дыма тянулись лениво вокруг стен, снопы искр падали на ближние здания.

За цепью полков, окружавших Зимний, в безмолвии стоял народ, завороженный небывалым зрелищем.

По повелению государя провели проверку среди солдат. Немало обнаружилось обгоревших и угоревших в дыму, но все оказались живы. Стоит вспомнить, что за два года до того на Адмиралтейской площади на Масленицу случился пожар в балагане. Там из-за паники и растерянности погибли две сотни людей.

К утру усилился мороз. Рассвет наступал великолепный. Солнце ярко блистало, но стоило повернуться к Зимнему, и дневное светило меркло рядом с пучиной огня, бушевавшей в царских покоях. Пылали все четыре этажа. Снопы пламени и клубы дыма вырывались из крыши. На подъезде вдовствующей императрицы обрушились мраморные украшения. Пламя утихло к вечеру 18 декабря.

По Невскому валом валил народ поглазеть. Толпились ближе к площади, смотрели во все глаза, с жадностью слушали слова знающих людей, что вот теперь горит половина государя, его кабинет…

Толпа расступалась перед санями государя. Он очень приветливо кланялся, был бледен, но спокоен. «Мне показалось, что физиономия его была менее сурова, чем обыкновенно», – несколько непочтительно заметил Никитенко, увидевший в тот день царя на Дворцовой площади.

– Ничего, – слышал Николай Павлович из толпы успокоительные возгласы. – Бог дал, Бог взял…

Примечательно, что мебель, вещи, столовое серебро и золото были сложены и просто свалены в кучу на площади, и за полные сутки ничего не пропало. Правда, один гвардейский солдат утащил было массивный серебряный кофейник, но на следующий день был схвачен: ни один торговец в городе не захотел взять вещь с императорским гербом. Золотой браслет, оброненный императрицей ночью на площади, поутру был найден в луже растаявшего снега. Да и бриллианты ее, как оказалось, были взяты ее камер-фрау госпожой Рорбек.

В рассветные часы приехал наследник и доложил государю, что пожар на Васильевском, на Галерной удалось потушить. Сгорел лишь один мещанский домик, но хозяевам было дадено 100 рублей на первоначальное обзаведение.

– Молодец! – потрепал он Сашу по плечу. – Кто бы нам, погорельцам, помог…

Саша поразился. Он чувствовал себя немного героем: летал на пожар, сменил коня, двух извозчиков, полицмейстера там не было, и он сам командовал пожарными и добился, что Галерная гавань осталась нетронутой. Но тут… он не верил глазам – дворца не было, стояли обгорелые стены. На батюшку страшно было смотреть: глаза его от дыма прошедшей ночи были совершенно красны, мундир мало того что продымлен, но и выгорел в нескольких местах.

Вечером в Аничковом обсуждали события ночи, выясняли подробности, но главного – откуда пошел пожар, так и не выяснили.

– Слава Богу, все живы! – довольно произнес великий князь Михаил Павлович.

– Увы, ваше высочество, не все, – с легким поклоном поправила его фрейлина императрицы Россет, известная острым язычком. – На нашей половине великая скорбь и траур: Наталья Бороздина оплакивает свою собачку, а мадемуазель Сеславина – канарейку.

Россет ждала взрыва смеха, но молчание было ей ответом, и она быстро сменила ироническое выражение лица на сочувственно-скорбное.

…Дворец был восстановлен в год с небольшим, так пожелал царь. По проектам архитекторов Штауберта, Стасова и Монферана все было воссоздано в прежнем виде, но с большей роскошью. Прибавилось позолоты и зеркал.

При первом посещении нового Зимнего дворца 7 февраля 1839 года мальчишеское нетерпение овладело Александром. Он любил дворец. Очень хотелось вприпрыжку, как некогда, пробежаться по вновь прекрасной Иорданской лестнице, через просторные любимые залы – Фельдмаршальский, Петровский, Гербовый и тронный Георгиевский. Но это было невозможно.

Весь двор собрался в Эрмитаж, оттуда и началось шествие к малой церкви. Впереди шли камер-фурьеры, затем царская семья, за которой следовали статс-дамы, фрейлины и другие дворцовые чины. У церкви присоединилось духовенство. Отслужили заутреню и обедню. Служба тянулась, казалось, бесконечно. Чуть оглянувшись, Александр замечал, что многие дамы от сильной духоты и усталости лишились чувств. Корсеты, увы, сильно стесняли их дыхание.

После службы отец Василий Бажанов святой водой окропил стены покоев в новых апартаментах, при внешней простоте ставших еще более роскошными. Александр хотел сам пройти в свои комнаты, но строгий взгляд отца его остановил.

Александр давно уже понял, что царское дело трудно среди прочего необходимостью делать то, чего не хочется, и не делать желаемого. Так в детстве он страстно хотел кататься с горок на Неве перед Адмиралтейством, но это не позволялось. Позднее он видел, каких усилий стоит его матери следование ежедневному ритуалу: смотры, парады, поездки верхом, приемы и балы. В последние годы нервные конвульсии – память декабрьского мятежа – становились реже, но при малейшем волнении или тревоге черты лица ее искажались, голова тряслась. Необыкновенно усилившаяся худоба Александры Федоровны породила слух о чахотке, отвергаемый врачами, но не исчезнувший… Подчиняясь необходимости и воле мужа, императрица с открытой шеей и плечами танцевала под холодным и влажным ветром в Петергофе. Надо – и любимая дочь императора Мария в семнадцать лет должна была выйти замуж за простоватого и развратного малого, кутилу и игрока герцога Лейхтенбергского, сына Евгения Богарне – пасынка Наполеона.

Когда все собрались в по-прежнему уютной матушкиной гостиной, Саша спросил то, что прежде не пришло бы в голову:

– Чего стоило восстановить дворец?

Отец удивленно покосился, граф Адлерберг бодро назвал какую-то сумму, Клейнмихель скорбно закивал, что-де верно, верно.

– Включая новую канарейку мадемуазель Сеславиной, – добавила Россет.

Никто не сказал о том, что восстановление Зимнего стоило жизни десяткам рабочих, принужденных работать без сна и отдыха в сильные морозы, обреченных в зимние дни постоянно выходить из оглушающе жарко топившегося дворца (это делалось для скорейшей просушки стен) на мороз, и снова в жару, и снова на мороз. Что жалеть мужиков, они выполняли волю царскую.

В ранних сумерках мягким светом свечей освещались залы дворца. Вышедшая из-за темных туч бледная луна открыла четкий ритм фасадов и стоящие в угрюмом молчании статуи, вновь водруженные на крышу. И в порыве бессильного предостережения замер с крестом в руке ангел на вершине Александрийского столпа.

Часть III. Наследник престола

Глава 1. Путешествие по России

«Его Императорское Высочество Государь Наследник цесаревич отправился в путешествие по России из Царского Села в шесть часов пополудни 2-го мая и в половине 4-го часа утра 3-го числа изволил прибыть в Новгород в вожделенном здравии», – так сообщили газеты подданным о начале поездки юного наследника.

Зачем Николай Павлович отправил сына в долгий путь? Ответ очевиден: для подготовки к царскому делу, слишком важному и ответственному, чтобы можно было постичь его в столице из книг и рассказов. Огромную страну следовало увидеть. Да и народу страны неплохо было повидать будущего ее правителя.

Задолго до поездки по всем губерниям были разосланы циркуляры министра внутренних дел о подготовке к приезду наследника. Генерал-губернаторы сами доводили их содержание до начальствующих над губерниями, те растолковывали городничим, председателям судебных палат и иным большим и малым чиновникам. Предстояла грандиозная ревизия. Само собой такая цель не ставилась, но более чем вероятно, что те или иные упущения администрации, а то и произвол и лихоимство, неустроенность и нищета могли выйти наружу. Было о чем подумать мудрым головам в губернских и иных городах.

Самые мудрые головы занимал еще один вопрос: нельзя ли будет воспользоваться случаем? И красились заборы, для больных приберегали белые колпаки, строптивцев купцов загодя осаживали.

Не менее, а вероятно, более чиновников были взволнованы предстоящим приездом наследника уездные дамы и барышни. Казалось бы, что им волноваться? Всеми законами Российской империи определено, что жениться венценосным особам позволено только на однородственных с ними, на княжнах и принцессах. Но туманили головы блестящие мечтания, прелестные своей неопределенностью, и часто билось сердце от мысли, что вдруг наследник, душка и сердечкин, весь мужественный и розовый, вдруг окажется рядом и предложит мазурку… а ведь в одной мазурке вся жизнь решиться может!..

Задача первая состояла в том, чтобы затмить собой всех остальных дам, задача вторая (отдадим должное патриотизму милых созданий) заключалась в том, чтобы не уступить, а превзойти дам соседнего города. Мужья и отцы чесали затылки и советовались со старостами, что выгоднее продать ввиду предстоящих трат: пеньку или лес?

Александр ехал в сопровождении большой свиты, включавшей наставников Жуковского и Арсеньева, соучеников Паткуля и Адлерберга, чиновников и слуг.

Наследник был взволнован и озабочен. Разлуке с родителями, первой большой разлуке он не слишком сокрушался. Но в этом первом большом путешествии он мог и должен был выступать как полномочный представитель российского императора и, если не вершить суд, то все ж таки принимать решения. Отец наказал не горячиться, но и не миндальничать, «дабы почувствовали руку царскую».

Смятенный волной разноречивых чувств, радостью, что вырвался из-под родительского присмотра, и ответственностью за слова и поступки свои, Александр быстро заснул в карете, а проснулся, когда въезжали в Новгород. Все вечерние мысли и сомнения нахлынули разом, будто и не было ночи. Он решил положиться на волю Божию. «Просвети и вразуми меня, грешного!» – жарко молился он, когда карета покатила по мощенной булыжником площади перед кремлем.

В первый день он с любопытством и волнением воспринимал тот церемониал, который позднее повторялся во всех других городах.

Он принял рапорты начальника губернии и губернского предводителя дворянства, присутствовал на молебствии в древнейшем Софийском соборе, поклонился древним иконам, приложился к мощам святых угодников Божиих, со вниманием осмотрел все достопримечательные предметы знаменитого храма.

Затем последовали развод полка, осмотр губернской гимназии, благородного пансиона, нового здания тюремного замка, казарм гарнизонного батальона, военного госпиталя. Далее по программе был осмотр лодки, в которой Екатерина II путешествовала водою в 1785 году.

Но лишь вчера вечером губернатору осмелились доложить, что знаменитая лодка несколько не в надлежащем виде, а вернее, совсем в ненадлежащем, а точнее, – просто развалилась за долгие годы без ухода и присмотра. Что было делать несчастному губернатору, маленькому старичку Денфору, имевшему слабость нюхать табачок, вялостью которого пользовались с немалой выгодой ловкие люди в губернии?

Враги губернатора, узнав в чем дело, возликовали. Иван Христофорович вечером призвал к себе губернского предводителя дворянства и мягко предложил ему завтра объяснить наследнику престола, почему лодка великой царицы, великодушно пожалованная новгородскому дворянству, находится ныне в столь плачевном состоянии. Но не таков был предводитель дворянства, чтобы принять на себя чужую вину. «Лодка, – твердо ответствовал он, – как предмет материальный, пожалована была губернии, а может быть, и городу, и потому дворянство нести за нее ответственность не может».

Положение, казалось, было безвыходным, ибо программа поездки наследника была загодя высочайше утверждена.

Ночь губернатор провел беспокойно, и даже любимый очаковский табачок его не радовал. Призванный к ответу городничий, который, как всем и ему самому было ясно, нес главную ответственность за постыдное небрежение к лодке, терпеливо слушал мягкие укоризны Ивана Христофоровича, пока не решился прервать его туманной фразой: «Да ведь можно, ваше превосходительство, поехать, да не доехать…»

И когда пришло время осмотра лодки Екатерины Великой, в которой царица некогда изволила плыть по Волхову, и воспитатель наследника Жуковский осведомился у губернатора, все ли в порядке и можно ли ехать, старичок Денфор бодро ответил: «Да!» Он только посоветовал ввиду неустроенности дороги пересесть его высочеству в другую карету. Наследник послушно пересел из своей в тяжелую, неповоротливую карету, судя по виду, ровесницу губернатора. Поехали. Как раз на повороте к месту хранения лодки карета с наследником застряла во влажном прибрежном песке. Как ни старалась четверка лошадей, дальше ехать было невозможно. Пришлось повернуть назад, чему никто особенно не огорчился, кроме пунктуального Василия Андреевича. «Вам надо бы, ваше превосходительство, – сказал он Денфору, – устроить на берегу бульвар. И глазу приятно и проехать всегда можно будет». – «Исполним-с непременно, – вежливо отвечал новгородский губернатор. – Табачку не желаете?»

Осмотр лодки заменили плаванием по Волхову до Юрьевского монастыря. Наутро выехали в путь.

Валдай, Вышний Волочёк со знаменитыми шлюзами и каналами. В Торжке был устроен смотр уланского его высочества великого князя Михаила Павловича полка, после которого наследник был на богослужении в соборном храме Борисоглебского мужского монастыря.

При въезде в Тверь наследника приветствовали представители дворянства и старейшего духовенства. Были осмотрены артиллерийские роты, монастырь, известный мученической кончиной святителя Филиппа, митрополита Московского, губернская гимназия, тюремный замок и выставка ремесленных и мануфактурных изделий, производимых в губернии. Вечером состоялся бал в губернском благородном собрании.

Так было день за днем. Александр привык к дороге. Ему не надоедало смотреть вдаль и по сторонам на сменявшие одна другую рощи, перелески, поля, луга, большие и малые деревеньки. Он вдруг прочувствовал то, что невозможно осознать только разумом: громадность просторов России.

Так же ясно увидел он и нищету народа. Повод был случаен и нелеп: не рассчитали время пути, а телеги с провиантом запаздывали. Меж тем они стояли у околицы какой-то деревеньки.

Александр зашел в курную избу Гаврилы Кузьмина и закашлялся от тяжелого воздуха и дыма. Семья как раз садилась обедать.

– Угостишь щами? – весело спросил он у мужичка, ошалевшего от вида множества господ с золотыми эполетами.

– Как прикажете, – послушно отвечал тот. – Матушка, тарелку дай.

Была в доме одна тарелка для пасхального кулича. Вообще же щи и кашу ели из чугуна поочередно ложками.

Но тут Гаврилу мягко, но твердо оттеснили. Стол его деревянный, правда, выскобленный до медовой белизны, покрыли снежной скатертью, расставили уйму больших и малых тарелок, стаканов, ложек, вилок, ножей – подлинно скатерть-самобранка развернулась на этом дворе.

Забавы ради наследник взял деревянную ложку из отодвинутой в угол стола кучи и похлебал щец с куском черного душистого хлеба. Щи были вкусны, но оказались вегетарианскими.

– Что ж они у тебя без мяса? – недоуменно спросил наследник. – Сегодня не постный день.

– Так что нету мяса, – отвечал Гаврила.

– Изба у тебя дурно крыта, – заметил Александр, с удовольствием играя роль царя-батюшки. – Отчего ты беден?

– Так что дела наши такие, и пожар тут случился, давненько, правда, и хозяйка померла, надо новую брать, а овес не родился… – начал было путано объяснять Гаврила, но его не слушали.

– Вот тебе сто рублей, – мягко сказал Александр, – и перекрой ты крышу. Детей хоть пожалей!

– Да ведь, вашество, я ить… а недоимки еще!

– Много на тебе?

– Да ведь, это, почитай, а все несправедливо! Староста наш… – осмелился начать Гаврила, но его не слушали.

На покрытие податных недоимок было дадено еще 50 рублей.

– Смотри, Гаврила! – весело прощался наследник, уже сидя в коляске. – Чтобы новая жена родила непременно мальчишку! Я буду крестным отцом. И непременно назовите Александром!

– Спаси тя Осподи!.. Век буду Бога молить!.. – бормотал Гаврила и долго еще стоял у ворот, пока последние телеги обоза не пропылили мимо.

Переправившись через Волгу, в богатом селе Кимры осмотрели великолепную церковь, в Калязине – монастырь, где поклонились гробу угодника Божия Святого Макария Калязинского.

Игумен печалился, что царственный гость не сможет быть на дне обретения мощей святого. Произошло сие 26 мая 1521 года, и с тех пор нетленные мощи были положены в раке в соборной Троицкой церкви и служили источником успокоения тысяч молящихся. В 1610 году литовцы взяли Калязинский монастырь приступом, умертвили воеводу Давида Жеребцова, который защищал обитель, а вместе с ним игумена и монахов. Захватчики ограбили монастырскую казну, выжгли здания и рассекли серебряную раку преподобного. По освобождении России от внутренних смятений монастырь обрел прежний вид. Что до раки, то нескоро, спустя полвека, монастырским и доброхотных дателей иждивением вновь была сооружена новая серебряная, позолоченная.

Далее – Углич, Рыбинск и через три дня дождливой, бесконечной и скучнейшей дороги прибыли в Ярославль. 9 мая с утра покатился обычный церемониал: литургия в соборе, осмотр монастырей, Демидовского лицея и губернской гимназии, смотр 3-го карабинерского полка, Яковлевской полотняной мануфактуры и весьма богатой предметами народных промыслов выставки. Вечером – блестящий (по мнению местных жителей) бал, устроенный от всего Ярославского дворянства и купечества.

Впечатления наплывали одно на другое. «Наше путешествие, – писал Жуковский с дороги 10 мая в одном из регулярных писем-отчетов царице, – можно сравнить с чтением книги, в которой теперь великий князь прочтет одно только оглавление, дабы получить общее понятие о ее содержании».

Ростов, Переславль-Залесский, Юрьев-Польский, Суздаль, Шуя, Иваново, Кострома… Здесь осмотрели помимо прочего Ипатьевскую обитель, родовое гнездо Романовых. К восторгу публики вечером наследник присутствовал на публичном гулянии на бульваре над высоким волжским берегом (где шесть десятилетий спустя ему поставят памятник). Под лучами заходящего солнца ярко сверкали купола Ипатия, темнели леса на горизонте, воздух был чист и легок. Остаться бы… но тронулись в путь и 15 мая прибыли в Вятку.

Яркий, хотя и насмешливый портрет великого князя дан в воспоминаниях А.И. Герцена, находившегося в тот год в ссылке и несшего обязанности губернского чиновника в Вятке: «Вид наследника не выражал той узкой строгости, той холодной, беспощадной жестокости, как вид его отца; черты его скорее показывали добродушие и вялость. Ему было около двадцати лет, но он уже начинал толстеть.

Несколько слов, которые он сказал мне, были ласковы, без хриплого отрывистого тона Константина Павловича, без отцовской привычки испугать слушающего до обморока».

За короткое время пребывания в Вятке Александр показал свой характер. Из многих злоупотреблений губернатора Тюфяева самым последним был приказ «заподозрить сумасшедшим» некоего купца, похвалявшегося, что-де он скажет всю правду наследнику, что в городе и в губернии делается. Стоит ли говорить о таких мелочах, как спешная покраска заборов на главной улице?

Но вот приезжает наследник. «Сухо поклонился Тюфяеву, – пишет Герцен, – не пригласил его и тотчас послал доктора Енохина свидетельствовать арестованного купца. Все ему было известно». Спустя месяц губернатор был снят с должности.

Стремление к справедливости выразилось не только в наказаниях виновных, но и в царской милости. Тому же Герцену был устроен перевод во Владимир-на-Клязьме, поближе к Москве.

Задумывался ли наследник о причинах ссылки этого да и иных своих сверстников, немилости начальства к людям способным и выдающимся? Или откуда и почему возник в николаевское царствование легион талантливых неудачников, Онегиных и Печориных? Вероятнее, нет, он был еще слишком молод, чтобы усомниться в разумности власти. Но недоумение возникло.

Ладно, Герцен с друзьями питали какие-то антиправительственные намерения, вели сомнительные разговоры, но – князь Горчаков!

Будущий его ближайший сотрудник в делах внешней политики, Александр Михайлович Горчаков, обласканный еще покойным императором, как один из лучших питомцев лицея (благодаря чему, кстати, получил позволение носить при дворе запрещенные очки), человек весьма осмотрительный и дипломат весьма многообещающий, первым в своих депешах начавший употреблять выражение «Государь и Россия», к недовольству канцлера Нессельроде, повторявшего: «Мы знаем одного только царя, нам нет дела до России», – в те годы в немилости был будущий министр иностранных дел. Блистательно начавшуюся его карьеру остановили Нессельроде и… Бенкендорф.

Всесильный временщик во время поездки государя в Вену как-то приказал пришедшему в гостиницу с докладом Горчакову заказать ему обед. На это посланник российского посольства вызвал метрдотеля и спокойно ответил: «Пожалуйста, ваше сиятельство, вы можете сами заказать обед». Бенкендорф обид не прощал, и гордый князь более десяти лет оставался на второстепенных должностях в третьестепенных странах.

А пока наш герой прибыл в Пермь, где ссыльные поляки просили о возвращении на родину, раскольники – об избавлении их от гонений. Екатеринбург, Тюмень, Тобольск – тут начинались края каторжников и ссыльных. Наследник, никем не побуждаемый (разве Василий Андреевич мягко напомнил) просил позднее государя о смягчении участи ссыльных. Златоуст, Оренбург, Казань, Симбирск…

Заканчивалась пора сева. Александр уже знал, что больше всего сеют неприхотливую рожь, дающую урожай почти всегда, овес и ячмень, – пшеница же требовала особенно тщательной обработки земли и была чувствительна ко всем неприятным поворотам погоды. Повсюду также сеяли гречиху, культуру полезную, составлявшую в некоторых уездах главную пищу крестьян. «В Европе, – объяснял наследнику Жуковский, – только птицу да скотину кормят ею, у нас же из нее готовят самую питательную пищу. В России гречиха для народа то же, что для немцев картофель». Самого наследника, однако, гречневой кашей не кормили по слабости его желудка.

Череда лесов, полей, лугов и деревень по берегам Волги. Мужики их встречали удивленно и с достоинством, на которое тот же Жуковский обращал внимание наследника: «Никакого рабского угодничества, духом свободны…» Бабы во все глаза разглядывали свиту и гадали, который есть царевич. Потрясенная событием ребятня бежала за колясками и каретами, а при остановках неутомимо на все глазела.

Жуковский в одном из писем Александре Федоровне писал: «Меня особенно поразило то, что в этом изъявлении почтения не было ни малейшего следа раболепства; напротив, выражалось какое-то простосердечное чувство, внушенное предками и сохраненное, как чистое, святое предание, в потомках. Одним словом, видишь русский народ, умный и простодушный, в его истинном, неискаженном образе».

– Право, такие довольные и славные мужики не могут бунтовать! – уверенно заявил Паткуль после угощения в большой и, очевидно, богатой деревне. Наследник согласился с другом Сашей. Жизнь крестьян была, конечно, тяжела, но все на этом свете делают свое дело: мужик пашет, солдат воюет, монах молится, царь правит…

Саратов, Пенза, Тамбов, Воронеж, Тула с непременным посещением оружейных заводов и поднесением ружья и пары пистолетов с особенной чеканкой. Калуга, Малоярославец, которому уделили особое внимание в память Отечественной войны. Небольшой русский город в октябре 1812 года восемь раз переходил из рук в руки в ходе ожесточенного сражения. Корпус Дохтурова и казачьи полки Платова преградили здесь путь Наполеону на Калужскую дорогу и тем сорвали его план разгрома русской армии. Василий Андреевич, кстати, припомнил, что в разговоре с ним князь Смоленский считал сражение 12 октября «одним из знаменитейших в сию кровопролитную войну».

Царица пеняла Жуковскому за то, что каждодневные отчеты его неполны, и Василий Андреевич был вынужден оправдываться: «Мы летим, и я едва успеваю ловить те предметы, которые мелькают, как тени, мимо глаз моих…» А над душой стоял фельдъегерь, молчаливо торопя. Тяжело вздохнув, Жуковский заканчивал: «Вашего императорского Величества верноподданный Жуковский».

В Твери на выставке наследник обратил особенное внимание на: 1) сапоги разного вида, которых вырабатывается более миллиона пар в селе Кимры, принадлежащем графине Ю.П. Самойловой, 2) красную юфть с фабрик купцов Савиных и Мосягиных из Осташкова, 3) разные виды гвоздей, 4) канатную пеньковую пряжу с фабрик купцов Мыльникова, Голушкова и Еремеева, 5) кармин, выделываемый из кошенили отменным образом в Ржеве, 6) сахар с завода почетного гражданина Петра Савина в Осташкове, который на своих собственных пяти судах возит сахарный песок из Вест-Индии и выделывает сахара до 50 тысяч пудов, 7) фаянс с фабрики провизора Ауербаха в Корчевском уезде, известный по всей России прочностью и изяществом отделки, 8) стекла с завода Гениха, среди которых выделывается и Бемское стекло для окон, карет, картин и зеркал.

Вечером в Твери в Благородном собрании устроен был бал. При входе в дом собрания Александр прошел по лестнице, устланной коврами и зеленым сукном, убранной редкими деревьями и оранжерейными цветами, привезенными из нескольких помещичьих имений. Оркестр играл «Боже, Царя храни!». У дверей зала наследника встречали почетнейшие дамы города.

Приходило ли ему в голову, что так роскошно собрание было убрано впервые, даже покойного дядюшку его встречали не так пышно. Думал ли он, сколько интриг, хитростей, пламенных надежд и горьких разочарований связано было с выбором «почетнейших дам», число которых губернатор определил поначалу в шестеро, потом в восемь, а к приезду наследника уже в двенадцать… Вероятнее всего, такие мысли ему не приходили. Он радовался празднику. Много танцевал и любовался из окна богатой иллюминацией.

В третьем номере «Современника» за 1837 год, посвященном памяти Пушкина, были напечатаны «Три письма о Тамбовской выставке» Я. Караманского, новоузенского помещика: «…И вот наступил день торжественный, желанный! Прискакал курьер с известием, что наследник Цесаревич вечером будет. С 4-х часов после обеда загудели колокола; духовенство стройным чином потянулось в собор, народ толпами окружал храм, волнуясь, как море, быстрые экипажи неслись по всем улицам.

Цесаревич приехал уже поздно и прямо во дворец: город ярко осветился, колокола не умолкали, радостное „Ура!“ оглашало воздух, весь город был в движении – которое затихло далеко за полночь: с раннего утра все опять закипело».

Автор описывает службу в соборе, посещение богоугодных заведений, публичной библиотеки, причем подчеркивает: «народ всюду стремился за ним». «О Царь! высокую мысль твою поймем! Твой Царевич обручается с Твоей Россией!

Величественно шел Царственный юноша: с каким благоговением раздвигались перед ним волны народа. Взор ясный, открытое чело, высокий рост, приветливая улыбка с царственною осанкою напоминали нам и кровь Славян, и величие Отца, и красоту Матери: Он предстал России символом всего прекрасного в прошедшем, настоящем и будущем!»

На выставке цесаревич вникал во все подробности с величайшим вниманием, «какая точность и определительность в вопросах! Какая наблюдательность в замечаниях и сравнениях!»

Автор писем был и на балу и не преминул заметить, что «цесаревич танцевал много и весело. Приветливая улыбка играла на губах Его, отражаясь счастьем во всех сердцах. Он был душою праздника славного!»

Между тем пришла пора сенокоса, видевшегося из коляски праздником. Удальцы мужики в красных и синих ситцевых рубахах, а бабы в цветастых сарафанах (покупных и надетых ради праздника, в обычное время носили рубахи и сарафаны своей работы) с утра до полудня маячили в лугах. Солнце припекало. Путешественники изнемогали от жары, но мало кто решался сбросить мундир или сюртук. Много пили кваса и мечтали о купании. А вокруг весело и споро шла работа, блестели узкие лезвия кос, и не сравнимый ни с чем душистый аромат свежескошенной травы наполнял воздух.

Из любопытства попробовали в одном месте покосить – и больше ни Александр, ни Паткуль с Адлербергом не пробовали. Василий Андреевич в своем альбоме делал чудесные зарисовки крестьянского быта и записывал народные пословицы, сказки, песни, из которых одна особенно полюбилась ему:

Катилось колечко

По бархату

Прикатилось колечко

Ко яхонту.

Кому вынется —

Тому сбудется,

Все-то сбудется,

Не минуется…

24 июля, совершив около 10 тысяч верст, Александр прибыл в Москву. Улицы были почти пусты, ибо народ устал ожидать его. Разместился он в том же дворце, в котором родился, но теперь перестроенном и названным Николаевским. В Москве было решено перевести дух и пожить целую неделю.

На следующий день в прекрасное светлое утро Александр встал рано. Громко и весело звонили колокола кремлевских соборов и церквей. Сквозь густую толпу радующегося народа великий князь пошел в Успенский собор. На крыльце собора наследника приветствовал митрополит Московский Филарет. Он был известен не только ученостью, большим авторитетом, но и твердостью характера. В это праздничное утро Филарет говорил наставительно:

«Благоверный Государь! Всегда светло для нас Твое пришествие, как заря от Солнца России, но на сей раз новые виды, новые чувствования и думы.

С особенною радостию сретаем Тебя после Твоего путешествия даже в другую часть света, хотя все в одном и том же Отечестве; ибо сердце наше трепетно следовало за Твоим ранним, дальним и быстрым полетом.

Но что значит сие путешествие? Не то ли, что сказал древний мудрец: обходяй страны, умножит мудрость? Тебе должно наследовать мудрость, объемлющую огромнейшее из царств земных, и дальновидная попечительность Августейшего Родителя Твоего, сверх домашнего руководства к сей мудрости, назначила для тебя учебною храминою – Россию.

И что же? Обходя страны России, уже ты простерся далее, нежели кто-либо из ея царей. Собственное око Твое собирает или поверяет и умножает сведения о ее силах, средствах и потребностях. Каких вожделенных плодов должна надеяться от сего Россия!

Се и на древлепрестольный град простираешь наблюдательные взоры. Глубокая мысль ведет тебя почтить здесь святыню, освещающую царей и хранящую приснопамятный покой освященных ею Твоих родоначальников. Здесь наипаче прикасаешься ты к сердцу России, и его жизненную силу, которая есть наследственная любовь к наследственным Государям, отразившую в прежних и нынешних веках столько враждебных сил, видишь в ея свободной игре – в сих волнах стремящегося к Тебе народа, в сих торжественных восклицаниях.

Любовь Россиян да соделает Тебе легким труд, внушаемый любовью к России.

Когда же возвратишься к возлюбленному Тебе и нам Твоему Родителю, возвести Ему, что Россия чувствует Его дальновидную о ней попечительность; что мы благословляем Его, как за себя самих, так и за потомство; что мы молимся, чтобы род и род потомства возрастал и созревал пред очами Его и Твоими, дабы за Себя и за нас благословлять Его и Тебя».

Никогда ранее Александр так полно и ясно не чувствовал себя подлинным наследником престола, как при этих торжественных, чуть старомодных оборотами словах строгого московского святителя.

Только в детстве так истово и искренне молился он, как в это утро. После службы приложился к иконам Божьей Матери Владимирской и Всемилостиваго Спаса, к мощам святителей и хотел уже было выходить, но был остановлен близким к митрополиту известным духовным писателем Андреем Николаевичем Муравьевым:

– Ваше императорское высочество, не хотите ли взглянуть на весьма редкий предмет?

И пораженному Александру показали хранящийся в Успенском соборе яшмовый сосуд, из которого помазывают мирром при венчании на царство. По преданию, сосуд этот принадлежал Божественному Августу, из Рима попал в Византию, а на Русь был передан императором Алексеем Комниным князю Владимиру Мономаху вместе с царским венцом. Показывал сосуд восьмидесятилетний старец отец Накос, протопресвитер Успенского собора.

Улыбающийся митрополит Филарет, которому приятно было восторженное удивление наследника, предложил вернуться и пройти в ризницу. Там, небрежно показав сокровища собора, он достал подлинники важнейших государственных актов: письма великого князя Константина и манифест Александра I, решившие судьбу его отца, а стало быть, и его самого. Документы вновь был уложены бережно в ларец и опечатаны.

Потом был развод Рязанского пехотного полка, прием первых чинов губернии; за городом был устроен бег рысистых лошадей, вечером дали спектакль в Большом театре, и всюду Александр был в необыкновенно приподнятом состоянии. Вызывалось оно не только привычными удовольствиями, но и внутренней гордостью за дело, к которому готовили его, и радостью от уверенности, что именно ему суждено совершить многое.

29 июля он вновь посетил митрополита и имел с ним продолжительную беседу. В начале августа побывал в подмосковных Саввино-Сторожевском монастыре и Троице-Сергиевой лавре, на смотру кадетского корпуса, 6-го пехотного корпуса, 6-й легкой кавалерийской дивизии, посетил университет и несколько балов. 9 августа великий князь и его подуставшие спутники двинулись по Владимирской дороге.

Путешествие по России только начиналось.

Глава 2. Принцесса Мария

На следующий год Александр был отправлен в путешествие по Европе для знакомства с главными европейскими дворами. Со времен деда Павла Петровича, с молодой женой проехавшего всю Европу, прикрываясь титулом «графа Северного», путешествие это имело не только представительское значение. Будущий государь получал хотя и поверхностное, но непосредственное представление об ином мире, иной культуре, иных державах, великих и малых, союзных и иных.

Уже не восторженным мальчиком, а почти взрослым человеком Александр увидел многочисленные германские герцогства, королевства и княжества, посетил Швецию, Великобританию, Италию, Австро-Венгрию. Путешествие было интересно чрезвычайно, хотя и возникало много неудобств от беспорядка в багаже, когда не могли сыскать для вечернего приема свежую рубашку или отыскивали ее в последний момент, до частых неполадок в экипаже, хотя и выписанном из Лондона, но небрежением слуг цесаревича быстро доведенным до печального состояния.

Александра это раздражало. Конечно, будь тут батюшка, все было бы иначе… но молодость имеет счастливое свойство пренебрегать житейскими неудобствами. Молодое сердце раскрыто миру и с готовностью принимает добрые чувства, молодой ум жадно и прочно впитывает новые впечатления и знания.

Встречали великого князя всюду торжественно. Он нравился всем. Венценосным особам уже по одному своему происхождению, мужчинам – высоким ростом и статью, дамам – свежестью молодости, любезностью и добротой. Все отмечали его приятные манеры, благородную, не тяжелую военную поступь, общее изящество, сквозившее во всех движениях и речах наследника. Он не был холодно равнодушен, но и не слишком открыт, манеры его были столь же просты и непринужденны, сколь и сдержанны. Короче, великий князь имел успех.

Путешествие Александра преследовало несколько целей. Одна, важная, но не афишируемая, – лечение на водах в Эмсе. После прошлогодней поездки врачи отметили определенное ухудшение его здоровья. Главным были лихорадка и грудная боль. Вследствие того целый месяц пришлось провести в тихом городке, который сразу и на всю жизнь понравился Александру.

Постепенно наладился быт. По утрам Василий Андреевич рано вставал и прогуливался, генерал А.А. Кавелин курил в саду трубку, доктор Енохин заходил к наследнику и сопровождал его в галерею для питья вод. Граф Орлов жил отдельно. Саша Адлерберг, сделанный адъютантом, решительно скучал и только ждал вечера, когда можно было засесть за карты. Кроткий и благородный умница Иосиф Виельгорский, взятый в путешествие по привычной дружбе, совсем расхворался, по полдня лежал в постели, поднимался лишь ко второму завтраку, редко составлял компанию в прогулках по окрестностям. Его было безумно жалко. В письме к отцу Александр рассказал, что здешние доктора подтвердили диагноз Блохина о чахотке и посоветовали отправиться в Италию. Пока же Александр нередко проводил вечера у постели милого друга, не чая, что близкое их расставание будет окончательным.

Вот Саша Паткуль был совсем другим. Он как будто даже стыдился своих ярко-красных щек и подтянутой бодрости. Он всегда был готов ехать верхом и гулять по улочкам Эмса, играть в карты и любоваться видами, танцевать на балу и внимать рассуждениям Жуковского. Александр любил Паткуля за это, но жалел себя, сознавая, что судьба не дает ему мудрого и верного Пилада.

Проскочили за окном кареты и в памяти княжества Липпе-Детмольд, Шаумбург-Липпе, Шварцбург-Рудольфштадт, Саксен-Альтенбург и иные, со строгими и мужественными герцогами, надменными и в то же время чрезвычайно любезными герцогинями, их бледными белокурыми дочками, угодливо согбенными придворными, постными обедами на великолепном фарфоре, скучными балами и грандиозными фейерверками.

В Голландии они, конечно, посетили домик саар-дамского плотника – первого российского императора Петра Великого, осмотрели Биржу и крупнейший порт Европы Антверпен. В Англии его ровесница королева Виктория (Александрина-Виктория, названная так в честь Александра Павловича) уделила царственному гостю особое внимание, показала достопримечательности Лондона и окрестностей. Запомнились чудная картина Рейннолдса «Амур, развязывающий пояс у Венеры», рассказ посла князя Ливена о временах Георга IV, когда британский двор превратился в вертеп разврата, и разговоры о чартизме.

Именно в дни его пребывания в Англии чартизм заявил о себе как национальное явление. В августе 1838 года на массовом митинге в Бирмингеме некий Джон Стивенс заявил: «Целью чартизма, как политического движения, не является достижение права голоса ради права голоса. Проблема всеобщего избирательного права – это, по сути, проблема хлеба и сыра… Если кто-либо спросит меня, что я имею в виду под всеобщим избирательным правом, я отвечу, что для меня оно означает право каждого трудового человека страны иметь теплую куртку на плечах и хороший обед на столе».

Столь свободные и решительные по тону высказывания простонародья, да еще напечатанные в газетах, показались Александру такими же удивительными и чужими, как и деятельность парламента, здание которого ему поспешили показать в первый же день. Вечерами в тесном кругу они обсуждали впечатления. Генерал Кавелин считал, что парламентская говорильня ослабляет не только власть монарха, «факт бесспорный и очевидный», но и саму страну. Как смогут договориться о вопросах войны и мира полторы сотни мужиков?

Василий Назимов, второй адъютант великого князя, взятый вместо Виельгорского, поддержал генерала с неожиданной стороны:

– …Представьте, ваше высочество, насколько проще проводить благие преобразования в нашем отечестве. Благодетельной воле государя подчиняется все!

– Что – парламент, что – без парламента, – как всегда неожиданно пробасил граф Орлов, – главное – воевать не надо. Вот те же англичане, им дела домашние много важнее европейских.

Александр слушал.

Франция была исключена из маршрута наследника по воле Николая Павловича, сразу и надолго невзлюбившего «мещанского короля» Луи-Филиппа I, пришедшего в 1830 году к власти путем революции. Стоит отметить, что Николай I за несколько месяцев до июльской революции предупреждал Карла X о готовности европейских монархов помочь ему в случае возмущения; однако, если сам король нарушит конституцию и тем вызовет гнев народа, «мы тогда ничем не будем в состоянии ему помочь». Предвидение Николая Павловича сбылось. Французский король проявил менее уважения к конституции, чем российский император. Из слов отца Александр уяснил, что конституция сама по себе не зло, но просто не нужна России. Впрочем, серьезные мысли оставили его – впереди была Италия.

Они переезжали из одного города в другой, восхищенные синим небом, ярким солнцем, улыбками шумной черноглазой толпы, необыкновенными видами, открывавшимися на каждом шагу. Даже ворчун Кавелин притих. Карбонариев они не видели ни разу, хотя много слышали о заговорах, листовках, попытках восстаний, явлениях небывалых в России. В Италии наступила эпоха Рисорджименто.

Александр отрешился от политических забот, уйдя в покойное времяпрепровождение, столь прекрасное под италианским небом, среди бесчисленных памятников искусства, в атмосфере беззаботной веселости. Утром он мечтал, потягиваясь в постели, как бросит тягостное царственное бремя, поселится где-нибудь в Вероне или Падуе, нет, в Риме, конечно, и с какой-нибудь черноокой Джулией будет часами безмятежно наслаждаться жизнью…

Но появлялся камердинер, надо было вставать и надевать мундир. За окном в саду их виллы уже ожидали прикомандированные австрийские офицеры. Они показывали ему укрепления и места сражений с французами в 1796 году. Наполеон, Суворов… ах, как далеко все это было от его приятных утренних мечтаний!

Каждое утро после виноградного завтрака наследник ездил верхом по окрестностям, в полдень завтракал в обществе тех же лиц – Жуковского, Кавелина, князя Ливена, доктора Енохина и молодых друзей. До пяти вечера каждый занимался своим делом, Александр вдруг взялся учить итальянский язык. В пять садились за обеденный стол, всегда многолюдный и шумный. К восьми оставались те же свои, курили, читали, слушали музыку. Так шла зима 1838–1839 годов в местечке Комо у подножия Альп.

Наследник скучал. Устраивали катание на лодке по озеру Комо, ездили в Милан, где последовательно осмотрели коллекции старинного искусства и нумизматических кабинетов Кастелло Сфорцеско, церковь Санта-Мария делле Грацие, палаццо Марино, базилику Сант-Амброджо и еще много базилик и церквей. Побывали на представлениях в «Ла Скала» опер Беллини, Доницетти и первой оперы молодого гения Верди «Оберто, граф Бонифачо».

Жуковский знакомил его с русскими писателями и художниками, горячо рекомендуя ему Гоголя и Иванова.

Полюбовавшись прелестной картиной «Аполлон, Гиацинт и Кипарис, занимающиеся музыкой и пением», наследник любезно поинтересовался, каков сюжет следующей картины художника.

– Явление Мессии.

– Странно, – протянул Александр. – Но почему… здесь – и такой сюжет?

– Ваше высочество, я задумал картину историческую. В ней предстанут лица разных сословий, безутешные вследствие угнетения от царей иудейских, пораженные страхом и робостью от римлян, но страстно желающие свободы и независимости. И в этом мире, безнадежно лежащем во зле, появляется свет, начинается новый день… – Иванов осекся от волнения.

Александр с восхищением смотрел на него.

– Так! именно так! – с жаром повторял он. Грандиозная идея художника и его вера в возможность нравственного пробуждения людей пленили его. – Я вам заказываю эту картину! – обрадованно произнес он, заметив радостную улыбку Жуковского.

– Начав благотворительствовать, – напомнил ему Василий Андреевич на обратном пути в Комо, – довершите это благое дело, не дайте пасть этому таланту, который может сделать честь отечеству!

И Александр легко обещал.

Он писал из Рима вернувшемуся в Петербург Паткулю: «Хотя Италия очень хороша, но дома все-таки лучше. Завтра отправляемся в Неаполь, а оттуда далее по назначенному маршруту, так чтобы к назначенному дню быть дома. О счастливый день! Когда бы он скорее пришел!»

Путь домой лежал через Австро-Венгрию. Александр сразу почувствовал различие между теплотой приема родственной Ганноверской династии в Лондоне и холодной вежливостью Габсбургов, воплощением которой предстал насупленный девятилетний мальчик Франц Иосиф, будущий император. В Вене наследник часто посещал дом канцлера Меттерниха, с удовольствием проводя вечера в избранном кружке молодых женщин и кавалеров за игрой в карты и фанты.

В один из вечеров легкой болтовни рассказали о знаменитой цыганке-гадалке, поразительно верно предсказывающей будущее. В шутку предложили великому князю поехать узнать свою судьбу. То была действительно шутка, ибо уж чья-чья, а судьба Александра Николаевича представлялась всем ясной, как вершины Альп. А он вдруг поехал, увлеченный обществом молодых женщин, прелесть которых только начинал постигать. Подойдя к цыганке не первым, но и не последним, он протянул ладонь и услышал, что скоро женится, станет великим государем и переживет шесть покушений. «Шесть?» – весело переспросил он. «Шесть», – повторила цыганка, смущая его мрачным, тяжелым взглядом. Вообще, поход к гадалке оказался не столь забавным, как ожидалось, но вскоре забылся.

Они возвращались, и Александр уже стал тяготиться иноземными красотами. Обратный путь предстоял через Германию, и думалось, что он будет скор. Случилось иначе.

Жуковский, как и в первом большом путешествии, регулярно присылал императрице письменные отчеты. 12 марта 1839 года он писал: «Где мы устраивали по-своему, там провидение готовило свое. Где мы искали, там не нашлось. Где не искали, там встретилось само собой…»

Объясним туманные рассуждения Василия Андреевича. Важной неофициальной целью поездки был выбор невесты для наследника. Дело было чрезвычайно трудное и ответственное. Родители решили положиться на выбор сына (перед глазами у них была нерадостная доля дочери Марии). Александру была дана свобода выбора. И как в сказке, поехал царевич за невестою, повидал и принцесс и королевен, да только милой не нашел. Николай Павлович и Александра Федоровна, неплохо знавшие коронованную знать Европы, огорчились, но не слишком, Саша был еще молод. И вот 11 марта путешественники въехали в великое герцогство Гессен-Дармштадт.

«Мы въехали в Дармштадт, – рассказывал Жуковский царице, – еще почти не зная, увидит ли великий князь грос-герцога. Ему этого весьма не хотелось: он боялся скучного этикетного вечера, и хотел отправиться прямо в Майнц, но его уговорил Кавелин остаться в Дармштадте, на что он с большим нежеланием наконец согласился. Через несколько минут по приезде нашем явился сам грос-герцог и предложил великому князю поехать в театр. С великим князем отправился граф Орлов с некоторыми из свиты, другие, в том числе и я, остались, ибо нельзя было успеть одеться…» Да, видимо, просто не хотелось ехать, тянуло отдохнуть.

Всем казалось, что этот город, один из многих германских городов, останется эпизодом в их пути, скучноватым и малопримечательным. Но вечером Жуковский готов был рвать волосы на голове, что не поехал в театр: Александр прибежал к нему с долгожданной вестью: он нашел!

В театре он увидел дочь великого герцога, принцессу Марию, и был чрезвычайно тронут ее нежной прелестью, скромным взором лучистых голубых глаз, теплой и ласковой улыбкой.

– Я нашел себе жену! – объявил Александр.

Положение между тем сложилось весьма затруднительное. Нисколько не возражая наследнику, Орлов и Жуковский предложили ему все же отправиться далее, ибо маршрут был официально заявлен и высочайше утвержден.

– Никуда не поеду! – отрезал ошалевший мальчишка. – Я хочу ее видеть!

Взволнованный Василий Андреевич с готовностью предложил «заболеть» с тем, чтобы великий князь «из любви к нему» остался в Дармштадте дня на три.

– Какие три дня? Поживем месяц! – был ему ответ.

– Не знаю, не знаю, – басил, кажется, впервые обескураженный Орлов. – Государь не похвалит за задержку. Напишем ему, а сами тронемся помаленьку.

На том и порешили. Накануне отъезда отдали визит герцогу. В качестве дара Людвиг II передал для государя и государыни четыре статуэтки, символизирующие Весну, Лето, Осень и Зиму, прекрасный образец мейсенского фарфора из соседней Саксонии. Герцог что-то такое почуял, но жена его скончалась два года назад, и некому было просветить взволнованного отца. Наши путешественники, естественно, молчали и лишь посматривали на царевича и принцессу.

– Как вам понравился Дармштадт? – тоненьким голоском спросила высокая, стройная девочка, изящная до хрупкости.

– Очень, очень понравился, принцесса. Это замечательный город!

– Вы уже видели Майн? – вежливо спросила она то, что, вероятно, научили ее спросить.

Тихая, послушная девочка смотрела на него голубыми чуть навыкате глазами, в которых не было ни облачка, ни горестей, ни сомнений.

– Да, принцесса, я видел Майн. Мы даже плавали по нему на лодке.

– В России, наверное, есть реки больше Майна, ваше императорское высочество? – спохватившись, добавила она, и так мило изогнула бровки, что он едва подавил в себе желание притянуть и расцеловать ее милое, лилейно-белое личико с нежным румянцем.

– Да, принцесса, в России много больших рек. Но Майн очень красив…

Судьба его была решена. Ему было двадцать, ей – четырнадцать.

7 сентября 1840 года Мария прибыла в Петербург.

Карета въехала во внутренний двор Зимнего дворца и остановилась у парадного подъезда. Принцессу вышли встречать сам государь, наследник и все придворные чины.

На Марии был голубой шлейф, весь вышитый серебром, и белый шелковый сарафан, перед которого также был вышит серебром; вместо пуговиц были бриллианты с рубинами; с головы спадала серебром вышитая вуаль; на голове и шее принцессы были бриллиантовые уборы. Хотя наряд был известен встречающим, потому что готовился в Петербурге, весь вид Марии, ее чарующая молодость, романтическая восторженность, робость и волнение подкупили всех. Принцессу при дворе одобрили.

Пошли недели праздников. Один за другим следовали балы у наследника, у великих князей. Тетка Елена Павловна устроила в Михайловском дворце особенно изящный праздник в честь невесты и жениха. Ездили в театр. Было весело.

Только перед тем женился Паткуль. Тезка наследника долго ухаживал за девицей Марией Александровной, урожденной маркизой де Траверсе, описывал царственному другу ее белое кисейное платье и пунцовый цветок у пояса. Сокрушался, когда на его просьбу о танце она небрежно перелистывала маленькую книжечку в оправе из слоновой кости (в таких дамы записывали, на каком балу с кем и что танцуют) и с сожалением отказывала. Мария Александровна пользовалась успехом. Как-то раз к ней подступили пятеро кавалеров, клянясь, что она всем обещала танцевать мазурку. Пятерым пришлось тянуть жребий, Паткуль не вытянул, и – она вдруг огорчилась… Вечером на расспросы тетушки, весело ли было на балу, она отвечала так рассеянно и невпопад, что та сначала удивилась, а потом заключила: «Да вы не на шутку втюрились друг в друга!» – «Как вам не стыдно, тетушка!» – с искренней укоризной сказала Мария Александровна, но через два месяца уже стояла под венцом.

Того же ждал наш Александр со своей Марией Александровной, ибо такое имя она получила при крещении. 5 декабря состоялось таинство миропомазания, 6 декабря – обручение. Свадьба наследника была назначена на 16 апреля 1841 года.

Все радовало и умиляло его в Марии. У юной невесты вдруг выпала на изумительно белом и нежном лице сыпь, перепугав весь двор. Оказалось, страдая от своей застенчивости и смущения, она боялась разочаровать наследника и строгого отца его, мучилась, плакала по ночам в спальне и – желая устранить к утру предательскую красноту у глаз – открывала форточку и под холодным воздухом остужалась. Болезнь невесты нисколько не охладила чувств Александра, напротив, он еще больше привязался к милой девочке, а уж та была окончательно покорена. Николай Павлович поначалу присматривался к Марии, а поняв ее, полюбил от души, не уставал проявлять о ней свою заботу и внимание.

И настал день свадьбы.

Александр сиял. Никогда мир не казался ему таким радостным и открытым счастью. Хотелось верить в долгие неомрачимые ничем годы впереди… После некоторых колебаний он надел не привычный гусарский, а казацкий мундир. Невеста была в том же наряде, в котором прибыла ко двору, разве что прибавилось бриллиантов. На голове ее возлежала бриллиантовая диадема, серьги, ожерелье и браслеты также сверкали бриллиантовым блеском. С плеч невесты ниспадала пунцовая бархатная мантия, подбитая белым атласом и отороченная горностаем.

Собирала ее сама императрица. С печалью и радостью смотрела Александра Федоровна на эту немецкую девочку, очарованную волшебным блеском царского двора и ничуть не представлявшую, что ожидало ее. Александра Федоровна начала было внушать девочке, что за блеском царской жизни стоят жесткие обязанности, но та лишь послушно кивала, не в силах понять ни слова. «Хорошая девочка, – подумалось императрице. – Оценит ли ее Сашка…» Она приказала принести померанцевых цветков и приколола два на груди у невесты.

Белые цветки, традиционный символ невинности и чистоты, совсем потерялись среди блеска и сверкания сотен бриллиантов, и фрейлины посоветовали их убрать. «Пусть останутся!» – приказала Александра Федоровна.

В Большой дворцовой церкви любопытные вовсю разглядывали невесту, ее парад, заметили и померанцевые цветки и принялись гадать, что значить могут они для судьбы будущей русской императрицы…

После обряда венчания был парадный обед. На следующий день – бал для особ первых трех классов, купцов первых двух гильдий и иностранных купцов. И снова бал, а потом молодые сбежали в Москву, оттуда в Петергоф, где снова начались балы, веселое времяпрепровождение, наезжало множество гостей.

Семнадцатилетней Марии Александровне такая жизнь очень нравилась. И сама она всем нравилась, легко войдя в царское семейство и встретив доброжелательное отношение. Но видного места не заняла. Была она добра, сентиментальна и робка. Померанцевый цвет определил ее жизнь, внешне блестящую, но вскоре наполнившуюся глубокими сердечными огорчениями.

А Александр взрослел, и все новые обязанности возлагались на его плечи. В сентябре 1840 года он был произведен в генерал-лейтенанты, в апреле следующего года назначен шефом Александровского Брестского кадетского корпуса. Летом 1841 года он впервые на глазах отца командовал на учениях дивизией и корпусом. Действовал, как учили, но впервые ощутил охлаждение к военному делу. Но то было мимолетное настроение, о котором чужие не узнали. В 1844 году он был назначен командиром всей гвардейской пехоты.

Николай Павлович внимательно присматривался к наследнику. То самое, за что ругал его в детстве, вновь лезло наружу – леность, готовность отступать перед трудностями, слабость к удовольствиям всякого рода. Раз, заехав к нему на дачу под Петергофом и застав его среди дня играющим в карты с Адлербергом, он разбранил его и тотчас уехал. Отъехав несколько, велел кучеру повернуть назад. Легким шагом он взбежал по ступенькам дачи, опережая метнувшегося камердинера, свернул в гостиную – а там продолжалась игра. Надавав сыну пощечин, он уехал в бессильном гневе.

По Петербургу пошли слухи, что государь разочаровался в наследнике, его раздражает в нем лень и слезливость, и будто бы он даже подумывает об отстранении Александра от престола в пользу Константина. Подтверждением таких слухов стал случай, когда император на одном из парадов на Царицыном лугу при всех непристойно обругал наследника.

И все же он любил Сашку. Потому и ожидал от него слишком многого. А сын оказался обыкновенным, никак не Македонским.

После некоторых колебаний Николай Павлович решил оставить все как есть, но просил Алексея Орлова раз и навсегда объяснить мальчишке, что с престолом, тем более с Россией, шутить нельзя. Тот поговорил, и, судя по всему последовавшему, успешно.

Александр Николаевич отчасти из-за угроз батюшки, отчасти от того, что безделье наскучило, с головой погружался в дела государственные. Он даже на заседания Святейшего синода съездил, членом которого числился уже несколько лет. Стал посещать заседания Государственного Совета, Комитета министров, секретного комитета по устройству быта помещичьих крестьян. Со вниманием читал присылаемые по приказанию государя бумаги из министерств внутренних дел, иностранных дел, военного министерства.

– Вы совсем забыли меня! – упрекала его за вечерним чаем молодая жена.

– Такого никогда не случится, сердце мое! – нежно уверял ее Александр.

Глава 3. Надежды, сомнения и опасения

17 февраля 1837 года граф Павел Киселев обедал у государя с графом Головкиным и графом Бенкендорфом. После обеда Николай Павлович велел Киселеву остаться и, посадив его против своего стола, начал следующий разговор:

– Вот что, Киселев. Мне с тобою нужно объясниться по делу, которое тебе известно, ибо ты, кажется, в комитете с Васильчиковым. Дело об устройстве казенных крестьян…

Царь внимательно глянул на Киселева и продолжал:

– Я давно убедился в необходимости преобразования их положения. Но сам знаешь, министр финансов Канкрин от упрямства или неумения находит это невозможным. Я его знаю и, увидев, что с ним это дело не пойдет, решился приступить к нему сам и положить основание под личным своим руководством.

Николай Павлович встал из-за письменного стола, удержав Киселева на месте, и заходил по кабинету. Он сам был несколько взволнован, сознавая, что приступает к делу исторической важности.

– Я желаю прежде всего сделать испытание на Петербургской губернии. Как во всяком преобразовании, надо прежде всего иметь ясное понятие о том, что есть, то размежевание земель, которое Канкрин всегда представляет невозможным, должно быть первоначальным действием этого занятия… вот начало! Но тут много подробностей, которыми и некогда мне заниматься и которые, признаюсь, мне малознакомы. Посему мне нужен помощник, и как я твои мысли на этот предмет знаю, то хочу тебя просить принять все это дело под свое попечение и заняться со мной предварительным, примерным устройством этих крестьян. После мы перейдем в другие губернии, и мало-помалу круг нашего действия расширится… Поручить же преобразование петербургских крестьян Эссену, кроме вздора, ничего не будет. А потому не откажи мне и прими на себя труд этот в помощь мне. Согласен ли?

– Да, ваше величество! – с готовностью отвечал Киселев. – Я сердечно благодарен вам за доверие, которое постараюсь оправдать всеми силами своими, доколе их не утрачу…

«И доколе не утрачу вашего доверия», – мысленно закончил Киселев. Ему предстояло действовать, притом что генерал-губернатором Петербурга оставался граф Эссен, человек ловкий, но пустой. Судя по всему, и здесь государя дожал Алешка Орлов. Но Орлов видел в новом деле прежде всего непосредственное приближение к государю, а не те очевидные и неведомые трудности, которые предвидел Киселев.

– Еще раз прошу ваше величество принять мою глубокую благодарность.

– Да, ты, я знаю, хотел ехать в Карлсбад – на сколько тебе нужно?

– О здоровье уже думать не должно, государь, когда дело идет о службе столь важной.

– Нет, – мягко коснулся император плеча Киселева, – без здоровья ничего не делается. Три месяца нисколько не повредят нашему предприятию…

«Нашему!» – радостно поразился Киселев.

– …Я уверен, что оно пойдет хорошо, потому что мы друг друга понимаем. Ты будешь мой начальник штаба по крестьянской части! Еще раз спасибо. С Божией помощью дело наше устроится. Я уверен.

Павел Дмитриевич откланялся. Высокие, белые с золотой лепниной двери закрылись за ним, и он на мгновение остановился. Свершилось.

Здесь следует объясниться. Николай Павлович давно размышлял о крестьянском вопросе и как-то в семейном кругу сказал: «…Я не понимаю, каким образом человек сделался вещью и не могу объяснить себе этого шага иначе, как хитростью, обманом с одной стороны, и невежеством – с другой…»

Вскоре после суда над декабристами для рассмотрения свода их планов был учрежден первый секретный крестьянский комитет, в котором делопроизводителем был назначен Д.Н. Блудов, имевший репутацию либерала, во время оное был участником «Арзамаса» с Жуковским, Пушкиным и другими. Секретные комитеты, возникавшие по повелению Николая и его же волей распускавшиеся за предложения «завиральных нововведений» толкли воду в ступе. В существовавшей системе власти все зависело от воли правителя страны.

Момент чрезвычайно важный: вся придворная знать, вся высшая аристократия, сами братья его Константин и Михаил были решительными защитниками существовавшего порядка.

Но все же сознание того, что крепостное право есть «зло» и убеждение в том, что «нынешнее положение не может продержаться навсегда», побуждали царя раз за разом подступаться к разрешению главного вопроса России. Опасения же преждевременных надежд крестьян и призрак дворянской революции, покруче пугачевского бунта, заставляли его сразу отказаться от всякого участия общества.

Разработка мер по отмене крепостного права велась в глубокой тайне от обеих заинтересованных сторон. Мало кто в империи знал о деятельности секретных комитетов в 1826 и 1839–1842 годах. Показательно, что Николай Павлович предложил еще первому комитету некоторые ограничения в распоряжении помещиками в отношении своих крепостных, но комитет счел это «несвоевременным». Еще более показательно, что царь не настоял на своем предложении. Почему он выбрал Киселева? Совет Алексея Орлова сыграл свою роль, но не был решающим.

После русско-турецкой войны 1828–1829 годов генералу Киселеву было поручено управление Молдавией и Валахией. Он взялся за дело решительно, видя свою задачу не только в простом поддержании порядка, но и в переустройстве крестьянского края на новых началах. Полномочия его были велики.

Из записки Киселева о делах в княжествах министру иностранных дел России графу Нессельроде 8 марта 1832 года: «… господарское управление обветшало до того, что не могло обеспечивать спокойствия страны даже на один день; что масса жителей, угнетенная привилегированными классами и достигшая до последней степени бедности, начинает волноваться, повинуясь самосохранению; что необходимо предотвратить беспорядки, которые могут иметь опасное влияние на соседние страны и быть поводом к политическому столкновению… Определить точно права и обязанности всех классов жителей, отстранить злоупотребления, уважая приобретенные права, уничтожить барщину и натуральные повинности, упростить взимание податей, организовать судебную часть, отделив суд от администрации, учредить жандармерию для охраны внутреннего порядка, устранить карантины по Дунаю и дать свободу торговле – это значит перестроить сверху донизу здание, разрушавшееся от старых учреждений. Но только при этом условии можно было трудиться деятельно для благосостояния и внутреннего спокойствия страны».

Киселев знал, что карлик Нессельроде был не более как послушным исполнителем воли государя, которого боялся столько же, сколько свою жену. Он рассчитывал, что записка будет прочитана Николаем Павловичем и – главное – продумана им. Намечая программу преобразований в княжествах, Киселев думал о России. Николай все это прекрасно знал и понимал.

29 апреля 1837 года высочайшим указом было учреждено V Отделение его императорского величества канцелярии для управления делами казенных крестьян петербургской губернии.

Указ этот не прошел без внимания столичного общества. Тихий генерал Левенштерн писал о слухах того времени: «Внимание образованной публики начинает обращаться к реформам, проектированным генералом Киселевым. Передовые люди ожидают от них неизмеримого блага, обскуранты сомневаются, люди малодушные дрожат». Сам Левенштерн считал, что «Киселев очень хорошо понял, что всякая реформа должна исходить сверху, и к счастию, в нем явился человек, который нужен был Государю, чтобы заставить оценить действия верховной власти и сделать их благодеянием для всех… Итак, благо Государя, который умел избрать генерала Киселева; он русский прежде всего и страстно предан отечественной славе; но его патриотизм вовсе не слеп. Впрочем, Киселев должен быть, конечно, готов к тому, что толпа, которая превозносит его теперь до небес, станет точно так же единодушно обвинять его при первой неудаче. Такова судьба всех тех, которые держат в своих руках кормило великих дел».

Но поначалу оснований для пессимизма не было. При высочайшей поддержке дело шло быстро. Уже в 1837 году было учреждено министерство государственных имуществ для управления государственными крестьянами. По восьмой ревизии их насчитывалось около восьми миллионов душ, больше трети земледельческого населения.

Положение государственных крестьян было много выгоднее, чем помещичьих или удельных (дворцовых). Денежный оброк был меньше, им дозволялось вести торговлю, открывать фабрики и заводы, владеть ненаселенными землями. В то же время государственные земли служили для вознаграждения дворянству, и пожалования по различным случаям тысяч десятин и крестьянских душ происходили именно за счет государственных владений. Не раз возникали голоса, что лучше было бы все эти земли с их населением передать в честные дворянские руки.

Киселев прежде всего хотел предотвратить такой исход. Вторым делом своего «попечительского» министерства он видел создание условий для хозяйственного подъема государственной деревни. Малоземельные крестьяне наделялись землей, было облегчено взимание податей, учреждены «вспомогательные ссуды» для мелкого кредита крестьянам, расширена сеть запасных магазинов на случай неурожаев. В деревнях создавались медицинские и ветеринарные пункты.

Стоит ли говорить, что пунктов было мало, агрономические знания не доходили до основной массы населения, а и те, что доходили, не всегда воспринимались правильно. Так вспыхнули «картофельные бунты».

Благое дело – картофель, продукт питательный, культура неприхотливая и высокопродуктивная. В Россию он был завезен немцами в царствование Екатерины Великой и прекрасно рос под Петербургом. Когда же правительство попробовало предложить его тем, кому он был нужнее – крестьяне дружно возмутились.

Киселев сам выезжал в деревни и толковал с бунтовщиками.

– На что нам картошка эта, – слышал он, – еда немецкая русскому человеку не подходит. Опять же, лучшие земли заняли под кархохель ваш. Солдат нагнали и посеяли. А мы несогласные! Вот режь ты меня, барин, а я его есть не буду!

Бунты вспыхивали на Севере, в Приуралье, на Нижнем и Среднем Поволжье. Посевы картофеля уничтожались, чиновников избивали. Когда пошли донесения о тысячах восставших, пришлось посылать войска. Тут мужики поутихли. Картофель не трогали, по осени плевались и ели. Потом плеваться перестали и по достоинству оценили «второй хлеб» крестьянский.

Что же до реформы, то при немалых выгодах ее тяжело обходилась она крестьянству. Для проведения реформы нужны были исполнители. И вот в губерниях создавались палаты государственных имуществ, губернии делились на округа с окружными начальниками и соответствующим штатом чиновников, в волостях дела вершили волостные правления, в сельских обществах избирались старшины, сотские, десятские – и за всеми внимательно наблюдало око «казенного» чиновника.

Начальник III Отделения С.Е.И.В. канцелярии граф Бенкендорф не без злорадства отмечал во всеподданнейшем докладе за 1842 год такие прискорбные акты, прискорбные, разумеется, для внезапно взлетевшего Киселева.

– …Таким образом, ваше величество, положение государственных крестьян на деле ухудшилось. Прежде целый уезд жертвовал для одного исправника и двух-трех заседателей, а ныне на счет крестьян живут десятки чиновников…

Призвав на другой день своего «начальника штаба», царь гневно вопрошал:

– …Сознаешь ли ты это? И чем далее от столицы, тем более беспорядка и неустройства. В Закавказье я более всего дивился одному: как чувство народной преданности к лицу монарха не сгладилось от того скверного управления, какое, сознаюсь, к моему стыду, так долго тяготеет над этим краем!.. Выходит, и в центральных губерниях не лучше!

Киселев нисколько не отрицал примеров из доклада III Отделения.

– Могу вам, ваше величество, привести много больше такого рода фактов. А вызвано сие частностью проведенных перемен. Если мы обратимся к примеру Австрии, то увидим, что там власти в прошлом веке еще, невзирая на недовольство духовенства и дворян, обратили внимание на устройство сельского населения. Власть даровала оному законную и сообразную с выгодами государства самостоятельность. Тем самым она утвердила преданность народа к престолу и отвратила у себя все плачевные события, постигшие соседние государства в ту смутную эпоху.

Присутствовавший при докладе наследник крепко запомнил эти слова.

– Опыт предшествующих времен и народов, – продолжал Киселев, – должен быть подножием для будущего. По совести говоря, ваше величество, я убежден, что предупредительные меры, от правительства зависящие и уровню понимания населения соответствующие, необходимы. Нам, государь, предназначено свыше довершить дело, августейшими предками вашими начатое!

Заметив загоревшиеся глаза наследника, Николай Павлович остановил Киселева.

– Верно говорят, будто приходские училища, создаваемые по деревням, зовутся «Киселевскими школами»?

– Я тоже так слышал, ваше величество.

– Это хорошо. Народ должен знать своих героев. Я со своей стороны также отмечу тебя.

Вернувшись домой, недоумевающий министр нашел в гостиной только что привезенные адъютантом государя знаки ордена Св. Андрея Первозванного. Можно было бы радоваться этому, ведь только недавно он был пожалован титулом графа, наслаждаться смущением недругов в Государственном Совете, если бы не молчание царя на прямые предложения по крестьянскому делу. Царь к нему решительно охладел.

На заседании Государственного Совета в марте 1842 года он сказал: «Нет сомнения, что крепостное право в нынешнем его у нас положении есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к оному теперь было бы злом, конечно же, еще более гибельным».

Николай отступил. Партия крепостников взяла верх.

По странному совпадению на осень того же года приходится начало страстного увлечения наследника охотой. Родители были поначалу против. Александра Федоровна по женской и материнской тревоге боялась, а Николай Павлович просто не знал этой царской потехи, а признаваться в том не хотел.

Раньше император никогда не охотился, но уступать сыну не мог. Решил хотя бы пострелять в Гатчинском парке оленей. Охотничье дело между тем в дворцовом ведомстве велось правильно и обдуманно командой из десятка придворных егерей во главе с Иваном Васильевичем Ивановым.

Этот самый Иванов и встал в Гатчинском парке в день охоты за правым плечом царя. Олень выбежал из кустов на поляну. Иванов тут же увидел, что государь целит неверно. Старый охотник не выдержал:

– Ниже держите!

– Молчать! – рявкнул Николай, не оборачиваясь.

Выстрел – и олень исчезает в орешнике. Тут показался другой олень, и близко, шагах в тридцати. Выстрел – мимо. Вспугнутый егерями, на поляну выбежал третий, и Иванов не сдержался:

– Вы, ваше величество, держите ниже и правей!

– Молчать! – с сердцем повторил государь. – Ты кто такой?!

Стоит ли говорить, что и третий олень благополучно пережил царскую охоту? Раздосадованный Николай Павлович бросил карабин ординарцу и отвернулся от Иванова, но вдруг позвал его:

– Скажи, а наследник подстрелил бы оленя?

– Да, ваше величество, – помявшись, ответил охотник. – Уж одного бы точно. А то и всех. Глаз у Александра Николаевича зоркий, рука твердая.

Фыркнул царь и отвернулся, пробормотав:

– Так и оставим ему это дело.

По прошествии нескольких лет Киселев смог убедить царя вновь вернуться к крестьянскому вопросу. Состояние умов в обществе переменилось, обнаружились реформаторские веяния, толки об эмансипации распространились широко, хотя преобладали иные взгляды.

А.И. Кошелев, будучи в середине 1840-х годов уездным предводителем дворянства, счел своим долгом внушить соседу, помещику г-ну Ч., о необходимости изменить его обращение с крестьянами и дворовыми людьми, брань и сечение которых случались каждодневно. Сосед крайне этому изумился, обиделся «вмешательством в домашние дела» и поспешил донести начальству о действиях Кошелева, «клонящихся к возмущению крепостных людей» и не согласных с «настоящими дворянскими чувствами и понятиями». То было летом, а зимой кучер г-на Ч., проезжавши раз со своим барином по лесу в санях, слез с облучка и сказал: «Нет, ваше высокоблагородие, жить у вас больше мне невмоготу». Снял вожжи, сделал петлю и, перекинувши на толстый сук дерева, покончил свою жизнь. Г-н Ч. едва не замерз в лесу, спасибо, лошадь сама довезла до дома. После, рассказывая сие происшествие, он всякий раз прибавлял: «Вот какова глупость и грубость простого народа!»

В 1844, 1846 и 1848 годах вновь создавались секретные комитеты по крестьянскому делу, в последнем председательствовал наследник. Члены комитетов собирались, обсуждали, подписывали журнал с мнениями и представляли его государю. Все ждали его слова…

Но в 1848 году в Европе грянули революции.

14 марта 1848 года в Санкт-Петербурге был издан царский манифест. «После благословения долголетнего мира Запад Европы внезапно взволнован новыми смутами, грозящими ниспровержением законных властей и всякого общественного устройства. Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии, и, разливаясь повсеместно с наглостью, возраставшею по мере уступчивости правительств, разрушительный поток сей прикоснулся наконец и союзных нам империи Австрийской и королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает в безумии своем и нашей, Богом нам вверенной России. Но да не будет так. По заветному примеру православных наших предков, призвав на помощь Бога всемогущего, мы готовы встретить врагов наших, где бы они ни предстали, и, не щадя себя, будем в неразрывном союзе со святою нашею Русью защищать честь имени русского и неприкосновенность пределов наших… С нами Бог, разумейте, языци, и покоряйтеся, яко с нами Бог».

Глава 4. Дела семейные и государственные

У наследника рождались дети. В августе 1842 года появилась на свет дочка, названная Александрой, хотя многие отговаривали от такого имени, дескать, не живут девочки с таким именем. И точно, спустя два года умирает сестра наследника великая княжна Александра Николаевна, а через пять лет и его первенец. Александр Николаевич тяжело переживал смерть семилетней дочки, которую страстно любил, был ее товарищем и постоянно носил на руках, так любил, как после уже не мог любить других своих детей.

В 1843 году родился сын, названный в честь деда Николаем. Затем еще не раз пушечные выстрелы будили жителей Петербурга. Бог даровал наследнику еще пятерых сыновей и дочь: Александра, Владимира, Алексея, Сергея, Павла и Марию. В день крестин устраивался торжественный обед для особ первых трех классов, на котором в любое время года подавали малину, землянику и вишни.

Великокняжеская семья жила дружно. Александр старался даже в мелочах доставлять радость жене. На ее родине при великогерцогском дворе два раза в неделю бывал «парадный стол», за которым непременным блюдом была разваренная треска с картофелем, рубленными яйцами и топленым маслом. Узнав о том, он приказал готовить треску и сам ел, хотя, правду говоря, предпочитал мясо.

Его забавляли детские привычки жены. В жару она любила пить сельтерскую воду. Камер-юнгфера цесаревны Анна Яковлева наливала из кувшина ледяную воду в стакан, выжимала туда пол-лимона и насыпала на треть стакана мелкого сахару и быстро мешала ложечкой. Вода бурно пенилась, что особенно нравилось цесаревне, залпом выпивавшей стакан.

– Мой друг, а не поехать ли нам в Павловск слушать музыку?

И ехали в Павловск.

Наследника пока не видно в государственных делах. Он, правду говоря, и не особенно тянулся к ним, жизнь и так была полна заботами и развлечениями, дни пролетали на удивление скоро.

Только сошел лед с Невы, зазеленели деревья в Летнем саду, проведен смотр гвардии на Царицыном лугу и полки перебрались в летние лагеря, как уж лето пришло. В городе жарко, душно, пыльно, в Царском и Павловске – благодать. Жена веселится, детки кушают малину со сливками, хорошо… да скучно.

Александр влюбился. Ольга Калиновская была не первым его увлечением, ибо он рано почувствовал в себе романовскую любвеобильность и жадную неутомимость. Калиновская была полька недальнего ума, но веселая, задорная, вызывающе красивая. После второй их встречи наследник был у ее ног. Ольга возмечтала…

Все это было известно в дворцовом кругу. Царская семья – вечные лицедеи, постоянно на подмостках под жадными взорами. Увлечение Александра Николаевича сочли неудачным: Калиновская была сродни всем польским фамилиям, враждебным России, мать ее была из рода Потоцких.

Как ни таили, дошло до государя. Что им было сказано цесаревичу, не узнал никто, только Калиновскую быстро и без торжественности выдали замуж за графа Иренея Потоцкого, знатного и богатого, немолодого и некрасивого. Почти безвыездно она поселилась в имении мужа Ретово. Забегая вперед, скажем, что Александр не забыл прекрасную польку; позднее она имела большое влияние при дворе и даже принимала императора Александра Николаевича в Ретово.

Жены узнают такие новости последними. Бедная Мария долго плакала, не зная, верить ли слуху, ибо быстро поняла, сколь немногие во дворце заслуживают доверия. Муж был как обычно весел, доволен, любезен. Тестю она верила. Он же стал вдруг особенно к ней внимателен и предупредителен, и она поняла – правда, и может быть, даже малая лишь часть правды о ее Александре.

Второй раз польки приносили ей несчастье. Первой была ее фрейлина Юлия Гауке, девица не первой молодости, но изящная и пикантная. Брат цесаревны, принц Александр Гессенский, верный друг ее детства, обладавший привлекательной наружностью, остроумием и умением носить мундир, полюбившийся и царю, и наследнику, пребывал в печали после неудачного романа с очень красивой Софьей Шуваловой, дочерью гофмейстера императорского двора. Юлия Гауке решила его утешить, и делала это столь усердно, что вскоре ей пришлось броситься в ноги цесаревне и просить позволения покинуть место. Принц Александр объявил, что, как человек чести, обязан жениться. Николай Павлович не допускал шуток, когда дело шло о добром имени семьи. В гневе он распорядился выслать из России любовников, откровенно говоря, равнодушных друг к другу, и лишить его – жалованья, ее – пенсии.

Что могла она сделать? Единственное – удалила от себя всех молодых и смазливых фрейлин, дававших поводы для скандальных сплетен вроде любовных интриг с итальянским тенором Марио. Анна Тютчева вспоминала позднее, что, когда решался вопрос, кого брать к цесаревне, ее или сестер Дарью и Катю, выбрали ее – за некрасивость.

Александра Федоровна сочувствовала невестке и, как могла, давала понять, что все эти увлечения мимолетны, преходящи, а главное – она навсегда жена. Надо было терпеть. И на больших царских выходах Мария Александровна с гордо поднятой головой выступала об руку с наследником вслед за императорской парой.

В Зимнем их квартира выходила окнами частью на Адмиралтейство, частью на Дворцовую площадь. Там были большая и малая гостиные, кабинет, спальня, детские комнаты, комната для приема ординарцев, библиотека, служившая вторым кабинетом и облюбованная собаками великого князя, здоровенным белорыжим сенбернаром и черным ньюфаунлендом.

Порядок жизни во дворце не менялся. Все так же по утрам тянулись дети и внуки к Александре Федоровне, в ее уютную столовую, с волнением ожидая мощных шагов императора и его пронизывающего с порога взгляда.

Александра с недавних пор стали тяготить привычные домашние церемонии, раздражал утренний обряд общего завтрака, а главное, в нем копился протест против послушного подчинения отцу.

В 1843 году ему исполнилось двадцать пять лет. Он уже принимал участие в делах управления: присутствовал при дозволении отца на докладах министров, в качестве полноправного члена посещал заседания Государственного Совета, Комитета министров, финансового и Кавказского комитетов, председательствовал в комитете Петербургско-Московской железной дороги. Конечно, он не всегда знал детали, не мог подчас осознать двойной смысл тех или иных пикировок на заседаниях, но он был наследник.

Однако в сентябре месяце, по возвращении из-за границы государя, на которого в Германии была попытка покушения, батюшка собрал как-то братьев Константина, Николая и Михаила и в его присутствии заставил их присягнуть новорожденному своему внуку Николаю Александровичу, как «своему будущему государю». Внешне это выглядело как беспокойство за его собственные интересы, но по самой сути видно было пренебрежение им. Обидное пренебрежение. Обидное вдвойне, ибо было замечено многими во дворце, у которого были стеклянные стены.

Особенно раздражал Клейнмихель. Наследник знал о жестокости и лживости этого царедворца и никак не мог понять, чем он мог прельстить батюшку. Уж сколько прошло лет после пожара, а Клейнмихель то и дело вежливо интересовался, не беспокоят ли семью цесаревича блохи, во множестве занесенные рабочими во время ремонта. Александр в этом видел не глупость, а насмешку.

Клейнмихель был известен всему свету невежеством, жестокостью и воровством. Был он ровесником императора и пользовался его полным доверием. Сложилось так не вдруг. Николай знал Клейнмихеля еще по поездке в армию в 1813 году и поначалу терпеть не мог этого внука финского скорохода, сделавшего блестящую карьеру благодаря раболепной верности Аракчееву. Но встретилась раз ему в коридоре Смольного института Варенька Нелидова… Поясним, что Клейнмихель после развода с первой женой, вопреки запрету Синода, женился во второй раз на молодой и богатой, бездетной вдове Хорват, урожденной Ильинской, сестра которой была замужем за Аркадием Аркадьевичем Нелидовым. Юная сестра шурина поселилась в квартире Клейнмихеля в здании Главного штаба, и узнав это, туда зачастил Николай Павлович. Сначала Клейнмихель препятствовал их сближению, опасаясь последствий, но, заметив силу привязанности государя, изменил отношение.

Он в полной мере использовал благоприятнейшее обстоятельство, приводящее едва ли не каждодневно в его дом императора. Он выказывал полную свою преданность и беспрекословное усердие. Николай оценил его, увидев идеал для слуг государевых. Клейнмихель стал генерал-лейтенантом, имел Анненскую и Владимирскую звезды и ожидал Андреевскую. Саму Нелидову он презирал, громко называл «стервой», и слухи об этом ходили по городу. Позднее Варвара Аркадьевна Нелидова была назначена фрейлиной к императрице и переехала из дома Главного штаба, но государь не изменил отношения к Клейнмихелю. Он, казалось, один не видел низости этого человека, о которой громко говорили везде. В обществе передавали фразу генерал-лейтенанта инженерного корпуса Алексея Ивановича Рокасовского, назначенного товарищем (заместителем) к фавориту: «Правда, что я товарищ Клейнмихеля, но он-то мне не товарищ».

В 1842 году за обедом в Царском Селе Николай Павлович назначил его главноуправляющим путями сообщения и публичными зданиями. Клейнмихель не удивился, хотя до того ни разу в жизни не ездил по железной дороге. Немедленно после обеда он отправился на станцию Царскосельской дороги, где и увидал впервые в жизни паровоз, вагоны, рельсы. Даровав ему графское достоинство за постройку Зимнего, Николай Павлович не ошибся, определив девиз: «Усердие все превозмогает», хотя на что направлено усердие нового графа, императору пришлось узнать слишком поздно.

С самого образования комитета по устройству железных дорог, председателем коего был назначен наследник, между Александром и Клейнмихелем начали происходить всевозможные столкновения. Общественное мнение обвиняло в них графа, но государь думал иначе и по-прежнему оставался к нему милостив. Почти все министры имели еженедельно личный доклад у государя, иные присылали их в письменной форме. Клейнмихелю было даровано право личного доклада, хотя он заведовал лишь частью инженерных дел.

В августе 1841 года в еще новеньком дворце внезапно обрушилась вся крыша и потолок над огромным Георгиевским залом. Усердный слуга с негодованием отверг, как наветы врагов, мнение, что крыша упала из-за того, что средства, выделенные на ее ремонт, уплыли по другому адресу. Доказать иное было трудно, но невозможно было отрицать пропажу сумм, ассигнованных на мебель. Много лет поставщики не могли добиться выплаты следуемых им денег, и дело дошло до царя.

Николай Павлович знал грехи своих слуг, но такое наглое воровство его потрясло. Призвав к себе в кабинет несколько взволновавшегося графа, император, багровея, кричал:

– …Да я теперь уже не знаю, принадлежит ли мне тот стул, на котором сижу! Уходи!

И несколько недель Клейнмихель не появлялся перед царскими очами. А потом появился и благополучно исправлял ту же должность еще три года. Почему его простил Николай? Он должен был простить.

Из книги маркиза де Кюстина, обласканного в столице и провинции, как верный друг, но оказавшегося подлой змеей, вся Европа узнала среди прочего и о графе Клейнмихеле, с необычайной жестокостью выполнявшем приказ своего повелителя при восстановлении Зимнего дворца. Николаю Павловичу понравились слова Леонтия Дубельта, начальника штаба жандармского корпуса: «Иностранцы – это гады, которых Россия отогревает своим солнышком, и как отогреет, то они выползут и ее же кусают». Очень верные слова. Не хватало еще, чтобы к славе графского жестокосердия прибавилось постыдное клеймо вора. Огласка была вредна уже потому, что бросала тень на самого императора, имевшего таких слуг… Посему дело было оставлено без последствий. Николай сделал вид, что поверил в излишнюю доверчивость графа Петра Андреевича.

В конце 1845 года над Зимним дворцом взвился императорский штандарт – знак того, что государь в столице. По возвращении из-за границы Николай Павлович ознакомился с состоянием дел, проверил решения, принятые сыном, и остался много доволен.

– Молодец! – сказал он Сашке. – И впредь всех выслушивай, и неприятное можно, да только осторожно. Я, знаешь ли, терпелив в разговоре наедине и выслушиваю всякий спор, принимаю всякое возражение. Тут я, пожалуй, позволю себе сказать и дурака – хотя могу этому не поверить. Но чтобы назвали меня дураком публично, перед Советом или Комитетом министров, – этого, конечно, никогда не допущу. И ты пекись об уважении звания государя.

Наследник был удостоен ордена Святого Владимира 1-й степени, первой выслуженной им награды. 31 декабря 1845 года Николай карандашом написал рескрипт, велел переписать и послать сыну с карандашным оригиналом: «Любезнейшему сыну моему, государю наследнику-цесаревичу! Отъезжая за границу для сопутствия государыни императрицы, родительницы вашей, поручил я вам управление большаго числа дел государственных, в том полном убеждении, что вы, постигая мою цель, мое к вам доверие, покажите России, что вы достойны вашего высокого звания.

Возвратясь ныне по благословению Божию, удостоверился я, что надежды мои увенчались к утешению родительскаго моего, нежно вас любящего сердца.

В вящее доказательство моего удовлетворения жалуем вас кавалером ордена святого Равноапостольного Великого Князя Владимира первой степени, коего надпись: „польза, честь и слава“ укажет и впредь вам, на что промысел Всевышняго вас призывает для России».

Сам император работал по восемнадцать часов в сутки и был убежден, что работает на благо России. Первейшую свою задачу он видел после 1848 года в убережении страны от всякой западной заразы. В том ему никто не перечил, разве что Орлов позволял себе насмешничать да Киселев доходил подчас наедине до резкостей, но им он позволял. Хотелось, однако, и полного понимания и сочувствия его главным мыслям об особом пути России, о сохранении ее на этом пути, причем не дешевого газетного отклика сервильных изданий. Вполне его понимал, как оказалось, Леонтий Васильевич Дубельт. Бравый генерал, с обликом грубого хищника, оказался далеко не глуп:

«Не впускать бы в Россию ни одного иностранца – вот и все тут: да та беда, что этого сделать невозможно. Пока у русского мужика есть изба и своя полоса в поле; пока у него есть образ на стене и он умеет творить крестное знамение; пока он называется крестьянином, что значит не что иное, как христианин, за Россию опасаться нечего. Пускай себе пишут в иностранных газетах, что Россия скоро распадется, что в России нет народности, что она страдает под железным игом и тому подобные бредни – все эти нелепости только смешны, когда посмотришь, что делается у них, и как спокойно у нас. Мы живем и судим просто, оттого и хорошо; не мудрим, а всякий старается, по крайнему своему разумению, исполнить свои обязанности, от того и идет все своим порядком. Порядок в мыслях, порядок в поступках. Мы знаем, что нет власти, иже не от Бога; знаем, что лучше иметь одного владыку, чем иметь их двести тысяч; что лучше покоряться законному, могучему властителю, который силен и защитит нас, чем повиноваться буйной, необразованной черни, которая умеет только жечь да грабить. Знаем, что совершенства нет на земле. Какая же нам надобность прививать к себе образ мыслей чужих земель и действовать, как они действуют. Пусть они себе хоть сквозь землю провалятся – оно было бы даже лучше – лишь бы Россия была цела… Наши умники не знают русского народа… Не троньте этот народ, оставьте его в патриархальной простоте и во всем природном его величии; а ежели вздумаете прививать к нему западные идеи, да начнете мудрить – худо будет.

Мужик наш не теряет золотого времени, не ходит по улицам с барабанным боем и распущенными знаменами, не пересаживает деревья с места на место, называя их „деревами Свободы“, не проводит жизни в пустых прениях в клубах, вредном чтении дурацких афиш, а мирно обрабатывает свое поле и благодарит Бога за кусок хлеба…»

Это верное направление мыслей Николай одобрял и сам ему следовал. В 1849 году он одобрил предложение московского генерал-губернатора А.А. Закревского о запрете на открытие в Москве новых фабрик и заводов и был по-своему прав. Закревский тоже понимал его направление:

«Имея в виду неусыпно всеми мерами охранять тишину и благоденствие, коими в наше время под державою Вашего Величества наслаждается одна Россия, в пример другим державам, я счел необходимым отстранить всякое скопление в столице бездомных и большей частью безнравственных людей, которые легко пристают к каждому движению, нарушающему общественное и частное спокойствие. Руководствуясь этой мыслью, сообразной с настоящим временем, я осмелился повергнуть на высочайшее воззрение Вашего Величества, всеподданнейшее мое ходатайство о недозволении открывать в Москве новые заводы и фабрики, число коих в последнее время значительно усилилось, занимая более 36 000 фабричных, которые состоят в знакомстве, приязни и даже часто в родстве с 37 000 временно-цеховых, вольноотпущенников и дворовых людей, не отличающихся особенно своею нравственностью».

Положив в основу благодетельного процветания России наблюдение за нравственностью, граф Арсений Андреевич все-таки признавал и фабрики: «Чтобы этим воспрещением не остановить развития русской нашей индустрии, я предположил дозволить открытие фабрик и заводов в 40 или 60 верстах от столицы, но не ближе».

Фигура Закревского типична для николаевского царствования: сын бедного дворянина (Николай после 14 декабря избегал приближать старую аристократию), он учился на «медные деньги» и остался безграмотным; волею случая оказался приближенным к генералам Каменскому и Барклай-де-Толли; боевой генерал, участник Отечественной войны, он и спустя четверть века после нее жил представлениями того, давно ушедшего, времени, был уверен в превосходстве России над всеми державами, в бесспорной благодетельности нынешнего ее развития. Николай к нему благоволил, и сам женил на богатейшей графине Аграфене Федоровне Толстой.

Закревский был жесток. Примером может служить его вопрос Михаилу Лунину, первоначально заключенному в Финляндии в крепости, бывшей в таком худом состоянии, что дождь протекал сквозь потолок. Генерал-ревизор спросил заключенного: «Есть ли у вас все необходимое?» Лунин с усмешкой ответил: «Я вполне доволен всем, мне недостает только зонтика».

На московское губернаторство Закревский сел в 1848 году и прилагал все силы для борьбы с малейшими вольностями, действуя как помещик в своем имении. «Вольностями» он считал все, что выходило за рамки его понимания. Например, московский кружок славянофилов по его приказу был поставлен с 1848 года под особое наблюдение. Каждодневно Закревскому подавалась записка, которую граф Арсений Андреевич не ленился читать, мысля в том истинное исполнение царской службы. В записке сообщалось, как правило, что посетили «красного» Кошелева такие «коммунисты», как братья Киреевские Иван и Петр, Аксаков Константин, Хомяков Алексей, Самарин Юрий… Генерал-губернатор принял бы и более решительные меры, но смущало, что того же Кошелева частенько навещал старик князь Сергей Иванович Гагарин, член Государственного Совета. Его к «коммунистам» или «красным» причислить было трудно…

Вот Закревского Александр Николаевич убрал бы вслед за Клейнмихелем. Батюшка дошел же до того, что главным правилом при подборе слуг своих избрал верность. «Мне не нужно умных, а нужно послушных!» – частенько говаривал он при посещении столичных гимназий и своего Николаевского военного училища. «Да ведь ум не пробуждается по царскому приказу! – мысленно спорил наследник. – Самому все знать невозможно. Да и послушание ли самое главное…»

Весной 1847 года император показал Александру посмертное письмо генерал-губернатора харьковского, полтавского и черниговского князя Николая Андреевича Долгорукого. Только-только был подписан указ о предоставлении вдове князя пенсии в 4 тысячи рублей. В письме же содержалось признание в крупной растрате казенных сумм, объясняемой «стесненными обстоятельствами», вынудившими употребить на личные нужды без малого 43 тысячи рублей.

До Александра доходили неясные слухи, но он им не верил. Сейчас сказать ему было нечего, да отец и не ждал его слов.

– …Если так поступает мой наместник, генерал-адъютант, член по роду и положению высшей нашей аристократии, то чего же ожидать от людей обыкновенных, и какое остается мне иметь доверие к людям, равным ему, к его товарищам? Гадко, мерзко, отвратительно!..

На все оставшиеся после Долгорукого имения решением Сената был наложен арест, в Харьков послана ревизия. Но так было почти везде. Идеальные губернаторы оставались в мечтах Гоголя.

Вступая в командование сначала дивизий, потом гвардейской пехотой, гвардейским и гренадерским корпусами, Александр везде встречал укоренившиеся традиции своего предшественника, дядюшки Михаила Павловича: парадомания и фрунтомания определяли смысл существования войск. Кормили солдат плохо, лечили того хуже. «Но если проводить перемены – то как?» – задавался он вопросом.

В письме 19 октября 1849 года своему бывшему адъютанту, а ныне генералу Назимову наследник, поздравляя его с назначением на должность попечителя Московского учебного округа, писал: «Место, которое вы будете занимать, весьма важное, в особенности в наше время, где молодежь воображает, что она умнее всех и что все должно двигаться, как ей хочется, чему к несчастью, мы видим столько примеров за границею; к этому и гг. профессора команда неплохая. Надзор за ними, и самый бдительный, необходим. Да внушит Сам Господь Бог силу и уменье исполнить новые обязанности, на вас возложенные, с успехом, то есть к полному удовольствию государя. Перекрестясь, принимайтесь смело за дело».

Итак, надзор, да еще бдительный, – вот совет цесаревича попечителю Московского университета, гимназий и пансионов. Совет вполне в духе батюшки, согласный с его направлением. Однако, считая верными мысли отца и о необходимости сильного государства и о решающей роли в делах высших лиц, Александр Николаевич вкладывал в них иное содержание. Сильное государство не обязательно должно быть полицейским государством, высшие администраторы определяют выполнение царской воли, так надобно поставить новых лиц. Когда он станет царем, он поведет дело иначе. Первое – призвать не просто верных, но – знающих… Однако до этого было еще далеко.

Николай Павлович не раз одергивал сына. В 1849 году на заседании Государственного Совета рассматривался вопрос об испрошении графом Клейнмихелем высочайшего повеления, существенно ограничивающего на некоторое время сферу деятельности министра внутренних дел графа Перовского. Члены Государственного Совета оттягивали принятие решения по столь щекотливому вопросу. Надо бы поддержать министра против нелюбимого всеми Клейнмихеля, да последний был в большой милости и близок к государю. Тогда цесаревич предложил просить императора о подтверждении министрам и главноуправляющим, чтобы по делам, касающимся нескольких ведомств, высочайшее повеление испрашивалось не иначе как по надлежащему между ними соглашению. Тем самым, сообразили члены Государственного Совета, уменьшалась возможность односторонних личных докладов любимцев, прежде всего графа Петра Андреевича.

Николай Павлович согласился с мнением наследника, но приказал не записывать его в журнал Государственного Совета, а оформить как повеление, непосредственно данное государем. Казалось бы, такая малость – что прибавит это повеление к тысячам данных им ранее? Но император вдруг безрассудно обиделся на прыткого сынка. Он ревниво охранял не только свою власть, но и личный престиж свой.

Александр давно понял, что его самостоятельность в государственных делах мнимая и жестко ограниченная той же самодержавной волей, что и у министров, генералов, дворян, мешан и крестьян империи. Иначе и быть не могло.

Первым серьезным дипломатическим поручением Александру Николаевичу стала поездка в Вену в 1849 году. Официально Николай Павлович послал сына с поздравлением к императору Францу Иосифу по случаю победы над мятежниками. Другим поводом была просьба о помиловании венгерским генералам, сдавшимся русским войскам, участвовавшим в подавлении восстания венгров. По воспоминаниям современников, война, предпринятая императором для помощи австрийскому союзнику, была непопулярна в России. Офицеры и солдаты оказывали внимание пленным и раненым венграм и были холодны с австрийцами.

Привычно нося военный мундир, Александр, однако, ни разу не был в бою. Впервые такая возможность представилась ему в октябре 1850 года на Кавказе. Осматривая как-то в качестве командующего гвардейским и гренадерским корпусами передовые позиции войск, он увидел группу чеченцев и, не раздумывая, поскакал на них. Раздалось два-три выстрела, чеченцы быстро скрылись, но эта стычка дала возможность представить великого князя к боевому ордену – Св. Георгию 4-й степени, который вручается не по должности или званию, а только за личную храбрость. Александру это было особенно приятно, потому что младший Костя получил Георгиевский крест год назад из рук Паскевича за боевые отличия в Венгерской кампании.

Император послал навстречу сыну Сашу Паткуля, ставшего его адъютантом. Друг детства должен был передать награду. Николай Павлович предупредил Паткуля: «Прежде чем вручишь крест, скажи, что я очень недоволен им: наследник русского престола не имеет права рисковать, как он изволил это сделать: чуть не попал к горцам в плен».

Позднее из многих своих орденов наиболее часто Александр Николаевич надевал именно этот скромный крестик на оранжево-черной ленте.

Он по-прежнему любил отца. Когда тот в мае 1847 года, накануне годичного парада всех гвардейских войск на Царицыном лугу, показал сыну безымянное письмо с предуведомлением, что есть злой умысел в сей день посягнуть на его жизнь, Александр похолодел.

– Не бойся, – особенно бодро утешил его Николай Павлович. – Для меня это не новое. Я уже не впервые получаю подобные записочки. Таково уж дело царское. Солдат рискует на войне, купец – в дороге, а мы – всегда.

Парад длился пять часов. Александра точно лихорадка трясла, и чувствуя нервозность всадника, беспокоился конь под ним. Объезд полков, их перестройка, торжественный марш, казалось, нарочно затягивались государем, который был спокоен как всегда. Ничего не случилось, но Александр в тот день уверился, как все-таки дорог ему отец.

Тем не менее в последние годы отцовского царствования у Александра наступает если не прозрение, то определенный поворот в сознании. Ранее он полностью покорялся воле отца, следовал его образу мыслей, а если не соглашался, то это было не более как школьничество. Ныне показательный пример западноевропейских стран, путем кровавых и бескровных революций совершивших рывок в своем развитии и обогнавших Россию во многих отношениях, наводил на размышления. Впечатления от поездок по стране, от обсуждений в комитетах, разговоры в петербургских кружках, откровенные споры с братом Костей – все подводило к мысли о безотлагательности радикального поворота. Но как сказать об этом отцу, который одним взглядом, голосом не то чтобы убеждал в своей правоте, а замораживал твое мнение, подавлял его силой своего авторитета… С Костей – другое дело.

Младший брат от рождения предназначен был во флот, в начале 1850-х годов был произведен в полные адмиралы и стал председателем Комитета по пересмотру морских уставов. Казалось бы, сухая и скучная вещь – уставы, но работа над ними превратила великого князя Константина Николаевича в подлинного реформатора, самого ярого и неукротимого в царской семье. Составленные вместе с А.В. Головниным проекты уставов широко обсуждались внутри всего морского сословия. Великий князь получил многие тысячи замечаний и постарался самые дельные учесть. Задачей своей он поставил соединение лучших традиций русского флота с полезным опытом британского и французского флотов.

Вмешивался он в дела и далекие от флота. Например, добился снятия «дикой опалы» с сочинений Гоголя и богословских сочинений Хомякова, правда, не всех, немалую часть великая княгиня Елена Павловна издала в Берлине. Когда второй том гоголевской поэмы издали в покареженном цензурой виде, Константин горячо хлопотал, писал графу Орлову, Дубельту и – наконец выпустили без искажений последнее сочинение великого писателя.

Так назревали перемены. Так вырастали деятели, готовые их проводить. Пока же русское общество покорно стояло во фрунт перед императором… но были и ослушники.

Глава 5. Белое и голубое

Тихо было в России, но это была не мертвенная тишина кладбища. Нет, под внешним покровом покорности созревали новые всходы. Поскольку всходы вызревали не те, что желала власть, и в неположенном месте, власть их вырывала и вытаптывала. Главным оружием политического сыска было достославное III Отделение. Главой его после графа Бенкендорфа был назначен граф Алексей Федорович Орлов.

Орлов был слишком близок к государю, чтобы обрадоваться такой должности, но и чтобы осмелиться отказаться. Он согласился. Проявить свою энергию и честность, ловкость и тонкость ума здесь не представлялось возможным. Присущий ему недостаток терпения и кротости, напротив, побуждал, подчас, к мерам излишне крутым, что, впрочем, не считалось ошибкой.

Всему свету было известно, что император называет Орлова своим другом – большего служебного отличия и представить было невозможно. И потому, воцарившись в здании у Цепного моста на Фонтанке, Орлов с привычной ленью не искал важных поручений, даже избегал их, и отмахивался от нередко смехотворных дел, подсовываемых ему подчиненными. Точно так же он не спешил пользоваться своим влиянием, привилегией в любое время иметь доступ к императору. В общем, он «отправлял должность», а всеми делами правил известный нам Леонтий Васильевич Дубельт, который не был близок к императору, которого не любили в обществе за хитрость и пронырливость, но которого опасались.

Отечественные историки яро обличают Дубельта в стяжательстве и лицемерии. Что до первого, то возражать тут трудно: не опускаясь до взяток, Леонтий Васильевич был крупным пайщиком в игорном деле известного афериста и казнокрада Политковского, ловко покупал имения и леса на имя жены. В какой мере он был лицемером – вопрос.

Герцен вспоминал о нем: «Дубельт – лицо оригинальное, он, наверное, умнее всего Третьего и всех трех отделений собственной канцелярии. Исхудалое лицо его, оттененное длинными светлыми усами, усталый взгляд, особенно рытвины на щеках и на лбу ясно свидетельствовали, что много страстей боролось в этой груди, прежде чем голубой мундир победил или, лучше, накрыл все, что там было».

Что же было? Думается, сочетание чиновничьей исполнительности с умением ловко обделывать свои дела, а еще – искреннее служение на благо отечества так, как он это понимал. В посмертно опубликованных «Мыслях» Дубельта немало пассажей, с очевидностью рассчитанных на прочтение посторонними: «Обязанности полиции состоят: в защите лиц и собственности; в наблюдении за спокойствием и безопасностью всех и каждого; в предупреждении всяких вредных поступков и в наблюдении за строгим исполнением законов; в принятии всех возможных мер для блага общего; в защите и вспомоществовании бедных, вдов и сирот; и в неусыпном преследовании всякого рода преступников.

Пусть же мне докажут, что такого рода служба не заслуживает уважения и признательности сограждан».

С какой стати безусловно умный человек станет заносить такие казенные перлы красноречия в личный дневник? Итак, лицемер. Он же вполне искренне советовал Герцену разные пути для того, чтобы избегнуть особого внимания полиции, избавиться от полицейского надзора и выехать в желанную «свободную Европу». По отношению к подчиненным был резок и груб, к посторонним – предупредителен и учтив, к равным себе – дружелюбен, а то и почти открыто насмешлив.

Дубельт не мог не понимать, что тот же Герцен с Огаревым не могли представлять никакой угрозы для безопасности империи. Это были действительно мальчишки, с умными и школьнически смелыми разговорами, которые вполне обыкновенно могли смениться на иные по прошествии нескольких лет.

Но Николай Павлович положил в основу своей внутренней политики, в отличие от старшего брата, не принцип попустительства под надзором, а недопущения с упреждением. Все круче зажимал он едва поднявшиеся ростки общественной жизни в России, и мудрено ли, что ростки эти под свирепым полицейским гнетом приобрели уродливую форму, что развивалось направление, заданное декабристами, направление антигосударственное, тотально нигилистическое.

Александр Николаевич таил от отца свои сомнения. Более откровенен он был с братом Костей, быстрым и резким по характеру. Но думали они тогда сходно.

– Смотри, – горячо говорил Константин брату в марте 1848 года. – Телеграмма из Вены: здесь тоже были бунты, и в результате вся Австрия получила конституцию. Итак, мы теперь остались одни в целом мире!

В том же грозном году их дядя, король Пруссии Фридрих Вильгельм IV, в результате революции должен был сменить реакционных министров на либеральных и дать свободу печати. В декабре и он ввел конституцию, гарантирующую свободу слова, собраний, союзов, представительства в палатах Учредительного собрания и неприкосновенность частной собственности.

– Однако же, смотри, Саша, – втолковывал брат, – особым параграфом в конституции провозглашена незыблемость королевской власти «Божьей милостью». Что ж тогда страшного?

– А ты батюшку спроси, – пошутил Александр. Больно скор Костя.

О таких разговорах великих князей, конечно же, никто не знал. Тем не менее в обществе распространилось мнение о положительном отношении наследника к возможным переменам. Косвенным доказательством этого служит эпизод во время следствия по делу кружка Петрашевского. Председатель следственной комиссии князь П.П. Гагарин на допросе потребовал от подследственного Ф.Н. Львова сообщить следствию, что наследник престола великий князь Александр Николаевич «предостерег» Львова и Момбелли, предложив им прекратить свои литературные вечера в связи с тем, что по городу ходили слухи об их «чрезвычайном либерализме». Львов отказался.

Хотел ли Гагарин просто поссорить отца с сыном или проницательно угадал в тридцатилетнем великом князе будущего Освободителя, сказать трудно. Нередко бывало, что грядущая опасность проясняла очи крайним реакционерам.

Либералы крепко надеялись на наследника. Известно было, что он глубоко растрогался, прочитав тургеневские «Записки охотника», и просил государя освободить автора из-под ареста, на что последовал ответ: «Пускай еще там посидит».

Непосредственно причастными к делу Петрашевского оказались братья Милютины. Владимир был частым посетителем в кружке и принес как-то записку, написанную ближайшим помощником дядюшки Петра Дмитриевича Киселева по министерству государственных имуществ Заблоцким-Десятовским. То был отчет о секретной командировке для исследования отношений помещиков и крепостных крестьян в разных частях России. Киселев не решился представить записку императору, опасаясь не недовольства, а усиления консервативно-охранительного настроения. Николай Милютин упросил дать ему записку почитать, а Владимир просто схватил ее со стола брата.

В кружке жарко обсуждались выводы Заблоцкого-Десятовского, клонившиеся к скорейшему освобождению помещичьих крестьян. Высказывались Петрашевский, Спешнев, сам Милютин, Момбелли, всем нашлось что сказать о пагубности крепостного строя. В конце апреля 1849 года разнесся слух об арестах, и только тогда братья спохватились. Записка была изъята вместе со всеми бумагами Петрашевского. Опасность грозила многим, и прежде всего дядюшке.

На семейном совете решили поручить решение дела Дмитрию, самому разумному и никак не сопричастному кружку. Надев парадный мундир полковника Генерального штаба, Дмитрий Милютин отправился в неприемный день к князю Александру Федоровичу Голицыну, статс-секретарю комиссии принятия прошений на высочайшее имя и назначенному самим государем членом следственной комиссии по делу петрашевцев.

Князь Александр Федорович был известен как страстный любитель редких манускриптов, и это использовал Милютин, приступая к деликатнейшему и опасному делу:

– Не встречали ли вы, ваша светлость, в делах следственной комиссии некоего редкого манускрипта… Записки Заблоцкого по крестьянскому вопросу?

В тогдашнем обществе все всех знали. Князь Голицын с пониманием кивнул. Он глубоко уважал не только Киселева, но и его молодого родственника.

– Пройдемте, – сказал он только и провел Милютина в свою спальню. Открыв потайной шкаф, князь показал Милютину лежащую в одном из ящиков рукопись записки.

– Не беспокойтесь, – мягко сказал Голицын, – читал я один. Пока я жив – никуда отсюда не выйдет.

Так Милютиным удалось отвертеться от следствия, принявшего нешуточный масштаб. Дело было раздуто соперничавшими III Отделением и министерством внутренних дел в опаснейший противогосударственный заговор и завершилось жестокими приговорами участникам. Лишь в последний момент вставшим у расстрельных столбов на Семеновском плацу объявили помилование от имени царя. Их ждала каторга.

Заметим, что в намерения петрашевцев не входила подготовка восстания или насильственных действий, хотя существующий в стране порядок они считали несправедливым. Едва начавшаяся их деятельность была направлена на подготовку умов к принятию нового порядка, основанного на туманных идеях социализма и символике Великой французской революции. Красный фригийский колпак, эмблему революции, они не собирались надевать, хотя и отказались от верности короне.

Но другие молодые люди из среды того же дворянства и чиновничества, желая перемен, сохраняли верность короне. Одногодки наследника Яков Александрович Соловьев, Юрий Федорович Самарин, князь Владимир Александрович Черкасский, Николай Николаевич Семенов и многие другие в столицах, губернских и уездных городах, в своих имениях и за границей думали о будущем России иначе.

Соловьев после окончания университета служил в министерстве государственных имуществ; родовитый и состоятельный Самарин, оставив мечты о профессорском поприще, поступил на государственную службу в министерство внутренних дел, где занимался устройством «быта» лифляндских крестьян. Семенов помимо службы находил время и для занятий наукой: как и братья Милютины, активно участвовал в заседаниях императорского географического общества; князь Черкасский не служил, занимался хозяйством в деревне, в тишине и покое обдумывая вопросы нынешнего крестьянского положения. Переехав в 1850 году, после женитьбы на Екатерине Васильевне Васильчиковой, в Москву, он написал для «Московского сборника» статью «Юрьев день», плод своих долгих раздумий и обсуждений с московским кружком славянофилов. Статья была запрещена цензурой как «особо опасная», и распоряжением Закревского князь был подвергнут полицейскому надзору.

Правда, более других из названных лиц пострадал Самарин. Двухлетнее пребывание его в Прибалтийском крае показало ему тяжесть положения эстов и латышей у немецких помещиков, опасность насильственного присоединения всех жителей к православию, притеснение русских купцов и крестьян. В 1848 году он писал К.С. Аксакову: «Систематическое угнетение русских немцами, ежечасное оскорбление русской народности в лице немногих ее представителей – вот что волнует во мне кровь, и я тружусь для того только, чтобы привести этот факт в сознание, выставив его перед всеми». В 1849 году Самарин публикует свои «Письма из Риги», враждебно встреченные в высших бюрократических сферах. Недовольство вызывали осуждение немецких баронов, генерал-губернатора князя Суворова, державшего их сторону, и самый резкий тон писем. За «разглашение служебной тайны и возбуждение вражды немцев против русских» Самарин был подвергнут дисциплинарному взысканию, заключению в крепость, из которой вышел через 12 дней лишь благодаря личному вмешательству императора. Службу ему дали в Симбирске.

«Неужели не начнется такого дела, – писал он своей заступнице при дворе А.С. Смирновой, – которому бы можно было посвятить себя, зная наверно, что оно будет иметь результаты. Я бы охотно стал в самые последние, задние ряды. Шевелится один такой вопрос – это уничтожение крепостного состояния. Если бы дожить до этого времени!»

Все они ждали этого, но – увы! – продолжалось в России господство голубого цвета.

Голубые мундиры жандармов были приметны. К ним слеталось немало самой презренной публики с кучей доносов. Доносы прочитывались и большей частью отбрасывались, но не все. Во-первых, надо же было оправдывать свое существование, а во-вторых, слишком опасны были иные…

6 декабря 1848 года, во время большого выхода в Зимнем дворце, после прохождения царской семьи генерал Дубельт подошел к начальнику штаба гвардейского корпуса генерал-лейтенанту Витовтову с вопросом:

– Что же не присылаете ко мне гренадерского полка поручика Жеденева?

– Непременно распоряжусь, – ответил Витовтов, понятия не имевший, в чем дело.

Гренадерский полк входил во 2-ю гвардейскую дивизию, командиром которой был наследник Александр Николаевич, и Витовтов поспешил предупредить его о странном вопросе Дубельта.

«Какое дело господам жандармам до гвардейских офицеров?» – недоумевал наследник. Первым его побуждением было приказать неизвестному ему Жеденеву не являться к Дубельту, но он этого не приказал. Дело могло дойти до батюшки, а тот не любил, когда кто-либо вмешивался в дела сыска.

– Допросите его сами, генерал, – сказал Александр Витовтову, – ну а потом… пусть отправляется к Цепному мосту.

8 декабря, по возвращении из караула, поручика Жеденева вызвали в штаб гвардейского корпуса. Опасаясь каких-либо нарушений по службе, он прибыл туда недоумевая, но получил лишь приказ явиться к начальнику III Отделения графу Орлову.

– Вы знаете, где живет граф? – любезно спросил его генерал Витовтов, как будто сговаривался ехать вместе на вечер.

– Так точно, ваше превосходительство.

– Отправляйтесь.

В огромном сумрачном кабинете за массивным столом сидел граф Орлов. Слева от него – генерал Дубельт, справа – старая полицейская ищейка Яков де Санглен. На столе, покрытом зеленым сукном, пылали свечи в двух массивных серебряных подсвечниках.

Проследовали формальные вопросы: кто вы? где воспитывались? где кончали курс наук?

– Знаком ли вам этот человек?

Из темного угла к столу вышел вертлявый юноша с румяным личиком, белокурыми кудрями и ясной улыбкой на губах. Но следы потасканности были видны на его лице, льстивость и угодливость.

Растерявшийся Жеденев был офицером, каких много, без больших связей и больших доходов, исполнительный, аккуратный, верный долгу и присяге, любящий сын и добрый товарищ. Он ничего не понимал.

– Не имею чести быть знаком.

– Помилуйте, мы с вами хорошо знакомы! – бойко и нагло заговорил белокурый. – Видались, и не раз!

– Виноват, ваша светлость! – поправился Жеденев. – Видел этого господина на вечере 4 декабря в доме Петра Степановича Износкова, моего троюродного брата, во время именин его жены Варвары Андреевны. Я был там распорядителем танцев и приглашал кавалеров, среди коих и этого господина для участия в танцах. Барышень было много… Других встреч не было!

– Да мы с вами в пассаже виделись, в кондитерской не раз кофе пили, а помните, как весело время проводили после? – не уступал белокурый незнакомец. – Мы давно знакомы. Ведь ваша настоящая фамилия Всесвятский. Вы по подложным документам в полк поступили. Сами же говорили мне, что целью имеете…

– Хватит, – негромко оборвал его Орлов и обратил взгляд на поручика.

– Моя фамилия Жеденев, – твердо повторил тот. От первой растерянности не осталось и следа. Стало ясно: случилась провокация, наглая клевета с целью погубить его. Надо стоять на своем, говорить всю правду, тем более что скрывать ему было и нечего. – Состояния у меня нет. Получаю жалованья 300 рублей да от матушки из имения 300, не ахти какое богатство. На кофе в кондитерских мне просто не хватало бы. Я служу, в карты не играю, раза два в неделю бываю в гостях у знакомых, у родственников. Это все, ваша светлость. Бога ради скажите, в чем меня обвиняют?

Орлов тяжело повернул голову к Дубельту:

– Допросите его. Предложите вопросные листы.

B III Отделении поручик, у которого уже голова начала кружиться от голода и волнения, написал ответы на трех листах бумаги, которые были отнесены в кабинет Дубельта. Вскоре туда пригласили и его.

– Итак, – важно сказал Дубельт, – вы все верно ответили?

– Да, ваше превосходительство.

– Не так это! верьте мне!.. – взметнулся белокурый, оказавшийся и тут, но Дубельт, поморщившись, отвесил ему тяжелую пощечину, и тот разом осел и замолчал.

– Ступайте, господин поручик. Вы пока побудете у нас. Если что угодно – извольте сказать офицеру, вам все принесут.

Три дня Жеденев провел под замком. Обед ему приносили неплохой, но аппетит пропал, лишь обеденную рюмку сладкой водки он выпивал с удовольствием. На вопросы, не надо ли игр, карт, чубука, велел благодарить его превосходительство и принести все названное. Время тянулось бесконечно.

Александр Николаевич встретился с Дубельтом в театре, и тот в своей иронической манере сообщил:

– Поздравляю, ваше высочество: вот и у нас заговор в гвардии! Слава Богу, что вовремя открыли… Всего бы лучше и проще выслать Петрашевского с компанией за границу. Пусть их там пируют с такими же дураками, как они сами. Крепость и Сибирь никого не исправляют, на таких смотрят как на жертвы, а от сожаления недалеко до подражания…

Вертелась на языке фамилия гвардейского поручика, но наследник промолчал, отвернувшись от лукавого взора Дубельта. Вернувшись в ложу, он улыбнулся жене, отодвинулся с креслом в глубину ложи и, вполуха слушая знакомую музыку Адана, размышлял, что же это такое – революция?

Жуковский писал ему, повидав летом 1848 года и Францию и Германию, что там «борьба против злоупотреблений церкви и власти переросла в их отрицание, следствие: атеизм и коммунизм. России же, отставшей в своем развитии, следовало вовремя начать усовершенствование, реформирование старых порядков» – и, видимо, прав был старый наставник. Иначе – европейский хаос: «Теперешняя французская безумная и ее обезьяна немецкая глупая революция совсем не сходствуют в характере своем с революцией 1789 года. Тогда при всей разрушительности действий, главным действователем был энтузиазм… Стремились к химере, но эта химера была увлекательный идеал лучшего, этому идеалу верили, никакой еще опыт не доказал на деле несбыточности идеала… Но пятидесятилетний старик не может воскресить мечтами молодого времени. Теперь никто не верит той свободе, тому равенству, тому общему благу, той любви к человечеству, за которые тогда искренне заблужденные отдавали жизнь… И та революция, которая бесится перед глазами нашими, есть не иное что, как отвратительное детище эгоизма. С одной стороны, действуют эгоисты утопий, которые во что бы то ни стало хотят изрезать общество на куски, чтобы просторно уложить его в свою прокрустову постель, искренне убежденные, что не постель создана для лежащего на ней, а лежащий создан для постели. Хуже их честолюбцы, которым все равно, погибнет ли общество или нет, только бы полакомиться на пиру власти. Наконец, самые худшие суть претенденты власти, которым не до славы, не до первенства над другими, а просто до чужого добра, до превращения твоего в мое. Они ищут прибытка: зажигают дом, чтобы пограбить на пожаре…»

Каков певец меланхолии? Поразительно провидческая мысль! Но это мы можем так оценить их, а Александру они отчасти дали идеи для споров с Костей, отчасти побудили при случае показать письмо батюшке. А поручик этот все-таки не мог быть замешан в карбонарстве!

Жеденев не знал, что наследник вел о нем разговор с дядюшкой Михаилом Павловичем, командиром гвардейских частей. Оба решили постараться всеми силами избежать темного пятна на гвардию. Призванный к ответу командир полка генерал Саллос откровенно трусил и поспешил сказать, что полковой суд принял решение предложить Жеденеву выйти из полка. Впрочем, постель и белье ему послали из казармы.

Михаил Павлович не любил темнить и не терпел ожидания опасности. Поехал в Зимний дворец к вечернему чаю и напрямую спросил брата о поручике гренадерского полка.

– Я читал его ответы, – ответил Николай. – Я доволен. Это честный офицер, которого низкие люди пробовали впутать в какой-то заговор. Впрочем, Орлов позже скажет все.

На утро четвертого дня Жеденеву дали как обычно чаю с сухариками, а потом отвезли к Орлову.

– Меня прислал государь император успокоить вас, – любезно сказал Орлов. – Государь велел сказать, как вы чисты и неприкосновенны, точно таким и выйдите отсюда… В вас принимают участие великий князь и наследник, – со значением добавил он.

Всю ночь Жеденев стирал перчатки, присланные ему из полка, едва оттер под утро, а как рассвело, его в полной парадной форме привезли в Зимний дворец. Ждать пришлось порядочно. Ровно в полдень в Салтыковский подъезд вошел Орлов.

– Пойдем к государю!

Отстав почтительно на шаг от графа, Жеденев шел по лестнице, по анфиладам залов, с изумлением замечая, что встречающиеся по дороге низко кланяются не только Орлову, но и ему.

– Я тебя желал видеть, успокоить, утешить, обнять! – сказал царь.

Сделав шаг вперед, он протянул правую руку, и Жеденев бросился на колени и прильнул губами к руке.

– Что ты делаешь? Ко мне, – показал царь на свою грудь и мягко-повелительным тоном добавил: – И прямо в губы.

Жеденев обнял царя и получил троекратный поцелуй.

– Служи так, как служил. Все будет хорошо. Благословляю тебя, – и перекрестил. – Ступай к великому князю и скажи, чтобы он тебя расцеловал.

В Михайловском дворце Жеденев получил еще и великокняжеский поцелуй. Расспросив его о деталях, Михаил Павлович задал непростой вопрос:

– Не нуждаетесь ли в чем?

– Ваше императорское высочество, я имею престарелую мать. Соблаговолите уверить ее, что сын ее не запятнал присяги верноподданной.

– И это все?

– Да, ваше высочество.

Так же ответил и наследнику, добавив:

– …Я доволен и малым пособием от матери.

Тем не менее от великого князя позже прислали тысячу рублей. Жеденев отослал их назад.

Военный министр граф Чернышев прислал матери Николая Николаевича Жеденева письмо, от имени государя императора сообщая ей о верной службе сына.

Велико было изумление Жеденева, когда в первом письме от матери, полученном после ареста, он прочитал описание сна в тот день, когда его препроводили в жандармское узилище: «…И вижу я, любезный друг мой Коленька, что в картофельной яме нашей на заднем дворе что-то есть, не картофель, а человек вроде. Подхожу и, представь, вижу тебя в парадной форме с саблей на дне ямы. „Кто же посадил тебя?“ – спрашиваю. А ты молчишь. Уж не случилось ли чего с тобой?…»

О, вещее сердце матери!

Глава 6. Война

1

Это была неудачная война, к которой Россия не была подготовлена ни в каком отношении.

И все же ничто не бесполезно в истории. Ненужная, злосчастная Восточная война, как открывшийся нарыв на теле, пробудила от долгого застоя русское общество. Не будь ее, хотя думать так жестоко, Россия долго еще оставалась бы в состоянии дремы, пробуждение от которой чем дальше, тем было бы тяжелее.

Причиной краха стало замедленное развитие России, сознательно сохраняемое императором Николаем Павловичем. В то же время не стоит все валить на его голову.

Вторая Французская империя, возглавляемая группой «умных, отважных, абсолютно бессовестных авантюристов», была крайне заинтересована в войне, в войне заведомо удачной. Трения из-за святых мест на Ближнем Востоке и из-за титула Наполеона III (которого Николай упрямо не хотел называть «братом») поворачивают Францию от России к союзу с Англией.

Австро-Венгерская империя во главе с молодым Францем Иосифом, казалось бы, должна была быть надежным союзником России, но нет. Оставлены в стороне обветшавшие идеалы Священного союза, забыта благодарность за спасение династии Габсбургов летом 1849 года. Волнения в разнородных частях обширной империи, опасение захвата Россией Молдавии и Валахии, а Пьемонтом – Ломбардии и Венеции побуждают молодого императора решиться на фактический разрыв с Россией.

Англия быстро богатела в ту пору. Смелеющая английская буржуазия все более активно участвовала в выработке внешней политики. Восточные поползновения русского царя чрезвычайно обеспокоили ее. Правящая верхушка сразу поняла, а тем, кто не понял, объяснил решительный Пальмерстон, что стремление Николая I ускорить распад Османской империи и в максимальной степени воспользоваться плодами этого распада чрезвычайно опасны для империи Британской. «Подлинной целью Николая является Индия!» – было от чего встрепенуться членам парламента, финансистам и торговцам, промышленникам и лордам адмиралтейства.

Казалось бы, Пруссия – вот надежный союзник России, но и там давно исчезла благодарность за поддержку в революции 1848 года. Король и его ближайшее окружение страшились могучего соседа, но и питали недобрые чувства к Николаю Павловичу, как противнику объединения Германии вокруг Пруссии, покровителю Австрии, защитнику желанных для королевства областей Шлезвига и Голштинии.

И наконец, но не в последнюю очередь, правящие круги всех европейских держав резонно считали, что война, а особенно удачная и скорая война, отвлечет общество от внутренних проблем, сплотит его вокруг режима и укрепит шаткий социальный мир.

Полем битвы была выбрана обширная дряхлеющая Османская империя.

Итак, для войны создались все условия. Дипломаты взялись за дело, а генералы и адмиралы нетерпеливо ожидали, когда придет их черед действовать.

2

Вечером 9 января 1853 года тяжелые ворота Михайловского дворца с парящим над ними двуглавым орлом были широко распахнуты. Вдова покойного царского брата Михаила великая княгиня Елена Павловна давала вечер. Съезжался цвет петербургской аристократии, дипломатический корпус. Гости поднимались по великолепно развертывающейся парадной лестнице, проходили по колонной галерее, не обращая внимания на привычную красоту росписей плафона и скульптурной лепки по стенам.

Торжественный белоколонный зал сиял от множества свечей, сверкания эполет, ослепительного блеска бриллиантов. Возбужденный, но приличествующий обычаю говор стоял по всему залу и в ближайших покоях. Говорили большей частью по-французски. Хозяйка переходила от одной группки гостей к другой, здороваясь и говоря несколько фраз, и в то же время поглядывая на дверь. Ждали государя.

Елена Павловна хотела встретить его внизу, но опоздала. Николай Павлович поднимался по лестнице с обыкновенным своим победительным видом; высоко поднятой головой и внимательным взглядом, даже беглая остановка которого беспокоила людей.

Поцеловав руку золовки, император осведомился, здесь ли британский посол, и на утвердительный ответ довольно кивнул.

С появлением государя общество несколько подтянулось. Тут все знали его, и он знал всех. Некоторые из гостей питали определенные расчеты на сегодняшний вечер, и потому их чрезвычайно тянуло к императору. Они как бы и сами того не хотели, но, как магнит притягивает железо, так и иных сановников и генералов что-то неудержимо влекло к высокой фигуре Николая Павловича, по-хозяйски обходившего гостей. Вот он подошел к английскому послу сэру Гамильтону Сеймуру…

Николай Павлович давно определил Сеймура как союзника. Тот во всех великосветских гостиных из сил выбивался, доказывая, как благодетельна царская политика в Европе для сохранения существующих устоев, как нужен Европе царь и как полезно для России сотрудничество с могущественной Британией. Николай Павлович был твердо уверен в поддержке Лондона при решении Восточного вопроса, а попросту говоря – при разделе Османской империи. Францию он сразу оставлял побоку, потому как у Второй империи не было явных интересов на Ближнем Востоке, а в реальное сближение Англии с Францией он не верил. Он не мог представить себе, чтобы племянник великого императора простил англичанам пленение дяди на острове Святой Елены.

Между тем в те самые дни начала 1853 года Наполеон III собственноручно писал письмо лорду Мэмсбери: «Мое самое ревностное желание поддерживать с Вашей страной, которую я всегда так любил, самые дружеские и самые интимные отношения». Обрадованный лорд отвечал, что пока будет существовать союз Англии и Франции, «обе эти страны будут всемогущи».

Французские и английские дипломаты прекрасно знали об ошибочном взгляде царя на взаимоотношения двух стран и со все возраставшей энергией поддерживали его в этом заблуждении, подталкивали на путь, который Николай Павлович считал своим, но который был основательно продуман в Тюильри и Уайтхолле.

Николай и британский посол прошли в небольшую гостиную. Царь заговорил так, будто продолжает разговор, начатый в Виндзоре девять лет назад с Пилем и лордом Эбердином.

– Турция – больной человек! – Этот тезис царя был не нов, но то, что он сказал далее, заставило сэра Гамильтона внимательнейше вслушиваться.

– Теперь я хочу говорить с вами, как друг и джентльмен. Если нам удастся прийти к соглашению – мне и Англии – остальное мне неважно. Мне безразлично то, что делают или сделают другие. Итак, говоря откровенно, я вам прямо говорю, что если Англия думает в близком будущем водвориться в Константинополе, то я этого не позволю. Я не приписываю вам этих намерений, но в подобных случаях предпочтительнее говорить ясно. Со своей стороны я равным образом расположен принять обязательство не водворяться там, разумеется, в качестве собственника; в качестве временного охранителя – дело другое. Может случиться, что обстоятельства принудят меня занять Константинополь, если ничего не окажется предусмотренным, если нужно будет все предоставить случаю…

Боясь встретиться глазами с тяжелым взглядом царя, Сеймур смотрел на две половинки высоких дверей, ведущих в зал. За дверями слышался сдержанный рокот разговоров, вмешались звуки рояля – готовился небольшой концерт. Между тем император продолжал тоном столь же твердым, сколь и доверительным:

– …Ни русские, ни англичане, ни французы не завладеют Константинополем. Точно так же не получит его и Греция… Я никогда не допущу этого! – подчеркнул Николай Павлович. – Еще меньше я допущу распадение Турции на маленькие республики…

План царя был таков: Дунайские княжества Молдавия и Валахия образуют уже теперь самостоятельное государство под российским протекторатом. То же самое будет с Сербией. То же самое будет с Болгарией.

У посла от напряжения заболела голова. Высокие фарфоровые часы на камине в виде пастушки и пастушка, нежно склонившихся друг к другу, пробили вторую четверть. Надо было что-то сказать, что-то ответить на ожидавшиеся, но не столь скоро и не в таких решительных выражениях намерения царя. Но здесь был именно тот момент, опытный посол это сознавал, когда любое неосторожное слово могло обернуться неким обязательством, влекущим за собой неблагоприятные последствия для Британской империи… или для него самого. Сеймур молчал.

Николай Павлович по-своему понял его молчание.

– Что касается Египта, – сказал он и сделал широкий жест рукой, – то я вполне понимаю важное значение этой территории для Англии. Тут я могу только сказать, что если при распределении Оттоманского наследства после падения империи вы овладеете Египтом, у меня не будет возражений против этого. То же самое я скажу и о Крите. Этот остров, может быть, подходит вам, и я не вижу, почему ему не стать английским владением.

Сэр Гамильтон отвечал приличествующими важности разговора почтительными и уклончивыми фразами. Он был не просто взволнован, но потрясен до глубины души. Планы царя касались изменения всей карты мира, влекли за собой изменения соотношения сил как в Европе, так и в Азии. Слушая царя, посол начал в уме складывать донесение в Лондон.

Николай Павлович подошел к закрытым дверям и, взявшись за ручку, вновь повернулся к Сеймуру:

– Так побудите ваше правительство написать об этом предмете, написать более полно, и пусть оно сделает это без колебаний. Я доверяю английскому правительству. Я прошу у них не обязательства, не соглашения; это свободный обмен мнений и в случае необходимости слово джентльмена. Для нас этого достаточно.

За их спинами в третий раз пробили часы. За сорок с лишним минут властитель одной империи предложил представителю другой империи покончить с третьей к обоюдной выгоде. Ничего особенно выдающегося здесь не было. Так думали и действовали все правители мировых держав того времени.

Николай Павлович распахнул дверь, и Сеймур, ослепленный на мгновение ярким светом, впился глазами в лицо царя. Он успел разглядеть мимолетную самодовольную улыбку, которую сменила величавая суровость.

3

Крымская война уже по названию своему связывается с ходом боевых действий на этой русской земле, но она была лишь продолжением длительных и также малоудачных действий дипломатии и армии по указаниям императора.

Любой кризис, любое напряжение государственного организма – и уж, конечно, война мгновенно и ярко проявляет все стороны жизни общества, с очевидностью показывает истинную цену людям и государственным институтам, проверяет жестокой мерой прочность устоев государства. В первую же очередь это проверка самого правителя.

Николай Павлович этой проверки не выдержал.

Казалось, судьба давала ему одну за другой возможности для попятного движения от пропасти, куда он толкал страну, но с непоколебимым упрямством, в необъяснимом ослеплении царь шел все дальше по гибельному пути.

В самом деле, после первого разговора с Сеймуром последовали еще два, где императорские планы были раскрыты в полной мере, а ответом на них прозвучал резкий и оскорбительный отказ британского министерства. «Тем хуже для Англии!» – решил император.

Распад Османской империи стал его «идеей фикс». Решение Восточного вопроса могло бы стать венцом его царствования, достойным завершением более чем четвертьвекового правления, в котором случалось всякое, но не было подлинно великих свершений.

Николай мыслил категориями сорокалетней давности; им еще двигало честолюбивое желание затмить старшего брата, победителя в войне с Наполеоном; его подстегивала слепая самонадеянность, подкрепляемая видимой, но все равно приятной и привычной лестью; его забавляла бессильная зависть Европы к нашим успехам на Балканах. Но следует отдать должное и смелости его мысли провозгласить действительную независимость молдаво-валахов, сербов, болгар и греков. Нессельроде, однако, убедил его отказаться от таких «революционных» намерений, подрывающих принцип легитимности.

Авантюрность замышляемого проекта Николай сознавал в какой-то степени, но помимо рационального расклада сил, средств и союзов он учитывал и нечто иррациональное. По точному выражению Тарле, «ему всегда везло, всегда, до последних лет жизни все удавалось», хотя сам он отлично сознавал ограниченность своих способностей и познаний «дивизионного командира». В наставлении, обращенному к девятилетнему еще наследнику, Николай Павлович писал: «…Я имею твердую уверенность, что Божественное покровительство, которое проявляется по отношению ко мне слишком осязательным образом, чтобы я мог не заметить его во всем, что со мной случается, – вот моя сила, мое утешение, мое руководство во всем».

Желая выглядеть достойно в глазах мирового общественного мнения, он послал в Константинополь чрезвычайное посольство – для защиты свободы веры в Турции. Во главе посольства был поставлен князь Меншиков, морской министр. Хуже посла можно было найти, но трудненько.

И не в том дело, что глуп или незнающ был Александр Сергеевич, как раз ума он был острого и язвительного, образован был весьма достаточно и нрава был решительного. Но это был яркий, может быть, ярчайший тип царедворца, все мышление которого исходило из двух посылок: Российская империя самая сильная, и горе встающим на ее пути; российский государь самый могущественный, и надлежит, не раздумывая много, делать все, что он велит. Второе было для Меншикова много важнее, кстати.

Задачу, поставленную перед ним, он понял прекрасно: Турция – больной человек, но того сама не сознает. Надо ей в том помочь, но так, чтобы не православный царь, а турецкий султан был причиной войны, долженствующей принести Российской империи новые земли, а князю Александру Сергеевичу славу и новые почести. Меншикову следовало поставить перед диваном такие невыполнимые условия, чтобы турки отказались от них и развязали бы руки Николаю Павловичу для долго ожидаемого занятия Дунайских княжеств. Эка невидаль – турок запугать! Уж так пугнем…

Между тем князь Александр Сергеевич был весьма далек от дипломатических дел и не сознавал, что, как и императора, его вела и направляла рука французских и английских дипломатов. В Константинополе ему противостоял лорд Стэтфорд-Рэдклиф, большой недруг России, опытнейший дипломат и личный враг российского императора.

Царский ультиматум был отклонен Портой. Если с требованием предоставить преимущественные права в святых местах церкви православной, а не католической, правительство султана еще могло согласиться, то на признание за Российской империей права покровительства всем православным подданным султана оно пойти никак не могло. Это означало бы фактическое установление протектората России над значительною частью Османской империи.

Меншиков давил. Он был спокоен. Не примет Порта ультиматум – хорошо, ну а примет – еще лучше.

Слабая Османская империя, которую только недавно тот же император Николай Павлович защитил от разгрома армией египетского паши Мухаммеда Али, конечно же, не могла противостоять России. Султану советовали разное, но что он уяснил твердо из разговоров с умнейшим британским послом, так это обещание всесторонней поддержки англичан и французов против русского царя. Колебания были недолги. Требования Николая I были отклонены, и в конце мая 1853 года князь Меншиков и весь состав российского посольства покинули Константинополь. В октябре 1853 года был обнародован царский манифест о войне с Турцией.

Кто помнит сейчас, кроме историков, о тягостном походе русских войск в Дунайские княжества? Исполняя повеление царя, они двинулись в Молдавию и Валахию с целью присоединения их к Российской империи. Забыто все это прочно. Ни славы, ни новых земель поход нам не принес, а принес гибель тысяч солдат и офицеров да бессмысленное унижение русских знамен. После вынужденного вывода войск война обернулась отечественной, ибо пришлось защищать Русскую землю – Крым.

Правда, на Кавказском фронте боевые действия против турок были много успешнее, а в Синопской бухте 18 ноября 1853 года русская эскадра под командованием вице-адмирала Петра Семеновича Нахимова почти полностью уничтожила турецкую эскадру. Дело клонилось к разгрому Османской империи, «больной человек» был подведен к последней черте, но ему не дали ее перейти.

Соединенная англо-французская эскадра стояла на якоре в Мраморном море, а после Синопа вошла в Черное море. В марте 1854 года Англия и Франция заключили с Османской империей союзный договор и вскоре после этого объявили войну России.

Наполеон III знал, что на русский полк приходилось менее ста штуцеров. Гладкоствольные ружья, как правило, были расстреляны и разбиты; снаружи они были зачищены кирпичом, а внутри совершенно ржавые и негодные. Французские военные агенты, аккуратно посещавшие стрельбы русских полков, сообщали из года в год: при стрельбе в цель на 200 шагов из 200 выпущенных пуль лишь десятая часть попадает в мишень. Это, как и недостаток в порохе, слабость артиллерии, было, впрочем, известно и другим военным агентам. Дунайская кампания показала также, что русского солдата по-прежнему «худо кормили, худо одевали, худо лечили», так что солдаты боялись не сражения, а госпиталей.

Союзники начали боевые действия в середине апреля, оккупировав Пирей и придя на помощь турецким войскам на Дунайском фронте. Летом бои начались на основных театрах военных действий – в Закавказье и в Крыму.

Какова роль наследника в этих делах большой политики? Весьма незначительная. Свое мнение о Восточном вопросе у него имелось. Еще в 1850 году, когда начался спор о святых местах в Палестине и о ключах от Вифлеемского храма, спор между католической и православной церквами за право на исключительное владение святынями, находившимися на территории Османской империи, многие горячие головы воспламенились. Даже бывший наставник наследника Жуковский писал ему о желательности побудить императора к «освобождению Иерусалима и ко взятию его под общее управление всех христианских держав».

В отличие от первого русского романтика великий князь поначалу взглянул на проблему спокойнее: «Пусть враги Христа, – написал он в ответе Василию Андреевичу, – оскверняют это священное место своими действиями; это все-таки сноснее, чем осквернение его интригами и враждою христианскихдержав…» Здравый смысл в рассуждениях Александра восхитил Жуковского, но на Николая Павловича впечатления не произвел.

Во-первых, император был чрезмерно увлечен «деталями» – отдельными частями грандиозных предполагаемых перемен; был глубоко поглощен многосторонней борьбой за и против его планов; короче, он за деревьями не видел леса.

Во-вторых, что может быть важнее, самовластие государя Николая Павловича было подлинным самовластием: он сам вырабатывал политическую линию и проводил ее в жизнь, не принимая в расчет ничьих мнений. Исключение составлял, пожалуй, доблестный фельдмаршал Паскевич, но и он редко осмеливался противоречить.

Итак, Александр Николаевич знал в общих чертах политику, которую наметил батюшка, и, подавив сомнения и возражения, политику эту поддерживал. В начале 1853 года, после разговора с Сеймуром и до посылки посольства Меншикова, он считал, что «славяне рано или поздно будут освобождены или нами, или против нас».

Одна государыня Александра Федоровна хранила молчание. С годами она стала ревностно верующей, частенько посещала Александро-Невскую лавру, летом любила заехать в Сергиеву пустынь вблизи Петергофской железной дороги для беседы с ее настоятелем отцом Игнатием Брянчаниновым, некогда блестящим гвардейским офицером. Была она наслышана и о покойном старце Серафиме из Саровской обители, давшим не только подвиги истинной веры, но и множество примеров редкой прозорливости. Генерал-адъютант Михайловский-Данилевский, официальный военный историограф, рассказал ей, что и сам, и дети его бывали в Сарове, благо неподалеку в Пензенской губернии находились поместья его жены. Так, в одном из пророчеств два десятилетия назад святой отец сказал, что «на Россию восстанут три державы, сильно изнурят ее, но Бог помилует ее за Православие». Никс на ее рассказ только снисходительно улыбнулся.

(Однако, когда верный ученик преподобного Серафима Саровского Николай Мотовилов после первых поражений русской армии прислал государю список с иконы Божией Матери «Умиление», особо чтимой преподобным, Николай Павлович распорядился немедленно послать ее к армии. Светлейший князь Меншиков не обратил на икону никакого внимания. Она хранилась в каком-то чулане, пока государь не поинтересовался, куда помещена святыня. Адъютанты немедленно нашли икону и поместили ее на Северную сторону Севастополя, – и только Северная сторона не была взята неприятелем.)

Тем временем 13 сентября 1854 года на другом конце империи маршал Сент-Арно, главнокомандующий французскими войсками, вышел на палубу корабля, подошедшего к Евпатории. Берег, покрытый красноватым песком, был пустынен. Пуста была и бухта, в которую беспрепятственно вошли первые корабли союзников. Сент-Арно знал, что в Евпатории нет никакого гарнизона и город ничем не защищен. На берег высадилось по батальону английских и французских солдат и две тысячи турок. Основную часть войск Сент-Арно и английский главнокомандующий лорд Раглан направили к югу для сражения с русской армией, которой командовал… морской министр князь Меншиков.

4

Наступила страшная осень 1854 года.

Русская армия вела кровопролитные сражения под Альмой и терпела неудачи. Начались бомбардировки Севастополя.

Александр Николаевич не был в Крыму, отец запретил, но туда были посланы великие князья Николай и Михаил. От них он имел дополнительные, частые и подробные известия о ходе дел.

Союзники ожидали сдачи Севастополя через несколько дней после высадки, но просчитались. К холере, жестоко косившей солдат, добавились зимние холода и штормы, но главным было упорное сопротивление русских солдат и матросов. Многого не могли защитники России, но отчаянно защищать свою землю и умирать за нее – могли.

Они не знали, что их упорство и отвага напрасны. Славная русская армия, столь радовавшая царский взор на парадах, была наполовину обессилена плохим снабжением. Николай Павлович писал из Гатчины 11 ноября 1854 года: «Грустно мне было читать твое донесение от 3 ноября, любезный Меншиков! Неужели должны мы лишиться Севастополя, флота и со всеми ужасными последствиями за недостатком пороха! Неужели, имея под ружьем более 70 тысяч отличного войска против 50 тысяч полуголодных и прозябших союзников, не предстоит более никакого способа извлечь пользу из геройской обороны, более месяца продолжающейся и стоившей нам столько горьких жертв! Это ужасно подумать…»

Такого он не ожидал. Как зачарованный смотрел император в Петергофе через подзорную трубу на английские корабли, видные на горизонте вблизи его столицы. Авторитет его и в Европе, и в стране пошатнулся, но Николай Павлович был уверен, что все можно повернуть к лучшему одним ударом, решительным сражением. Меншикову он доверял, был уверен, что князь сможет решительными действиями предупредить штурм Севастополя противником, а то и вовсе снять осаду. Он не знал, но и узнав, не принял бы во внимание мнение молодого генерала Дмитрия Милютина: «Князь Меншиков не обладал ни дарованиями, ни опытностью полководца и не имел при себе ни одного доверенного лица, кто мог бы его именем вести дело с умением и энергией».

Главнокомандующий, вопреки подталкиванию государя, не желал давать сражения, страшась неудачи и, быть может, впервые в жизни сознавая свое неумение. Но не давать сражения он тоже не мог: по мере прибытия подкреплений к союзным войскам русская армия теряла свое единственное, численное, преимущество. Пока же у него было на одну треть войск больше.

Самолично составив диспозицию, князь Александр Сергеевич свои функции главнокомандующего передал генералу Данненбергу, которого, кстати, терпеть не мог и пользовался в том взаимностью. Сам же князь находился в Севастополе подле только что прибывших царских сыновей.

Великий князь Николай Николаевич писал после сражения у Инкермана брату: «Дело началось в 1/2 7-го часа утра, а князь выехал только тогда из дома, так что мы у Инкерманского моста его ждали, а правую позицию уже наши брали, а мы оттуда все время смотрели… Мы все время с князем оставались на правом фланге, и ни разу ни один из генералов не присылал донесения князю о ходе дела, так что князь, сделав распоряжения для укрепления нашей позиции ретраншементами для орудий и стрелков, поехал посмотреть, что делается на левом фланге, но на половине дороги он встретил Данненберга, который объявил князю, что он приказал войскам отступать, ибо огонь неприятельский усилился и бил ужасно артиллерийскую прислугу. После этого князь совсем потерялся».

Великий князь Николай среди прочего опровергает клевету Меншикова о слабости русских солдат: «…Люди падали шеренгами, но полки не уступали ни пяди, бросались в атаку, их отбрасывали, но они вновь устремлялись на врага. Между нами не мало нашлось лиц, у которых шинели стали истинным подобием решета…» Великий князь приводил ряд изумивших его примеров солдатского героизма под Инкерманом, уверяя брата: «поют все и просят идти в дело…»

Ненаписанный вывод брата Александр Николаевич прочитал между строк: причина неудач не в солдатах и даже не столько в отвратительном снабжении, сколько в неумении высшего командования. И здесь оказались не те люди…

Инкерманское сражение должно было кончиться неудачей для русской армии уже хотя бы потому, что, получив командование, генерал Данненберг тут же изменил диспозицию, подготовленную Менши-ковым. Подчиненные ему генералы Павлов и Соймонов были сбиты с толку противоречивыми приказами. Сражение должно было кончиться неудачей и потому, что главное ответственное лицо – Данненберг, не знал местности, не имел порядочной карты, где были бы указаны Сапун-гора с ее отрогами. Правда, князь Меншиков лично просил у военного министра князя Долгорукова карту. Министр отказал, потому как карта была единственной в Петербурге и требовалась государю. Все же карту прислали – на другой день после сражения.

Русским войскам удалось тем не менее потеснить англичан, те обратились за помощью к французам. Бездействие Чоргунского отряда генерала П.Д. Горчакова, который должен был нанести вспомогательный удар в направлении Сапун-горы, позволило французам перебросить подкрепления. Появись Горчаков, и половина английской армии была бы разгромлена. А он бил тревогу и не выступал.

При Инкермане русские войска были вынуждены отступить с большими потерями – 12 тысяч человек. Союзники потеряли вдвое меньше.

В начале 1855 года младший брат нерешительного Петра Дмитриевича князь Михаил Дмитриевич Горчаков был назначен главнокомандующим Крымской армией. «Ветхий, рассеянный, путающийся в словах и мыслях старец, – писал современник, – был менее всего похож на главнокомандующего. Зрение его тогда было до такой степени слабо, что он не узнал третьего от себя лица за обедом». Мурлыкая французскую песенку «je suis soldat français» («Я французский солдат»), он ездил по севастопольским батареям, Бог ведает, зачем, вызывая лишь недоумение и смех защитников Севастополя. Продолжительная осада его утомляла, и он говорил военным: «Вам хорошо – вы по крайней мере знаете, что вас убьют, а тут сиди и жди, когда кончится…»

Конец злосчастной войны был не близок.

5

Русское общество сначала недоумевало, потом вознегодовало. Страха не было. Лишь в Прибалтике немецкие бароны и купцы бежали по своим поместьям и мызам из Ревеля и Риги, оставляя там бедных латышей и эстонцев, из страха перед бомбардировкой английского флота.

Глубоко сидевшее убеждение в непоколебимой силе и мощи России сменилось сомнениями и тревогами, а у некоторых решительных – и гневом против неспособных генералов, воров-интендантов и легкомысленных дипломатов. Святы были русский солдат и царь.

В 1854 году был объявлен призыв в ополчение. Царский манифест всеми сословиями был принят не только холодно, но и с тяжелым чувством. Граф Алексей Константинович Толстой, бросив свое почетнейшее место церемониймейстера двора, получил звание майора русской армии и, создав на свои деньги отряд добровольцев, отправился в Крым. Но такие примеры не были многочисленны.

Переживавший за пылкого друга наследник вскоре узнал, что Алексей заразился тифом и в тяжелом состоянии помещен в военный госпиталь в Одессе. Там, в грязном и зараженном всеми болезнями госпитале, Толстой был спасен чудом – любовью Софьи Андреевны Миллер, давно им любимой чужой женой, бросившей все и пренебрегшей общественным мнением ради спасения жизни милого.

В одесском госпитале начинается прозрение Толстого. Он увидел и понял то, что было невозможно увидеть и понять из Зимнего дворца: пагубность старого порядка, стесняющего развитие страны, но, увы, и огромную его силу, основанную на традиции самодовольного господства верхов и слепого подчинения темных низов. О том же писал в стихотворении «России» его тезка Алексей Хомяков:

Вставай, страна моя родная,

За братьев! Бог тебя зовет

Чрез волны гневного Дуная,

Туда, где, землю огибая,

Шумят струи Эгейских вод.

Но помни: быть орудьем Бога

Земным созданьям тяжело.

Своих рабов он судит строго,

А на тебя, увы! как много

Грехов ужасных налегло!

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени, мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!..

Отныне все помыслы Николая Павловича обратились к Крыму, где следовало провести новое нападение на лагерь осаждавших, отбросить их от Севастополя, а там «генералы январь и февраль» заставят их снять осаду. Просиживая долгие часы над картами, царь стал склоняться к мысли, что новый удар следует нанести по Евпатории, где стояли турецкие части.

В эти ноябрьские дни по Петербургу пронесся слух, что в город забрел шальной волк (иные говорили – бешеный) и бродит по улицам, то ни на кого не обращая внимания, то вдруг бросается на людей и лошадей. Для пущей убедительности добавляли, что на Васильевском острове волк сильно искусал одну мещанку, бедная едва жива. Застрелить этого волка нельзя – пули будто бы от него отскакивают, а поймать тоже весьма затруднительно.

Министр двора князь Волконский рассказал это императору с улыбкой, но посоветовал прекратить или хотя бы сократить ежевечерние прогулки по Дворцовой набережной.

Николай Павлович только отмахнулся от пустого слуха, гулял по-прежнему, но нет-нет да и ловил себя на том, что всматривается в фиолетовые вечерние тени – не волк ли, страшный и жалкий хищник, заблудившийся в каменной чаще?

И действительно, ненастным ноябрьским вечером, когда холодный дождь со снегом только-только перестал лить и сильный ветер принялся трепать клочья черных облаков, открывавших бледную луну, император увидел близко, шагах в пяти, горящие глаза. Всмотрелся и разглядел напрягшееся тело зверя.

– Стоять! – с ненавистью гаркнул Николай и устремил тяжелый взгляд на волка.

Тот вдруг упал в холодную мокрядь и на брюхе пополз к застывшему императору… Померещилось?

Николай Павлович самолично опросил часовых, стоявших на набережной, у дворца и у пристани. Никто волка не видел.

Померещилось? Или это судьба его была?…

О сем случае домашним он не рассказал.

Глава 7. Унылый звон колоколов

И пришел день, о котором боялись думать. Ненастной февральской ночью пополз над Санкт-Петербургом унылый колокольный звон, а в половине 1-го часа дня 18 февраля 1855 года над Зимним дворцом взвился черный флаг. К толпам народа вышел чиновник и объявил о смерти императора Николая Павловича. По свидетельству очевидцев, «раздался какой-то стон толпы». Никто сего не ожидал.

…14 декабря 1854 года в Зимнем дворце отслужили молебен в память подавления злосчастного мятежа, о котором хорошо было бы позабыть, да вот не получалось.

Настроение в семье улучшилось благодаря возвращению из Севастополя великих князей Михаила и Николая. Сияющая императрица все же упрекнула их в том, что они покинули армию: «Радость свидания даст нам силы для новой разлуки», – несколько напыщенно произнесла она и посмотрела на мужа.

Император был мрачен. Конечно, он не собирался вновь отпускать мальчишек в армию. Чему они там могут научиться, добро бы боевые действия шли успешно, а так – подхватят какую-нибудь заразу, как Алешка Толстой. Но сейчас так говорить не следовало, пусть прочувствуют.

Сегодняшняя церковная служба тянулась бесконечно. Николай Павлович стал тяготиться службами, но отстаивал до конца, проникаясь истинно глубоким чувством. Он строго следил за поведением детей в церкви, и меньшие стояли перед ним, не смея шевельнуться. Церковь эту он любил, в молодости сам часто пел на клиросе звучным баритоном, вскоре огрубевшим от смотров и парадов.

Его любимица Маша отмочила на днях штуку. Сидели за вечерним чаем, разговоры, конечно, шли о войне. «Давайте погадаем», – сказала Маша и взяла Евангелие. «Грех это», – наставительно сказала Александра Федоровна, но дочка уже открыла святую книгу наугад и прочитала:

– …И сказал Самуил Саулу: худо поступил ты, что не исполнил повеления Господа, Бога твоего, которое дано было тебе; ибо ныне упрочил бы Господь царствование твое над Израилем навсегда. Но теперь не устоять царствованию твоему…

Мертвая тишина воцарилась в гостиной.

– Это из Первой книги Царств, – зачем-то добавила Маша.

– Э, ваше высочество, – по обыкновению лениво оказал Орлов, – что толку гадать, хотя бы и на Священном Писании. Дело пустое.

А любимица опустила запылавшее румянцем лицо, встала и вышла, приглушенно сказав только:

– Простите, батюшка.

Он, кстати, не подозревал, что частое и неожиданное смущение дочери было вызвано ее тайным браком с графом Григорием Строгановым сразу после смерти постылого ей герцога Лейхтенбергского два года назад. Узнал бы, и жестокая кара постигла бы обоих, а заодно и наследника с женой, которые деятельно способствовали этому браку. Но император о том не знал и продолжал думать свои тяжелые думы.

Неужели действительно судьба Саула ему уготована? В тот вечер после чая он отправился, как обычно, на набережную и долго прогуливался там мерным шагом, не обращая внимания на холодный и влажный, пронизывающий до костей ветер с реки и быстрые взгляды прохожих… Да, нежданно-негаданно высокий и стройный красавец Саул волей Господа был избран в цари, и победил врагов своих и был великодушен к ним. Росли сыновья его, и народ был покорен, но филистимляне не давали покоя царству, да удалой молодец Давид смущал покой царя…

– Бред! – сказал громко Николай Павлович и повернул к Иорданскому подъезду.

Мысль эта, однако, из головы не шла.

Неужели и впрямь Господь отвернулся от него? За что?!

По утрам и вечерам Николай Павлович долго молился, стоя на коленях на коврике, вышитом императрицей. Теперь чаще обыкновенного вечерами он брался за Библию, медленно читал, поднимал глаза от Книги и завороженно смотрел на колеблющиеся языки свечей.

«…И сказал Саул: я согрешил; но почти меня ныне пред старейшинами народа моего и пред Израилем, и воротись со мною, и я поклонюсь Господу, Богу твоему. И возвратился Самуил за Саулом и поклонился Саул Господу…»

…После молебна Николай Павлович принял министра двора Волконского, канцлера Нессельроде, выслушал донесения из Крыма… День тянулся бесконечно. Впервые он пожалел, что день так долог, раньше ему вечно не хватало часов. Скорее бы пришла ночь, все оставили бы его, и можно было бы по строчкам читать Книгу и обдумывать наедине с собой прочитанное, сверяя со своей судьбою, и искать ответ в тихом пламени свечи.

Вечером он пошел в покои невестки. Почти каждый вечер он приходил сюда ради маленькой великой княжны Марии Александровны. Он кормил ее супом.

Императора ждали. Невестка, нянюшка и фрейлина встали и сделали реверанс. Малышка гугукала. Он взял твердыми руками невесомый теплый комочек в розовых лентах и снежной белизны кружевах и посадил внучку на колени. Золоченой ложечкой он вливал суп в маленький улыбающийся ротик, пока розовые губки не стали кривиться, и тогда он передал внучку нянюшке.

– Какое доброе у вас сердце, ваше величество, – с печальной улыбкой сказала ему фрейлина, сегодня это была Анна Тютчева, взятая невесткой за некрасивость, но мягким и твердым характером вполне пришедшаяся ко двору. Ему Тютчева нравилась тем, что была независима и искренне, он чувствовал, уважала его.

– Я почти каждый вечер прихожу кормить супом этого херувимчика – это единственная хорошая минута во весь день, единственное время, когда я забываю подавляющие меня заботы, – ответил он ей искренне.

Он оказался безнадежно одинок в башне самовластья. Вокруг все были заняты, по выражению той же Тютчевой, «мелкими заботами, мелким кокетством и мелкими сплетнями, без малейшей мысли о надвигающихся впереди великих событиях».

Рождество и Новый год прошли невесело.

Как на грех в ночь на Рождество в Литейной части был убит действительный статский советник Алексей Оленин. Убит он был своими крепостными людьми, которые сами и повинились, придя в полицейский участок. Императору доложили наутро.

Николай Юдашкин, семнадцати лет, и девятнадцатилетний Прокофий Копцов не единожды подвергались жестокому избиению барином безо всякой причины. Бил он их рукой, палкой, приказывал сечь на конюшне. Сговорившись, они пришли в его спальню с топором…

Николай Павлович повелел рассмотреть дело немедленно, обратив особое внимание на бывшие ранее покушения дворовых людей Оленина, выяснить, почему у него не были отобраны крепостные люди.

Через день доложили, что верно, покушения были в 1849, 1850 и 1852 годах, но покушавшихся Оленин отправил одних в Сибирь, других сдал в рекруты. Ему же полицмейстером было сделано внушение.

– Суд был? – спросил он.

– Да, ваше величество. Плашкину дали двадцать лет каторжных работ, Копцову, как свидетелю происшедшего, – десять лет. И обоим по сто розог.

Полицмейстер выжидательно смотрел на него, но император промолчал. Суд решил все правильно… Если бы не война, он бы взялся за освобождение! Война, война…

Нессельроде и Рибопьер подталкивали его к уступкам западным державам, и он готов был бы уступить, если бы это несло благо России.

– Веришь ли ты в возможность мира в настоящую минуту? – спросил он наследника после очередного совещания.

– Нет, государь, – ответил тот сразу. – Я думаю, что произойдет еще очень много событий, прежде чем мир будет возможен.

– И падет Саул и придет Давид? – вдруг вырвалось у него.

– О чем вы, батюшка?

– Ничего. Ступай.

Внешне же жизнь императора ни в чем не переменилась, а жил он достаточно скромно. Ел мало, большей частью овощи, вино пил редко, чаще воду, за ужином съедал тарелку супа из протертого картофеля, к которому его приохотили в детстве. Днем не спал, а прогуливался вокруг дворца и по набережной. Всегда был в мундире, и даже во внутренних покоях никогда не надевал халата. Не курил и не любил, чтобы другие курили. Наследнику приходилось прятаться по закоулкам и каморкам, чтобы накуриться всласть.

В последние годы жизни ему стало обременительно подниматься на третий этаж, и под покоями императрицы, на первом этаже, была отведена небольшая комната в одно окно. На стенах, оклеенных бумажными обоями, повесили портреты покойного брата Михаила и несколько картин. Над железной кроватью с набитым сеном тощим тюфяком висел образ Спаса и портрет любимой дочки Ольги в гусарском мундире. Небольшой диван, письменный рабочий стол, на нем портреты императрицы и детей, несколько простых стульев и вольтеровское кресло. Мебель была красного дерева, обтянутая темно-зеленым сафьяном. На камине стояли часы и бюст графа Бенкендорфа; около большого трюмо – его сабли, шпаги и ружье; на полочке – склянка духов, зубная щетка и гребенка. Больше ему ничего не надо было.

В конце января император несколько простыл, поднялась температура, и доктор Мандт настоятельно советовал полежать в постели или хотя бы день не выходить на улицу. Николай Павлович только фыркнул. Несмотря на болезненное состояние и кашель, 27 января он отстоял обедню в дворцовой церкви и отправился в манеж на Михайловской площади на смотр маршевых батальонов резервных полков лейб-гвардии Измайловского и Егерского, отправлявшихся в действующую армию.

На выходе из кабинета присланные императрицей доктора Мандт и Каррель вновь просили его не выходить на воздух, ибо мороз достиг двадцати восьми градусов.

– Был бы я простой солдат, – спросил их Николай Павлович, – обратили бы вы внимание на мою болезнь?

– Ваше величество, – ответил Каррель, – в вашей армии любой медик оставил бы в госпитале солдата в таком положении, как ваше.

– Ты исполнил свой долг, – ответил государь, – позволь же и мне исполнить мой.

На следующий день, столь же морозный, он вновь отправился в Михайловский манеж для смотра двух других полков, также уходивших в Крым. Зачем? Ответ может быть один: им двигало чувство непоправимой вины перед армией.

Привычный и знакомый до мелочей церемониал развода, бряцание оружия, запах конюшни, ровные ряды гвардейских рот, бравые рожи солдат и офицеров привели его в хорошее расположение духа. Отступили и температура, и жар, и неотвязная головная боль. Чрезвычайно довольный, он покатил по Невскому домой.

Дорога была недальней. Посматривая по сторонам, он вдруг заметил, что прохожие не только почтительно кланяются ему, но и едва сдерживают улыбки. В чем дело?

Он посмотрел на себя, на кучера – все нормально, оглянулся…

На запятках его саней прицепилась маленькая девчонка, укутанная в несколько платков, так что только красный носик торчал да невинно смотрели голубенькие глазки.

– Ты что это? – грозно спросил император.

– Дяденька, позвольте покататься! – попросила девочка. – Уж больно лошадка у вас хорошая.

– Ну, держись крепче! – засмеялся Николай Павлович.

Возле дворца девчонка попыталась убежать, но была задержана.

– Идем ко мне в гости! – объявил император и повел ее по лестницам и залам.

– О-о-ой… – сладко выдохнула кроха, вертя головой во все стороны и ничуть не смущаясь своего спутника. – Дяденька, а ты кто?

– Я – царь, – серьезно ответил Николай Павлович и не мог сдержать смеха при вопросе девчонки, вопросе, надо сказать, вполне законном:

– А где ж царица?

– Вот тебе царица! – объявил Николай Павлович, вводя девчонку в гостиную жены. – А вот вам, мадам, загадка: семеро одежек и все без застежек!

Александра Федоровна вначале не поняла, кто это у нее в гостиной, но, узнав историю и разглядев девочку, чрезвычайно развеселилась. Девочку усадили пить чай с пряниками и вареньем. Николай Павлович, посмеиваясь, ходил от стены к стене:

– Какова – а где царица? Царицу ей подавай!

– О, Никс, как я рада вашему веселью! – тихо вымолвила Александра Федоровна. – Вы совсем как тогда, давно, когда мы были молодыми…

Вдруг что-то темное опустилось на императора, и он пошатнулся. Сильный жар обрушился на него разом, и голова раскалывалась от нестерпимой боли. Он хотел было выйти, но силы изменили ему.

– Позовите кого-нибудь… – с полузакрытыми глазами сказал он. Голова кружилась, и все кружилось, стены, стол с чашками, жена, растерянно всплескивающая руками, разрумянившаяся девчонка с двумя торчащими косичками, вошедшие дежурные офицеры…

Императора на руках отнесли в его комнату. Были вызваны доктор Мандт и наследник.

Болезнь пошла на приступ и одолела могучий организм Николая Павловича. Распространившиеся позднее слухи об отравлении, о яде, будто бы переданном Мандтом императору по его требованию, по всей очевидности, лишены оснований. Но то, что Николай не только выказывал демонстративное пренебрежение к своему здоровью, но и как бы сознательно вредил ему, не подлежит сомнению. К чему иному долгие прогулки под ледяным ветром с Невы и поездки в манеж в горячечном состоянии? Он был сломан неудачей войны, а после болезнь уже довершила дело.

Воспалительный процесс в легком и кровохаркание все усиливались. Ночи он проводил без сна, а печальные известия, приходившие с военного театра, угнетали его нравственно. Нарастал внутренний жар. Ослаб слух.

Ранее он жил от курьера до курьера, и теперь ждал новостей, хотя и мрачнел от них. 5 февраля 1855 года русские войска под командованием генерала С.А. Хрулева произвели нападение на Евпаторию, но успеха не достигли. Что ж лукавить с собой – то было еще одно его поражение… 12 февраля Николай Павлович приказал заменить Меншикова и объявил наследнику, что все дела передает в его руки.

День тянулся за днем, а новости из Крыма и с первого этажа были одинаково безнадежны. Александра Николаевича спрашивали, не пора ли сообщить народу о болезни государя? «Нет, – отвечал он раз за разом. – Государь запретил это. Не будем нарушать его волю». И за стенами дворца о болезни императора не подозревали.

Только утром 17 февраля наследник распорядился опубликовать бюллетень о болезни и провести в церквах молебны о даровании исцеления императору.

В ночь с 17 на 18 февраля Александра Федоровна решилась убедить мужа в необходимости приобщиться Святых Тайн. Поколебавшись, он отложил. Он не думал, что угроза его жизни близка. По словам Мандта, которому он полностью доверял, в нижней части правого легкого опасность была, но существовала и надежда на выздоровление.

В эту ночь комната на нижнем этаже Зимнего со стороны Адмиралтейства с так называемого Салтыковского подъезда налево, стала центром существования царской семьи и двора. Знали, что император плох.

В комнату допускались немногие. Там было прохладно, дурное освещение, но больного раздражал яркий свет. Он лежал на кровати в белой рубашке, укрытый, как обычно, потертой солдатской шинелью. К полуночи жар несколько уменьшился, но страдания больного не прекращались. За окном завывал ветер и бросал в окно снег.

В свое время пришел Мандт и в очередной раз выслушал больного. В нижней части правого легкого был тот зловещий шум, который уничтожил все сомнения и все надежды. Потрясенный доктор взглянул на осунувшееся, впервые небритое лицо императора и увидел на нем не только болезненную бледную желтизну, но и страшную усталость и отрешенность от всего. Ему доводилось видеть такое, и он знал, что это значит.

Мандт вышел в прихожую и на вопросительный взгляд наследника молча покачал головой.

– Все… – сказал он неожиданно дрогнувшим голосом.

– Доктор, – у наследника были красные глаза, но голос тверд. – Непременно уговорите его на совершение таинства. Пойдите.

Мандт вернулся в комнату.

– Ваше величество…

– Да? – открыл глаза Николай Павлович. Он приставил к уху слуховую трубку и поднял глаза на доктора.

– Один человек просил передать вашему величеству проявление его преданности.

– Кто такой?

– Это Бажанов.

– Я не знал, что вы знакомы.

– Мы познакомились у одра великой княгини Александры Николаевны.

И тут страх увидел Мандт в глазах императора. Страх и растерянность.

– Скажите же мне, разве я должен умереть?

Мандт помолчал.

– Да, ваше величество.

– Что вы нашли вашими инструментами? Каверны?

– Нет. Начало паралича.

Голова больного откинулась на подушку, и встревоженный доктор схватил его руку. Пульс бился по-прежнему. Лицо царя не дрогнуло. Он молчал и широко открытыми глазами смотрел в потолок.

– Как у вас достало духу высказать это мне так решительно?

– Вы сами, ваше величество, два года назад потребовали сказать вам правду, если настанет та минута. Такая минута настала. У вас есть несколько часов… Я люблю вас, ваше величество! – вдруг вырвалось у него.

Николай молчал, потом шевельнулся.

– Благодарю вас. Переверните меня в другую сторону, лицом к камину.

Мандт повернул тяжелое тело и остался в ногах больного, держась за холодную дужку кровати. Ветер завывал за плотно задвинутыми шторами.

– Позовите ко мне моего старшего сына, – приказал император. – И не позабудьте известить остальных детей, только императрицу… пощадите.

– Батюшка! – воскликнул Александр, с порога бросившись к отцу. Он упал на колени возле кровати и схватил обеими руками странно тяжелую, неповоротливую руку отца. Рука была холодна. Оба молчали. Со спины наследник ощущал жар камина, а от кровати тянуло страшным холодом… и он заплакал.

– Не плачь, – неожиданно спокойно и внятно сказал Николай Павлович. – Что ж тут поделаешь… Мне хотелось принять на себя все трудное, все тяжелое. Хотел оставить тебе царство мирное и устроенное. Бог судил иначе… Служи России!

Также в полном сознании император исповедался и приобщился Святых Тайн, благословил детей и императрицу.

– …Иду теперь молиться за Россию и за вас. После России я вас любил более всего на свете…

Шел третий час ночи, но во дворце никто не спал. В коридорах и на лестницах испуганные, встревоженные люди куда-то спешили, бросались друг к другу с одним вопросом и шепотом передавали все новые страшные подробности. В мрачной полутьме дворца, слабо освещенного немногими стенными свечами, сгущалась тревога.

Большой вестибюль со сводами рядом с комнатами императора был полон придворными: статс-дамы и фрейлины, высокие чины двора, министры, генералы, адъютанты ходили взад и вперед или стояли группами, «безмолвные и убитые, словно тени», – вспоминала позднее Тютчева.

У кровати императора в эти часы собралась вся семья. Николай Павлович благословил всех детей и внуков, с каждым говоря отдельно, несмотря на свою слабость. Вошла запыхавшаяся Елена Павловна.

Умирающий привычным движением провел по ее лицу и сказал шутливым тоном:

– Bonjour, Madame Michel…

– О, государь!

– Stop machine…

Ясность сознания и твердость духа не покинули Николая Павловича в эти последние минуты. Он велел позвать графа Орлова, графа Адлерберга, князя Василия Долгорукова и простился с ними. Цесаревичу поручил проститься за него с гвардией и со всей армией, особенно с геройскими защитниками Севастополя:

– …Скажи им, что я и там буду продолжать молиться за них, что я всегда старался работать на благо им… Я прошу их простить меня.

В пять утра он продиктовал депешу в Москву, в которой простился со старой столицей; велел телеграфировать в Варшаву и к прусскому королю, напомнив тому завещание его отца никогда не изменять союзу с Россией. Он даже приказал собрать в залах дворца гвардейские полки с тем, чтобы после его последнего вздоха могла быть принесена присяга. К концу длинной ночи доложили о курьере из Севастополя.

– Эти вещи меня уже не касаются, – сказал Николай Павлович. – Пусть передаст депеши сыну, ему…

– Государь, – тихо сказала на ухо Александра Федоровна. – Наши старые друзья хотели бы проститься с тобой: Юлия Баранова, Екатерина Тизенгаузен и… Варенька Нелидова.

Он понял и с мягкой признательностью, но и усталостью взглянул на жену.

– Нет, дорогая, я не должен ее видеть. Скажи ей, я прошу простить меня. Я молился за нее, пусть и она молится за меня… Оставьте меня все.

Все это время Александр был рядом и держал руки отца в своих.

Вошел Мандт.

– Потеряю ли я сознание? – спросил император.

– Надеюсь, все пройдет тихо и спокойно.

– О… когда вы меня отпустите? – с невыразимой мукой произнес император.

Трое свидетелей его угасания открыто плакали.

– Когда все это кончится…

В восемь утра пришел Бажанов и стал читать отходную.

Николай Павлович внимательно слушал и все время крестился. Когда священник благословлял его, он тихо сказал:

– Мне кажется, я никогда не делал зла сознательно…

Далее он потерял способность речи. Агония была долгой и мучительной.

Когда из комнаты послышались громкие рыдания и потрясенный Мандт вышел, как механическая кукла, и пошел куда-то, все стало ясно. Великие князья, министры, генералы нерешительно двинулись к дверям комнаты, но первой вошла Нелидова и, припав к кровати, со слезами целовала холодную желтую руку поверх колючей шинели.

Отец Бажанов читал слова последней молитвы: «К судии бо отхожу, идеже несть лицеприятия: раби и владыки вкупе предстоят: царь и воин, богат и убог в равном достоинстве, кийждо бо от своих дел или прославится, или постыдится…»

Над Петербургом встал новый день. Ветер стих. Под ослепительным солнцем сверкал снег на деревьях Адмиралтейского бульвара.

Александр, не отрываясь, смотрел в окно, не в силах понять, почему же все осталось тем же, что и раньше… Вон мужики едут, равнодушно лежа в своих розвальнях, будто ничего не случилось.

– Ваше величество, – тихо окликнули его сзади, и он поначалу не понял, к кому обращаются. – Государь!

– Послушай, Адлерберг, – сказал он тоже тихо, – запомни и передай всем: при государыне Александре Федоровне никогда не называть меня Государем, но – Александром Николаевичем.

Он хотел быть и действительно был верным сыном.

За спиной его затихли шум и суета. Повернулся – лишь мать и Нелидова тихо плакали у тела. Осторожно обойдя Александру Федоровну, он поцеловал отца в лоб и вышел.

Начиналось его царствование.

Книга вторая. Освободитель

Часть I. Оттепель

Глава 1. «Чти отца твоего и матерь твою»

Вот и пришел тот поворотный миг, который вознес его на высшую для сына человеческого ступень могущества, силы и славы.

В один из весенних вечеров он пролистал книгу плутарховых жизнеописаний, столь памятную по урокам покойного Жуковского, а ныне переданную старшему Никсе, и прочитал: «Итак, двадцати лет от роду Александр получил царство, которому из-за сильной зависти и страшной ненависти соседей грозили со всех сторон опасности…» Все как и у него. Александр Великий превозмог обстоятельства, сможет и он! И почетное звание великого, быть может, увенчает его царствование…

Не было на Руси за последний век царя, более законно вошедшего на престол, более подготовленного к делу государственного управления, более ожидаемого в его благодетельных свершениях. Сознание этого грело сердце, но тревожило иное.

Вдруг и разом, как это только у нас случается, возникло и овладело умами общее восторженное ожидание перемен, перемен скорых и радикальных, равно выгодных всем. «Яви нам чудо!» – читал он в глазах народа на улицах Петербурга и Москвы, Новгорода и Воронежа. Поначалу был момент, он решил, что чудо возможно, вот только бы развязаться с войной, к которой, как каторжник к чугунному ядру, прикована Россия. Пока же он принимал указы.

Первые перемены оказались не слишком значительны, но весьма приятны для первых сословий империи. Чиновникам было разрешено носить усы и бороды, дозволялось курение на улице. Был расширен ввоз книг из-за границы, а выезд туда существенно облегчен. По совету князя А.М. Горчакова император распорядился снизить плату за заграничный паспорт с 500 до 5 рублей.

Заговорили о гласности. Широкую известность приобрел приказ великого князя Константина по морскому ведомству, суть которого сводилась к одному слову: «Не лгать!» Заметим, что к составлению этого приказа великого князя побудила записка под названием «Дума русского», широко ходившая по рукам. Ее автор, курляндский губернатор Петр Валуев, на первый план среди причин бедственного положения Отечества выдвинул «всеобщую официальную ложь». Крылатая фраза из записки «сверху – блеск, внизу – гниль» вмиг облетела Россию. Константин передал валуевскую записку Александру, и тот прочитал, с горестью признав, что в ней, как и в записке Бориса Чичерина о причинах Восточной войны, «много есть правды».

Печать еще робела под свирепым оком цензуры, потому по рукам и ходили рукописи разных авторов, с подписями и без, содержание которых сводилось к проблеме бедственного положения страны, выход из которого предлагался либо в скорейшем освобождении помещичьих крестьян, либо в полном сохранении и укреплении существующего порядка.

Вообще, появилась масса обличительной литературы, как будто вся мало-мальски грамотная Россия взялась за перо. Из записок либерального толка особую известность приобрели написанные Константином Кавелиным, Юрием Самариным, Александром Кошелевым, князем Владимиром Черкасским, Борисом Чичериным. Идеи авторов были смелы, но не радикальны. К примеру, взывая к новому государю в надежде дарования «свободы умственной и гражданской», Чичерин предостерегал общественность «от несбыточных желаний и целей».

Чаще всего писали проекты освобождения крестьян, и тут наиболее радикальным и развернутым была записка Кавелина. В ней говорилось: «Многие убеждены, что Россия по своим естественным условиям – одна из самых богатых стран в мире, а между тем едва ли можно найти другое государство, где бы благосостояние было на такой низкой ступени, где бы меньше было капиталов в обращении и бедность была так равномерно распределена между всеми классами народа…

Причин нашей бедности очень и очень много, как-то: ошибочная система управления, отсутствие строгаго правосудия и правильного кредита, целый кодекс стеснительных для промышленности и торговли правил, вследствие которых ни та, ни другая не могут свободно развернуться, как в других странах, гибельное начало хозяйственных заготовлений и хозяйственного управления вообще, имеющее в нашей государственной администрации, к несчастию, такое обширное применение, глубокое невежество всех классов народа, не исключая и высших, из которых большею частью пополняются ряды чиновников и правительственных лиц.

Все эти причины действуют более или менее гибельно. Но ни одна не проникает так глубоко в народную жизнь, ни одна так не поражает промышленной деятельности народа в самом ее зародыше, ни одна так не убивает всякий нравственный и материальный успех в России, как крепостное право, которым опутана целая половина сельского народонаселения империи».

На другом фланге стоял отставной генерал-майор И.С. Мальцев, чья записка «переходит из рук в руки по империи», – доносил министру внутренних дел князю В.А. Долгорукову бессарабский генерал-губернатор граф А.Г. Строганов. Мальцев был владельцем более 200 тысяч душ, а также имел чугуноплавильные, железоделательные, пароходостроительные и стекольные предприятия. Его голос был значим не только по богатству, но и потому, что жена его, умная и ловкая Анастасия Николаевна, пользовалась большим фавором у новой императрицы. В своей многостраничной записке отставной генерал прежде всего обращался к опыту Франции: «Кажется, и для нас останутся бессмысленными указания истории, и мы только снимаем копию с Французской революции», – писал он. Мальцев упрекает правительство за то, что оно не считается с мнением дворянства и слепо доверяется чиновничеству, тогда как именно дворянство – надежнейший оплот монархии. Соглашаясь с необходимостью освобождения крестьян, он решительно отвергает планы наделения их землей в собственность, усматривая в том «новейший социализм».

Все заговорили громко, ничего не страшась, будто торопились выговориться.

Заметим, что 1855 год был, пожалуй, единственным, когда в Петропавловскую крепость в Алексеевский равелин не поступило ни одного политического заключенного.

Светские дамы и студенты, офицеры гвардии и чиновники, губернаторы и сидельцы в лавках начали решать вопросы – финансовый, военный, судебный, эмансипационный, цензуры, университетский и многие иные. Одни предлагали полную замену старых порядков новыми, другие ратовали за частичные исправления, третьи соглашались, что не все хорошо, но страшились перемен, четвертые призывали усилить царскую власть для сохранения порядка, пятые с улыбкой замечали, что в этой стране ничего хорошего быть не может, с нашими мужичками цивилизация невозможна, и, получив заграничные паспорта, отбывали за пределы отечества…

Впрочем, летом государь снял с должности министра внутренних дел Бибикова, к которому давно имел личное нерасположение и чья система инвентарей (направленная к облегчению положения помещичьих крестьян), по мнению Орлова и Долгорукова, мало подходила для России.

Новый министр Ланской поспешил с заявлением: «Государь повелел мне ненарушимо охранять права, венценосными его предками дарованные дворянству». Из этих прав главное было – владение крестьянскими душами. «Что сия перемена означает?» – ломали головы дворянские умники. Не было определенного ответа. Впервые за последние десятилетия возникала у дворянской России возможность выбора дальнейшего развития. Это и радовало, и пугало.

Кроме Бибикова, Александр Николаевич, ко всеобщей радости, снял Клейнмихеля, о чем сам и сообщил презренному холодным и твердым тоном. Передавали, что в Петербурге все так обрадовались падению жестокого вора, что поздравляли друг друга при встрече.

А в Зимнем постаревшая Александра Федоровна огорчилась до слез:

– Мой друг, как можешь ты удалять с министерства такого преданного и усердного слугу? Его избрал твой отец!

Бедная императрица сохранила всю девичью наивность и глубочайшую веру в покойного мужа. Сын неловко утешил ее:

– Папа был гений, и ему нужны были лишь усердные исполнители. А я не гений – мне нужны умные советники.

Александра Федоровна успокоилась и простодушно рассказала об ответе сына вечером в своей гостиной. «Мне нужны умные» – пошло гулять по столице, вызывая не только улыбки, но и одобрение.

Клокочущее и взбаламученное общество взирало на государя, как на высшего судию и решающую силу в государстве, ожидая слова о будущем. Но он молчал. Следовало заняться неотложным – окончанием войны.

В сентябре месяце 1855 года император выехал в Крым в Действующую армию, выполняя последнюю волю отца и собственный долг. Дорога на юг была знакома.

Запоздалое чувство вины не оставляло его. Поначалу казалось, что смерть отца, вдруг осветившая провалы и ошибки, упущения и преступления, сама собой исправит их.

Похороны были 6 марта. Тело отца, с короной на голове, с накрашенным и нарумяненным лицом, залитое ароматическими жидкостями для отбития тошнотворного запаха разложения, простояло две недели в Петропавловском соборе. По два раза на день возле гроба совершались панихиды. Там пришел миг, когда уравновесились горе от потери, усталость от переживаний и напряжение от сознания ответственности.

Император с братьями подняли на свои плечи гроб и понесли его к могиле. Прогремели за стенами собора пушечные залпы, и гроб был опущен в могилу.

Показалось, что вот тут и придет желанное и казавшееся постыдным чувство облегчения, но не случилось этого. Тридцать с лишним лет он прожил рядом с царем и только сейчас почувствовал, какова она – шапка Мономаха. Между тем энтузиазм и доверие высказывались новому государю со стороны всех сил в обществе, и Александр знал это.

Через несколько часов после смерти отца в Белом зале собрался двор и высшие придворные чины для принесения присяги. Брат Константин произнес присягу громко и энергично, а после намеренно спрашивал графа Блудова, хорошо ли его было слышно. «Я хочу, чтобы все знали, что я первый и самый верный из подданных императора», – так он сказал, и слова эти разнеслись по городу, подогревая слухи о нежелании младшего брата подчиниться Александру. Слухи были напрасны. Константин даже заговаривал о своем отходе от государственных дел ради возрождения флота.

24 мая Александр подписал (а 27 мая был оглашен) манифест о назначении великого князя Константина Николаевича правителем государства на случай своей смерти до совершеннолетия наследника. Эта мера должна была исключить то положение, в которое тридцать лет назад попал покойный государь.

Однако до него дошло, что великая княгиня Елена Павловна приняла меры, дабы убедить Константина не устраняться от близкого участия в делах общего правления. Он знал ее доброе отношение к себе, но тут осознал, что она скептически смотрит на его способности. Впервые он подумал, что матушка не так уж неправа в своей неприязни к тетушке. Великая княгиня вспомнила, что якобы дядюшка Михаил Павлович скорбел, что устранил себя в начале царствования брата от всякого участия в делах невоенных. Поэтому не стоит и великому князю Константину ограничиваться в разговорах с государем одними интересами морского ведомства.

Самолюбие Александра было задето. Он верил в искренность брата, но был не прочь, чтобы тот все же отошел в тень. Он сам хотел заниматься государственными делами, и непрошеные подсказчики, умники за плечами не требовались. Он поначалу и не хотел иных взглядов и точек зрения, полагая, что та видимая картина жизни, которую наблюдает сам и которую передают граф Орлов и граф Адлерберг, равнозначна внутреннему устройству самой жизни. Дошедшая через Костю записка Валуева и иные сильно поколебали иллюзии, да и веру в отцовских соратников.

Тем не менее в первые месяцы он действовал будто связанный по рукам и ногам. Не он диктовал те или иные меры, а сложившиеся обстоятельства, как объясняли ему, требовали таких-то и таких-то действий. Он послушно подписывал указы. В конце концов все упиралось в один вопрос – войну. Надо было кончать войну и приниматься за домашние дела.

По рытвинам и ухабам, по ровным трактам и лесным дорогам, посреди убранных полей и еще зеленых лугов с выгуливающимися стадами катила коляска императора. На подставах перепрягали четверку коней, и с недолгими остановками спешили дальше. Спутники в коляске менялись, ибо в пути удобно было обговаривать дела.

Император, казалось, не знал усталости. Несмотря на тряскую дорогу, он читал бумаги и внимательно выслушивал собеседников, на остановках принимал доклады губернаторов, командиров воинских частей и предводителей дворянства, не ленился осматривать городские достопримечательности и устраивать смотры гарнизонам.

Высокий, на голову выше окружающих, с величавой поступью и взглядом, неторопливый и основательный в суждениях, производимых мягким и приятным голосом, внимательный к мнению других и нередко улыбающийся доброй улыбкой – он произвел чарующее впечатление на всех. Даже рьяные почитатели покойного императора признавали, что Александр Николаевич более привлекателен, «хотя батюшка был поцаристей видом. Одним взглядом такого страху нагонял…».

27 сентября император прибыл в Симферополь. Некогда небольшой и тихий городок пребывал в страшной суете. Дома переполнены после оставления Севастополя, на улицах толкотня, что в воскресный день на Невском, но публика иная: нарядные дамы и сестры милосердия в белых косынках с красными крестами, мужики, что-то несущие или едущие на телегах, но больше всего солдат и офицеров, преимущественно раненых, без руки или без ноги, с подвязанной рукой, перевязанной головой или истощенных болезнью. На обочинах дорог и улиц генеральские коляски, ротные повозки, немецкие фуры, покрытые холстом, длинные татарские маджары, двухколесные арбы, в которые запряжены то худые лошади, то косматые верблюды, то медлительные волы.

Вокруг собора, где была назначена встреча государя, целый день была страшная суета, скакали ординарцы, пробегали вестовые, послушные солдатики так и эдак перестилали ковры у входа в собор. К вечеру центр города осветился зажженными плошками, а на голых деревьях качались разноцветные фонари, повешенные второпях одни выше, другие ниже. Толпы народа долго и терпеливо ожидали, несколько раз поднимался крик, что-де едет государь, но то были генералы из свиты. Император приехал уже ночью, и торжественной встречи с народным ликованием не получилось.

На следующий день Александр Николаевич выслушал подробный доклад главнокомандующего и выехал к Перекопу. Он побывал в нескольких полках, посетил госпитали – впечатление было безрадостное. В военном плане ситуация сложилась патовая: мы взяли Карс, а союзники – южную часть Севастополя, мы затопили наши корабли, но и снабжение союзников становилось труднее ввиду осенних штормов.

Судя по всему, следовало возвращаться в Петербург и приниматься за дипломатическое решение проблемы. Но ему не хотелось возвращаться. Верная и глубокая любовь к армии, привитая с детства, не позволяла Александру покинуть его армию в столь тяжелое время. Да ему и легче было здесь. Проще и яснее были дела, связанные с боевыми вылазками нашими и союзников, перемещением поредевших полков и замены их свежими, прибывшими из внутренних губерний, со строительством земляных укреплений, для чего было согнано несколько сот крестьян-землекопов.

Далекий гром пушечных выстрелов давал ощущение причастности к общему делу, смягчал чувство вины, постоянно точившее Александра, ведь мог, мог сказать отцу, что думал о Восточной кампании, мог убедить его сменить командующего, мог настоять на скорейшем принятии требований союзников – все мог попробовать, но не решался… Так вот оно, главное и труднейшее бремя царское – принимать решение.

Теплый, но сильный ветер гонял по улицам листья акаций и платанов. Первые дни по приезде было сухо, но вскоре зарядил дождь, поливавший целыми днями без перерыва, то чуть слабея, то усиливаясь до ливня. Сырость и грязь раздражали, но все равно он не поддавался на уговоры младшего Адлерберга о возвращении. Выпадали и хорошие дни, а чаще ночи, тихие, с прозрачным воздухом и яркой луной в темном небе, сильно напоминавшие ему Италию. Стоит приехать сюда после войны.

Как ни странно, но в прифронтовом Симферополе для него пришла передышка, когда можно было остаться одному, без надоевших советчиков, без вздорных сплетен и интриг. Он еще не знал, как он будет действовать, но направление определил вполне ясно.

Первое – смягчение полицейского гнета.

Второе – скорейшее и наименее постыдное окончание войны.

Третье – реформирование армии.

Четвертое – решение крестьянского вопроса.

Он полагал, что за первые три года можно будет покончить с этими наиважнейшими вопросами, а там приступить к всесторонним преобразованиям. Пока же день за днем ему передавали пакеты с дипломатическими донесениями из Вены, Лондона, Парижа, Берлина и Константинополя.

Он знал, что французский министр иностранных дел Друэн де Люис заявил императору Францу Иосифу тотчас по смерти Николая Павловича:

«Основной задачей европейских правительств теперь должно быть достижение двойного результата: наложение узды на мировую революцию, не прибегая для этого к помощи России, и наложение узды на честолюбие России, не прибегая для этого к помощи революции».

У союзников не было и мысли об отказе от победоносного окончания войны. По донесениям русских дипломатических агентов, по статьям в английских и французских газетах, которые он внимательно читал, Александр представлял позиции враждебных сторон.

Наполеон III предполагал возможность отступления от Севастополя лишь для последующего овладения всем полуостровом. Французскому императору нужна была победа громкая и блестящая, победа-символ, долженствующая зачеркнуть поражение Первой империи сорок лет назад. Однако в этом для России заключалась и редкая возможность скорейшего окончания войны, ибо французская сторона не была заинтересована в каких-либо территориальных приобретениях. Совсем иной была позиция британского кабинета.

Александр помнил свои приятнейшие впечатления от пребывания в Англии, приветливость и доброжелательность королевы Виктории. Ныне она полностью одобряла планы кабинета, во главе которого в феврале 1855 года встал Пальмерстон, преследовавший цели никак не символические: вытеснение России со всех рубежей, откуда только можно. В Петербурге вполне сознавали ту угрозу, которую представлял приход на Даунинг-стрит радикала Пальмерстона, писавшего, что «лучшей и самой эффективной гарантией европейского мира в будущем явилось бы отделение от России некоторых приобретенных ею окраинных территорий: Грузии, Черкесии, Крыма, Бессарабии, Польши и Финляндии…». То был план-максимум, а пока британский кабинет стремился уничтожить Севастополь как военно-морскую базу России, откуда она могла бы грозить интересам Британской Индии. Фактически это означало запереть Россию в ее сухопутных пределах.

В Вене не сознавали, что Габсбургская монархия потеряла значение великой державы. Буоль гордился тем, что не послал австрийских войск в Крым, не сознавая, что его слишком хитроумная политика в конечном счете обернется против интересов Австрии. Франц Иосиф тихо ожидал, когда ему отдадут Дунайские княжества, в чем его уверил министр иностранных дел. Тут была для России наименьшая опасность.

В начале октября Александру донесли, что английский военный министр герцог Г. Ньюкасл на корабле «Хайфлайер» следует вдоль восточного побережья Черного моря. Под прикрытием словес о «защите Турции» англичане присматривались, как бы ловчее, с минимальными материальными и людскими расходами оттяпать у России западную часть Кавказа. В доверительной беседе со своими спутниками герцог говорил прямо: «Во имя интересов, заставивших нас вступить в войну, Черкесию не следует отдавать Турции». Планировалось не только использовать горскую кавалерию против русских войск, но и привлечь армян и население Грузии в турецкую армию. Английские чиновники, правда, не брали в расчет мрачные воспоминания об ужасах мусульманского владычества в этих краях. Как бы то ни было, Англия оставалась самым опасным противником.

Взбалмошный прусский король Фридрих Вильгельм IV то горячо заступался за Россию, то обещал Австрии поддержку. Однако Пруссия была больше занята усилением своих позиций в долгой и изнурительной борьбе с Австрией за гегемонию в германском мире. Восходила звезда князя Отто Эдуарда Леопольда Бисмарка фон Шенхаузена, пока – представителя Пруссии в сейме Германского союза. Бисмарк понимал безосновательность притязаний Пруссии на ранг великой державы. Для усиления Берлина требовалось нейтрализовать Францию и Россию и разбить Австрию.

Так политики в столицах Западной Европы стремились к достижению своих целей. Несовпадение этих целей ослабляло давление на Россию. В таких условиях в Вене прошла конференция послов, закончившаяся в апреле. В июне состоялся первый общий штурм Севастополя, в августе последовал второй штурм, решивший дело.

Русские войска атаковали позиции союзников на реке Черной и были отброшены с огромными потерями. Русское общество привыкло к печальным известиям из Крыма, но последнее сражение произвело угнетающее впечатление. Громко говорили о бездарности и самонадеянности генералов Горчакова и Вревского, восхищались непреходящей стойкостью и героизмом русских солдат.

Фельдмаршал Паскевич со смертного одра написал письмо Горчакову, укоряя его за бегство от ответственности, измену чести и долгу, страх перед мнением царя. Письмо ходило в списках по рукам и получило широкую известность, смущая защитников николаевских традиций и воодушевляя сторонников перемен. Правда, стоит заметить, что старый фельдмаршал позволил себе такую откровенность на пороге могилы, и, будь вполне искренен, мог бы и за собой признать те же вины перед Россией и ее народом.

Все так, но, к слову, воинская доблесть привлекала не только честолюбцев. Сын блестящего вельможи, граф Николай Алексеевич Орлов, ровесник и близкий друг великого князя Константина, добровольно отправился на войну, от выстрелов не бегал, хотя и особых воинских талантов не показал. Он был ранен при штурме крепости Силистрия настолько тяжело, что врачи не хотели было перевязывать его, считая, что не стоит попусту тратить бинты. Но Николай Орлов выжил, лишившись глаза и сохранив в теле немало осколков. Славный пример рыцарской доблести хорош, конечно, но пришло иное время. И в войне, и в гражданской службе надобны были не столько доблесть и прилежание, сколько знание и умение. Александр воочию убеждался еще и в том, что отвлеченно понимал ранее: императорские указы сами по себе мало что меняют. Нужны новые люди для их воплощения в жизнь.

Дождь стучал в окна дома, смывая остатки благодушного покоя. Он получил громадное наследство, верно, но и громадный долг, который необходимо было выплачивать. Россия оказалась в уязвимом одиночестве перед коалицией европейских держав. Военная слабость ее после Черной речки и падения Севастополя была очевидна.

Мечталось, как неким чудесным образом враги будут посрамлены. В письме от 16 октября по дороге домой князю М.Д. Горчакову он проговорился: «Из-за границы ничего нового не получил, но по разным сведениям можно ожидать внутренних беспорядков во Франции вследствие дурного неурожая и возрастающего от того неудовольствия в низших классах. Прежние революции всегда почти этим начинались; итак, может быть, до общего переворота недалеко».

Увы, парижские и лондонские газеты приносили разочаровывающие вести. Горчаков, хотя и слабый генерал, обладал опытом и здравым смыслом. «Французы буйны со слабым правителем, – мягко наставлял он государя, – а Наполеон их еще долго удержит в железных когтях своих».

Александр принял этот урок, и как знать, не «когти» ли Наполеона вспоминались ему позже при решении домашних дел. Да что скрывать – он вновь учился, пополняя свои знания по военному делу, по дипломатии, торговле, финансам. Не хватало ему лишь главного знания – о том, как удержать государство в нынешних пределах, а народ в мире и покорности, но при этом провести коренные перемены для общего блага? С чего начать? Да и надо ли трогать худо-бедно, но прочное государство? И такая мысль нередко его навещала. Не проще, не легче ли следовать проложенным ранее путем и не ставить под сомнение всю деятельность отца, которого он публично всегда называл Незабвенным?…

Правда, капитуляция Карса в ноябре заметно обесценила моральный эффект европейских побед в Крыму и повысила на Востоке престиж России. Тогда же турецкие войска захватили Мегрелию, которую английское командование рассчитывало сделать плацдармом для наступления в будущем году. Однако народ встретил турок с оружием в руках. Турецкий главнокомандующий Омер-паша в письмах просит правительницу Мегрелии княгиню Екатерину Дадиани вернуться, обещая «освободить» Кавказ от России. Не получив ответа, Омер-паша пригрозил лишить княгиню всех прав на Мегрелию, но и тут ответа не было. Напрасными оказались и попытки британского агента Д. Лонгуорта и французского полковника Мефре. Кичливые призывы приобщить «закоснелых в невежестве» кавказцев к «великой семье цивилизованных народов» не произвели впечатления на княгиню Дадиани. Зная это, в Петербурге твердо рассчитывали, что Англия не сможет начать войну на Кавказе в 1856 году.

Есть одна очевидная польза от долгих российских дорог: в дороге хорошо думается.

«…Делом и словом почитай отца твоего и мать, чтобы пришло на тебя благословение от них. Не ищи славы в бесславии отца твоего, ибо не слава тебе бесчестие отца. Прими отца твоего в старости его и не огорчай его в жизни его. Хотя бы он и оскудел разумом, имей снисхождение и не пренебрегай им при полноте силы твоей», – на разные мысли наводили эти древние заветы.

Присматриваясь к старым советчикам и приискивая новых, он нередко обращался мыслью к ушедшим, к тем, кому доверял полностью. В последних своих письмах незабвенный Жуковский писал: «Для меня теперь стало еще яснее, что ход России не есть ход Европы, а должен быть ее собственный; это говорит нам вся наша история, вопреки тому насилию, которое сделала нам могучая рука Петра, бросившая нас на дорогу нам чуждую…»

Последние дни Александр частенько вспоминал Василия Андреевича, может быть и потому, что подрастали Никса и Сашка, и мечталось подыскать им не просто учителя, а наставника. Только сейчас, кажется, фигура Жуковского виделась Александру в истинном свете. Романтик, но никак не эфирный идеалист, не Ленский, по насмешливой пародии Пушкина; поэт, придворный, педагог с достоинством и полной отдачей исполнявший свое дело; дворянин, лишенный чувства страха и свой долг видевший в том, чтобы вразумлять царей и смягчать их сердца. Милый друг Василий Андреевич… Старые письма, которые Александр давал читать жене, были ею разобраны в две пачки: о власти и о Боге. Вторая пачка лежала нетронутой на дне почтовой шкатулки, а из первой он взял другое письмо.

Две основные движущие силы России, равно значимые для ее самобытного развития, видел старый наставник: Церковь и самодержавие. «Самодержавие, – писал Жуковский, – из всех земных властей есть самая трудная для властителя: вся ответственность лежит на нем, но эта ответственность не перед людьми, а перед Богом. Бог молчит, а из людей говорят смело и громко только льстецы. Какая же сила души потребна тому, кто посреди этого говора, льстящего всем страстям, должен слышать только этого молчащего Бога, понятного только верному перед ним сердцу…»

Самовластие же отличается от самодержавной власти тем, что в нем место Божьей воли занимает наша собственная. Наказание самовластия заключается в нем самом, ибо оно несет в себе саморазрушение, но беда для народа состоит в том, что при этом погибает истинная власть… Александр и раньше слышал от Василия Андреевича эти мысли, но только сейчас осознал их важность.

«Наше правление стоит на самой середине между кровавым деспотизмом восточных государств и буйным безначалием западных народов. Оно самое отеческое, патриархальное, и потому Россия велика и спокойна», – эту мысль из одного перлюстрированного письма Александр запомнил. Она была созвучна его убеждению, что России предстоит идти иным путем, нежели западным странам. «Наша святая Русь устоит на фундаменте самодержавия, если самодержавие само своим могуществом не ослабит себя» – так писал Жуковский, и стоило, право, внимательнейше сие обдумать.

Дорога на север показалась длиннее, или он действительно соскучился по дому, жене и детям.

При входе в Зимний дворец он с удовольствием вдохнул чуть затхлый, привычный воздух. Пахло пылью, ароматическими свечами, духами и солдатской амуницией.

Похудевшая и чуть подурневшая Мария Александровна вдруг разочаровала его, но Никса, Сашка и Володька, набросившиеся на него с радостными воплями, позволили скрыть первую минуту от жены. Матушка, напротив, ничуть не переменилась, была моложава, бодра и весела, близоруко всмотрелась и со смехом одобрила бакенбарды, отпущенные им на пару с Сашкой Адлербергом в Симферополе.

– Тебе идет. Очень внушительно, – сказала Александра Федоровна и, взяв его под руку, возглавила шествие в малую столовую. Домашняя жизнь, как и ожидал, принесла успокоение. Но за стенами царских покоев его ждали неотложные дела.

Глава 2. Парижский мир

Александр Николаевич в последние годы жизни отца приобщался к вопросам внутренней политики, но от политики внешней был далек, да и особого интереса к ней не испытывал. Теперь же он должен был не просто вступить на чуждую ему стезю, но и сразу начать действовать. Между тем в его характере недоставало не столько энергии, сколько, по мнению большинства современников, решительности и – недоверчивости, столь очевидных у Николая Павловича.

20 декабря 1855 года на совещание в Зимнем дворце собрались все лучшие умы минувшего царствования: канцлер Нессельроде, граф Киселев, граф Алексей Орлов, князь М.С. Воронцов, граф Блудов. Александр поставил на обсуждение вопрос о принятии в качестве прелиминарных условий пяти пунктов, предложенных Австрией, после чего было возможно начать мирные переговоры. Кроме пунктов о нейтрализации Черного моря, об отказе России от права исключительного протектората над Молдавией и Валахией, о свободе плавания по Дунаю, о согласии России на коллективное покровительство всех великих держав живущим в Турции христианам и христианским церквам, по настоянию Англии и Австрии возник пятый пункт – умышленно неясный, в котором утверждалось право противников России возбуждать новые вопросы и выдвигать новые претензии «в интересах прочности мира».

Александр сказал о том, что не было для большинства присутствующих тайной: с осени начались в Вене переговоры между русским послом А.М. Горчаковым и графом Морни. Таким образом, на стороне России к началу мирного урегулирования оказывалась Франция.

Почтенным сановникам было известно, что сам царь склоняется к скорейшему заключению мира. Нессельроде первым высказался за принятие четырех пунктов, от пятого же следовало, по его мнению, отказаться. Киселев вполне присоединился к мнению канцлера, указав, что продолжение войны может подорвать финансы и хозяйство империи.

Орлов и Воронцов менее решительно, но поддержали это мнение. Граф Блудов с жаром высказался против всяких уступок. Он считал возможным при должной настойчивости разгромить всех врагов России, дабы объединить славянский мир под русским двуглавым орлом. Кстати, за стенами Зимнего он не был одинок.

Общественное мнение в России было настроено резко против принятия унизительных пунктов, что называлось «согласием на требования разбойников». Московский профессор Сергей Михайлович Соловьев считал, что падение Севастополя значило не более чем падение Москвы в 1812 году, и тут-то и следовало всем миром навалиться на врагов и выиграть войну, отдав Европе право распоряжаться турецкими делами. В Английском клубе и в частных домах обсуждали возможный ход вещей и полагали, что нельзя нам уступать ни Дунайского устья, ни тем более черноморского флота. Поскольку этого требует Англия, нам надо сблизиться с Францией, пообещав ей в Европе все, чего пожелает.

Историк Михаил Погодин громогласно заявлял, что падение большого колокола с Ивана Великого в день восшествия на престол Александра Николаевича именно и есть знак нашей близкой победы над врагами: колокол этот ранее упал 9 октября 1812 года, когда французы оставили Москву.

Патриотический накал был велик и на берегах Невы. Анна Тютчева рассказала Марии Александровне, как в русском театре, где давали «Дмитрия Донского», сочинение Кукольника, при словах «Ах, лучше смерть в бою, чем мир принять бесчестный!» вся зала разразилась громом рукоплесканий и кликами, так что представление было прервано. Александру Николаевичу об этом же доложил граф Орлов, остававшийся начальником III Отделения. Он предложил арестовать вожаков возмутительной демонстрации.

– За что бы вы их арестовали? – раздраженно спросил царь. – Разве только за то, что они пошли в театр в такое тяжелое время?

Александр Николаевич чувствовал горькое бессилие, догадываясь, какую чашу ему придется испить. Актера в «Дмитрии Донском», советовавшего заключить мир, освистали…

…Блудов говорил долго, азартно рисуя блестящие перспективы.

Орлов грубовато прервал его речь:

– Мы, ваше сиятельство, собрались не затем, чтобы выслушивать сравнения и фразы, не имеющие сейчас ровно никакого значения. Вопрос простой: воевать или кончать войну?

Блудов, поперхнувшись, замолчал.

Собравшиеся в кабинете знали, что вплоть до последнего времени сам Александр считал необходимым продолжение войны до полной победы. В конце минувшего года он распорядился о новом наборе в армию и созыве ополчения. М.Д. Горчаков в приказе по Крымской армии после падения Севастополя говорил о новом характере войны, сравнивая ее с Отечественной войной 1812 года.

Киселев обратил внимание на то, что в случае проигрыша новой кампании Россия может лишиться Финляндии, Кавказа и Польши.

Совещание отвергло мнение Блудова и высказалось за принятие четырех пунктов.

Но когда спустя десять дней Александр Михайлович Горчаков сообщил этот ответ графу Буолю, австрийский министр сразу отказался принять его для передачи в Париж и Лондон. Буоль сообщил о решении Франца Иосифа: если Россия не принимает всех пяти пунктов, Австрия объявляет ей войну. Окончательной ответ следовало дать через шесть дней.

На новом совещании в Зимнем дворце 3 января 1856 года в несколько расширенном составе большинство столь же решительно высказалось за принятие австрийского ультиматума.

Ожесточенная борьба вокруг западных требований имела в то время для нового государя значение существенно большее, чем только дипломатическое. Александр Николаевич не просто погрузился в глубины мировой политики, познавал ее грубые законы. Он в полной мере узнал, что такое общественное мнение, соразмерил, каково идти наперекор этому мнение, если оно ошибочно. Иначе говоря, то была для него проба сил перед началом реформ.

Итак, в Париже начались переговоры, главным представителем от России на них был назначен граф Алексей Федорович Орлов. К нему были прикомандированы в качестве первого и главного помощника – барон Бруннов, старый и опытный русский дипломат, многолетний посол в Лондоне, а еще – молодые и многообещающие Петр Шувалов, Петр Альбединский и граф Николай Левашов. Последняя троица столько же была полезна для депеш, меморандумов, встреч и проводов иностранных контрагентов, сколько для поддержания необходимого антуража русской делегации. Все трое были высоки, красивы той холодной и картинной красотой, которая была в моде в царствование Николая Павловича.

Флигель-адъютант Альбединский состоял в Крыму при великих князьях Николае и Михаиле, к слову сказать, при них же был ранен, за что великие князья получили по Георгиевскому кресту. Петр Шувалов лет шесть назад, появившись при дворе, стал пользоваться особой благосклонностью великой княгини Марии Николаевны, чем был смущен крайне да и напуган, зная нрав Николая Павловича, и едва смог от нее отделаться. Николай Левашов был самый молодой и вполне покорялся воле властного Шувалова. Все трое были хорошо известны Александру Николаевичу и в дальнейшем сыграли весьма разные, но примечательные роли в жизни России.

Орлов, конечно, не посвящал jeunesse doree (золотую молодежь) в тайны дипломатических переговоров, и они поражались его видимой беспечности. Казалось, что всей подготовкой к заседаниям конференции занимается исключительно барон. В разговорах между собой два Петра и Николай недоумевали, за что покойный император так ценил этого седоусого ленивца, целыми днями просиживающего на диване с табакеркой в руке и насвистывающего марш конно-гвардейского полка. Правда, молодые люди не отказывались от чести поболтать с графом, пересказывая ему вычитанные из писем петербургские новости и услышанные в парижских гостиных сплетни. От всего связанного с политикой старик отмахивался, заставляя с подробностями рассказывать о любовных интригах и забавных происшествиях.

Со вниманием Орлов выслушал запрещенную песенку о французском императоре, в которой тот сравнивался с великим дядей:

Наполеон, спокойно-бледный,

Сам в битву шел;

За ним сквозь канонаду медный

Летел орел…

Сдались его веселой силе

Сто крепостей!

А у тебя лишь девки были,

Пигмей, пигмей!

Граф посылал их в Оперу и Комеди Франсез с тем, чтобы после дали полный отчет и о спектаклях, и о публике. В те дни весь Париж стремился на очаровательную комедию Альфреда Мюссе «Каприз». Особая пикантность постановки состояла в том, что прежде Парижа эта пьеса шла в Петербурге и с большим успехом. Сам Орлов съездил раза два в Оперу, насладился «Севильским цирюльником», а после попросил позвать в ложу композитора. Модный «Риголетто» ему не понравился. Альбединский уговаривал его послушать прелестную последнюю оперу Верди «Травиата», но граф только фыркнул. Поехали сами, а вернувшись из Оперы, случайно увидели, как Орлов фехтует со своим камердинером канделябрами. Одно слово, чудит старик!

Между тем, сидя на диване, Орлов сделался парижским «львом», привлекал всеобщее внимание и многообразный интерес. Тому способствовало многое: слава боевого генерала и опытного дипломата, репутация ближайшего друга покойного российского императора, нынешнее положение главы российской делегации на конференции, где все, казалось, было против русских, но, по ощущению опытных людей, возможны были изрядные неожиданности. Создателем ожидаемых неожиданностей и, добавим, весьма основательно, считали именно графа Алексея Федоровича.

Этому пожившему и все познавшему царедворцу хватало славы, власти и богатства, некоторое их увеличение было бы, конечно, приятно, но не более. Другое двигало им – любовь к России, стремление помочь родине, воодушевлявшие его честолюбие с младых лет. И с юношеским азартом, прикрываясь маской равнодушной усталости, семидесятилетний старик врубился в самую гущу мировой политики.

Конференция тянулась долго. Первым прибыл в Париж барон Бруннов. 14 и 16 февраля он имел встречи с председателем конгресса французским министром иностранных дел графом Валевским. Заметим, что именно российская сторона настояла на проведении конференции в Париже. Вначале предполагалось, что она откроется в Вене, и тогда преобладала бы австрийская линия, явно враждебная России.

Беседы с Валевским произвели на второго русского уполномоченного очень отрадное впечатление. По словам министра, император Наполеон хотел бы, чтобы начинающиеся переговоры увенчались успехом и для России. Сам император намеревался играть «умеряющую» роль перед лицом английской и австрийской делегаций, настроенных менее примирительно.

Английский уполномоченный лорд Кларендон прибыл 15 февраля, а 18-го имел свидание с Брунновым. Он был человеком робким и поначалу занял жесткую позицию, опасаясь оказаться в глазах общественного мнения Англии недостаточно активным защитником интересов Британской империи и сохранения англо-французского союза, угроза которому висела в воздухе.

После предварительных встреч Бруннов сообщал в Петербург, что предстоит много хлопот и затруднений. «Англичане показывают вид, что благоприятствуют Австрии в Европе, чтобы она помогла им в свою очередь в том, что касается Азии». Вообще же исход переговоров будет в значительной степени зависеть от Наполеона III. «Я смотрю так, что в этом истинный узел всех негоциаций». Ехидно отметив, что Австрия своим поведением во время войны потеряла дружбу России, но не приобрела тем дружбы противников России, Бруннов, однако же, советовал не отталкивать ее: «старые друзья – самые верные». Александр против этой строчки написал на полях: «Я нисколько на это не рассчитываю».

Граф Орлов прибыл в Париж позже других, 21 февраля. Он сразу встретился с Валевским и остался доволен визитом, сообщив в Петербург: «Я сказал все, мы расстались добрыми друзьями». 23 февраля он был принят Наполеоном. Беседа шла с глазу на глаз.

Наполеон был ласков и обнаружил не только желание мира, но и стремление завязать «личные, более интимные отношения между обоими государями». Орлов тут же вставил, что Александр II хочет не просто мира, но «справедливого и прочного мира», что, несомненно, «укрепит симпатии» между Россией и Францией.

Так было сказано главное: Франция не хочет воевать с Россией, а в одиночку ни Англия, ни Австрия воевать не будут, стало быть, угроза войны снята; Франция в ходе переговоров не будет полностью на стороне ни Англии, ни Австрии, и русской дипломатии открываются немалые возможности для усиления своих позиций и сопротивления унизительным уступкам; Франция явно заинтересована в сохранении России как сильной европейской державы в противовес в Европе – Австрии и Германии в лице крепнущей Пруссии, в Азии – в противовес Англии. Остальное было уже вопросами тактики.

В дипломатии Орлов был блестящим тактиком, и Парижский конгресс стал вершиной его дипломатической деятельности. Орлов хорошо знал Европу и ее главных политических деятелей, понимал безусловно главенствующее значение Франции и соответственно французского императора, ставшего на короткое время вершителем судеб мира.

Вторая империя была создана в 1852 году и основывалась столько же на силе полицейского гнета, сколько на политической ловкости Наполеона III. Всеобщее избирательное право формально сохранялось по конституции, но выборы проводились под бдительным надзором полиции. Правительство сделало все для полного искоренения недовольных. Люди арестовывались сотнями, пока оставшиеся на свободе не сочли за благо молчать, дабы избежать тюрьмы или убийственной ссылки в Гвиану. Иного приговора трибунал, разбиравший дела при закрытых дверях, без свидетелей и защитников, не выносил.

Судьбой страны распоряжались помимо императора государственный министр Руэр, краснобай, тесно связанный с банковскими воротилами, сводный брат Наполеона герцог Морни, занимавший пост председателя Государственного Совета, и граф Валевский, сын Наполеона I и польской красавицы графини Валевской.

Для русского дипломата, конечно, наибольшее значение имел Наполеон III, или «Наполеон малый», «вор с ножом за пазухой, взобравшийся на трон Франции», как его прозвал самый яростный противник поэт Виктор Гюго. Наполеон III был полной противоположностью русскому императору, хотя по прихоти судьбы они родились почти день в день (Наполеон на десять лет раньше). Племянник великого Бонапарта с юности познал падение с сиятельных вершин в изгнание, проявил бурную энергию и фантазию, организуя мятежи против Луи Филиппа, волю и стойкость при пожизненном заключении, смелость и дерзость при побеге из крепости Гам. Его жизнь могла дать материал для романа Дюма-отца. Ловкий, хитрый, грубо идущий к своей цели, – таков далеко не полный портрет человека, от которого во многом зависел исход Парижской конференции.

23 февраля произошла первая встреча Орлова с французским императором. Шестерка великолепных коней, привлекавших всеобщее внимание, доставила карету ко дворцу Тюильри. Первый русский уполномоченный в парадной генеральской форме, с лентами и орденами, тяжело вылез из кареты и не спеша вошел во дворец. Напудренные лакеи, застывшие на лестнице, ковры, вазы, огромные шпалеры с изображением королевских охот, казалось, были полностью из старого доброго времени. Но в феврале 1848 года именно Тюильри был взят штурмом толпой парижан. «Избави, Господи, наш Зимний дворец от такого», – мелькнуло у Орлова.

На этой встрече в интимной обстановке Орлов «с той симуляцией искренности, в которой мог смело потягаться со своим собеседником», сразу изложил позицию российской стороны, что она отвергнет и на что согласится. Россия была готова согласиться на установление полной свободы торгового плавания по Дунаю для всех наций, на уничтожение укреплений в Измаиле и Килии при условии уничтожения Турцией укреплений в Мачине, Тульче и Исакче; Черное море будет объявлено нейтральным (т. е. уничтожается наш флот); определение границ между Молдавией и Бессарабией должно стать предметом углубленного рассмотрения, и Орлов дал понять, что Россия готова уступить туркам захваченный Карс, если будут сделаны выгодные уступки при определении бессарабских границ.

Император задумчиво кивал, не произнося ни слова, а потом вдруг спросил мнение собеседника о Венском трактате, возможно ли его пересмотреть. Орлов не понял, зачем признанному государю необходима отмена пунктов этого трактата полувековой давности, исключавших династию Бонапартов из французского престолонаследия. Объяснение одно: желание, чтобы Европа сама плюнула себе в лицо для полноты торжества племянника Наполеона I. В данный момент для России это никакого значения не имело, и русский уполномоченный не стал возражать. Не возражал он и при разговоре об Италии, «для которой надо что-нибудь сделать», а это означало ущемление интересов Австрии. Однако Орлов мягко, но решительно отклонил неопределенные предложения Наполеона о Польше, заявив о полной свободе там католической церкви и ожидаемой амнистии для польских политических преступников. При прощании император предложил Орлову в «трудных случаях», какие будут возникать на конференции, обращаться непосредственно к нему.

«Поистине я должен сказать, что я нисколько не ожидал приема, который меня тут встретил, – откровенно писал Орлов Александру Николаевичу. – Я осмеливаюсь сказать, что этот прием был блестящим не только со стороны императора, но и со стороны всей нации. Военные симпатии и желание установить братство по оружию с Россией, несмотря на обстоятельства, превзошли все мои надежды и в самом деле не оставляли ничего желать».

Поддержкой Наполеона пришлось воспользоваться не раз. 28 февраля Орлов испросил аудиенцию и был приглашен на обед в королевский дворец. Блюда были тонкие, вина прекрасные. Орлов не скупился на выражения признательности за милостивое отношение императора к русской делегации, за манифестации симпатии и дружбы со стороны французского общества. За кофе и папиросами перешли к делам.

Орлов объяснил, что претензии англичан и затруднения, чинимые австрийской стороной, возросли настолько, что он подумывает об уходе русской делегации с конференции. Предметом споров была Бессарабия. Наполеон, сочувственно выслушав графа, дал понять, что не в силах преодолеть сопротивление Лондона и Вены. Вечером Орлов написал в донесении царю, что от Бессарабии надо отказаться.

Второй территориальной проблемой стал Кавказ. Пальмерстон не желал расставаться со своей старой мечтой о «независимости» Кавказа. Он настаивал на том, что союзники, которые пытались во время войны поднять там восстание против России, не имеют права «предать Черкесию».

Через Валевского Орлов узнал, что Англия хочет воспользоваться злосчастным «пятым пунктом» предварительных условий и поставить под вопрос «все русские территориальные владения по ту сторону Кубани». Русофобские настроения тогда овладели общественным мнением Англии. С парламентской трибуны раздавались призывы к обузданию «агрессивной» политики России на Востоке, что несколько противоречило здравому смыслу, но вполне отвечало интересам лондонского Сити. Однако требование «полной победы над Россией», уже не военной, но хотя бы дипломатической, могло звучать в Вестминстере, но не в Тюильри.

На заседании спор продолжался четыре часа кряду. Орлов занял твердую, неуступчивую позицию, не идя ни на какие уступки. (Накануне он был на обеде у императора и заручился его поддержкой.) Председатель конференции граф Валевский так повел дело, что Кларендон должен был отступить. Барон Бруннов доносил канцлеру Нессельроде: «Если мы достигнем мирного окончания, то, бесспорно, императору Наполеону принадлежит большая доля в этом результате… Валевский – наш помощник в переговорах».

И еще не раз долгое послеобеденное курение папирос Орлова и Наполеона в императорском кабинете в Тюильри с глазу на глаз приносило пользу и выгоду России. В Лондоне и Вене поняли это, но бессильны были что-либо изменить. Австрия занимала на конференции «почетное положение выжатого лимона во время чаепития», по выражению бойкого на язык бельгийского газетчика. В отношении Турции Орлов занимал сдержанную позицию, разделяя мысль Леонтия Дубельта, что турок должно беречь и поддерживать, потому что для государства всегда выгоден глупый сосед.

В конце концов экономические интересы Англии взяли верх. Вскоре была снята английская блокада с русских торговых портов. Одновременно Александр II разрешил свободный вывоз хлеба из России. Англия и Франция досрочно начали вывод своих войск из Керчи и Евпатории. Русская сторона обязалась сохранить в целости могилы павших воинов союзной армии.

В салонах Парижа в те дни много говорили о только что прошедшей Всемирной выставке, о новой опере Мейербера «Гугеноты», о начавшейся реконструкции «столицы мира» префектом Османом (новые проспекты и бульвары прокладывались столько же для красоты, сколько для предотвращения создания баррикад и более удобного пропуска войск), о мудрости императора и – о графе Орлове. Знали, что он купил для царского Эрмитажа две картины Эжена Делакруа «Львиная охота в Марокко» и «Марокканец, седлающий коня», проявив тонкий вкус и щедрость. Передавали словечки Орлова.

На одном из заседаний в пылу спора австрийский министр Буоль бросил русской делегации: «Вы забываете, что Россия побеждена!» Не повышая голоса, Орлов ответил: «России мудрено это забыть, потому что она не привыкла быть побежденной. Другое дело вы, так вас всегда все били, с кем только вы не воевали». Побагровевший Буоль молчал до конца заседания.

Читая донесения Орлова и Бруннова, Александр II сознавал, что слаб в дипломатии. Он то желал революции во Франции, то наивно подтверждал верность давно распавшемуся Священному союзу, первым рыцарем которого был Незабвенный. При малейших затруднениях, порой умышленно увеличиваемых Орловым, он горячился и негодовал – до следующей депеши. Не по неспособности, но по самому характеру Александр Николаевич был неважным дипломатом, в отличие от отца и дяди. Одно из объяснений тому – воспитание. Александр и Николай Павловичи самой дворцовой обстановкой были приучены к скрытности, лицемерию, проницательности. Он же рос в комфортном состоянии законного наследника престола, не требующем желать чего-либо большего. Видно, благодушная юность воспитывает царей, но не дипломатов.

20 марта Орлов получил от Нессельроде телеграмму: «Император одобряет все, что вы сказали и сделали. Отсюда никакой палки в колеса не будет вам вставлено. Кончайте и подписывайте. Нам важно пораньше остановить дорогостоящие приготовления». На подлиннике телеграммы Александр написал: «Быть по сему».

Утром 30 марта 1856 года все участники конференции от имени представленных ими держав подписали Парижский мирный договор, после чего отправились в Тюильри к императору. Все заметили, что особенно ласково и долго Наполеон III говорил с графом Орловым, выделяя и отличая его перед всеми.

В 10 часов 52 минуты вечера того же дня Александр II получил от Орлова телеграмму, извещавшую о долгожданном событии.

«У нас известие о заключении мира, хотя и было обычным порядком возвещено городу пушечными выстрелами с Петропавловской крепости и сопровождалось благодарственными молебствиями, не могло конечно, считаться событием радостным, – считал Дмитрий Милютин. – Бедствиям войны был положен конец, – но мир куплен дорогой ценой. Русское национальное чувство оскорблено. Молодому императору пришлось расплачиваться за неудачи войны, не им начатой».

Так закончилась для России и нового государя эта ненужная война. Условия мирного договора были стеснительны, но достаточно почетны. Договор фактически закрывал последнюю страницу царствования Николая Павловича. Все, что предстояло отныне свершить России, будет связано с именем государя императора Александра Николаевича.

Орлова встретили в Петербурге как триумфатора. Ему был пожалован княжеский титул. На вопрос царя, не пожелал бы он вернуться в Париж в ранге посла, новоиспеченный князь отвечал решительным отказом, но тут же порекомендовал своего друга Павла Киселева. Орлов давно заметил, что молодого царя раздражают поучительные интонации старого министра, советы которого всегда оказываются верными. А Париж – это и почет и достойный венец карьеры. Орлов несколько лукавил перед собой, сознавая, что старый друг в состоянии затмить его и вполне мог занять места, которые Алексей Федорович предназначал себе.

Так разошлись их пути. Павел Дмитриевич уехал в Париж, а Алексей Федорович стал председательствовать в Государственном Совете, в Комитете министров, Кавказском и Сибирском комитетах, в Негласном комитете по крестьянскому делу, получив фактически царские полномочия.

Но это случилось позже. А 19 марта 1856 года был опубликован Высочайший манифест, возвещавший окончание Крымской войны. В заключительных словах манифеста выразилась вся программа будущей деятельности царя-реформатора, тщательно им обдуманная:

«При помощи небеснаго Промысла, всегда благодеющаго России, да утвердится и совершенствуется ея внутреннее благоустройство; правда и милость да царствует в судах ея; да развивается повсюду и с новою силою стремление к просвещению и всякой полезной деятельности и каждый под сенью законов, для всех равно справедливых, равно покровительствующих, да наслаждается в мире плодом трудов невинных. Наконец, и сие есть первое живейшее желание Наше, свет спасительной Веры, озаряя умы, укрепляя сердца, да сохраняет и улучшает более и более общественную нравственность, сей вернейший залог порядка и счастья».

Глава 3. Орел поднимает крылья

В ноябре 1472 года великий князь Иоанн III, вступая в брак с византийской царевной Софьей, принял герб двуглавого орла, бывший ранее гербом Византийской империи. Щит с изображением св. Георгия Победоносца при этом был размещен на груди орла. Вскоре Иоанн III разорвал ханскую грамоту, прекратил платить дань Золотой Орде, и двуглавый орел был водружен на Спасскую башню Кремля, как символ самостоятельного русского государства, родственного Восточно-Римской империи и хранителя принятого от Византии православия, как олицетворение нераздельности Европейской и Азиатской России.

В предвидении коронации Александр Николаевич среди прочего уделил внимание и государственному гербу. Он вспомнил, как при свидании с Алексеем Толстым после возвращения того в Петербург старый друг жестко и нелицеприятно описывал бестолковщину и неразумие в армии, заключив, что иного и быть не может в государстве, на гербе которого сидит понурившийся орел.

А и верно, вдруг заметил Александр Николаевич. И приказал исправить герб.

В 1856 году к коронации был утвержден новый вариант. На нем все тот же двуглавый орел был обращен к Востоку и Западу, но крылья его с заостренными перьями были широко распростерты и подняты высоко вверх. В правой лапе орел сжимает скипетр, в левой – державу. На груди остался герб с изображением св. Георгия Победоносца, обрамленный цепью ордена Святого апостола Андрея Первозванного. На крыльях орла помещались гербы Царств и Великих княжеств, вошедших в состав Российской империи.

Встрепенувшийся орел вольно или невольно символизировал ожидание огромной страны, готовой стремительно рвануть ввысь. Не все это заметили, но те, кто заметил, воодушевились.

На серьезные размышления наводила речь нового государя 30 марта 1856 года, произнесенная в Кремле перед представителями дворянства московской губернии:

– …Я узнал, господа, что между вами разнеслись слухи о намерении моем уничтожить крепостное право. В отвращение разных неосновательных толков по предмету столь важному, я считаю нужным объявить всем вам, что я не имею намерения сделать это сейчас. Но конечно, и сами вы понимаете, что существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным. Лучше начать уничтожать крепостное право сверху, нежели дождаться того времени, когда оно начнет само собой уничтожаться снизу. Прошу вас, господа, обдумать, как бы привести все это в исполнение. Передайте мои слова дворянам для соображения.

Итак, громко было сказано главное – освобождение, и это означало разрыв с предыдущим царствованием.

Но Александр Николаевич помнил завет, давно услышанный в церкви: «Чти отца и матерь твою». Повелением государя имя покойного императора Николая Павловича было присвоено Московско-Санкт-Петербургской железной дороге и Петербургскому кавалерийскому училищу, Академии Генерального штаба, военно-сухопутному госпиталю, мосту через Неву, инженерному училищу, Пулковской обсерватории… и это далеко не полный список. Александр будто старался высветить светлые стороны царствования своего отца. На площади перед Исаакиевским собором, почти готовым к открытию, должен был встать памятник, над которым работали архитектор Монферран и скульптор Клодт. Александр лично утвердил сюжеты для барельефов памятника: подавление бунта 14 декабря, появление Николая Павловича на Сенной в холерный бунт и Варшавское восстание. Утвердил второпях то, что предложил барон Корф. После, через жену, узнал об ироническом отношении общества к таким памятным делам покойного государя, которые есть не более как «несчастные эпизоды». И правда, стоило бы заменить их хотя бы победной Персидской войной или постройкой железной дороги… Но то были вопросы второстепенные.

Коронация, как это и всегда бывало, долженствовала положить формальное окончание царствования покойного царя и начало нового царствования. Новый государь постоянно высказывал пренебрежение застывшим церемониям дворцового этикета, хотя и неукоснительно следовал им. Но все же коронация – то был не просто обряд. То была кульминационная точка всей его жизни, видная всем вершина, куда он всходил окончательно на славу России… так хотелось думать.

Для проведения церемонии была создана комиссия под председательством старого графа Адлерберга. Верховным маршалом (распорядителем) был назначен князь Сергей Михайлович Голицын. Основная же тяжесть работ пала на плечи московского генерал-губернатора графа Закревского и гражданского губернатора генерал-майора Синельникова.

Волнения в Москве начались в мае, когда на Ходынском поле стал лагерем двойной комплект гвардейских полков. Гвардейская кавалерия разместилась частью в Москве, частью в окрестных селах.

Ходынка превратилась в один из центров московской жизни. Там, посреди поля, была устроена огромная ротонда, в которой давались танцевальные вечера и, Боже великий, сколько надежд возлагалось на эти вечера, сколько девичьих сердец билось в волнении при виде гусаров и кавалергардов, измайловцев, семеновцев и преображенцев… Завязывались то ровные, то бурные романы, страсти кипели нешуточные. Матери и опасались и поджидали, чтобы дело выгорело наверняка. Отцы… но вот, может быть, впервые за долгое время московское дворянство не просто покорно ожидало праздничных торжеств, а незаметно втянулось во все усложняющееся обсуждение вопросов политических, да не заморских, об Испании или Англии, а наиближайших. Ездили друг к другу в гости, собирались в Английском клубе и прикидывали, что надо бы делать, а что не надобно вовсе. В разговорах заходили далеко, сами подчас пугаясь.

А по тряским московским мостовым все лето катили коляски, дормезы, кареты, брички, а то и воспетые Соллогубом тарантасы. Дворянство съезжалось в старую столицу, всеми способами стремясь попасть к торжеству. Съезд был небывалый.

Следствием оного стала дороговизна: наем кареты на день стоил уже не 4 рубля, а 20 и более; за квартиры на время коронационного месяца стали брать столько, сколько ранее за год. Но дворянство еще не обедняло и, ворча и негодуя, либо платило, либо по недостатку средств пристраивалось к богатым родственникам. Неудержимо тянуло в Москву на редкостный праздник, о котором внукам можно будет рассказывать.

Едва ли кому из них приходила в голову мысль о том, что они прибыли на последнюю «дворянскую» коронацию, что время их господства в России подошло к концу.

Новостей было много, за всеми и не уследишь. Дом генерал-губернатора был отделан для брата царя Константина Николаевича, но тот медлил с приездом. Государь объявил прощение участникам декабрьского мятежа, и они, один за другим возвращались из Сибири, вызывая почтение и какое-то беспокойство. Царский любимец генерал-адъютант князь Александр Барятинский был назначен наместником на Кавказ, и считалось за приятный долг представиться ему и поздравить с назначением. На ходынских танцах поражала красотой госпожа Дубельт, дочка покойного Александра Пушкина. Закревский, неумолимо верный николаевскому духу, приказал взять подписку с ненавистных ему славянофилов Хомякова, Константина Аксакова и Кошелева, обязав их в дни коронации не показываться на публике в зипунах и сбрить бороды. Озадаченные Хомяков и Аксаков дали подписку, а насмешник Кошелев дерзко ответил обер-полицмейстеру, что обрить его можно будет только силой. Его и оставили в покое. В конце июля прибыли восемь иностранных принцев крови и 138 членов дипломатического корпуса.

Официальные церемонии начались с прибытием из Петербурга 12 августа Императорских регалий. В тот же день прибыли великие княгини Елена Павловна и Екатерина Михайловна с супругом, принц Ольденбургский с супругой и детьми.

13 августа прибыли вдовствующая императрица Александра Федоровна и великая княгиня Мария Павловна, вдова герцога Саксен-Веймарского, великий князь Николай Николаевич с супругой Александрой Петровной.

Государь император прибыл 14 августа в 10.25 вечера на станцию Химки с государыней императрицей Марией Александровной в сопровождении наследника цесаревича Николая Александровича, великих князей Александра, Владимира, Алексея, великой княжны Марии, великого князя Константина Николаевича и великой княгини Александры Иосифовны с августейшими их детьми, великой княгини Марии Николаевны.

На экипажах по вновь устроенному иллюминированному шоссе императорская семья проследовала до Петровского дворца, традиционного места остановки государей перед въездом в Москву. Вдоль дороги, несмотря на поздний час, стояли толпы народа. Возле дворца императора встречал граф Закревский. Стоял почетный караул из лучших солдат и офицеров Преображенского полка. Во дворце состоялось краткое молебствование.

Наступил пик коронационных торжеств. Жизнь приобрела небывалую полноту и яркость. Еще недавно событием была случайная встреча с любым князем, а нынче дворянские девицы отмечали в своих дневниках и письмах подругам, по злому року лишенным счастия пребывать в Москве, лишь минуты лицезрения государя, его братьев и детей. По общему мнению, Александр Николаевич был душка, красавец, приятнейший и добрейший…

Признаться, государь мог очаровать не только уездных барышень. В свои тридцать восемь лет он был высок, как и батюшка, ростом, так же строен, хотя, по мнению старичков, не хватало ему державной суровости, от которой холодок по коже пробегал. Но тут были видимая открытость, приветливость не к избранным, а ко всем без исключения, подчеркнутая доброжелательность. Подкупала добрая улыбка, нередко трогавшая густые белокурые усы и бакенбарды. Таков был государь в Москве на балах и вечерах. Но бывал он и другим.

15 и 16 августа Александр Николаевич осматривал войска на Ходынке и под Москвой. Армия и ее устройство оставались первым его делом. Восьмидесятитысячные войска, насколько он мог увидеть, были в хорошем состоянии, но то была гвардия. Армия же, ослабевшая, побитая и униженная, нуждалась в его заботе. Следовало предпринять нечто кардинальное. Он сменил министра и занялся вопросами военной формы. В 1855 году этому были посвящены 62 приказа по военному министерству, из которых, впрочем, не все отвечали делу укрепления обороноспособности. Согласно одному из них, на генеральской каске султан из белого волоса заменялся султаном из петушиных перьев, а вместо привычных летних панталон генералам предлагались шаровары, причем зимние – из красного сукна. Остроумцы изощрялись по сему поводу, и многие повторяли занятные стишки, кончавшиеся так:

И обновленная Россия

Надела красные штаны.

Александр Николаевич все это знал. По строжайшему его приказу еженедельно ему представлялась сводка всех новостей и слухов, бродивших в столице. Шутники не знали, а может и не хотели знать, что образцы новых мундиров были готовы уже в последние дни царствования Николая Павловича, вводя их, новый государь лишь доводил начатое до конца.

Главное же, он создал комиссию «для улучшения военного дела». Правда, и там старики-генералы обсуждали в долгих разговорах изменение формы. Государь же прислушивался к рассуждениям князя Барятинского и продвигаемого князем генерала Дмитрия Милютина. Эти говорили не о форме, а о коренном изменении устройства самой армии и ее управления. Дело было важнейшим, и потому он не спешил принимать окончательное решение.

Торжественный въезд государя в Москву был назначен на 17 августа в 3 часа дня. Уже в полдень начали строиться войска: кавалерия до Садового кольца, далее – гвардейская пехота.

Большинство домов по Тверской были украшены флагами, коврами, цветами и гирляндами.

Члены дипломатического корпуса ожидали въезда в роскошном доме князя Белосельского-Белозерского, где их угощали завтраком (вскоре этот дом отойдет купцу Елисееву). Высшее общество Москвы толпилось на трибунах, устроенных во дворе Английского клуба. У Триумфальных ворот на пересечении Садовой и Тверской, на Страстной площади, у Воскресенских и Спасских ворот были выстроены галереи в древнерусском стиле, и все они были уже с полудня переполнены взволнованной публикой.

После сигнальных выстрелов из орудий, поставленных в Кремле, загудели-зазвонили все колокола московских церквей. Шествие тронулось из Петровского дворца. Оно было чрезвычайно длинно, но публика не чувствовала утомления. Его открывали полицмейстер и двенадцать жандармов, за ними следовали конвой Его Величества из черкесов и башкиров, черноморские и гвардейские казаки.

Восторг публики вызвала кавалькада из представителей азиатских народов России – башкир, черкесов, абхазцев, калмыков, казанских и крымских татар, менгрельцев, каракалпаков, дагестанцев, армян, гурийцев, грузин, курдов. Здесь можно было видеть блеск и роскошь оружия и одежду всех столетий. Сверкали драгоценные камни и золотые украшения, дорогая сбруя; секиры, копья, кинжалы и самопалы вызывали в памяти седую древность; халаты и кольчуги из мелких колец, бритые головы у одних и волнистые волосы до плеч у других, высокие бараньи шапки и чалмы – «Да это из „Тысячи и одной ночи“!» – восхищалась просвещенная публика.

Далее следовал эскадрон кавалергардов на отличных лошадях в блестящих позолотой кирасах, с серебряными орлами на шлемах. Эскадрон конной гвардии был также великолепен.

В пешем строю шли гренадеры дворцовой роты, высокие, статные старики. Их мундиры не сверкали золотом, но у каждого на груди позвякивали пять-шесть крестов и медалей за давние и недавние битвы и походы.

В открытом фаэтоне в шесть лошадей ехали два церемониймейстера с жезлами, далее верхом – оберцеремониймейстер с жезлом, украшенным изумрудом, церемониймейстер, 25 камер-юнкеров, церемониймейстер и 11 камергеров. Таково было начало.

Далее тянулись четырехместные кареты со вторыми чинами двора, первыми чинами двора, членами Государственного Совета. За обергофмейстером графом А.П. Шуваловым следовал лейб-эскадрон кавалергардов.

Государь император ехал верхом в генеральском мундире, в ленте ордена Св. Андрея Первозванного. Поодаль тянулись великие князья, иностранные гости, министр двора и свита государя.

Александра Федоровна катила за сыном в золоченой карете времен Екатерины II, запряженной восьмеркой гнедых лошадей. За нею следовала новая императрица Мария Александровна с сыном Владимиром в карете, подаренной в 1746 году королем Пруссии Фридрихом Великим императрице Елизавете Петровне. Далее ехали великие княгини. Лейб-эскадрон кирасирского полка заключал отдел карет, где восседали статс-дамы, камер-фрейлины, гофмейстерины и фрейлины в пышных парадных платьях.

При вступлении в столицу государя был произведен 71 выстрел из орудий. У Земляного города государя встретила городская дума, у Белого города – московское дворянство. У Воскресенских ворот государь сошел с коня. С обеими императрицами он выслушал краткое молитвословие, приложился к Иверской иконе Божией Матери.

Подле Спасских ворот его встречал комендант Кремля. На паперти Успенского собора выстроился Святейший Синод. При входе государя в собор прогремели 85 пушечных выстрелов, при входе в Кремлевский дворец – еще 101 выстрел.

На следующий день государь присутствовал на смотру Преображенского батальона, а после обеда осматривал сокровища Оружейной палаты. Александра Федоровна уехала на свою дачу Александрию, столь памятную ей, а государь с семейством отбыл в Останкино, где во дворце графа Шереметева ему были приготовлены апартаменты. Там он говел и в соседней церкви Святой Троицы приобщался Святых Тайн.

25 августа в четвертом часу Императорские регалии были перенесены из Оружейной палаты в Андреевскую залу при обычном церемониале. Большая императорская корона была сделана по повелению Екатерины II. Матушка-царица некогда передала придворному ювелиру Иеремию Позье, уроженцу Женевы, все свои бриллианты, оправа которых вышла из моды, с наказом, «чтобы новая корона была богаче всех корон в Европе, но при этом весила не более пяти фунтов». Работой Позье императрица осталась довольна, и с тех пор русские государи венчались на царствование этой короной.

Трудно было оторвать глаза от сверкания сотен крупных бриллиантов, двух рядов крупных снежных жемчужин и огромного рубина, купленного еще при царе Алексее Михайловиче и по фантазии заезжего швейцарца увенчанного крестом из пяти великолепных бриллиантов. Малая императорская корона императрицы была устроена по образу Большой. Рядом на постамент были положены держава и скипетр. Держава служила эмблемой власти еще со времен римских кесарей. Золотой шар был украшен сверху неотделанным большим овальным сапфиром, окруженным бриллиантами, и увенчан бриллиантовым же крестом. Скипетр был сделан из золота, посредине и внизу украшен бриллиантовыми обручами. Вверху его красовался знаменитый Орловский бриллиант, над которым возвышался черный державный орел, также сверкавший бриллиантовым блеском.

Там же лежали коронные знаки ордена Св. Андрея Первозванного, составленные из крупных и мелких бриллиантов, Государственная печать, сделанная из серебра еще при Алексее Михайловиче, Государственный меч из стальной полосы в один аршин и шесть вершков, рядом было укреплено Государственное знамя – на золотой ткани с обеих сторон был вышит императорский орел с воздетыми крылами.

В тот день Успенский собор был украшен роскошным балдахином из красного бархата с вызолоченными коронами наверху. Под балдахином был установлен трон, по бокам которого поставлены престолы – для Александры Федоровны и Марии Александровны.

В навечерие торжественного дня Александр Николаевич с семьей слушал всенощное бдение у Спаса за Золотой Решеткой, старой домовой церкви русских царей.

26 августа была ясная и теплая погода. Кремль с раннего утра был полон народа. На помост, сооруженный на Соборной площади, публику пускали по выданным билетам. В семь утра раздался залп из пушек и все колокола загудели дружным хором. Растворились двери Успенского собора. Он был еще пуст. Зажигали свечи. Появились придворные дамы и встали в первый ряд на местах, отведенных для свиты. Все они были в великолепных уборах: розовые и голубые кокошники, унизанные жемчугом и осыпанные драгоценными камнями, на плечи спускались газовые вуали с золотыми блестками; жемчужные пояса, богатые ожерелья, браслеты из драгоценных камней, оправленных с удивительным искусством, дополняли туалеты дам, приводя иностранных гостей в почтительное изумление.

Прибыло католическое духовенство, пасторы реформатской церкви, армянские священники.

К девяти утра прибыл дипломатический корпус.

Четыре офицера кавалергардского полка с обнаженными палашами в правой руке и с касками в левой заняли места на ступенях трона.

В это время от южных дверей собора до Красного крыльца устанавливаются в две шеренги кавалергарды и конногвардейцы с палашами наголо.

В северные двери входит духовенство во главе с московским и санкт-петербургским митрополитами.

Они скрываются в ризнице и вскоре выходят оттуда в роскошном облачении. Началось молебствие. Пела придворная капелла из ста человек.

По окончании молебствия из обоих отворенных ворот собора послышался шум, то народ приветствовал вдовствующую императрицу. Александра Федоровна с бриллиантовой короной на голове была одета в платье из серебряной парчи. Четыре камергера несли шлейф порфиры. Свои места заняли великие княгини, и при виде их громкий шепот возник в храме: казалось, все сокровища Востока собраны для их убранства. Только вдовствующая императрица заняла место на троне, духовенство двинулось к южным дверям храма для встречи августейших особ.

Александр и Мария шли от Красного крыльца под балдахином из золотой парчи, украшенным страусовыми перьями. Несли его 32 генерал-адъютанта. Среди них был и старый друг Паткуль. Этим утром Александр объявил другу Саше о производстве его в звание генерал-адъютанта и вручил форму, загодя привезенную из Петербурга. Паткуль был счастлив очень, но еще более – его верная Мари.

Государь был в генеральском мундире и имел на себе цепь ордена Св. Андрея Первозванного. Государыня была скромно причесана, одета в белое парчовое платье с горностаевой опушкой. Шлейф ее платья несли пажи. Приложившись к иконам, их величества заняли места на тронах. Императорские регалии были положены на стол возле трона, покрытый парчой.

Затих колокольный звон. Хор запел псалом: «Милость и суд воспою Тебе, Господи».

И настало главное мгновение. Митрополит Филарет взошел на амвон трона и пригласил государя прочесть Символ православной веры. Твердым и громким голосом Александр Николаевич произнес:

– Верую во единаго Бога Отца…

Тишина стояла в храме. Потрескивали сотни свечей, шелест пышных платьев, позвякивание военной амуниции; за окнами громко ворковали голуби, которым было все равно, а за дверями храма волновалось море народа.

После прочтения Евангелия оба митрополита подошли к императору. Он снял с себя Андреевскую цепь и повелел поднести порфиру, которую подали на парчовых подушках. Митрополиты возложили ее на рамена императора. Государь преклонил колена, и митрополит Филарет благословил его: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа. Аминь».

Встав, император велел поднести корону. Генерал от инфантерии князь Шаховской передал корону митрополиту, который поднес ее государю.

Александр взял тяжелую корону в обе руки и возложил на себя. Взял в обе руки скипетр и державу.

Не было и не могло быть в его жизни более величественных мгновений. В длинном ряду великих московских князей, царей и императоров, вот так же принимавших символы державной власти, а с ними и саму власть над огромной державой и ответственность за нее пред Богом и людьми, в этом ряду теперь стоял и он, Александр II, Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсонеса-Таврического, Царь Грузинский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Польский и Финляндский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Корельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новгорода Низовской земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Угорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский, и Всея Северные страны Повелитель и Государь Иверской, Карталинской и Кабардинской земли и области Арменския, Черкасских и Горских князей, и иных Наследный Государь и Обладатель…

Певчие пели «Многая лета», радостно звонили все колокола, и вновь гремели пушки в Кремле.

Завершая церемонию по древнему чину, он возложил малую императорскую корону на голову жены, покрыл ее плечи порфирой и надел цепь ордена Св. Андрея Первозванного. Во время службы корона, плохо закрепленная статс-дамами, слетела с головы императрицы. (Смысл красноречивейшего сего эпизода стал ясен много позднее.) Оба вновь заняли места на тронах.

«Многая лета, многая лета, мно-о-о-о-о-огая ле-э-та…» – трижды пропел хор. Во всю мощь звонили колокола и пушки палили 101 раз.

По чину священного коронования русских самодержцев Александр Николаевич коленопреклоненно произнес молитву к Богу, а после святитель Филарет также коленопреклоненно читал молитву от лица всего народа: «Боже Великий и Дивный, неисповедимою Благостию и богатым промыслом управляя всяческая… покажи Возлюбленного Тобою Раба Твоего, Благочестивейшаго Самодержавнейшаго Великаго Государя Нашего Императора всея России – врагом победительна, злодеям страшна, добрым милостива и благонадежна; согрей сердце Его к призрению нищих, к приятию странных, к заступлению нападствуемых. Подчиненный же Ему правительства управляя на путь истины и правды…»

То были мгновения, когда привычные слова обретали первородную мощь и силу, и тайный Божий Промысел смутно угадывался в них.

«…Даруй же во дни Его и всем нам мир, безмолвие и благопоспешество, благорастворение воздуха, земли плодоносия, и вся к временной и вечной жизни потребная. О премилосердный Господи наш, Боже щедрот и Отче всякия утехи, не отврати лица Твоего от нас, и не посрами нас от чаяния на него, уповающе на Тя, молимся Тебе, и молящеся на щедроты Твоя уповаем: Ты бо един веси еже требуем, и прежде прошения подаеши, и дарования утверждавши, и всякое даяние благо, и всяк дар совершен свыше есть сходяй от Тебе Отца светов. Тебе слава и держава со Единородным Твоим Сыном и Всесвятым и Благим Животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков».

После Божественной литургии у Царских врат состоялось мирропомазание, и Александр второй раз увидел драгоценный яшмовый сосуд с финифтяной змеей на крышке. Далее митрополит ввел его в алтарь, где самодержец принял причастие по царскому чину, как причащаются священнослужители.

И вновь хор выпевал «Многая лета…»

Далее император и императрица по специальному помосту прошествовали из Успенского собора в Архангельский и Благовещенский, взошли на Красное крыльцо, откуда троекратно кланялись народу.

Погода разгулялась, наступила настоящая жара, и публика изнемогала в толкотне и давке. Особенное возмущение петербургских дам вызывало бесцеремонное поведение московских барынь, лезших повсюду в первые ряды, вопреки церемониалу и уговорам церемониймейстеров. Отпихивая жен генерал-адъютантов, какие-то толстомясые барыни в умопомрачительно диких нарядах, сразу видно, что вчера из медвежьих углов приехали, заняли лучшие места на помосте. Петербургские дамы высшего света презрительно усмехались, но таили в душе недобрые чувства.

В три часа состоялся парадный обед в Грановитой палате. Вечером город был обильно иллюминирован. Александр Николаевич проехался с женою в коляске, но скоро утомился от постоянных криков «ура» и медленной езды в густой толпе.

Хроника торжеств дает возможность представить их размах. В течение первых трех дней после коронования были приносимы поздравления. 27 августа в Андреевском зале были поднесены от дворянства городов и казачьих войск 10 золотых и 61 серебряное блюдо, вечером состоялся бал в Грановитой палате.

29-го приносили поздравления дамы, вечером – торжественный спектакль в заново после пожара трехлетней давности отделанном Большом театре. Билеты на него выдавались безденежно и таким же образом предлагалось угощение всем присутствующим. Давали итальянскую оперу «Любовный напиток» и балет «Маркитантка». Глаза зрителей были мало обращены на сцену, ибо зала театра представляла собой зрелище много интереснее.

31 августа, 1 и 3 сентября в кремлевских соборах народу раздавались серебряные жетоны с изображением на одной стороне короны и надписью «коронован в Москве 1856 года», а с другой – вензеля А II под короной.

Дождь наград посыпался на приближенных: Алексею Орлову дан был титул князя, князю Воронцову – звание генерал-фельдмаршала, граф Суворов-Рымникский пожалован орденом Св. Александра Невского, французскому и австрийскому послам дарованы ордена Св. Андрея Первозванного, английскому послу дадена бриллиантовая табакерка, Олсуфьев, Берг и Сумароков пожалованы графами, княгине Дадиани дан орден Св. Екатерины 1-й степени.

31 августа был обед на 200 персон в Грановитой палате, присутствовали высшие лица в государстве.

1 сентября в Александровском зале Большого Кремлевского дворца был устроен обед для губернских предводителей дворянства, городских голов и представителей иррегулярных войск. 2 сентября – бал в Александровском зале и ужин в Георгиевском зале.

И тут отличились московские дамы. На бал явилась госпожа Римская-Корсакова, из фамилии столь же известной славными деяниями мужей, сколь и вздорным характером иных жен. Она была вычеркнута из списка приглашенных, и Мария Александровна Паткуль считала это еще малым возмещением за поведение барыни в день коронации, за удар локтем в бок и треснувшее на боку платье.

Министр двора поспешил к Римской-Корсаковой:

– Получили ли вы приглашение, сударыня?

– Нет. Но это верно ошибка.

– Прошу вас уехать до выхода императора, – любезно сказал граф Адлерберг.

– Ну уж коли приехала, ваше сиятельство, то никакой силой меня не выведут, – ответствовала дама.

Так и осталась и имела нахальство, негодовала супруга новоиспеченного генерал-адъютанта, танцевать в царской кадрили.

3 сентября состоялись маневры. 4 сентября усердием московского купечества был дан народный обед для гвардии в городском манеже близ Кремля, и государь осчастливил всех своим присутствием. Огромное здание было внутри убрано цветами и деревьями, которые одни стали напрокат более шести тысяч рублей. Солдат угощали в Александровском саду. Весь обед с музыкой и убранством обошелся в 150 тысяч рублей серебром. Вечером государь был на балу у князя Голицына. 6 сентября государем был дан обед для послов иностранных держав в Георгиевском зале.

Из послов наибольшее внимание публики привлекли французский герцог де Морни, незаконный сын королевы Гортензии и брат Наполеона III, вызывавший восторг своим выездом, и австрийский посол граф Эстергази, чьи наряды были усыпаны бриллиантами чуть менее, чем у великих княгинь.

Одной из скандальных новостей того московского месяца была измена де Морни хозяйке нанятого им дома Римской-Корсаковой (возле Страстного монастыря, позже названного «домом Фамусова»). Пылкий француз не устоял перед чарами известной и в Париже «татарской Венеры». Однако, увидав шестнадцатилетнюю княжну Трубецкую, дочь декабриста, герцог воспылал таким сердечным жаром, что мигом переменил фронт. Вскоре после коронации он на княжне и женился. Как знать, не этот ли случай подсказал Льву Толстому образ первого бала Наташи Ростовой? Толстой был в Москве, через свою тетку графиню Александру Андреевну Толстую, воспитательницу царской дочери, знал все сплетни двора и высшего света.

Австрияк тоже удивил. Он нанял дом Толмачева на Пречистенке и кроме платы за найм отвалил 15 тысяч рублей за право срубить деревья сада перед домом. Там была поставлена палатка для ужина во время бала, устроенного послом.

Кстати, во время ужина у английского посла лорда Гренвиля подали раков с неприятнейшим запахом, что породило немало острот.

По общему мнению, самый блестящий бал и лучший ужин устроил де Морни. За столом обильно подавали замечательные вина, которые он по праву посла ввез в Россию беспошлинно в огромном количестве. К слову, продав остатки вин, он покрыл все свои расходы за время коронации.

8 сентября на Ходынском поле состоялся народный праздник. Накрыто было 672 стола, но праздник не удался. С утра установилась ненастная погода, пошел дождь. Перед приездом государя стали пробовать, не намокла ли веревка флага у императорского павильона, народ принял это за начало праздника и кинулся на столы. Вмиг все было растащено. Ко всему дождь усилился. Государь прибыл в самый ливень. На поле ничего не осталось, кроме опустевших, частью поваленных столов, которые щедро поливал дождь.

9 сентября в большом дворце был дан придворный маскарад. Приглашено было восемь тысяч человек от дворянства и купечества. 10-го – маневры и бал в Благородном собрании. 11-го – охота в окрестностях Царицына, обед волостным старшинам на 750 человек. 13-го – обед во дворце для генерал-губернатора и предводителей дворянства. 16-го – обед во дворце для купечества на 120 персон. Государь, выйдя к собравшимся, провозгласил тост за русское купечество. 17-го был произведен грандиозный фейерверк и тем закончились празднества. Правду говоря, и фейерверк не удался. Погода оставалась сырой. Дым от первых ракет не уносило в сторону, он стоял столбом и быстро сгустился до того, что многочисленные зрители гром и треск слышали, но в сером тумане могли видеть лишь мгновенные огненные языки. Через три дня был спущен императорский флаг с Кремлевского дворца, и Москва начала пустеть.

Перед отъездом по давней традиции августейшая семья посетила Троице-Сергиеву лавру. В дар обители был принесен и собственноручно возложен на главу преподобного Сергия драгоценный покров.

Москва вошла в колею обыденной тихой жизни.

В ярком блеске и шуме празднеств забылось, что коронация пришлась на 26 августа, день памяти Владимирской иконы Божьей Матери, самой древней и почитаемой на Руси. Стоит добавить – и самой трагичной.

С невыразимой, тихой печалью смотрит Дева Мария на своего сына-младенца, провидя и Его высокий путь, и трагическую участь. Икона эта получила в народе прозвище «Умиления»… Ничто не случайно на земле, во всем заложен промысел Божий, но если б знать, если б знать… Пока же российский орел расправлял крылья.

Глава 4. Братья

Что же братья Милютины? Они не затерялись в перестановках нового царствования. Наибольших успехов добился Дмитрий. В 1854 году он был произведен в генерал-майоры, а 9 июня 1855 года был причислен к Свите Его Величества. В 39 лет это было прекрасное начало военно-придворной карьеры. Он же воспринял новые чины на удивление всех близких спокойно, старушка-мать радовалась много больше.

К этому времени Елизавета Дмитриевна пережила немало. Оставшееся после смерти мужа хорошее состояние все ушло в уплату за долги, необъяснимым образом тучей свалившиеся ей на голову. Распродав имущество с молотка, она перебралась к сыновьям в Петербург, и тут смогла забыть все московские горести.

А еще гордилась Дмитрием Милютиным его жена, Наталья Михайловна, дочь покойного участника Отечественной и русско-турецкой войн генерал-лейтенанта Михаила Ивановича Понсэ.

Любимым присловьем Дмитрия была суворовская поговорка: «Служить, так не картавить, а картавить, так не служить». Не питая ложных иллюзий и вполне рассчитывая свои возможности, он всего себя отдавал главному своему делу – русской армии. С воцарением Александра Николаевича открывались новые, далеко идущие перспективы, предвиделась возможность проведения коренных реформ в армии. Дмитрий много думал об опыте прусской и французской армий, написал немалое количество докладных бумаг по начальству. Инициативы генерала Милютина, а равно его деловые способности были давно известны. К нему прислушивались, и особенно его привечал князь Александр Барятинский, фигура в нашем повествовании новая, но весьма примечательная.

26 августа 1856 года было официально объявлено о производстве генерал-лейтенанта Барятинского в генералы от инфантерии (мимо множества генералов старше его летами и выслугой, терпеливо ждавших чина «полного генерала») и назначении его командующим Кавказской армией и царским наместником на Кавказе.

Князь Александр Иванович был почти ровесником государя и одним из друзей его. (Примечательна дружба Николая Павловича и его сына с потомками убийц их деда и прадеда Петра III – Орловым и Барятинским.) Назначенный в 1837 году адъютантом цесаревича, он быстро приобрел его доверие и расположение. Они были на ты.

Барятинский не был обременен познаниями, в свое время даже не выдержал экзамена в Николаевском училище, откуда вынес преимущественно навыки верховой езды и знание разгульных песенок Михаила Лермонтова. Но молодой князь прекрасно говорил по-французски, ловко танцевал, был в обществе остроумен, любезен, весел – «чего ж вам боле?»

Учение не привлекало князя, но следует отдать ему должное, он проглядывал книги по истории, политэкономии. Это давало ему возможность в разговоре сказать нечто новое и серьезное, что в глазах света придавало дополнительное достоинство: «Блестящий молодой человек – красив, богат, знатен, элегантен и учен». Это же возвышало его в глазах наследника, от которого князь ждал многого во всех смыслах.

Их было четверо, братьев Барятинских: Александр, Владимир, Анатолий и Виктор. Средние были генерал-майорами свиты и командовали первыми гвардейскими полками – Преображенским и Кавалергардским, правда, особыми талантами не блистали и делали карьеру именем. Младший Виктор пошел по морской части, был скромен, не гнался за чинами и крестами и искренне любил старшего Сашу.

В младые годы Барятинский руководствовался пословицей «На наследника надейся, но и сам не плошай». По матери он был в родстве с Голштейнской династией, близкой царской семье по крови. Воображение его однажды было пленено мыслью о возможности добиться брака с великой княжной Ольгой Николаевной, любимицей всемогущего императора, похожей на него своей холодной красотой.

При вдохновенной поддержке матери князь Александр начал обдуманный приступ великой княжны, но принужден был отступить. Объект его вожделений был не просто молодой девушкой, которой, без сомнения, льстило ухаживание молодого красавца. Ольга Николаевна была натура в наибольшей степени схожая со своим отцом, обладала рассудком холодным и характером честолюбивым. Что ей был князь Барятинский, если она отказывала владетельным немецким государям на том основании, что они не имеют королевского титула. Князь Александр мог ей предложить лишь княжескую корону, Ольга Николаевна мечтала о королевской.

Место возле солнца теплое, но и опасное – сгореть можно. Князь Александр страшился Николая Павловича, который не поколебался бы уничтожить его при открытом выражении честолюбивых намерений. Князь хитрил. Конечно, светская молва все замечала и все жадно обсуждала, взвешивая шансы Барятинского. Слух дошел-таки до Николая Павловича, и тот по естественной отцовской ревности и по задетому чувству гордости мгновенно охладел к Барятинскому. Открыто придраться было не к чему, но сердитый император долго не давал адъютанту сына полковничьего чина. Александр Николаевич сочувствовал другу, а помочь никак не мог.

В 1846 году Ольга Николаевна вышла замуж за наследного принца Вюртембергского, вскоре ставшего королем под именем Карла I. К этому времени ничуть не опечаленный Александр Барятинский служил на Кавказе. Его уход на «дикий» Кавказ от вполне расположенного к нему цесаревича, от светской жизни, от удобств повседневного существования столицы был необъясним и вызвал всеобщее удивление. Большой недоброжелатель Барятинского (а равно и всего светского, придворного и чиновного Петербурга) князь Петр Долгоруков считал, что этот «хитрый, бездарный, самонадеянный пустозвон», «ленивый и ограниченный», поступил так лишь для получения генеральских эполет и сохранения милости цесаревича, от которого его отталкивал более ловкий Сашка Адлерберг.

Догадка вполне правдоподобная, но справедливости ради стоит заметить, что соответствуй князь Александр той характеристике, которую ему дал Долгоруков, он остался бы в Петербурге, где хватало возможностей для утоления честолюбия. Нет, Барятинский был сложнее, был цельной и искренней натурой. Он потерпел поражение в одном месте и отправился за победой в другое. Кстати, недоброжелатель его признает «бесспорно отменную храбрость» князя, не раз проявленную в боях с горцами.

Первая встреча и знакомство его с Дмитрием Милютиным произошли тогда. Один полковник приехал с Кавказа и долго и подробно делился с другим своими воспоминаниями, мыслями и соображениями о ходе войны, о действиях наших войск, о командирах и солдатах.

Милютин давал читать Барятинскому свою старую записку «О средствах и системе утверждения русского владычества на Кавказе». В начале ее Милютин указывал, что покорение Кавказа невозможно лишь в результате военных действий, а должно сочетаться с определенной политикой, обеспечивающей «моральное влияние» русского правительства на горские народы.

«Чтобы горцы терпеливо несли иго русского владычества, одно необходимое условие то, чтобы они были убеждены в неприкосновенности их религии, обычаев и образа жизни… мы должны всеми силами стараться согласовать наше владычество с интересами самих горцев как материальными, так и нравственными… Горцы должны быть убеждены, что Россия так могущественна и велика, что не имеет никаких притязаний на их ничтожное достояние…» Руководствуясь названными принципами, он предлагает создать по всей территории Кавказа сеть крепостей с достаточно сильными гарнизонами, способными обеспечивать повиновение в прилегающих к ним районах, а в заключение указывает, что все это окажется недостаточным, если правительство не сможет направить на Кавказ способных, надежных и честных людей, которые стали бы во главе военной и гражданской администрации.

Записка инициативного тогда еще штабс-капитана осталась без последствий. В царствование Николая Павловича предпочтение отдавалось силе. Теперь же Барятинский не мог не оценить деловитость и дальновидность Милютина и обещал ему «продвинуть» его идеи, ведь их полковничьи эполеты весили по-разному.

Князь Александр Иванович вскоре стал генералом. На Кавказе он вел жизнь роскошную, устраивал для офицеров своего полка открытый стол и любил удивить их: в горах иногда подавали цельные трюфели. Замечательную храбрость Барятинского признали все. Во время стычек с горцами он не раз получал сквозные пулевые ранения, так что старые кавказцы говорили: «Живот князя Барятинского – как решето». Став начальником штаба Кавказского корпуса, князь рассчитывал со временем подняться и на следующую ступень. Сохранение дружеских и доверительных отношений с наследником престола давали ему на то твердую гарантию. Однако случилось непредвиденное.

В свои наезды в Петербург князь Александр пользовался милостями жены флигель-адъютанта Алексея Григорьевича Столыпина Марии Васильевны, урожденной княжны Трубецкой, женщины замечательной красоты и обаяния. Эти ее качества вполне оценил и наследник, с которым князь поделился. Трио было вполне довольно и дружно, пока не умер муж. Овдовев, Мария Васильевна, не колеблясь, пожелала вновь выйти замуж и лучшего кандидата, чем князь Барятинский, и представить не могла. На беду князя, Александр Николаевич ее выбор одобрил и о том прямо написал Барятинскому, вызывая его в столицу.

Жениться на распутной женщине хотя бы и для сохранения дружбы с цесаревичем Барятинский не хотел. Но и ссориться с ним не хотел тоже. Доехал он до Тулы и там, сказавшись больным, провел почти весь отпуск, после которого вернулся в Тифлис.

Петр Долгоруков уверяет, что и отказ князя Александра от заповедного имения Барятинских, населенного шестнадцатью тысячами душ, в пользу младшего брата вызван тем же. Вероятнее, однако, что эти две вещи совпали случайно, ибо для ловкой дамы (да при монаршей милости) Барятинский при всех условиях виделся одним из богатейших женихов России. Но он остался тверд.

Не в этом ли причина временного охлаждения Александра Николаевича к Барятинскому, искусно усиленная Адлербергом, боявшимся конкурента у трона? После кончины Николая Павловича Барятинский ждал-ждал вызова в столицу, не дождался и летом под предлогом нездоровья без царского позволения уехал с Кавказа и нежданно явился в Царском Селе.

Принят он был довольно холодно и никак не на старом положении близкого друга. Перспектива захрястнуть на Кавказе в генерал-лейтенантском чине, вполне заманчивая для всякого другого, для него была нестерпима. Следовало любой ценой вернуть милость государя.

Тот был занят делами дипломатическими и военными. Во-первых, князь Александр Иванович не решался вмешиваться, а во-вторых, чувствовал себя довольно уверенно. Он повидался с нужными людьми, с тем же Дмитрием Милютиным, и выдвинул мысль о созыве специальной комиссии «для улучшения по военной части». Мысль эта витала в воздухе, и государь одобрил. Правда, председателем комиссии был назначен генерал-адъютант граф Ф.В. Редигер, главнокомандующий гвардейским и гренадерским корпусами, а не он. Князь Александр не слишком огорчался. Он твердо рассчитывал на пост военного министра. Вот почему ему крайне нужен был генерал Милютин.

В Европе к этому времени рекрутская система изжила себя, но в России сохранялась. Государству поэтому приходилось содержать большую, более миллиона человек, армию, а это требовало огромных расходов, непосильных для бюджета. Милютин был преимущественно штабным офицером, но реальное положение дел в войсках знал. Знал о плохой выучке солдат из-за господства палочной дисциплины и пустой муштры, о полнейшем произволе командиров, имевших право сечь нижних чинов сколько им угодно было. Был случай, когда некий батарейный командир сек нередко жену своего денщика, потому что она была красива собой и ему нравилось смотреть на нее во время процесса сечения.

Полный портрет самого начальства дорисовала Крымская война. Ладно бы только военная неграмотность, а казнокрадство, хищения! Некий командир пехотной бригады выдал свою дочь замуж, обещав в приданое половину того, что будет отныне красть из сумм, отпускаемых на продовольствие солдат. И сколько было таких командиров…

В марте 1856 года Милютин составляет очередную записку под названием «Мысли о невыгодах существующей в России военной системы и о средствах к устранению оных». В отличие от других представленных по начальству проектов в его записке предлагалась скорейшая реорганизация всей военной системы империи. Милютин доказывал необходимость сокращения армии в мирное время до минимума и максимальное развертывание ее в военное время, предлагал уничтожить в мирное время деление на армии и корпуса, создав вместо них военные округа.

Принципиальный вопрос предлагаемого изменения всей системы, как отметил для себя Александр Николаевич, состоял в отказе от крепостной системы. Зачисленные в солдаты становились вольными. Следовательно, без перемены всего социально-экономического строя нельзя было сократить срок службы, создать обученный запас. Сам того не зная, Милютин показал наивность мыслей государя о коренном улучшении армии одними организационными переменами. Кроме того, дерзкий генерал покусился на систему генеральских должностей, предлагал подчинить военному министерству и гвардию, и артиллерию, и военно-учебные заведения, традиционно имевшие своими начальниками великих князей. Александр Николаевич не любил радикальных действий и не любил обижать людей. По всем этим соображениям записка Милютина была возвращена в военное министерство.

В это время в здание на Дворцовой площади на смену князю Долгорукову пришел невежественный генерал Николай Онуфриевич Сухозанет, о безграмотности которого ходили легенды. Милютин его хорошо знал, помнил, как в бытность главой Военной академии Сухозанет публично заявил слушателям: «Я, господа, собрал вас, чтобы говорить с вами о самом неприятном случае. Я замечаю, в вас нисколько нет военной дисциплины. Наука в военном деле не более, как пуговица к мундиру; мундир без пуговицы нельзя надеть, но пуговица не составляет всего мундира. Повторю то, что уже несколько раз я говорил при сборе офицеров в академии: без науки побеждать возможно, но без дисциплины – никогда».

Сухозанет тоже хорошо знал Милютина. Такому министру такой генерал для особых поручений не был нужен. Сухозанет пренебрег предложением своего предшественника предоставить Милютину пост директора канцелярии министерства. Более того, выразил сомнение в целесообразности оставления того вообще в министерстве.

Тогда Милютин подает рапорт об отчислении его от всех должностей – члена ряда комиссий и комитетов, профессорства в Военной академии. Для человека, жившего преимущественно на жалованье, это был отчаянный шаг. В мае 1856 года просьба была удовлетворена.

Брату Николаю, осуждавшему его за это решение, он отвечал:

– С полной искренностью могу тебе сказать, что я доволен этой перемене в моей жизни, и нимало не сожалею о несбывшихся видах на занятие значительного поста в военном управлении. Не честолюбие влекло меня на этот путь, а чистосердечное желание работать с пользой для общего дела. И вот я с чистой совестью удалился от бюрократической суеты и возвратился к той тихой скромной деятельности писателя, в которой так счастливо прожил восемь лет перед войной.

В середине августа 1856 года военная комиссия начала свои заседания, а Милютина там не было. Иные заботы отвлекли нашего героя.

В те дни в Петербург пришло известие, что его младший брат Владимир 5 августа застрелился в тихом немецком городе Эмсе, куда незадолго перед тем отправился для поправления здоровья и отвлечения от сердечной драмы.

По иронии судьбы Владимир уже два года был профессором Санкт-Петербургского университета по кафедре законов благочиния. Это старое русское слово имеет замечательное значение: послушание, порядок, спокойствие, приличие и благопристойность. С последними двумя качествами у двадцатидевятилетнего профессора все обстояло в порядке, а вот с первыми – увы…

Владимир имел неспокойное сердце. Свойство это впервые обнаружило себя давно, в детские годы. Зимой 1835 года сидели всей семьей за утренним чаем, и матушка попеняла брату Николаю. Тот вчера был на балу по случаю Масленицы. Гуляли широко, весело и долго. Кучер же ждал его без пищи и отдыха на трескучем двадцатипятиградусном морозе аж 15 часов.

Николай со свойственным ему жаром принялся объяснять, как было весело, но вдруг заметил слезы на глазах младшего братца. Девятилетний Володя был глубоко поражен жестокостью Николая и отказался выслушать его объяснения. Он тогда впервые наглядно осознал, что такое крепостное право и что такое владение людьми. К стыду своему, и семнадцатилетний Николай понял это тогда только в полной мере. Понял и дал слово брату: уничтожить крепостное право! В тот вечер в комнатке Володи, где еще лежали на полке неубранные детские куклы, они заключили союз и от всего сердца обняли и поцеловали друг друга.

Володя рос в семье общим любимцем, забавником, милым своими капризами. Подобно старшим братьям, он оказался старателен и прилежен в учебе, но, в отличие от них, его как будто не волновало ничто, помимо университетских дел. Матушка даже писала в Петербург беспокойные письма, всерьез опасаясь, что младшенький «заучится». Дмитрий и Николай только посмеивались над ее страхами.

И верно, страхи матери были напрасны, хотя Владимир в полной мере унаследовал ее страстность и самозабвенное погружение в дело, которое было присуще и старшим братьям. Он занимался на юридическом факультете в Московском университете, вскоре перевелся в Петербургский. В двадцать четыре года защитил магистерскую диссертацию «О недвижимых имуществах духовенства в России». Работа его обратила на себя внимание научного мира как труд, проливший много света не только на вопрос о вотчинных правах церкви в Древней Руси, но и на церковное управление и на отношение у нас церкви к государству.

(Не могу не отметить, что какие-то черты Владимира и, в частности, тему его магистерской работы, использовал Достоевский (хорошо знавший его) много позднее в работе над образом Ивана Карамазова.)

Благополучно избегнув ареста и причастности к делу петрашевцев, Милютин, казалось, полностью погрузился в научные занятия. В университете он слушал лекции В.С. Порошина, знакомившего студентов с учениям Фурье, Сен-Симона и других западноевропейских социалистов. То, что в юношеские годы воспринималось с безусловным энтузиазмом, теперь вызывало глубокие раздумья. Милютин много читает экономическую литературу на английском и французском языках, публикует четыре большие статьи по вопросам политэкономии. В них он критикует формирующееся на Западе капиталистическое общество с позиций социалистической теории. Тогда он был уверен, что надо только правильно сформулировать задачу, прилежно и скрупулезно ее решить, и истинно правильная теория социализма откроет перед человечеством возможность избавиться от всех наболевших проблем.

Больше всего они спорили с Николаем, доходило до крика, и тогда их утихомиривала матушка или брат Дмитрий, который в общем не поддерживал устремленность младшего брата, но никогда с ним не спорил. Это Николай то приводил логические доводы, факты о незрелости народа, о неготовности того же русского крестьянина к восприятию гражданских свобод, о благодетельной роли самодержавной власти и пагубности дворянского самовластия, а то, взъярившись, красный и всклокоченный, начинал кричать, что сейчас начнет кресла бросать в доктринера-соци-алиста. До кресел, правда, никогда не доходило.

Владимир был тоже горяч, но лучше владел собою и обладал большим чувством юмора:

– …Пойми, как скоро при построении наших теорий мы перестанем довольствоваться воображением и начинаем изучать самую действительность, утопия уже начинает терять характер утопии и принимает мало-помалу характер чисто научный.

Владимир знал, что говорил. В год разгрома петрашевского кружка он с Заблоцким-Десятовским совершил поездку по западным и южным губерниям и вполне исследовал там некоторые отрасли отечественного хозяйства – земледелие, ремесла и торговлю.

Он принимал активное участие в работе Русского географического общества, в 1848 году был принят в действительные члены и взял на себя должность производителя дел в отделении статистики. В университете дела также шли вполне успешно, и уже была начата работа над докторской диссертацией «О дьяках». Лекции молодого ученого привлекали слушателей со всех факультетов. Он читал наизусть, без тетради, что было редкостью. В изложении Милютин держался сравнительно-исторического метода, много внимания уделял вопросам экономики. Казалось, вслед за старшими братьями восходит новое светило на небосклон российской жизни, третий Милютин. Белинский высоко ценил Владимира, называл его и Валериана Майкова «гениальными юношами».

Однако усиленные занятия рано подточили слабое здоровье Владимира. С этим еще можно было бы справиться, но что было непоправимо – тоска от оказавшегося недостижимым личного счастья. Владимир был почти благодарен болезни, навалившейся на него, что давало возможность скрывать истинную причину безысходного горя. Подчинившись давлению братьев, он поехал за границу на воды, но – от себя не уедешь… Он застрелился в 1855 году, будучи двадцати девяти лет от роду.

Трагическая судьба Владимира Милютина примечательна не только сама по себе и своим влиянием на мировоззрение Дмитрия и Николая. В этой короткой жизни пересеклись те общественные веяния, которые позже распространились по всей России. Так, в первый год студенчества Владимир объявил, к ужасу матери, что он атеист.

То был капитальный сдвиг общественного сознания, как обыкновенно случается в эпоху коренных перемен. С очевидностью видя отсталость своей страны и техническое превосходство стран западных, стыдясь диких пережитков старины в нашей жизни и чаруясь бурной революционной действительностью на том же Западе, целое поколение молодых и образованных россиян на какое-то время потерялось и впало в то дворянское русло западничества, которое было проложено Петром I. Поколебались устои родной жизни, и молодежь, отринув от себя все отечественное, обратилась к западному.

Ох, как не ново все это было. Так случалось в царствование Екатерины II, и страдальческий вопль Радищева тому вечный памятник. Так было в царствование Александра Благословенного, непосредственно причастного к возрастанию декабристского течения… И ныне все шло точно так же: от едко-насмешливых антирелигиозных поэм Вольтера к сочинению маркиза де Кюстина, от вольнолюбивой русской поэзии в списках к откровенным разговорам в дружеской компании. Добавилось пищи для ума: пламенное повествование Карлейля о Французской революции, в котором английский историк и порицал революцию и признавал ее неизбежность и закономерность. Не знающие английского языка со вниманием слушали переводы мыслей Карлейля в изложении знающих. Аналогии с современной Россией были очевидны, а мысли об особенностях российской государственности и самого общества отбрасывались за ненадобностью, ведь все так просто!.. И пускало корни и на удивление быстро распространялось социалистическое учение, предлагавшее ясный и простой выход из тупикового состояния любого общества в любой стране…

Что мальчишка Владимир – и серьезный Дмитрий, признанный уже военный историк и штабной офицер, был некоторое время увлечен социализмом. По воспоминаниям его товарища по Военной академии А.Э. Циммермана, целыми вечерами они говорили о политике. «Казалось, наступает эпоха обновления человечества, и что в этот раз революция уже не будет побеждена. Милютин сочувствовал в особенности экономической стороне движения, верил в возможность организации труда и устройство правильных отношений между собственниками и работниками так, чтобы обе стороны были совершенно довольны; он полагал, что со временем и самый принцип собственности, как уже отживший свой век, будет уничтожен, и осуществятся теории коммунизма и что всего удобнее наградить человечество этими благодеяниями посредством настойчивых бюрократических мер, действуя комитетами и пр.».

Еще в начале 1850-х годов Дмитрий был нередким гостем у Николая Гавриловича Чернышевского, разрабатывавшего свою «экономическую теорию трудящихся», доказывавшую неизбежность уничтожения эксплуататорских порядков – и уж никак не посредством «комитетов».

Правда, здравый смысл взял свое. Ближе старшему Милютину все же оказался кружок, группировавшийся вокруг Константина Кавелина, участники которого сходились на идее плавных, не катастрофических, но эволюционных перемен.

Владимир следовал за братом, и в статье о теории Мальтуса, опубликованной в «Современнике», писал:

«Неограниченная свобода промышленности, или – что то же, безусловное господство анархии и произвола, падет рано или поздно, точно так же, как пали и все другие неразумные, несправедливые учреждения, произведенные силою исторической необходимости и ею же уничтоженные; и организация труда, основанная не на состоянии, а на единстве и солидарности интересов, водворит со временем мир и гармонию там, где мы видим теперь только непримиримую борьбу и глубокий разлад всех основных стихий общественной деятельности».

Молодые ученые-социалисты не все занимались политэкономией. В кружке «Современник» заметен был Михаил Лонгинов, добрый малый и неумолкаемый весельчак, носивший студенческий мундир, что не мешало ему в спорах кричать громче других и быть главой группы театралов. Главную свою популярность он имел благодаря сочинению эротических стихов и целых поэм, с готовностью читаемых им в любом обществе по многу раз. Лонгинов захлебывался от счастья, когда, похохатывая, его одобряли уже известные литераторы Григорович, Некрасов, Дружинин. В эту компанию входил и младший Милютин.

Частенько под вечер у Владимира появлялся меланхолический с виду Дружинин. Медленно расхаживая по комнате и задумчиво подергивая кончики усов, он произносил обыкновенно одну и ту же фразу: «Не совершить ли сегодня маленькое, легкое безобразие?»

Владимир бросал работу, они заходили еще к кому-нибудь из приятелей, и всей гурьбой отправлялись на дальний конец Васильевского острова, где специально для увеселений Дружинин нанимал небольшое помещение в доме гаваньского чиновника Михайлова.

Приятелей ничуть не смущало то, что окна их квартиры выходили на Смоленское кладбище, от этого веселье принимало еще более смешливый оттенок. Посреди комнаты ставилась гипсовая Венера Медицейская, спьяну купленная Дружининым в Академии художеств и игравшая в «веселье» роль языческой богини Любви. Взявшись за руки, друзья вместе с хихикающим хозяином семидесяти лет водили хороводы вокруг Венеры и пели песни скабрезного содержания, начиная всегда с той, где рассказывалось о моменте рождения богини из морской пены, пена же образовалась от падения с небес некоего предмета, коего лишился Уран… Громче всех пел и топал ногами автор, Лонгинов. Дружинин также старался всеми силами поднять тон, отпускал разные скоромные шуточки и очень сердился, когда кто-нибудь умолкал. Веселый вечер заканчивался обыкновенно в другом месте и без старца Михайлова.

Слухи об увеселениях кружка «Современника» ходили по Петербургу, во многих вызывая возмущение. «Грубейшее кощунство и цинизм, превышающий всякую меру» – так считал, например, Евгений Феоктистов, указывая на их не по возрасту легкомысленный и холодный разврат.

Но после нелепого выстрела все это виделось не более чем пустой забавой, и Дмитрий сожалел о резких словах, сказанных по этому поводу младшему.

Не зная Владимира Милютина, князь Барятинский искренне сочувствовал старшему брату. Он пытался ввести Милютина в состав военной комиссии, но встретил сопротивление председателя, несколько оскорбленного ранее отказом генерала от вхождения. Тем не менее Барятинский часто встречался с Милютиным, и, говоря по правде, трудно сказать, кто получал больше от этих бесед.

Милютин считал ум князя неглубоким и склонным к фантазиям, однако должен был оценить его понимание света и двора, знание характеров высокопоставленных особ и деталей их взаимоотношений. Он подчас не разделял оценок князя, казавшихся ему преувеличенными или вовсе лишенными оснований. Однако первоначальное мнение о блестящем аристократе, пекущемся лишь о своей карьере, у него исчезло, и он с готовностью принял предложение Барятинского отправиться на Кавказ в качестве начальника штаба Кавказской армии. В Петербурге места себе Милютин не видел.

Глава 5. Россия сосредоточивается

Наш народ от того умен, что тих,

а тих от того, что не свободен.

Л.В. Дубельт. Заметки

Тотчас после Парижского мира в левом крыле Главного штаба, где помещалось министерство иностранных дел, воцарился князь Горчаков. С ним в российскую дипломатию пришли новые идеи, цели и манеры. В долгих беседах с государем был согласован отказ от старых внешнеполитических принципов Николая Павловича. Новый министр держал себя довольно независимо и имел на то основания.

Значение России в Европе и на Востоке оказалось подорванным. Нейтрализация Черного моря создавала постоянную угрозу безопасности южного побережья страны, утрата Бессарабии отодвигала российские границы от Дуная. На Балтике были демилитаризованы Аландские острова. России по-прежнему противостоял франко-английский блок, за которым стояли Австрия, Пруссия, Швеция, Турция.

Новая программа внешней политики была изложена Горчаковым летом 1856 года, а после коронации была опубликована и получила в мире известность под названием «La Russie se recueille». В циркуляре министра, направленном в российские посольства и миссии, указывалось на намерение правительства обратить «преимущественную заботливость» ко внутренним делам. Россия воздерживается от активного вмешательства в европейские дела. Кроме того, подчеркивалось, что отныне Россия не намерена жертвовать своими интересами для поддержания принципов Священного союза и считает себя совершенно свободной в выборе своих будущих друзей. Вместе с тем отход России от активной роли на континенте не означает отказа от этой роли вовсе. «Говорят, Россия сердится. Нет, Россия не сердится, а сосредоточивается».

Осень и зиму 1856–1857 годов дворянская Москва веселилась.

Ежедневно где-нибудь случался концерт или танцевальный вечер, после которых заезжали обыкновенно к знакомым и за вечерним чаем и рюмкой лафита обсуждали новости. От предостережений насупленных стариков, что не к добру все это веселье, того и гляди обернется большими слезами, отмахивались. Смешно было принимать всерьез суеверные рассуждения, достойные разве курной избы.

Грех говорить, но Крымская война обогатила многих. Урожай был хорош, цены на хлеб и овес повышены. Прислуга, лошади, провизия еще были свои. Так чего же не веселиться?

Вечеринки стоили мало денег, но веселья давали много. Немало гвардейских офицеров взяли после войны отпуска, и кавалеров хватало. Начав вечер на Покровке, они заканчивали на Арбате или Пречистенке.

Съезжались обыкновенно между девятью и десятью вечера. Никаких буфетов не устраивали. В начале вечера разносили чай с домашними печеньями, покупные конфеты и фрукты, свое мороженое да прохладительные напитки – оршад и лимонад. Более до ужина ничего не подавалось. Ужин бывал обыкновенно из трех блюд: рыба, мясо, пирожное. После жаркого подавали по бокалу шампанского, довольно дешевого – три рубля бутылка. После ужина часть гостей еще танцевала, а вскоре и все разъезжались. Вечер на семьдесят или сто человек обходился в 150–200 рублей.

Дешевизна жизни была и в том, что туалеты барышень были просты, почти без отделки. Только маменьки одевались в тяжелые бархатные или шелковые платья, которым было бог весть сколько лет, но выглядевшие вполне достойно без всяких перемен, обвешивали себя драгоценностями и чинно сидели у стен, как бы показывая женихам будущее наследство их дочек.

Радушная Москва широко встречала севастопольских героев. Осенью 1856 года был устроен торжественный прием моряков, где главную роль играло московское купечество. На обеде, устроенном от имени московского купечества, известный всей Москве Михаил Погодин произнес большую речь, отдав должное и славному торговому сословию, которое «служит верно Отечеству своими трудами и приносит на алтарь его беспрерывные жертвы!»

К этому времени купечество играло вполне самостоятельную и значительную роль в жизни страны. Правда, дворяне смотрели на купца если не с презрением, то со снисхождением. То был мужик, почему-то носящий сюртук и имеющий иногда денег больше, чем «господа». Посадить его обедать за стол считалось невозможным, того и гляди высморкается в салфетку.

А Кокоревы, Морозовы, Бахрушины, Алексеевы, Куманины, Елисеевы, Щукины, Прохоровы, Шелапутины, Солдатенковы, Хлудовы, Боткины, Мамонтовы, Абрикосовы, Гучковы, Рябушинские и сотни других делали свое дело. Они покупали и продавали, основывали новые фабрики, заводили торговлю с Европой, давали детям хорошее образование и жертвовали на церкви, на богадельни, больницы, школы, сиротские дома.

Одним из важных источников обогащения в те годы стали винные откупа, на которых разбогатели те же Кокоревы, Гинцбурги, Поляковы. Владимира Александровича Кокорева называли «откупщицким царем». Он быстро составил огромное состояние, и это позволило ему дать простор своей энергии и инициативе. Так, в 1857 году он одним из первых в России создал завод для извлечения из нефти осветительного масла, создал Закавказское торговое товарищество, позднее превратившееся в Бакинское нефтяное общество.

Именно этот Кокорев, сын солигаличского купца средней руки из старообрядческой семьи, принадлежавшей к беспоповскому поморскому согласию, получивший весьма малое образование, всего добился сам. Слава о его богатстве, о его банкетах и щедрости ходила по всей России. В начале 1850-х годов он начал собирать картины русских и иностранных художников, вознамерившись открыть свою картинную галерею (первую не царскую или дворянскую, а купеческую). Не жалея денег, он покупал работы Брюллова, Айвазовского, Левицкого, Боровиковского, Кипренского и других. Открыто и громогласно он выступал за уничтожение крепостного права. То было начало новой широкой поросли российского купечества, обещавшей со временем и при благоприятных условиях стать могучей опорой государства.

В московской купеческой неписаной иерархии на вершине уважения стоял промышленник-фабрикант, потом шел купец-торговец, а внизу стоял человек, который давал деньги в рост, учитывал векселя, заставлял работать капитал. Последних не очень уважали, как бы дешевы его деньги ни были и как бы приличен он сам ни был. Однако же «процентщик» был нужен не менее фабриканта.

Летом 1856 года Александру II пришел анонимный донос на откупщиков, в котором с особенною страстью аноним нападал на Евзеля Гинцбурга. Утверждалось, что к корыстно-жадным откупщикам в последние десять лет перешло почти все богатство России, а Гинцбург один заработал на откупах до 8 миллионов рублей серебром, потому и купил в Московской губернии под Звенигородом дачу графа Уварова.

Александр донос оставил без последствий, отослав его министру финансов Петру Федоровичу Броку, и в августе подписал указ о награждении Гинцбурга за снабжение войск в Крымскую войну «винною порциею» золотой медалью с надписью «за усердие» для ношения на шее на Андреевской ленте. Как и Николая Павловича, двадцать лет назад даровавшего Евзелю и Габриэлю Гинцбургам, сыновьям витебского раввина, потомственное почетное гражданство, Александра не смущало фантастическое обогащение откупщиков, к какой бы вере они ни принадлежали.

В июне 1856 года Комитет для рассмотрения мер по устройству евреев в России, созданный в 1840 году, где председательствовал барон Корф, предложил императору пересмотреть постановления об ограничении евреев в правах торговли. В марте 1859 года Александр утвердил решение Государственного Совета, разрешавшее свободный выбор места жительства евреям-купцам первой гильдии.

Вскоре после появления этого указа в центре Петербурга появился банкирский дом «И.Е. Гинцбург», занявший место банкирского дома известного по всей Европе барона Штиглица, «короля Петербургской биржи», не раз оказывавшего услуги русскому правительству в заключении займов.

Не все знали, что Евзель Гинцбург имеет ход в Зимний дворец. Ловкий делец установил связи с принцем Александром Гессенским, братом императрицы, и даже стал генеральным консулом великого герцогства в Петербурге. Но мы несколько забежали вперед. Вернемся пока в Москву, мирно доживающую короткие годы между николаевским гнетом и александровскими реформами.

Зимой 1857 года украли из кремлевского Арсенала одну из пушек, захваченных у французов в Отечественную войну. Обнаружилось сие при смене караула. Граф Закревский поднял на ноги весь состав полиции, и вскоре пушка была найдена на Грачевке в подвале мелочной лавки, куда похитители сумели ее сбыть. Оказалось, что медную пушку небольшого размера похититель положил на салазки, прикрыл рогожей, повез, а зазевавшийся часовой не заметил. В Троицких воротах часовой спросил: «Что везете?» – «Свиную тушу», – спокойно ответствовал злоумышленник. «Ну, везите». Пушку водворили на место, должностным чинам генерал-губернатором было сделано надлежащее внушение.

Тиха и патриархально проста была жизнь московская. Восьмидесятилетняя старуха Крекшина, некогда любовница Аракчеева, изменившая ему с красавцем гусаром, была одной из приметных фигур в столице. Предметом зависти многих был ее поразительно прекрасный цвет лица. Она каждое утро протиралась квасцовой водою с какой-то примесью, секрет которой в молодости вывезла из Парижа от тамошней красавицы мадемуазель Марс. И там же некая гадалка, мадам Норман, предсказала, что Крекшина умрет в постели. Предсказание не слишком мудреное, но заставившее московскую барыню задуматься. И Крекшина, желая отсрочить свой последний час, ложилась на восходе, вставала на закате. Всю же ночь она играла в старинный преферанс, не признавая никакой другой игры. Как ни странно, партнеров у нее было много. Их привлекал почти верный выигрыш: барыня была богатая и нарочно потихоньку проигрывала, держа партнеров до утра. В восемь вечера подавался чай, в час ночи – ужин, под утро – снова чай с закусками. Это было приятным дополнением к выигрышу двадцати пяти, сорока, а то и пятидесяти рублей.

Случались, правда, и пустые вечера, то игроки рано разъезжались, то настроение было неважное. Секретарь Сената развлекал Крекшину, изображая муху. Когда не было интересного разговора, она манила его: «Пожужжи, Сема». Сема жужжал и смешно прихлопывал муху на своей голове. Зато и везло же Семе в карты…

У Сергея Михайловича Соловьева на карты времени было немного, он все основательнее погружался в грандиозный труд свой, Историю России. Соловьев в этом году предпринял второе издание пятого и шестого томов своей книги. Работой он был доволен и с нетерпением ожидал откликов. Избегая прямых аналогий с сегодняшним днем, он все же высказывал в пятом томе мысли, вполне приложимые к текущему моменту, отводя преувеличенную оценку Ивана III как создателя Российского государства, восстановителя «благодетельного самодержавия» и «первого истинного самодержца России». Соловьев думал иначе, для него Иван III – «всего счастливый потомок целого ряда умных, трудолюбивых, бережливых предков, совершивших дело собирания Руси. Старое здание было совершенно расшатано в своих основаниях, и нужен был последний, уже легкий удар, чтобы дорушить его». В заслугу Ивану III Соловьев ставил то, что этот государь «умел пользоваться своими средствами и счастливыми обстоятельствами».

Конечно же, эти рассуждения отметил Алексей Николаевич Хомяков, поэт, философ, публицист, основатель целого направления в русской общественной мысли, чего не сознавал ни он, ни его приятели. Но страстная натура Хомякова не давала ему остановиться на древностях, нет, – современность, еще не остывшая сегодняшняя действительность волновала его.

– Будет лучше! – горячо убеждал он Соловьева за чайным столом в доме общих знакомых. – Заметьте, как идет род царей с Петра – за хорошим царствованием идет дурное, а за дурным непременно хорошее: за Петром I Екатерина I – плохое царствование, за Екатериною I Петр II – гораздо лучше; за Петром II Анна – скверное; за Анною Елисавета – хорошее; за Елисаветою Петр III – скверное; за Петром III Екатерина II – хорошее; за Екатериною II Павел – скверное; за Павлом Александр I – хорошее; за Александром I Николай – скверное; теперь должно быть хорошее.

Соловьев только улыбнулся в бороду на такую философию истории, но Хомяков, помолчав, столь же горячо добавил:

– Притом наш теперешний государь страстный охотник, а охотники всегда хорошие люди. Вспомните Алексея Михайловича, Петра II.

Соловьев хранил молчание. Он ценил вождя славянофильской партии, любя слушать его всегда пламенные и вместе логичные рассуждения о вере России в высшие начала и неопределенности ее исторических форм, о будущем общины и пагубности фабричного производства. Соловьева привлекала моральная чистота этого человека, достойно несшего свое горе (смерть двух маленьких детей и жены), его открытость и доброта, проявлявшиеся не только в житейских ситуациях.

«Бог есть любовь!» – любил повторять Алексей Степанович и прилагал этот тезис к политической истории: во Франции осуществление лозунга «Свобода, Равенство и Братство» двигалось не любовью, а ненавистью и привело к небывалой жестокости. В России же народом движет не стремление стать самым богатым или самым умственно развитым, но – «самым нравственным, самым христианским!»

Соловьеву такой народнический идеализм казался наивным, но был все же ближе, нежели крайность, в которую впадали западники. «Тон горделивого, полубарского и полупедантического презрения к образу жизни и к измышлениям темного, работающего царства водворился незаметно в среде образованных кругов, – так говорил в один из приездов в Москву Павел Анненков, и трудно было с ним не согласиться. – Особенно бросается он в глаза у горячих энтузиастов и поборников учения о личной энергии, личной инициативе, которых они не усматривали в русском мире». Хомяков не терпел такой барской кичливости образованностью, не спускал ее никому.

Звенели ложечки, лакей внес второй самовар. Хозяйка пустилась в рассуждения об отцах церкви, припомнила новую книжку о. Игнатия Брянчанинова и никак не могла остановиться, а глубокий знаток предмета не желал ей помочь. Хомяков думал о своем.

– А вот Чаадаев никогда со мною не соглашался, – вдруг громко сказал он. – Говорил об Александре Николаевиче: разве может быть какой-нибудь толк от человека, у которого такие глаза!.. Ну не смешно ли, по глазам определять судьбу царствования!

Гости помолчали, достойно улыбнувшись. Предмет разговора был слишком важен.

Той же осенью появились в Москве слухи о новом секретном комитете под председательством Алексея Орлова. Комитету было поручено рассмотрение крестьянского вопроса. Старики надеялись на Адлерберга, Долгорукова и Корфа, на Ростовцева и Ланского: эти столпы царской власти поддержат устои. Первым в Москве новости о комитете узнавал граф Закревский, а от него они распространялись далее. Мнение графа сложилось таким: «Торопиться нечего. Может, все ограничится одними разговорами».

Чутье обмануло старого служаку. Александр был верен памяти отца, но был открыт жизни. Той же Александре Федоровне он писал в почтительном тоне, что нужно учесть уроки прошлого и перестроить, подновить существующий порядок. В той мере, в какой это было возможным для российского государя, он узнал о расстройстве дел в хозяйстве и армии. Сам увидел многое, узнал из откровенных разговоров, из перлюстрированной корреспонденции, которую аккуратно представляло жандармское ведомство, наконец, из верноподданных писем и проектов переустройства России, хлынувших к нему потоком. Казалось, он принял принципиальное решение о необходимости перемен.

Но в письме близкому человеку, которому по инерции доверял, генералу Михаилу Дмитриевичу Горчакову, Александр пишет в марте 1856 года: «Теперь предстоит нам важный труд… всеми мерами стараться упрочить внутреннее устройство как военного, так и гражданского управления». Он еще не вышел из круга николаевских идей и людей. И матери, и неудачливому генералу он обещает, и, видимо, вполне искренне, и переменить, и сохранить существующий порядок.

Вот почему представляется, что громкое заявление его перед московским дворянством об отмене крепостного права было скорее искренним порывом души, чем обдуманным решением государственного мужа. Памятная книжка царя за 1856 год содержит мало упоминаний о крестьянском вопросе, но, быть может, потому, что вопрос этот постоянно был на слуху, обговаривался?

Можно находить много определений тогдашнему состоянию России, одно из них – жадное ожидание перемен. Даже на окраине, где-нибудь в Сибири, где газета была редкостью, переходила из рук в руки, и читали ее, собравшись у знакомого. Случайных гостей или заезжих путешественников донимали расспросами, что на белом свете делается и куда идет дело. Но что может рассказать проезжий человек или даже газета…

Медленно оживало русское общество, сбросив оковы николаевского царствования. Кто опьянев от небывалого чувства свободы, начал куролесить, кто сменил образ послушно молчащего перед начальством на отчаянного (до известного предела) правдолюбца, кто по-прежнему трепетно тянулся во фрунт, свято веря, что при всех переменах усердие все превозмогает, кто с большим жаром отдался хозяйственным заботам – но все это относится преимущественно к дворянскому сословию. Между тем на Руси незаметно поднимались новые силы.

Деревня была истощена рекрутскими и ополченскими наборами, чрезвычайными налогами и натуральными повинностями. По центральным и особенно южным губерниям стали бродить фантастические слухи о воле тем, кто пошел в ополчение, или о земле и воле тем, кто добровольно переселится на разоренное побережье Крыма. Волновались целые деревни, и подчас приходилось посылать на усмирение войска. Тем не менее крестьянское море пока не выходило из берегов. Молча и терпеливо мужики ждали воли.

Лишь самые отчаянные из южных губерний поверили в летучий слух и двинулись в Таврию «за волей». Странники-перехожие уверяли, что возле Перекопа в золотой палатке мужиков встречает сам царь и раздает всем волю. Опоздавшие к сроку останутся навсегда во власти панов. Увы, пришедших ожидали розги и возвращение на старое место. Очень немногие предприимчивые, ловкие и смекалистые сами получали волю, выкупившись от господ.

Каково таких темных и наивных отпускать из-под отеческого попечения дворянства? Александр должен был прислушиваться к мнениям верных слуг отца и поначалу был с ними вполне согласен. В самом деле, памятуя о печальном опыте западных стран, нельзя было не признать верность мысли генерала Дубельта: «В нашей России должны ученые поступать как аптекари, ведающие и благотворными, целительными средствами, и вредными – и отпускать ученость по рецепту врача». Под «ученостью» имелась в виду не химия. Тот же Дубельт доказывал:

– …Совершенная свобода книгопечатания есть бич человечества. Она, поддержанная другими причинами, свела с ума всю Западную Европу и привела к ужасной мысли социализма.

Алексей Федорович Орлов бил по цели более крупной и близкой:

– …Дай крестьянину, как он есть, свободу, и у него сейчас явятся разные затеи. Он сейчас бросит свой родной кров и пойдет шататься. Вот теплое его гнездышко и разорилось! Сына станет учить грамоте, а тот выучится и станет развращать свои понятия чтением гадкой нынешней литературы. Журналы собьют его с толку, а повести и романы сведут совсем с ума. Вот он станет судить и рядить, явится честолюбие, надо быть чем-нибудь повыше – когда же тут землю копать!.. Истинное просвещение основано на страхе и Законе Божьем, а не на тонком сукне и лаковых сапогах.

Только Орлов мог позволить себе в таком тоне говорить с государем. Александр не мог не признать его правоты, но в этой правоте чувствовал лишь часть правды.

Ничто не происходит в мире само по себе. Не будь постоянного давления на молодого государя, он бы, вероятно, так и остался в приятном намерении «улучшить несколько положение дел». В 1856 году рядом с ним появляются новые люди. Собственно, лично они были ему известны, но важно отметить, это люди новой, александровской формации, о которой сам монарх еще не догадывается, это предвестники эпохи великих реформ. Не из галантности, а из чувства справедливости первой назовем великую княгиню Елену Павловну.

Среди владений царской тетки было поместье Карловка, включавшее 12 селений и деревень, имевших при 9090 десятин население из 7392 мужского и 7625 человек женского пола, из коих по 10-й ревизии было 2839 самостоятельных хозяев. Этих своих крестьян Елена Павловна решилась отпустить на волю, предоставив им для выкупа часть состоящей в их пользовании земли в размере, который обеспечивал бы их существование. Управляющий Карловкой барон Энгельгардт сдержанно отнесся к намерениям великой княгини. Представленный им план ее не удовлетворил.

И тут Елена Павловна вспомнила о молодом чиновнике Николае Милютине, с которым познакомилась еще в 1848 году. Он был представлен ей Павлом Киселевым с очень лестными отзывами. Милютин был призван в Михайловский дворец, ознакомлен с состоянием дел и загорелся.

Они были разными людьми, и разные побуждения двигали ими. Первой двигала «любовь к меньшому брату», воодушевляемая скорее впечатлением от повести «Антон Горемыка» Григоровича. Вторым владел «государственный интерес».

Первоначальный план управляющего под пером Милютина превратился в план действий для освобождения в Полтавской и смежных губерниях крестьян у помещиков, которые сами того пожелают. Великая княгиня несколько удивилась, но вдохновляемая важностью дела, решилась его представить в таком виде государю. Бумаги были посланы в Зимний дворец в марте 1856 года, накануне отъезда Александра в Москву, и через день было получено предварительное согласие на осуществление плана. Участвующие в деле лица не осознавали, что они заложили первый камень в основание практического освобождения крепостных крестьян на Руси.

26 октября 1856 года великая княгиня получила ответ Александра Николаевича на свой развернутый проект освобождения. В нем ей выражалась благодарность за человеколюбивое намерение дать свободу своим крестьянам, но вместе с тем была указана «невозможность в данный момент дать положительные указания общих оснований для руководства, так как решение вопроса подчинено многим и различным условиям, которых значение может быть определено только опытом».

Елена Павловна предложила одному из полтавских помещиков, князю Льву Викторовичу Кочубею, учредить общество из образованных и благонамеренных помещиков губернии для обсуждения и определения мер, «наилучшим образом ведущих к желаемой цели». Она выразила готовность стать президентом общества, предлагая князю звание вице-президента. И это также был важный опыт для будущего.

И великая княгиня и ее царствующий племянник прекрасно сознавали, какое значение в патриархальной России имеют действия одного из старейших членов императорского дома, какой широкий отклик они вызовут. Быть может, еще лучше сознавали это те, кого после назовут «деятелями великой реформы».

Россия потихоньку начинала жить по-новому. Выражалось это в смешных мелочах. Государь курил, был даже завзятым курильщиком, и запретная ранее привычка сделалась модной. Закурили многие молодые и не очень чиновники и царедворцы. Только директор департамента или начальник канцелярии доставал портсигар, как ему искренне преданные подчиненные предлагали спички петербургской выделки или безопасные шведские. Приятный дымок курился в канцеляриях.

Глава 6. Фрейлинский коридор

Александр Николаевич вставал обыкновенно в восемь утра. После туалета зимой и осенью прогуливался вокруг Зимнего, а летом – вокруг Екатерининского дворца в Царском Селе. Пил чай. После чая подписывал бумаги, все чаще ловя себя на том, что подмахивает не читая, а следовало бы читать, как делал батюшка, входивший в каждую мелочь, касавшуюся жизнедеятельности империи… да, ладно!

Утвердился порядок, по которому по четвергам государь ездил на заседания кабинета министров, среда отводилась для охоты. Особой любовью пользовались разводы войск, которые Александр Николаевич старался не пропускать.

В половине пятого был обед с императрицей, проходивший обыкновенно скучно и тягостно, если не было особенных гостей. После обеда император спал до семи часов. Пробудившись, оставался дома, играл в карты, а то рисовал. Сразу скажем, что рисовал не портреты семьи или пейзажи Петербурга, а формы мундиров и киверов. Вечерами часто ездили в театр, от которого и Мария Александровна и он сам получали удовольствие, но разное. Она была рада не столько представлению, сколько тому вниманию, пусть и внешнему, которое Саша должен был ей оказывать и в лучах которого отогревалось ее сердце. Он смотрел столько же на сцену, сколько и в зал, высматривая хорошенькие лица. Правда, на балет смотрел со вниманием, балет любил, и французского танцора Мариуса Петипа в Мариинском театре вполне оценил.

По возвращении из театра он провожал императрицу до ее покоев. Она ложилась в одиннадцать, а в его окнах свечи горели до двух ночи, хотя все знали, что это вовсе не говорило о присутствии императора. Он отправлялся поразвлечься.

Давно пропал строгий мальчик Саша, который судил отца за «измены» с прелестницами-фрейлинами. Давно были пройдены заветные восемьдесят ступенек и фрейлинский коридор обследован и наскучил. А дам в столице было много. Разных. Замужних и девиц, дам света и полусвета, и вовсе простых актрис и модисток, молодых и совсем молоденьких, вроде воспитанниц Смольного института… Только сейчас Александр стал вполне понимать отца.

Никакой «измены» тут не было и быть не могло. Любовные приключения, иногда забавные, чаще просто приятные, были не более чем частью его образа жизни, необходимыми для удовлетворения огромного сластолюбия, смирять которое он не привык и не желал.

Большая часть его времени уходила на важнейшие государственные дела, и тем более он ценил как семейный размеренный покой, так и тайные мимолетные радости. Он не замечал, как переменился сам, но с удивлением видел, как изменились другие, особенно близкие люди, друзья.

Алешку Толстого он в день коронации произвел во флигель-адъютанты и после старался всячески обласкать. Тогда наивно думалось, что пришел их черед, что его поколение дружной когортой займет важнейшие посты в государстве и начнет проведение благодетельных перемен. Смешно и горько вспоминать, как он был наивен.

Прекрасно зная о художнических устремлениях Толстого, Александр старался постепенно втянуть его в административную машину; зная ум и энергию старого друга, был уверен, что тот с успехом выполнит любое дело. Для начала поручили работу в комиссии о сектантах. Оказалось же, что граф Алексей Константинович крайне неохотно посещает заседания комиссии и даже придворные церемонии, как будто тяготясь своим придворным чином и доверием государя. Спрошенный напрямую, ответил, что не верит в возможность устранить злоупотребления.

– Но мне ты веришь? – обиделся Александр. – Я предлагаю тебе высшие должности, там ты сможешь делать добро.

– Я верю, государь, что вы желаете добра, – уклончиво ответил Толстой, – но вам дурно служат. Я не имею в виду комиссию, везде грязь интриги одолевает наилучшие намерения.

Следует добавить, что во время своей непродолжительной службы Толстой способствовал смягчению строгостей в отношении старообрядцев, которых покойный государь всячески притеснял.

Александр не знал, что граф Алексей давно принял решение об уходе в отставку, и только любовь и уважение к матери, которую он нежно почитал, удерживали его от решительного объяснения. 1 июня 1857 года мать умерла. Вскоре Александр получил письмо от своего флигель-адъютанта.

«Ваше Величество, – официально обращался Алексей. – Долго думал я о способе, каким следовало бы мне изложить Вашему Величеству одно дело, близкое моему сердцу, и пришел к заключению, что прямой путь, как и во всем, самый лучший. Служба, какова бы она ни была, глубоко противна моей природе. Я сознаю, что всякий, по мере сил, должен быть полезен отечеству, но есть разные способы быть полезным. Способ, указанный мне Провидением, – мое литературное дарование, и всякий другой путь для меня невозможен. Я всегда буду плохим администратором, плохим чиновником, но думаю, что без самообольщения могу сказать, что я хороший писатель. Это призвание для меня не ново, я бы следовал ему давно, если бы в продолжении некоторого времени (до сорока лет) не почитал себя обязанным насиловать своего влечения из уважения моим родителям, которые не разделяли моих взглядов на этот счет… Благородное сердце Вашего Величества простит мне, если я теперь умоляю его окончательно уволить меня в отставку, не для того, чтобы удалиться от Вашего Величества, но чтобы вступить на ясно начертанный путь и перестать быть птицей, наряженной в чужие перья. Что же касается Вас, Государь, которого я никогда не перестану любить и уважать, – я имею способ служить Вашей Особе, и я счастлив предложить его Вашему Величеству: это быть бесстрашным сказителем правды – единственная должность, которая мне подходит и к счастью не требует мундира…

Вашего Императорского Величества

самый верный подданный

граф А. Толстой».

Александр не ожидал такого. Письмо он прочитал ночью, поздно вернувшись от маленькой французской актриски, с которой не впервые недурно провел вечерок, но тут все выскочило из головы. Вспомнилось детство, зеленый луг в Царском возле пруда, румяный увалень Алеша, готовый в одиночку побороться со всеми… Император заплакал, прочитав слова о любви и уважении, и помрачнел – это была измена. Измена ему, измена их дружбе.

Отставка была дана холодно. Правда, доброе сердце Александра сказалось и тут: не желая полного удаления Алешки, он назначил его егермейстером (и это звание тот носил до конца жизни).

Кроме названных Толстым, существовало еще одно обстоятельство, известное обоим, но не называемое вслух, по которому Толстой неизбежно должен был уйти в отставку.

Давно, в зиму 1850 года, на одном из маскарадов, которыми в прошедшее царствование богата была столица, он встретил жену конногвардейского полковника Софью Андреевну Миллер, урожденную Бахметьеву, и с первого взгляда влюбился. Ей посвящено дивное стихотворение, одно из лучших в русской лирике:

Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты,

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты…

Мне стан твой понравился тонкий

И весь твой задумчивый вид,

А смех твой, и грустный и звонкий,

С тех пор в моем сердце звучит…

И грустно я так засыпаю,

И в грезах неведомых сплю…

Люблю ли тебя – я не знаю,

Но кажется мне, что люблю!

Софье Андреевне муж не хотел давать развода, против связи сына резко восстала мать, желавшая сыну лучшей доли. Ранее она была против его женитьбы на княжне Мещерской, девица не понравилась, – Толстой обожал мать и подчинился. Но тут была настоящая любовь. Махнув рукою на мнение света, влюбленные стали жить вместе, хотя и испытывали немалую горечь от своего двусмысленного положения. Полно и ярко эта ситуация описана Львом Толстым в «Анне Карениной».

Александр Николаевич был к поэзии равнодушен, а вот императрица хранила переписанные рукой графа Толстого стихотворения и явно сочувствовала влюбленным. Она в подробностях знала романтическую историю поездки Софьи Андреевны в Одессу, где Толстой умирал в госпитале от тифа и был спасен усилиями своей милой. В гостиной императрицы Толстой читал свои стихи, которые всегда оказывались по сердцу Марии Александровне или ясностью мысли, или тонким остроумием, или силой религиозной веры.

Высокий, чуть ниже императора, статный, светловолосый богатырь с румянцем во всю щеку и пышными усами, он был почтителен не по-придворному, а искренне, постоянно любезен и деликатен. И при этом обладал огромной физической силой: пальцем вгонял в стену гвозди к восторгу маленьких великих князей, разгибал подковы. Удивительно ли, что такого страстно полюбили. Правда, на одном из вечеров Мария Александровна сказала, и фраза эта дошла до Толстого: «Толстой покидает государя в то время, когда честные люди ему нужны».

Придворный мир воспринял бегство Толстого со злорадством, лишь Паткуль простодушно пожалел о его уходе. Никто, кроме самого Александра, не знал, что фактический разрыв Толстого со двором усиливал одиночество императора, в котором он и себе стыдился признаться. Хорошо хоть верный Сашка Адлерберг был рядом.

И все же, уйдя со службы, граф Алексей остался в сердцах венценосной четы, а это значило немало.

У бедной императрицы возникла тайная мысль, что уход друга Алеши может обратить внимание Саши на ее верность, постоянство, неизменность ее любви. Сердце грело воспоминание об их втором медовом месяце во время коронации. Там, в Москве, они почти постоянно находились вместе, там она впервые в полной мере почувствовала себя российской императрицей и – любимой женой, ибо так пылко и нежно Саша давно ее не ласкал, как теми августовскими ночами. Казалось, что отныне их сердца всегда будут биться вместе, рядом…

Для лечения и свидания с родными в 1856 году она ненадолго оставила Петербург, захватив с собой маленьких Алешу и Мари, но душа была неспокойна. Утешением были письма детей.

«Милая Мама.

У нас теперь делается холодно так что мы совсем перестали купаться. Мы вчера ходили на охоту. Никса убил утку. Папа хочет скоро ехать в Царское Село. Вчера к нам приехал фелтиегерь и сказал, что Алексей жаловался что мы ему мало пишем писем. Никса начал рисовать масленными красками и нарисовал одну картинку. Папа нам сказал, что ты не прямо к нам приедешь, а через Киев.

Прощай милая, кланейся Алексею и Мари.

Твой Владимир.

14 августа. Петергоф».

Она улыбалась, но и огорчалась ошибкам в письме сына. Никса писал о том, как дядя Костя и тетя Сани катали их на гичках по заливу, и это много интереснее, чем на шлюпках.

Старший сын был способный, но с ленцой, Саша был ровен и тих, Володя – очень нежен, но и себялюбив чрезвычайно. Она старалась так влиять на сыновей, чтобы поощрять их успехи, усиливать их сильные стороны и отвратить от слабостей. Какими-то они вырастут?…

Новым и сильным увлечением Александра Николаевича стала княжна Александра Долгорукая. Она была взята во фрейлины, еще когда Мария Александровна была цесаревной. Прослышав о тяжелой обстановке в семье Александры, которую мать так била и подвергала таким лишениям, что развила в ней болезнь, похожую на падучую (девушка впадала в состояние столбняка, продолжавшееся иногда часами), ее пригласили во дворец. Семнадцатилетняя Александра в полную силу проявила ум и ловкость и очаровала цесаревну, став ее первой фрейлиной.

Позднее товарка Долгорукой Анна Тютчева ревнивым и проницательным взором такой увидела ее: «На первый взгляд эта девушка высокого роста, худая, развинченная, несколько сутуловатая, с свинцово-бледным лицом, бесцветными и стеклянными глазами, смотревшими из-под тяжелых век, производила впечатление отталкивающего безобразия. Но как только она оживлялась, под влиянием разговора, танцев или игры, во всем ее существе происходило полнейшее превращение. Гибкий стан выпрямлялся, движения округлялись и приобретали великолепную, чисто кошачью грацию молодого тигра, лицо вспыхивало нежным румянцем, взгляд и улыбка приобретали тысячу нежных чар, лукавых и вкрадчивых. Все ее существо проникалось неуловимым и поистине таинственным обаянием, которое подчиняло себе не только мужчин, но и женщин…»

В те годы Александр обращал немного внимания на бледную фрейлину, отдавая ей лишь дань необходимой вежливости. Его манили очаровательные прелестницы. Но неожиданно для себя он все чаще и чаще стал посматривать в сторону Александры Долгорукой. Очаровательные приелись настолько, что он с трудом мог вспомнить их лица, сходные как лица кукол, сваленных в кучу в комнате его дочери. А в этом чертенке что-то было такое…

Легкость побед над женщинами выработала у него победительную самоуверенность, за которой редкая могла угадать мягкость и простодушную доверчивость. Он воображал, что сам обратил внимание на Долгорукую, на самом же деле она решилась и заставила его посмотреть на себя новым взглядом. Конечно же, она обожала императрицу, свою спасительницу и благодетельницу. Это выражалось в каждодневном неусыпном внимании, искреннем служении, стремлении быть первой и единственной наперсницей Марии Александровны.

Но ой как верно Анна Тютчева сравнила Долгорукую одновременно и с кошкой и с тигром. Кошачье лукавство и тигриная решительность тщательно скрывались юной фрейлиной, но не могла же она таить их бесконечно. Из озорства и желания поддразнить двор она стала слегка кокетничать с Александром Николаевичем, тогда еще великим князем, и он с готовностью пошел ей навстречу. Двор был скандализирован, но все оставалось в рамках благопристойности. Когда они вышли за эти рамки и вышли ли? При всей своей кошачьей грации Александра Долгорукая была холодна к мужским ласкам. Большее удовольствие доставляла ей игра умов, борьба за покорение заинтересовавшей ее особы или просто разговор с интересным собеседником, в котором она, не таясь, высказывала высокомерную язвительность ко всем и вся, с легкостью жонглировала своими и чужими мыслями, а знала она много, читала свободно на шести языках. Государь то улыбался, то открыто смеялся ее метким остротам и неожиданным парадоксам, удивлялся коварным сарказмам, высказываемым в лицо придворным, которые не решались защититься из страха попасть в смешное положение. Куда было Александре Смирновой-Россет до своей молодой тезки!

Александр Николаевич привык к Долгорукой.

Их флирт разворачивался на глазах императрицы. Вначале она забавлялась кокетством княжны, как-то раз ужаснулась, заподозрив двойную измену, но никаких решительно подтверждений тому не находилось. Княжна как будто играла с огнем, то заставляя холодеть и трепетать императрицу, то бурной лаской уничтожая все подозрения. Что у них было на самом деле, никто не знал. Масса людей утверждала, что она в связи с императором, и называла ее не иначе как «ле гранд мадемуазель». Но такая же масса людей горячо отстаивала обратное, и нельзя было им не верить. Сильным доводом второй партии было сохранение дружбы императрицы с княжной, их регулярные встречи и после замужества той с генерал-адъютантом Петром Альбединским, их переписка. Говорили, что Альбединский, как тонкая натура, не женился бы на девушке только потому, что она непродолжительное время пользовалась высочайшим расположением, ибо на столь непрочном основании нельзя строить карьеру.

Разрешить вопрос мог бы великий князь Константин, как-то днем во время прогулки по Царскому Селу встретивший брата Сашу верхом, а вслед за ним – Александру Сергеевну Долгорукую, также верхом, совершенно одну. «Заключение из этого нетрудно, – записал великий князь в дневник. – Больно».

Но и Александра Долгорукая наскучила государю. Приелось ее тонкое и язвительное остроумие, тяготила необходимость постоянно отвечать ей в тон, а мадемуазель слова в простоте не могла сказать. Нет, она была занятна, но и только.

Марию Александровну, вынужденно смирившуюся с увлечениями мужа, отчасти утешало то, что все увлечения были мимолетны, а после этих мимолетностей он все же возвращался к ней.

В августе 1857 года происходили маневры на Полтавщине. Штаб-квартиру императора устроили в поместье князей Долгоруких в селе Тепловка. Император жил в помещичьем доме, хозяева перебрались в один из флигелей.

Как-то теплым вечером Александр Николаевич сидел на веранде с адъютантами в ожидании ужина и увидел пробегавшую по двору маленькую девочку в голубеньком платьице.

– Ты кто такая? – притворно строго окликнул ее император.

Девочка подняла глаза на веранду и оробела.

– Я Екатерина Михайловна, княжна Долгорукая, – пролепетала она. – Я хочу увидеть государя.

– Ну иди сюда, он скоро придет, – позвал царь.

Он любил детей. А еще он никогда не забывал свою Сашеньку, так рано ушедшую из этой жизни.

Катеньку Долгорукую усадил на колени, напоил чаем и дал полную горсть конфет для нее и сестрицы Маши.

Этот вечер вспомнился ему, когда год спустя доложили, что князь Михаил Михайлович Долгорукий, безвольный и азартный игрок, умер, растратив все свое состояние. Александр Николаевич вспомнил теплый августовский вечер, смущенную черноглазую девочку и распорядился передать Тепловку «под императорскую опеку», а четырем сыновьям и двум дочерям покойного князя дать образование за государственный счет. В этом решении не было ничего необычного, такое случалось нередко в незаметно меняющейся России. Более чем вероятно, что Катю и Машу по окончании Смольного института ожидал фрейлинский коридор Зимнего дворца.

Часть II. Крестьянский вопрос

Над этой темною толпой

Непробужденного народа

Взойдешь ли ты когда, Свобода,

Блеснет ли луч твой золотой?…

Ф.И. Тютчев. 15 августа 1857 г.

Глава 1. Борьба с очевидным исходом

Жизнь продолжалась все та же, бедная на вид и великая лишь воспоминаниями о победах и утратах, но наступала эпоха великих перемен. Первые ее знаки были слабы и малоприметны, и ничто, казалось, не могло сломить устоявшийся порядок. Менялись всего только взгляды людей, такая малость. Случайные, казалось бы, действия чем дальше, тем очевиднее вели к пока неясной самим деятелям цели. Самым трудным оказался выбор между несколькими решениями, всегда несколькими, влекущими за собой многообразные, поначалу и не предполагаемые последствия. Это была тихая и никому неведомая каждодневная мука.

Летом 1857 года император Александр II прибыл в Эмс, маленький городок в Рейнской провинции Пруссии на реке Лан близ Кобленца. То была обычная неофициальная поездка, предпринимаемая ежегодно для принятия углекислых вод, положительно влиявших на работу желудка. Полезны были и ванны.

Космополитическая публика курорта с любопытством взирала на молодого императора, и это его подчас раздражало. Вскоре по приезде ему доложили, что среди русских находится посол во Франции граф Павел Дмитриевич Киселев, и Александр II направился навестить старого царедворца.

Он с детства питал доверие к людям, близким к трону. Доверяя им, он ожидал в свою очередь, их доверия и расположения, готовности служить верно и усердно. Он искренне не помнил, что год назад ощутимо пренебрег Киселевым, отправив его в Париж, тогда как все устремления старого министра были направлены на дела внутренние.

После любезных фраз о здоровье, о царских детях, о погоде и превосходном действии местных вод перешли к делам.

– …Необходимо сделать решительный шаг, – говорил Александр. – Крестьянский вопрос меня постоянно занимает, и я твердо решил довести его до конца.

– Рад слышать это, ваше величество, – отвечал Киселев. – Время давно пришло.

– Я более чем когда-либо ранее решился, – доверительно продолжал император, – но вы не поверите, граф, никого не имею, кто помог бы мне в этом важном и неотложном, как вы справедливо заметили, деле.

Киселев молчал. Давно уж все переболело и перекипело, и обида на друга Алешку, и сожаление об ушедших возможностях влиять на решение крестьянского вопроса, но слова императора больно ковырнули старую рану. Меж тем Александр недоуменно смотрел на собеседника, не понимая причины затянувшейся паузы. Что тут поделаешь, частенько бывал Александр Николаевич толстокож.

– Ваше величество, сочту за честь высказать вам свои соображения общего плана по сему вопросу. Уверен, вас обременяют массой пустых бумаг и докучают пустейшими рассуждениями о сложности начинаемого вами великого дела. Слов нет, трудности велики, но, поверьте мне, государь, большая часть препятствий и опасений надумана и идет от косности, от лени, от нежелания изменить существующий порядок вещей, как бы он ни был порочен. Важен почин. Вы сказали о решительном шаге – так сделайте его! Заявите о своем твердом намерении приступить к решению вопроса о помещичьих крестьянах. Что до помощников, то осмелюсь рекомендовать вам своего племянника Николая Милютина. Вы знаете, вероятно, о проведенной ее высочеством великой княгиней Еленой Павловной при его участии эмансипации в Карловке.

– Отлично. Признаться, Павел Дмитриевич, меня вот что беспокоит: как и через кого двинуть вопрос в правительственных кругах. Я создал Негласный комитет по крестьянскому делу. Через месяц спрашиваю, как идут дела – а они всего-то два раза приезжали в заседание, да и то обсуждали вопрос о новом наименовании комитета. Поначалу я думал, что в шесть месяцев все будет кончено и пойдет прекрасно. Но там какое-то болото. И не сказать, что ничего не делается, но все так медленно и со все возрастающим усложнением… Вы понимаете?

– Да, ваше величество. Благодаря доверию покойного государя я имел возможность во всех подробностях узнать наш правительственный механизм. Смею вас уверить: через всякое болото можно найти верные тропинки…

Киселев не был на заседании комитета у государя 3 января 1857 года, но знал и причину заседания и его последствия. Причиной послужил распространившийся по городу в декабре прошлого года слух, будто в Сенатской книжной лавке продается указ о вольности (за указ было принято новое постановление о порядке совершения записей на увольнение крестьян, переходивших от помещиков в состояние государственных). Толпы народа осадили книжную лавку. Каждый хотел получить указ, и немалых трудов стоило убедить мужиков, что это еще не воля.

Волнение, возникшее в Зимнем дворце, усилили своими годовыми отчетами губернаторы, будто сговорившись, написавшие, что пора правительству объявить или о намерении освободить крестьян, или напрасности ожидания оного. Вот тогда-то в строжайшей тайне был создан под самоличным председательством государя Негласный комитет из тех, кто считался опорой прошедшего царствования. Киселев знал их всех, знал их убеждения.

Граф Орлов – тот был яро против, не желая никаких перемен. Граф Дмитрий Николаевич Блудов, добрый и пылкий идеалист, всей душой желал освобождения, но был крайне непрактичен в деловом отношении. Князя Василия Долгорукова Киселев не считал за государственного человека, равно как и графа Адлерберга-старшего, но что оба они будут против, не сомневался. Князь Павел Павлович Гагарин, в младые годы известный язвительными и резкими речами, сумел с годами обуздать свой нрав и ныне являл собой тип величавого вельможи, – что ему крестьянский вопрос. Пустейший Ланской. Барон Модест Корф, много потрудившийся на посту директора Публичной библиотеки, был известен своим угодничеством ради получения чинов и должностей. Муравьев, Чевкин, Брок, Бутков, Ростовцев – эти были помоложе, но все карты из старой колоды.

Мудрено ли, что на первом заседании Гагарин полагал полезным отложить освобождение крестьян на 25 лет, Корф предложил предоставить решение этого вопроса дворянству, а бравый Ростовцев счел, что достаточно указа 1803 года о свободных хлебопашцах.

Большая часть собравшихся у государя были люди умные и опытные. Вред крепостничества они вполне сознавали. Понимали и реальность крестьянских бунтов, но – не хотели трогать одну из опор всего строя общества. Как тонко объяснил барон Корф, «в том-то и беда наша: коснуться одной части считают невозможным, не потрясая целого, а коснуться целого отказываются потому, что, дескать, опасно тронуть 25 миллионов народу. Как же из этого выйти? Очень просто – не трогать ни части, ни целого; так мы, может быть, дольше проживем!»

В этом деле был еще один, крайне щекотливый для государя момент – судьба дворянства.

Чего опасался самодержец всероссийский? Дворянского мятежа. Он помнил давний рассказ покойного батюшки о приеме депутации от смоленских дворян: «Сказал им: теперь я буду говорить с вами не как государь, а как первый дворянин империи. Земли принадлежат нам, дворянам, по праву, потому что мы приобрели нашею кровью, пролитою за государство; но я не понимаю, каким образом человек сделался вещью и не могу объяснить себе этого шага иначе, как хитростью, обманом, с одной стороны, и невежеством – с другой. Этому должно положить конец. Лучше нам отдать добровольно, нежели допустить, чтобы у нас отняли. Крепостное право причиною тому, что у нас нет торговли, промышленности…» «Далее я им сказал, чтобы ехали в свою губернию и, держа это в секрете, побудили бы смоленских дворян к совещанию о мерах, как приступить к делу. И представь себе, что вскорости получаю через Перовского донесение от смоленского губернатора. Этот дурак пишет, что двое дворян, не помню фамилий, смущают губернию! Они, видишь ли, распространяют гибельные мысли, и не дай Бог, что произойдет… Ну, право, все у нас Чичикова за Наполеона принимают. Я Перовскому приказал ответить, что в случае бунта у него есть войска, а до тех пор чтобы молчал. Он молчит, и я молчу. Понял?…»

Теперь же в обществе наступил полнейший разброд. По рукам ходили записки и проекты самые фантастические, хотя до государя поначалу доходили мнения Орлова, Меншикова, Долгорукова, Муравьева. Покоряясь им, спустя полгода после воцарения он снял министра внутренних дел Дмитрия Гавриловича Бибикова, явно желавшего освобождения крестьян, и назначил на этот пост семидесятилетнего Сергея Степановича Ланского. Сам он знал его мало, слышал, что тот был в молодости масоном и слыл замечательным танцором. Назначение состоялось по предложению князя Орлова, которому государь доверял безгранично.

Орлов же терпеть не мог Бибикова, обладавшего независимым характером. Министр пытался широко распространить по России систему сельских инвентарей, направленную на предотвращение разорения крестьян помещиками. Система эта, по мнению Алексея Федоровича, была крайне вредной и опасной для дворянства. Знал Орлов и мнение Бибикова о Николае Милютине, тогда бывшем директором хозяйственного департамента министерства:

«Не спрашивайте меня, доволен ли я им. Спросите его, доволен ли он мною. Если бы Государь велел уйти в отставку, я бы назвал преемником его». Нельзя было допустить нового Мирабо к креслу министра. Ланской же не имел вовсе никаких идей, был ленив и беспечен, почему и промотал к старости огромное женино приданое. И большое жалованье ему крайне требовалось для поддержания в порядке двух своих имений.

Только Орлов и Ланской знали о заключенной ими договоренности.

– … Ты слышал, верно, что наш Александр Николаевич питает некие идеи насчет эмансипации. Идет это из Михайловского дворца и твердой основы под собою не имеет. Назначение твое вместо Бибикова состоится, это я тебе обещаю, но помни: нельзя допустить государя до действий, пагубных для империи. Уж если покойный государь император не решился, то стоит ли его наследнику шатать основы?

– Понял. Все понял.

И Ланской стал министром внутренних дел.

Князь Орлов рассчитал все верно, но не учел некоторых обстоятельств. Первое: Александр Николаевич медленно, но неуклонно выходил из-под его влияния. Второе: Ланской был послушен. Пока государь был против освобождения, то и министр был против, но как государь стал за освобождение, в тот же миг и министр переменил фронт. Первой пробой сил двух партий нежданно стал вопрос о городской думе в столице.

Городской устав был первым крупным созданием Николая Милютина на государственном поприще, и утвержден был еще покойным Николаем Павловичем в 1846 году. Действие его не было распространено на все российские города, но Санкт-Петербургская Дума руководствовалась именно им в своей работе. И вот летом 1856 года распорядители Думы нашли полезным разослать всем домовладельцам обывательские грамоты, определяющие их права на городские владения и на право голоса в распоряжениях, касающихся города. Эту бумагу все домовладельцы приняли без малейших вопросов, за исключением Николая Безобразова, который постоянно и повсюду высказывал свою барскую неприязнь к «замечательному учреждению». Человек неглупый, он решительно помешался на идее русского дворянства и его вековых прав. Безобразов возвратил свою обывательскую грамоту при весьма дерзком письме, в котором с негодованием отвергал право Думы жаловать или не жаловать грамотой дворян вообще и его в частности. Он даже выразил недовольство генерал-губернатору Игнатьеву, упирая на то, что «принадлежит к древнему московскому дворянству и не хочет состоять в числе людей среднего рода». Игнатьев препроводил его жалобу в Думу, а там возьми и укажи генерал-губернатору на полнейшую законность думских действий.

Повод для возмущения Безобразова был ничтожен, но дело осложнялось тем, что ревнитель дворянской чести был племянником князя Орлова, председателя Государственного Совета и Комитета министров. Вероятнее всего заносчивый племянник сам написал нелепое письмо. Ну а вдруг то было подсказано дядей, чтобы бросить тень и на новое учреждение и на его создателя, незаметно ставшего правой рукой министра Ланского? Было о чем задуматься и в Думе, и в министерстве внутренних дел.

Но время было, как уже говорилось, шаткое, неясно, что можно, а что нельзя. Один из гласных Думы Дмитрий Петрович Хрущов возмутился и напечатал письмо Безобразова и протокол Думы с обсуждением письма и объяснением законных оснований всего дела в московском журнале «Русские Вести». Вот тут-то и вспыхнуло.

Сановный и аристократический Петербург возмутился насмешке над одним из «наших». Дума тут же была признана учреждением «вредным» и «прямо революционным». И почему ее до сих пор терпят?

Обсуждение вопроса состоялось в Комитете министров под председательством Орлова. Думу обвиняли ни более ни менее как в государственной измене. Ланскому задали прямой вопрос: как может он терпеть рядом с собой такого неблагонадежного чиновника, как директор департамента Милютин, создатель сего революционного учреждения?

Добродушный румяный старец помалкивал, ибо и согласие, и отвержение обвинений были равно опасны. Вдруг возмутился князь Горчаков и горячо заговорил, что по всей Европе муниципальные учреждения независимы от администрации, настоящее же дело Милютина кажется ему сильно преувеличенным.

Молчавший до того государь повернулся к министру иностранных дел:

– Напрасно заступаетесь. Милютин уже давно имеет репутацию «красного» и вредного человека.

Только Комитет министров услыхал эти слова, все тут же успокоились и удовлетворились. Негодование мигом стихло. Думе объявили выговор и для порядка создали комиссию для пересмотра положения о Думе. Главное же, проверка намерений императора показала крепостникам, «стародурам»: он на их стороне. Как же они ошибались!

Весть об аресте Виленского дворянства разразилась над дворянской Россией подобно грому небесному. Дело было так. Отбив атаку крепостников по поводу Думы, Милютин пытался использовать все возможности для того, чтобы подтолкнуть императора к решительным действиям. Возможно, имей он прямой доступ в Зимний, что-то бы и смог, но на доклады ездил Сергей Степанович Ланской, могший толково изложить все, что ему внушил его помощник, но, конечно же, без той убежденности и неуступчивости, какие были желательны.

Ход дела, как это нередко случается, осложнялся и личными мотивами – соперничеством молодого Николая Милютина и опытного чиновника Алексея Левшина, уже несколько лет исполнявшего должность товарища министра внутренних дел. Оба они предлагали свои варианты освобождения крестьян: Левшин брал за образец опыт реформы в Прибалтике, где освобождение мужиков не сопровождалось наделением их землей; Милютин указывал на реформу в Пруссии, где крестьяне выкупили часть помещичьей земли, которой они пользовались. Ланской до поры до времени не отдавал предпочтения ни тому, ни другому своему сотруднику, но чувствовал, что одно упоминание Пруссии уже может вызвать доверие императора и внушит меньше опасений в исходе дела. За Левшина был его немалый авторитет в чиновном Петербурге, за Милютиным стояли великая княгиня Елена Павловна и дядя Павел Киселев, который (хотя и прозванный князем Меншиковым «Пугачевым») пользовался доверием государя. Ланской надеялся, что испытанное чутье придворного не обманет его в выборе. Мудрость министра состояла в том, что, пустив как будто дело плыть своим ходом, он зорко выжидал момент выбора верного течения.

Вскоре по возвращении из Эмса Александр одобрил план эмансипации, предложенный Комитетом. План этот прямо гробил все дело под успокоительными и увертливыми рассуждениями о приготовительном этапе, постепенном и осмотрительном движении «как указано Вашим императорским Величеством». За этот план, растягивающий дело освобождения на десятилетия, Александр даже выразил благодарность Комитету.

Милютин не понимал причин такого поведения императора и не мог знать их. Но то был крайне серьезный миг колебаний в умонастроении Александра Николаевича. После обстоятельного доклада Комитета, написанного в привычном для него духе и клонящегося к непроизносимой вслух, но подрузамеваемой мысли: «А зачем нам это надо? И так авось проживем!» – молодой государь по свойственному ему приливу лени и слабости с облегчением согласился: проживем и так. И не придется волноваться и кого-то обижать. Ведь почему-то же покойный батюшка все свое царствование готовился, но так и не пошел на освобождение. Мало ли что Гакстгаузен советует…

Был прекрасный августовский день. За окном кабинета цвели розы. От пруда, где возвышался Чесменский монумент, доносились выстрелы: там Саше, Володе и младшему Алеше устроили морское сражение, и маленькая пушечка палила, как настоящая. Император не знал, но предполагал, что старший Никса не принимает участия в игре. Вялость наследника настораживала… Но тут же пришла приятная мысль о самом младшем сыне, Сереже, кому всего-то пятый месяц… Хорошие у него мальчишки.

Александр Николаевич, как и большинство самолюбивых и мягких по характеру людей, был мнителен и крайне чувствителен к суждениям о себе. До него доходили слухи, что будто бы он находится под влиянием то Орлова и Долгорукова, то даже Марии Александровны, то брата Кости с тетушкой Еленой Павловной. Все это было неприятно, даже оскорбительно.

Поворот к мысли об освобождении крестьян произошел у него давно, но был не более чем благородным намерением, всю многосложность которого он поначалу и представить не мог. Теперь же, когда он вник в это дело, когда очевидные выгоды освобождения (прежде всего христианская справедливость, ну и военные нужды, армия нужна сильная и новая) обозначились полно и встретили отзвук в народе, отступать было постыдно.

Не только положительные стороны характера императора играли важную роль в его верности благому порыву, но странным образом и его слабости оборачивались в пользу подготавливаемого общественного переворота: упрямство оборачивалось упорством в следовании принятому решению, вялость и лень в делах побуждали к выслушиванию противников освобождения, но не к принятию их стороны, честолюбие вело к видимой славе Освободителя, с которой он должен был войти в историю, а уж с этим ничто сравниться не может.

Итак, 26 сентября 1857 года виленский губернатор В.И. Назимов отправляет министру внутренних дел решение инвентарных комитетов трех губерний, содержащее согласие на безвозмездное освобождение крестьян при сохранении всей земли за помещиками. 10 октября Ланской доложил императору о начинании виленских, гродненских и ковенских дворян. Министр предложил создать в этих губерниях комитеты по подготовке освобождения, в то время как секретный комитет будет разрабатывать «основные начала». Ланской говорил длинно и убедительно, подготовленный и Левшиным, и Милютиным.

Александр легко согласился. Предложение Ланского вполне отвечало его настроению – оно было не радикально, но шло в намеченном направлении. Он распорядился передать обращение в Комитет для обсуждения. Бумаги могли бы надолго застрять в недрах Секретного комитета, но – случай, необходимое проявление потребности общества, вмешался в неспешное течение бумажной круговерти.

Владимир Иванович Назимов приехал в Петербург и при встрече с государем обратился к нему с просьбой ответить на обращение его дворян, которые первыми в империи проявили готовность поступиться своими правами. Иными словами, Назимов просил оценить благородный порыв. Такая просьба, да еще от старого знакомца, не могла не найти отзвука в душе Александра. Он распорядился быстро подготовить в Комитете ответ, возможно, предполагая, что то будет лишь знак милости и благодарности.

Комитет, выполняя царскую волю, 2 ноября обсудил письмо. Никакого энтузиазма оно не вызвало, но поскольку касалось трех западных губерний, да еще обремененных наследием бибиковских инвентарей, сочли, что можно и одобрить.

Два дня Левшин с помощниками, почти не выходя из министерства, составлял предложения по «Общим началам для устройства быта крестьян». Документ из 22 пунктов был озаглавлен нарочито неопределенно, и само слово «освобождение» там не встречалось.

9, 16 и 18 ноября Комитет послушно обсудил «Общие начала», как инструкцию для Назимова, и одобрил. Одобрил и царский рескрипт Назимову. 20 ноября Александр подписал журнал заседаний Комитета, тем самым утвердив принятые решения. Предполагалось, что оба документа будут опубликованы в «Журнале Министерства внутренних дел».

Милютина вдруг бросило в жар, когда он понял, что пришел миг, который может стать поворотным во всем деле освобождения. Ответ государя Назимову был вполне определенным в отношении будущего помещичьих крестьян. Разослать бы его во все губернии! В нем нет прямых указаний, но ясно, как воспримут его послушные подданные русского царя – только как высочайшую волю. И дело пойдет! Только бы создали в губерниях дворянские комитеты, только бы приняли предложенные эмансипаторами правила игры, а там – пускай себе пишут и говорят, что хотят…

Было жаркое обсуждение в кабинете министра. Ланской сразу оценил тонкость и силу хода, предлагаемого Милютиным, но сомневался, чтобы Комитет одобрил рассылку обоих документов. Сам он на это права не имел.

– Так получите санкцию государя, пока настроение у него не переменилось, пока Орлов не нагородил кучу страхов и опасений!

– Но приемный день только на той неделе… – колебался Ланской.

– Завтра будет малый выход – попросите государя о приеме!

Ланской недолго упрямился, увидев тут ловкую интригу, в которой он обходил своего благодетеля Орлова. Согласие Александра было легко получено, и Комитет по инерции одобрил рассылку. Ланской умышленно поставил этот вопрос в конце заседания, и никто особенно не вдумывался в него. Правда, у графа Панина возникло сомнение, так ли уж надо рассылать, но додумать он не успел, заседание кончилось. Впрочем, Панин знал, как готовятся документы в министерствах, то было хлопотное дело, и раньше чем через неделю ответ государя уйти не мог. А уж за неделю можно все не спеша обдумать, посоветоваться среди своих. Так думал Панин, и Николай Милютин вполне предвидел ход его рассуждений.

Между тем текст рескрипта императора был уже набран, и в ночь с 23 на 24 ноября 75 экземпляров были отпечатаны в министерской типографии. Министр поручил это важное дело Павлу Ивановичу Мельникову (известному ученому-этнографу и писателю). Канцелярия работала всю ночь. Все 75 пакетов были оформлены и отправлены для рассылки.

С этим известием Мельников приехал к министру рано утром. Едва Ланской в халате, отделанном беличьим мехом, с неугомонным Милютиным выслушали подробности, как лакей доложил о приходе курьера от князя Орлова.

Сидевший поодаль в креслах Милютин с улыбкой смотрел на маленький голубоватый пакет. Он знал, что там, когда все еще заспанный Ланской прочитал, от лени пропуская слова:

– Многоуважаемый… ммм… Обдумав… и некоторые дополнительные обстоятельства… ммм… убедительнейше прошу Вас повременить с рассылкой ответа Его Императорского Величества… А что сказать? Опоздал ты, братец, с княжьим письмом. Так и передай.

– Успели! – засмеялся Милютин после ухода курьера. – Теперь, ваше высокопревосходительство, можете досыпать. Ручаюсь, что в ближайшее время ни я, ни Павел Иванович беспокоить вас не будем ни по ночам, ни по утрам.

Тем временем фельдъегери везли пакеты с рескриптом Александра II.

«В губерниях Ковенской, Виленской и Гродненской были учреждены особые Комитеты из предводителей дворянства и других помещиков для рассмотрения существующих там инвентарных правил.

Ныне Министр Внутренних Дел довел до Моего сведения о благих намерениях, изъявленных сими Комитетами, относительно помещичьих крестьян означенных 3-х губерний.

Одобряя вполне намерения сих представителей дворянства Ковенской, Виленской и Гродненской губерний, как соответствующие Моим видам и желаниям, Я разрешаю дворянскому сословию оных приступить теперь же к составлению проектов, на основании коих предположения Комитетов могут быть приведены в действительное исполнение, но не иначе как постепенно, дабы не нарушить существующего ныне хозяйственного устройства помещичьих имений.

Для сего повелеваю:

1. Открыть теперь же в губерниях Ковенской, Виленской и Гродненской по одному в каждой приуготовительному Комитету, а потом для всех 3-х губерний вместе одну общую Комиссию в г. Вильне…

Губернские Комитеты по открытии их должны приступить к составлению по каждой губернии, в соответственность собственному вызову представителей дворянства, подробного проекта об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян оной, имея при этом в виду следующие главные основания:

1. Помещикам сохраняется право собственности на всю землю, но крестьянам оставляется их усадебная оседлость, которую они в течение определенного времени приобретают в свою собственность посредством выкупа; сверх того предоставляется в пользование крестьян надлежащие по местным удобствам, для обеспечения их быта и для выполнения их обязанностей пред Правительством и помещиком, количество земли, за которое они или платят оброк, или отбывают работу помещику…

…Я надеюсь, что дворянство вполне оправдает доверие, Мною оказываемое сему сословию призванием его к участию в сем важном деле, и что, при помощи Божией и при просвещенном содействии дворян, дело сие будет кончено с надлежащим успехом.

Вы и начальники вверенных вам губерний обязаны строго соблюдать, чтобы крестьяне, оставаясь в полном повиновении помещикам, не внимали никаким злонамеренным внушениям и лживым толкам.

В Царском Селе.

20 ноября 1857. Александр».

Дело освобождения сдвинулось-таки с мертвой точки. Первый камешек покатился с горы крепостничества, увлекая за собою множество других.

Глава 2. Август в Дармштадте

Константин Дмитриевич Кавелин, сорокалетний профессор Петербургского университета, прибыл в немецкий городок Дармштадт, столицу герцогства Гессенского, 13 августа 1857 года. Взяв извозчика, Кавелин отправился в резиденцию русского императора.

Узкие улочки старого города были полны народа. Как объяснил извозчик, сегодня день рождения великого герцога, и потому число приезжих и гуляющих столь велико. Аккуратные дома с черепичными крышами были украшены гирляндами из цветов, иные – флагами.

Прибыв в один из дворцов герцога, отведенный для размещения высоких гостей, Кавелин уложил вещи в своей комнате, наскоро привел себя в порядок и отправился доложиться.

Ровно в три часа профессор был принят князем Долгоруковым, генерал-адъютантом, шефом жандармов и главным начальником III Отделения. Долгоруков был невысок, плотного сложения, круглолиц, с густыми рыжеватыми усами. Маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели подозрительно. Впрочем, может быть, решил Кавелин, это ему показалось, потому что встречен он был чрезвычайно любезно. Правда, причина на то была весомая.

Профессор Кавелин был избран в преподаватели наследнику престола великому князю Николаю Александровичу. Произошло это не сразу и не просто.

Ранее Апександр Николаевич назначил в наставники старшим сыновьям Николаю, Александру и Владимиру двух генерал-адъютантов – Григория Федоровича Гогеля и Николая Васильевича Зиновьева, известных ему отличным знанием военного дела, аккуратностью и добросердечием. Но генералы генералами, а учить мальчишек надо. После длительных обсуждений в главные наставники взяли Владимира Ивановича Титова, бывшего российским посланником в Штутгарте. Он в свою очередь рекомендовал Кавелина, получившего к тому времени немалую известность.

Мария Александровна посоветовалась с тетушкой Еленой Павловной, с которой, в отличие от свекрови, сохраняла добрые отношения, и та одобрительно отозвалась о Кавелине, хорошо ей известном.

На это предложение Александр Николаевич нахмурился, но потом согласился.

Теперь объясним, почему личность Константина Дмитриевича в качестве преподавателя наследника престола вызвала пристальное внимание и подспудную борьбу при дворе. В ходе поднявшегося движения за эмансипацию Кавелин пользовался репутацией одного из главарей либералов, и для этого были основания. Он не только пускал для распространения свои записки, но и привлекал близких друзей для этого противозаконного дела. Самые близкие знали, что Кавелин регулярно отправлял Герцену для публикации в «Колоколе» свои и чужие сообщения.

То была не легкая либеральная фронда, а вполне обдуманная гражданская позиция человека, искренно желавшего добра своей родине и народу. Близкие друзья прозвали его пророком Исайей за пламенную убежденность, с которой он проповедовал свои идеи. Время показало, что сравнение было отчасти верно: Исайя за 700 лет до Рождества Христова предсказал Его пришествие и распространение Его Церкви; Кавелин предвидел как неизбежное освобождение крестьян, так и революционную угрозу, едва замаячившую тогда на российском горизонте.

Два года назад Кавелин пустил гулять по России записку «Об освобождении крестьян», в которой на сорока с лишним страницах объяснялись причины нынешнего положения и указывались пути выхода из него. Записка получила очень широкое распространение и известность, хотя автора ее мало кто мог указать. Знал ли об авторстве Кавелина князь Долгоруков? Без сомнения, но это не мешало ему любезно беседовать с профессором. Долгоруков знал также и о царском мнении относительно Кавелина.

Удивительным образом судьба свела двух противостоящих друг другу личностей в царской резиденции в августе 1857 года, и едва ли им приходило в голову, что спустя всего год они встретятся при совсем других обстоятельствах. Пока же шел вполне светский разговор.

– Прошу меня извинить, господин профессор, но вскоре вынужден вас покинуть: спешу к обеду у великого герцога. Непременно доложу о вашем приезде императрице, но едва ли она вас примет сегодня… Вы понимаете, праздник!

– Я понимаю, ваша светлость.

– Завтра я еду в Майнц для проводов ея императорского высочества великой княгини Елены Павловны.

– Вот как? – поддержал разговор Кавелин.

– Ее императорское высочество отправляется в Кельн… А не скажите ли, господин профессор, что решено об имении великой княгини: полную свободу она полагает дать мужикам или только улучшить их положение?

Кавелин понял, что это спрашивает не шеф жандармов, а помещик, явно заинтересованный в том или ином исходе дела освобождения.

– Полную.

– И с землею?

– С землею.

– Как же они будут выплачивать, банку или работами? Не будет ли сложно это?

– Едва ли. Впрочем, великая княгиня советовалась с тамошними помещиками, и они вполне одобрили, – Кавелин запнулся, не зная, что можно сказать столь любезному и внимательному собеседнику. – Все еще будет проверено на месте, потому что великая княгиня действует крайне осторожно.

– Интересно, интересно. Мы с вами еще потолкуем о проекте великой княгини, так как это дело всех нас крайне близко касается.

Так завершился разговор профессора и царедворца. Общим для них было сильное желание повлиять на государя в определенном направлении при решении вопроса об освобождении. В каком направлении собирался действовать Кавелин, уже известно, теперь скажем о князе Долгоруком.

Князь Василий Андреевич был давно известен государю, ибо сопровождал его в первом заграничном путешествии в 1838 году. Назначение это произошло едва ли не в последнюю минуту. Князю Василию очень хотелось попасть в свиту наследника, а все места были заняты. Как бы в насмешку, зная, что не пойдет, ему предложили вести счета и заведовать всеми расходами. Долгоруков, не раздумывая, согласился. Ему было уже за тридцать, а карьера не слишком двигалась.

Долгое путешествие, естественно, сблизило его с Александром Николаевичем, которому приглянулся немногословный, несколько грубоватый, но бесконечно преданный Долгоруков. И карьера Василия Андреевича пошла в гору. Он получает звание генерал-майора, вскоре – генерал-адъютанта. Николай Павлович, помнивший князя в Зимнем дворце в декабре 1825 года, назначает его военным министром, производит в генерал-лейтенанты, награждает Владимирскими и Андреевскими лентами, и, наконец, Александр дает ему чин генерала от кавалерии, но увольняет от должности министра.

Меж тем Василий Андреевич вошел во вкус жизни высших сфер. Не смущаясь возмущением недругов и завистников, он попросил у государя пост российского посла в Париже. В ту пору он потерял жену, умницу и красавицу Ольгу Карловну, и полагал, что утешение ему необходимо. К сожалению, внезапно всплывший на поверхность князь Горчаков категорически этому воспротивился. Александр предложил Долгорукову должность шефа жандармов, освободившуюся с назначением Алексея Федоровича Орлова на высшие посты. То было не блестящее место, но – точно знал Долгоруков – очень близкое к трону. Так он стал шефом жандармов.

Долгоруков являл собой одну из типичных фигур николаевского царствования, и именно поэтому он имел весьма определенные убеждения. Возникшие слухи об уничтожении крепостного состояния сильно озадачили его. Включенный по должности в Негласный комитет, он вполне следовал курсом князя Орлова, считая, что надо только притормозить вопрос, а там государь и одумается.

Главную угрозу Долгоруков видел в великом князе Константине, который относился к нему с нескрываемым презрением. Шеф жандармов в свою очередь не скрывал своей ненависти. Как-то в разговоре с князем Горчаковым у него вырвался упрек: «Вы много способствовали к тому, чтобы этого мальчишку все избаловали. Он начал забываться». На что Горчаков ответил: «Мне кажется, любезный товарищ, что вы забываетесь, когда выражаетесь подобным образом о брате нашего государя!» Долгорукова, впрочем, заносило нередко.

Императрица Мария Александровна сильно осерчала на него за запрещение выпуска журнала «Русская беседа» с поэмой графа Алексея Толстого о святом Иоанне Дамаскине, ранее уже читанной автором в ее салоне. Долгоруков использовал тот предлог, что стихи не прошли духовной цензуры, а причина главная заключалась в нелюбви к острому на язык графу Толстому. Неблагосклонность императрицы длилась с месяц, но Василий Андреевич Долгоруков имел длительный навык придворного виляния и получил прощение. Положение его было прочно. Каждодневно в полдень был его доклад у государя.

В первую ночь Кавелин плохо спал, проснулся с восходом солнца и более не мог сомкнуть глаз. Перебирая в памяти вчерашние разговоры с шефом жандармов и фрейлиной императрицы Анной Тютчевой, он готовился к высочайшей аудиенции и придумывал речи искренние, пламенные, даже резкие, но убедительные. Он не знал, что такое двор.

Полдня просидел профессор в своей комнате, ожидая, когда его позовут к императрице. Ждал и после обеда, но его просили лишь к князю Долгорукову. Тот также заставил его прождать час и объявил, что императрица примет его на следующий день после обедни в первом часу.

Вечером следующего дня Кавелин поспешно заносил в дневник все подробности встречи, стараясь не упустить ни одной мелочи. Главное, что поразило его, это смущение императрицы, притом что он оценил в ней обаяние женщины и величественность государыни.

У самого Кавелина все пламенные речи и откровенные мысли вылетели из головы при входе во дворец, занимаемый царской четой. «Я чувствовал себя самым жалким из смертных, – записывал он в дневнике, – робко оглядывая свою шляпу, свои перчатки, при малейшем шорохе в соседней комнате убегал на цыпочках в амбразуру окна и мучился мыслью, а что, если я как-нибудь спотыкнусь, или неловко поклонюсь, или скажу по привычке Altesse Imperial вместо Majesté».

Однако небольшая темноватая комнатка, в которой императрица села спиной к окну, так что ее лицо едва можно было разглядеть при опущенной шторе, несколько успокоила Кавелина.

Разговор был долгий, но без определенной темы. Мария Александровна хотела понять, что за человек Кавелин, кому она передает воспитание своих детей. По рассказам мужа, а отчасти и по своим воспоминаниям, она представляла, чем был Василий Андреевич Жуковский для ее Саши. Хотелось найти второго такого. Первое ее впечатление было вполне благоприятно. Недостаток светскости возмещался профессорскими познаниями, а горячность Кавелина свидетельствовала об искренности и открытости.

Императрица изменилась со времен своей юности. Высокая, стройная, хрупкая. Годы прибавили плавности в ее походке и движениях, но в этом угадывалась усталость. Лицо ее высохло, с белесыми бровями и тонкими бескровными губами оно стало точь-в-точь лицом немолодой немки. Красили ее большие голубые, немного навыкате глаза, смотревшие кротко и проникновенно. Художник Рокштуль написал ее портрет для Романовской галереи, портрет молодой и нежной женщины… какой она была еще недавно. Мария Александровна с улыбкой выслушала комплименты придворных и уверения мужа в том, что она на портрете как живая, но в своей комнате долго плакала.

По положению императрицы она была окружена пристальным вниманием и мелочной заботой; принимала по необходимости лесть и поклонение двора, ничуть не обманываясь этим. Она свыклась со своим положением нелюбимой жены, тем более что наружно Александр оказывал ей все знаки любви и почтения, да и дети, и прожитые годы создали то общее, что невозможно было разорвать. Немалое утешение находила она в церкви, постепенно постигая силу и глубину православия.

У Марии Александровны был кружок близких друзей, в котором она чувствовала себя свободно, где ее не обманывали. Им она доверяла, с ними было легко, и ее родной немецкий язык не был им чужд. Впрочем, и по-русски она изъяснялась отменно. Федор Тютчев посвятил ей стихи:

Как неразгаданная тайна,

Живая прелесть дышит в ней —

Мы смотрим с трепетом тревожным

На тихий свет ее очей.

Земное ль в ней очарованье,

Иль неземная благодать?

Душа хотела б ей молиться.

А сердце рвется обожать…

Этой весной, в апреле, она родила шестого ребенка, мальчика, нареченного Сергеем. Как ранее и к другим детям, она была особенно нежна к маленькому, с врожденным терпением и аккуратностью следя за его нянюшкой и кормилицей, чтобы те вовремя кормили, купали, переодевали, прогуливали царственного младенца. Младенец делал все, что ему положено в полгода: гугукал, внимательно смотрел голубоватыми материнскими глазками на белый свет, и никто-то не мог представить, какова будет трагическая кончина великого князя Сергея Александровича. Но пока великий князюшко тихо лежал в пеленках. Главное внимание матери занимал вопрос о Николае, о наследнике-цесаревиче.

В тот год это был высокий, худощавый юноша тринадцати лет. Тонкими чертами лица он скорее походил на мать, миловидность и доброта сразу подкупали. Его ровесник князь Петр Кропоткин вспоминал, как наследник еженедельно приезжал в Пажеский корпус на урок алгебры, сидел на скамье вместе с другими и, как все, отвечал на вопросы. Но большей частью Николай Александрович во время занятий очень недурно рисовал или же рассказывал соседям шепотом смешные истории. «Он был добродушный и мягкий юноша, но легкомысленный как в учении, так и в дружбе», – заключает Кропоткин, быть может, не вполне справедливо.

Великий князь был, по многим отзывам, необыкновенно красив, а по народной примете судьба таких людей не жалует. Как-то раз он пробовал силу с герцогом Николаем Лейхтенбергским, своим двоюродным братом. Летами они были равны, а вот ловкостью братец его обошел. Мальчишки возились в комнате, и великий князь ударился спиной об угол мраморного столика, да так сильно, что едва не упал. Ушиб сильно заболел. Граф Григорий Строганов, пышноусый и громкоголосый отчим герцога, высмеял цесаревича: «Нельзя быть таким неженкой. Пустой толчок, а он в слезы! Разве вы мужчина после этого?» И тот терпел. Цесаревич походил на деда порывами гнева, властолюбием и способностью скрывать свои чувства. Вскоре боли возобновились, но наследник терпел, никому ничего не говорил.

Вторая встреча Марии Александровны и Кавелина была посвящена собственно плану воспитания наследника.

– Изволите видеть, господин Кавелин; старшие мальчики – Николай, мы его зовем Никса, Саша и Володя обучаются вместе. Предметы у них обычные – Закон Божий, математика, история, география, чистописание, русская грамматика и русское чтение, рисование, языки – французский, английский и немецкий. По утрам они точат и столярничают каждый день. Раз в неделю у них музыка, танцы, фехтование, два раза – гимнастика и верховая езда. По настоянию государя, их регулярно возят в музеумы и на заводы – стеклянный, фарфоровый. Успехи у всех троих имеются, хотя младшему недостает прилежания…

Кавелин с некоторым удивлением понял, что императрица действительно нежная и внимательная мать.

– Искусственное, оранжерейное воспитание, которое получают дети государя, есть их гибель, ибо отчуждает их от народа, – так начал Кавелин. – Их необходимо знакомить с действительной жизнью, учить понимать нужду и страдания, без которых ничего не бывает на свете. Необходимо ездить по России, а не смотреть на нее сквозь призму двора и Петербурга…

– Это верно, верно! – весело прозвучало от двери.

Кавелин оглянулся – на пороге стоял император.

Высокий, с горделивой осанкой, но не портретно-строгий, а улыбающийся добродушно. Александру Николаевичу было тогда тридцать девять лет. Он был в расцвете всех своих сил и, по мнению многих дам, мог служить олицетворением благородства и красоты. По словам великого князя Константина, у старшего брата «внимательность ко всем была развита в сильнейшей степени с самой ранней его молодости. Никто в мире не обладал в такой степени, как он, тем, что называется les attentions du coeus, такою тонкою, милою, любезною благовоспитанностью, и потому-то он был всеми так любим. С самого раннего детства мне его ставили в пример». Даже сделав поправку на естественные преувеличения, можно понять, как велико было личное обаяние Александра.

– Рад вас видеть, Константин Дмитриевич, – сказал царь, и Кавелин поразился этому, ведь еще вчера князь Долгоруков подчеркнуто небрежно спрашивал его имя и отчество. – Что до путешествий, то смею утверждать, что поездки наследника по России ни к чему не приведут. Ему все-таки не покажут настоящую Россию, как не показали мне двадцать лет назад. Это все des reves et des utopies.

– Мой дорогой, – обратилась императрица, – Константин Дмитриевич считает, что Николаю следует прослушать университетский курс в Москве.

Улыбка исчезла с лица императора.

– Ну это мы решим позже, – сказал он. – Университеты и журналы сейчас имеют вредное направление. Вот в одном напечатали статью о Гоголе, что-де тот пользовался уважением публики до тех пор, пока не начал воскурять фимиам Царю небесному и царю земному. Каково?… Что обо мне говорят, я на то не обращаю внимания. Нельзя всеми быть любиму: одни любят, другие нет. Цари земные бывают с ошибками. Но о Царе небесном нельзя так отзываться… Прошу меня извинить, дела!

После ухода императора собеседники помолчали.

– Жаль, что государь здесь всего несколько дней, – пояснила Мария Александровна. – Он мог бы вам дать инструкции, потому что в Петербурге все его время так занято, что ни минуты нет свободной.

Разговор их продолжался, и Кавелин смог в полной мере оценить живой ум Марии Александровны, хотя и отметил крайнюю осторожность, до робости, в выражении своих мнений и оценок, что он приписал ее положению. Воодушевленный добротой государя и вниманием государыни, он пустился в горячее изложение своего credo:

– Эра революций прошла, наступает другая эпоха. Не могу отрицать возможности переворотов, но убежден, что идеи, потрясавшие мир в основаниях его, потеряли свою едкость и односторонность и потому не могут иметь прежней силы. Революции неизбежны, когда правительства ничего для народов не делают и слепо отдаются ближайшим своим советникам, привилегированным классам…

Разговор шел по-французски, а этот язык несколько смягчал и облагораживал выражения, звучавшие по-русски вызывающе.

– …Революции всегда выражают справедливое требование, но опираются на ошибочную теорию, которая есть прямой результат непризнания народных потребностей. Таковы учения о свободе, о равенстве, наполнившие историю последнего времени кровью. Если бы правительства и аристократии сами добровольно дали права и оказали народу справедливость, – народ не возненавидел бы правительств и аристократий. Поэтому не верьте, что сильный говор и громкое выражение неудовольствия – дурной знак. Этим пугалом отдаляют правительства от народа и держат государя в руках!

После некоторого молчания Мария Александровна с улыбкой спросила:

– Скажите, отчего вы пользуетесь репутацией самого отчаянного либерала, que vent le progress quand même?

– Я эту репутацию заслуживаю, ваше величество, – с достоинством ответил Кавелин. – Я был большим либералом, бывши студентом. Есть лета, когда человек должен пройти через все крайности, так что не верьте, будто университеты проникнуты злым духом. Будучи профессором, я убедился в ошибочности социальных теорий, однако ж и теперь убежден, что они правильно указывали болезни общества. Проводя реформы, правительство решит задачи, поставленные социализмом!

Кавелин покинул дворец, воодушевленный безмерно. Подобно Каразину во времена Александра Благословенного и Киселеву при Николае Незабвенном, он считал, что правдивое слово, достигнув государя, повернет Россию к светлому будущему. Отчасти он был прав, но только отчасти.

Приведем мнение Кавелина из письма к Сергею Михайловичу Соловьеву, рассчитанного, впрочем, на более широкое распространение:

«Дожив до сорока лет в сознании, что я служу одной из 68 млн кариатид, поддерживающих для кого-то и для чего-то страшное чудовище, я с трудом могу привыкнуть и вглядеться в тот строй жизни, при котором монарха совсем почти не видать, никого он не душит и не давит, а между тем и его никто не презирает и не топчет ногами. Если Вам будут говорить, что все это случайно, что царь терпит все это по глупости и тупоумию, – не верьте. Он понимает и видит, что делается, и если не в его несколько ленивом темпераменте нести знамя впереди, то нельзя без улыбки слушать, как некоторые уверяют, будто бы он живет со дня на день как младенец. Я мог бы Вам привести поразительные доказательства того, как он понимает куда идти: но теперь нельзя глаголати. Скоро Вы сами увидите, что новая система заступает старую, но система, вводимая осторожно, постепенно, без торопливости и раздражения. Она не так радикальна, как многие бы желали, в том числе и Ваш покорнейший слуга, но было бы безумие, вдобавок преступное, не ценить и того, что делается…»

Глава 3. Откуда дует ветер

Снежной зимой, в морозный день 28 декабря 1857 года московская интеллигенция собралась в Купеческом клубе на обеде, устроенном по подписке. Запрет на общественные собрания сохранялся, и потому был устроен этот первый в России политический банкет. Там были все: консерваторы во главе с Погодиным, либерал-конституционалисты во главе со своим глашатаем Катковым и немало деловых людей, таких, как откупщик Кокорев.

Главной темой разговора было освобождение крестьян, в близости которого после царского ответа Назимову никто не сомневался. Главным героем оставался государь, которого тогда впервые профессор Иван Кондратьевич Бабст назвал Царем-Освободителем. С пламенной речью выступил Катков.

– …Бывают эпохи, когда силы мгновенно обновляются, когда люди с усиленным биением собственного сердца сливаются в общем чувстве. Благо поколениям, которым суждено жить в такие эпохи! Благодарение Богу, нам суждено жить в такую эпоху!

Восторг слушателей, чуть подогретый шампанским, вылился в бурные аплодисменты.

Организаторы банкета, воодушевившись его успехом, решили повторить его, но в большем масштабе, и избрали местом проведения Большой театр. Наметили призвать в ложи гимназистов и кадетов со всей Москвы, составили загодя тексты приветственных телеграмм, которые намеревались отправить во все европейские столицы. Дабы не могло быть отказа властей, избрали день 19 февраля, день восшествия на престол государя. Готовился пир на весь мир.

Сидевший в двух шагах от Большой Дмитровки хозяин Москвы взглянул на дело иначе. Графу Закревскому самая мысль об освобождении крестьян казалась опасной. Он, например, задержал адрес московских дворян к государю на сей счет. Вся Москва знала, что при коронации он не пустил купцов, организовавших обед в честь гвардейских полков, на самый обед, вытолкал их на кухню, сказав: «Ваше место там!» Он, по слухам, даже на митрополита Филарета писал доносы в III Отделение, обвиняя почитаемого всеми святителя в «вольномыслии».

Закревский банкет в Большом театре запретил. Более того, он велел передать выговор организаторам – Самарину и Головнину «за вольные речи». Для этого их призвали к полицмейстеру и взяли подписку, что они не будут праздновать обедом восшествие государя императора на престол. Дворяне, посмеиваясь, дали подписки.

Купцы вели себя более независимо. Когда Кокорева призвали к ответу, почему-де на выстроенном у него на дворе здании музея сделана надпись «Хранилище изделий русского народного труда», что это за «народный»?! – Кокорев лишь посоветовал вымарать надпись «народные бани», попадающуюся на всех московских перекрестках. Полицмейстер растерялся и не знал, что на это ответить. Трудно было понять, откуда ветер дует, да, пожалуй, ветры дули разные.

Для всех после ноября стало ясно, что великое дело теперь получило огласку и не будет затушено в лабиринтах и потемках канцелярий.

Поселившийся в Москве Леонтий Дубельт рассуждал с Закревским так:

– Ниспровергни у нас существующий порядок, посмотри, что будет! Если бы крестьяне и сделались свободны, они получили бы свободу без земли, потому что ни один помещик своей земли не отдаст добровольно, а правительство наше слишком правосудно, чтобы отнять у нас нашу собственность и лишить нас последнего куска хлеба!

– Насильно не отнимут у нас землю, которую мы наследовали от наших предков! – горячо соглашался генерал-губернатор, малость лукавя при этом, ибо обширные свои владения он получил за женою.

– И что бы вышло? – продолжал Дубельт. – Крестьяне наши, сделавшись вольными, но не имея земли, пустились бы по городам, и пошла потеха! В городах такое чудовищное скопление пустых желудков наделало бы тех же бед, что во Франции и Германии. Голодный желудок раскричится пуще всякого журнала. Он и без Луи Блана зол на все и на всех, потому что другие сыты, а он есть хочет… Я уверен, что наша Россия велика, сильна и богата оттого, что в ней государь – самодержец, в ней помещики властвуют над крестьянами, в ней крестьянин, который кормит и себя, и помещика, и купца, и солдата, и самого государя!

Умен был Леонтий Васильевич. В последние годы своей жизни он проницательно указывал на слабости начавшегося процесса эмансипации.

– Пусть государь не думает, что, дав свободу крестьянам, не нужно будет более или менее изменить образ нашего правления. А малейшие изменения сделают в престоле щели и подкопают его. Тогда и без журналов, и не умея их даже читать, русский народ через полвека (угадал или предвидел?! – Авт.) провалится в ту же пропасть, в которой теперь барахтаются свободные европейские народы.

Мнение это дошло до государя. Он признал его неосновательным и вызванным чрезмерной ревностью Дубельта к защите самодержавной власти.

Предчувствие громадных перемен пошатнуло все здание общества. Потихоньку рушились обветшавшие старые порядки, но в целости оставалось государство, и центр его, надежда и опора – царь.

Этим летом после разрешения всем ехать за границу сколько-нибудь состоятельные люди ринулись на воды в Германию, в Париж, в котором вод, правда, не было, иным манила русских дворян столица мира. Западные города широко открывали объятия российскому дворянству, а особенно их карманам, набитым золотом и депозитами.

Профессор Никитенко рассказал о барыне из деревни Устья, в которой он побывал сам. «Претипичная барыня» посетила заграницу, откуда вывезла «необъятных размеров кринолин, страсть к мотовству, резкость суждений о Наполеоне III, о Париже, об эмансипации – и презрение ко всему своему родному. Кроме того, у нее погреб отлично снабжен шампанским, и она не щадит его».

Пустели дворянские усадьбы, и в заброшенные сады бегали крестьянские дети за яблоками.

Повидав многое и поиздержавшись изрядно, возвращались дворяне в Первопрестольную. Во время вечеров и балов в кабинете хозяина велись жаркие дебаты в полный голос. Некоторые требовали уже отнятия всего у помещиков, говоря, что их предки давно получили работой своих крепостных стоимость земли. Крепостники же, «стародуры», по словцу, пущенному петербургским остроумцем князем Петром Долгоруковым, с пеной у рта называли это грабежом.

Страсти возбуждались. Вдруг поднялась волна: все спешили продавать имения, цены падали, покупателей было немного. Опекунский совет сначала сократил, затем и вовсе прекратил выдачу ссуды под залог имения. Это еще более обеспокоило помещиков. «Без преувеличения можно сказать, что теперь помещичья должность есть воинский пост, – говорилось в Английском клубе. – Теперь имение покупать – все равно, что на Малахов курган идти во время севастопольской осады». Ловкие люди пользовались моментом и за бесценок покупали великолепные имения.

Люди слабые были напуганы донельзя, впали в какое-то лихорадочное состояние. Одни безвольно опускали руки, готовясь потерять все, другие ожесточились ко всему «эмансипационному» и стали ярыми охранителями всех без разбору старых порядков. Все встрепенулись, все зашевелилось.

Постаревшая Александра Смирнова рассказывала в гостиной баронессы Фридерикс:

– Представьте себе, мне довелось в Царском саду (так она называла Летний сад) слышать от крестьянина Витебской губернии такие речи и видеть такие взгляды, – о! – меня мороз по коже пробирал!

Баронесса полностью разделяла опасения:

– Как же прав был покойный государь, не приступая к этому делу! Помню, он говорил, что народ наш слишком молод и неопытен, чтобы быть предоставленным самому себе и ходить без помочей. Государь Николай Павлович знал, что развитие и образование еще далеко не проникли не только в низший слой, о том и говорить нечего, а что и в нашем дворянском слое оно весьма поверхностно. Теперь-то мы в этом можем убедиться воочию.

– Заметьте, – вступил в разговор постаревший и совсем седой Леонтий Дубельт, приехавший похлопотать за сына, пристроить во флигель-адъютанты, – и у нас, кто блажит и кричит наиболее, как не те, у которых нет ни кола, ни двора! Бездомные люди всегда самые большие крикуны. Как же не кричать всей Европе, когда там все праздношатающиеся, все без домов, без земли, без угла, где голову приклонить!

Дубельт был не совсем прав, ибо лондонский «крикун» Герцен как раз обладал немалым состоянием, но общий пафос отставного жандарма собравшиеся в гостиной вполне разделяли.

– Подкопайте наше самодержавие, или пусть оно новыми выдумками само себя подкопает, – и вы увидите, что в короткое время у нас будет то же, что в этой хваленой Европе. Всякий захочет, чтобы ничего не делать и чтобы к нему летели в рот жареные рябчики.

Разговор был откровенен вполне, однако нельзя было одного – осуждать нынешнего государя. И потому хвалили его отца. Хозяйка вспомнила случай, происшедший в 1847 году, когда в столице стали ходить щегольские общественные экипажи под названием «карет Невского проспекта», десятиместные, удобные и на лежачих рессорах, что было большой редкостью. Кареты ходили от Песков до Английской набережной. Плата за проезд составляла с пассажира по десяти копеек. Модная новинка очень полюбилась публике, всегда они были полны, так что трудно достать место.

И в один из апрельских дней в одной из таких карет с публикой прокатился из любопытства и государь. При входе его все прочие, сидевшие в карете, сжались. Он извинился перед ними, что длинными своими ногами занимает много места. Сколько величия в этой скромности!..

Присутствующие закивали в полном согласии с чувствами рассказчицы. Они искренне не помнили Николая Павловича, каким он был в последние годы своей жизни – самодовольного, равнодушного, с красным лицом, со старательно зачесанными на лысину волосами, выпирающим из-под шарфа животом. Им виделся покойный император таким, каким они его узнали в годы своей молодости: румяным, стройным красавцем, только отпустившим усы… Вспоминали его молодцеватую грозность, галантность с дамами и все то ушедшее время, когда они сами были молоды и сильны.

– Удивительно ли, что по смерти нашего мудрого государя повеяло слабостью и распущенностью. Они вообразили, что, сделавшись самостоятельны, они со дня на день будут и все образованы. Дали им свободу мыслей, свободу действий, свободу печати, думая тем ускорить развитие России. И этот бешеный поток, которому дали волю, конечно, и вырвался из отведенных пределов!

– Теперь в России жить нельзя. Все идет чертовски плохо, и партия «красных» господствует в Петербурге.

– Партия «красных» во главе с красным министром…

Намек на румянящегося Ланского был всеми понят.

– Ах, как верно говорил покойный граф Уваров, что наши революционеры будут в красных и синих лентах.

– Я так отказался войти в их Редакционный комитет, – сказал граф Александр Алексеевич Бобринский.

– Это непростой вопрос, – важно произнес граф Панин. – У меня есть убеждения и убеждения твердые. Но по долгу верноподданнической присяги я считаю себя обязанным прежде всего узнать взгляд государя императора. И если вижу, что государь смотрит на дело иначе, чем я, – я долгом считаю тотчас отступиться от своих убеждений и действовать даже совершенно наперекор, с той и даже большей энергией, как если бы я руководствовался моими собственными убеждениями.

Лукавый Дубельт улыбнулся в усы. Дамы неодобрительно взглянули на твердого графа, но промолчали.

Редакционная комиссия была открыта в Петербурге 4 марта 1859 года. Знаменитое это учреждение было создано для рассмотрения проектов, поступавших из губернских дворянских комитетов, и составления окончательного проекта. Председателем комиссии государь назначил верного генерала Ростовцева. Как-то вдруг оказалось, что не Главный комитет по крестьянскому делу, традиционно состоящий при Комитете министров, является основным звеном в предстоящем освобождении, а именно эта комиссия, подчинявшаяся лично государю.

Ненависть высших кругов чиновничества и аристократии к «выскочке» Ростовцеву достигла пика. Прямо его не осуждали, но горячо одобряли поступок Алексея Ираклиевича Левшина, подавшего в отставку с поста товарища министра внутренних дел. Мгновенно сделались известны слова Левшина, что он считает «безумием» одновременное и повсеместное освобождение крестьян.

За похвалами Левшину крепостническая партия забыла о вакантном месте товарища министра. Ланской твердо заявил Александру Николаевичу, что видит на этом посту Николая Милютина, сделавшего много больше других для приближения крестьянского освобождения. Царь молчал. Ланской еще дважды просил за Милютина.

– А каков он, этот Милютин? – спросил Александр у Ростовцева. – Мнения на его счет очень разноречивы и преимущественно дурны. Некоторые его считают человеком весьма даровитым, но большинство признает самым вредным человеком в России.

Ростовцев не колебался. Он думал не о чинах, не об орденах, а, не впервые в жизни – об исполнении Долга, о честном служении Царю и Отечеству. Впрочем, и иное чувство могло утвердить его в определенном направлении мыслей: любовь к покойному младшему сыну, который перед смертью летом 1858 года жарко просил его загладить в памяти потомства свой поступок в декабре 1825-го и во что бы то ни стало добиться освобождения помещичьих крестьян. Ростовцев обещал и, к удивлению сановного Петербурга, вдруг стал рьяным эмансипатором.

– Государь, – сказал Ростовцев, – вредными людьми у нас вообще принято считать всех либералов. А Николай Алексеевич точно человек либеральный и вполне современный при наступающем на очередь деле. Весьма способный.

Александр промолчал, и разговор оборвался.

Во время доклада Ланского царь вновь заговорил о Милютине:

– Говорят, он ненавидит дворян и мечтает о конституции?

– Оба обвинения слишком противоречат друг другу, ваше величество, – отвечал Ланской. – Идеи и взгляды Милютина вполне правительственные. Возможно, он не обожает дворянство, но речь в такой момент идет о народе.

Думаю, многое из грехов графа Ланского простилось ему в эти дни.

– Хорошо, – милостиво улыбнулся Александр. – Ступайте, Сергей Степанович, я подумаю.

Царю на данном этапе требовался энергичный и решительный исполнитель его воли, человек, способный организовать либеральную бюрократию и дворянство и провести через рифы и мели дело освобождения. Спустя неделю Милютин был утвержден «временно исполняющим обязанности товарища министра». Партия крепостников была раздосадована.

На представлении по случаю назначения император был холоден, и первое, что сказал, – выговор за отсутствие Милютина у заутрени сегодня во дворцовой церкви. Однако после, со свойственной ему любезностью, Александр Николаевич обаятельно улыбнулся:

– Назначение дает вам возможность показать себя и поправить свою репутацию «красного» и «революционера».

– Я готов служить вам и России, насколько хватит сил во всякой должности, – с жаром отвечал Милютин. – Единственно прошу судить меня не по слухам, а по делам. Что же касается моего революционерства, об этом позволительно было мечтать в молодости. Я успел поседеть в борьбе с произволом и неразвитостью высших слоев нашего общества, которое бы при конституционном правлении создало бы у нас деспотизм олигархии, чего я для своего Отечества вовсе не желаю. Ныне, когда правительство либеральнее самого общества и вводит в свою программу освобождение крестьян, то есть именно ту мысль, которая составляла предмет лучших надежд и упований тех, кого клеймили названием красных и революционеров, ныне не только исчезает всякий оппозиционный дух, а напротив, все силы и старания могут совершенно искренно быть устремлены к достижению столь великих и прекрасных целей. Я сочту себя счастливым посвятить им всю свою жизнь.

Как после узнал Ланской, государь был удовлетворен и успокоен и перешел к расспросам о работе Редакционных комиссий.

Охранительная партия после встречи Николая Милютина с Марией Александровной, живо интересовавшейся делом освобождения, пустила остроту: «Вот Мирабо начал свои секретные свидания с Марией-Антуанеттой».

Открытых врагов освобождения было немного, но скрытых – более чем достаточно. Тактика их была – беспокойство и опасения «за судьбу России». Так, напуганные крестьянскими волнениями весной 1858 года приближенные запугивали Александра II «крестьянской войной». Ланской же на еженедельных докладах доказывал, что их число ничтожно и степень возмущения сильно преувеличена.

Но все же те, кто живал в деревнях далеко от столицы, знали, какой неожиданностью стал высочайший рескрипт Назимову. Все встрепенулись и с судорожным смирением ждали с минуты на минуту, одни – всех благ земных, другие – всех бед.

– Да что же это значит? – спрашивает барыня, когда сосед ей прочитал рескрипт.

– Уничтожается крепостное право.

– А крепостных крестьян не будет?

– Совсем не будет.

– Ну, этого я не хочу! – объявила барыня, вскочив с дивана. – Решительно не хочу! Пойду сама к государю и скажу: я скоро умру, после – пусть что хотят, то и делают, а пока я жива, я этого не хочу!

Сосед со вздохом поддержал ее:

– Как это у меня отнимается мое? Да ведь я человеком владею! Мне мой Ванька приносит оброку в год до пятидесяти целковых. Отнимут Ваньку, кто мне за него заплатит? Да и кто его, дурака, ценить будет!.. Вот я ехал к вам и видел своего бывшего крепостного Мишу, теперь он постоялый двор держит. Спрашиваю: «Что, хозяин, чай, воли ждешь?» – «Как, ваше благородие, не ждать». – «То-то пойдет потеха, а?» – «На что потеха. От этого спаси Бог! Дай, Господи, эту благодать с миром и любовно принять». – «Надо бы, говорю, с любовью, а без потехи дело не обойдется». – «Обойдется, Бог даст». Может, и правда?

Но у страха, да еще при нечистой совести, глаза велики. Крестьянские бунты мерещились во сне и наяву. Жалобы властям сыпались без конца. Становые приставы и исправники почти не возвращались на свои квартиры, поспешая из одного конца уезда в другой. Чего же стоили жалобы?

Князь Ф.Ф. Мышецкий жаловался на своих крестьян села Нерчлева, что они «под влиянием ложных понятий о свободе, огласив себя вольными», отказались от уплаты оброка. При расследовании исправника оказалось, что они только просили помещика об отсрочке на месяц десяти рублей недоимок.

Помещица Попова вопияла о том, что «крестьяне выходят из повиновения». Оказалось же, что мужики не решились исполнить ее требование ехать за дровами в «соседние дачи». Крестьяне не отказывались от уплаты оброка, а просили об отсрочке по своей бедности и разоренности.

Крестьяне А.Д. Черткова отказались повиноваться бурмистру. Обнаружилось, что тот, пользуясь доверчивостью и непрактичностью барина, присвоил более семи тысяч мирских денег.

В записке «О волнениях крестьян в 1859 году», составленной департаментом исполнительной полиции, приводятся такие примеры: в Смоленской губернии произошло 10 случаев неповиновения помещичьих крестьян, причем в имении помещика Звягина пришлось прибегнуть к содействию военной команды; в Новгородской губернии государственные крестьяне отказались от выполнения лесных работ, несмотря на внушения местного окружного начальника; убиты были помещики Марченко в Полтавской губернии, Терский – в Рязанской, оба за «строгое» обращение с крестьянами и обременение их тяжкими работами; в Воронежской губернии крестьянин Тюхов нанес своему владельцу Шетохину «несколько ударов колом по голове и плечу за то, что он обольщениями и угрозами склонил к прелюбодеянию с ним жену Тюхова»…

Так и видишь серенький ноябрьский денек, пустое поле, по которому бежит помещик Шетохин, но проклятые тонкие сапоги подводят, скользят по чернозему, он падает на четвереньки, и тут негодующий Пантелей Тюхов обрушивает свое орудие кары на голову хозяина. По плечу он его успел ударить тогда, когда подоспевшие кучер и приказчик бросились на «бунтовщика».

Из письма орловского помещика шурину в Москву: «У нас рассказывают, что составляется положение о свободе крестьян. Это нас сильно беспокоит, потому что такой переход нас всех разорит, все у нас растащат. Квартирующие у нас в Трубчевске военные говорят, что будто бы этого Англия требует, а дворовые уши навострили…»

Рязанский вице-губернатор Михаил Евграфович Салтыков, печатавшийся в журналах под именем Н. Щедрина, рассказывал, что в самый день мучениц Феклы и Анны, 20 ноября, собственная приданная девка Феклушка торжественно в общем собрании всей девичьей объявила, что скоро она, Феклушка, с барыней за одним столом сидеть будет, и что неизвестно еще, кто кому на сон грядущий пятки чесать будет, она ли Прасковье Павловне или Прасковья Павловна ей! Бедная Прасковья Павловна тихо смирилась с мыслью, что станет новой мученицей.

Были, однако, иные помещики. Князь Петр Долгоруков (двоюродный брат шефа жандармов) представил записку, в которой доказывал: «Пользование землею, как оно поставлено в рескрипте, мало доставит помещикам вознаграждения, а породит непрестанные, ежедневные столкновения, ссоры, тяжбы, угрозы, которые во многих местах могут довести до пролития крови… Единственное средство сделать эмансипацию мирным и спокойным образом состоит в освобождении крестьян с некоторою частью земли, с немедленным вознаграждением помещиков и с немедленным расторжением всех уз, которые доселе связывали помещиков с крестьянами».

Князю Петру тульский губернатор предложил войти в комитет представителем от правительства, но тот отказался. Болезненно честолюбивый, бесспорно умный и хорошо образованный Долгоруков представлял для себя более завидное поприще. (Еще напишет Герцен в «Колоколе» и о нем, как об одном из тамбовских помещиков, что г-н Д. «гораздо более способен к составлению нового проекта об угнетении негров, чем к тому, чтобы в Тамбовском комитете замолвить доброе слово в пользу крестьян».)

Увы, к огорчению князя Петра, его записку в министерстве внутренних дел присовокупили к запискам того же содержания, представленным графиней Антониной Блудовой, ярославским помещиком Лихачевым, нижегородским помещиком Стремоуховым и десятком других, да и положили в шкафы Крестьянского комитета. Ранее князь редко ругал «стародуров», но тут его недовольство стало обращаться против петербургской бюрократии. Он не был одинок.

Из письма московского барича отцу: «Петербургские реформаторы полагают, что эта реформа начнется и кончится только на нас одних, что милый и интересный класс народа переведет помещиков, а своих благодетелей, то есть высших и низших чиновников, оставит в покое наслаждаться их прекрасными окладами и казенными квартирами. Легко ошибутся, и я вполне убежден, что если буду висеть на фонаре, то параллельно и одновременно с их сиятельствами графом Блудовым, графом Адлербергом и прочими умниками!»

Тем не менее в 45 губерниях Европейской России создавались дворянские комитеты из выборных представителей и назначенных от правительства. Первые, как правило, принадлежали к крепостнической партии, вторые – к освободительной. В Рязанской губернии в числе вторых был Александр Иванович Кошелев.

26 августа 1858 года (в годовщину коронации) в доме губернатора под председательством предводителя рязанского дворянства А.В. Селиванова открылись заседания комитета. Большинство в нем составляли крепостники, а меньшинство – робкие либералы, для которых Кошелев с его идеями освобождения крестьян с наделами был крайним радикалом.

Заметим, что деятельность Рязанского (как и всех других дворянских комитетов) была строго ограничена регламентом, за пределы которого «комитеты из дворян-помещиков могут не входить в суждение о сих важных, но касающихся не местного, а общего в империи устройства предметах». Губернатор имел право прекратить занятия комитета в случае нарушения регламента. Впрочем, работы и так хватало.

Перед началом первого заседания большая часть членов комитета побывала на литургии в Успенском соборе Кремля. Во время службы Кошелеву показалось, что возможно их единение, ибо точно так же, как вера, их должно сблизить святое дело справедливости. Но по выходе из собора, пока все ожидали губернатора, сухопарого немца Клингенберга, он увидел, как другой член от правительства – Маслов, уже известный всем как заклятый крепостник и яростный защитник дворянских привилегий, вполголоса разговаривает с предводителем большинства в комитете Федором Сергеевичем Офросимовым, человеком умным и образованным, при этом весьма ловким и хитрым. «Сговариваются», – мелькнуло в голове Кошелева, и по беглому взгляду двух своих недругов он утвердился в мысли, что разговор шел о нем.

Стоял замечательный день, какой нередко бывает в конце лета в средней полосе России. С высоты кремлевского холма открывался вид на окрестные луга и поля, на Оку, тихо текущую внизу. В полный цвет вошли розы, во множестве растущие в кремле тщанием монастырских садовников и радовавшие глаз пышным многоцветием. Чистые зеленые лужайки, подметенные и недавно политые дорожки, высокие и массивные липы, смыкавшие свои ветви высоко над головой, – все было полно мира и отрады. Даже резкое карканье нескольких ворон, потревоженных церковным благовестом, не нарушало этого сосредоточенного покоя.

Но едва дворянские представители вышли за стены кремля, сели на пролетки и дрожки и покатили по пыльным улицам Рязани, лишь у губернаторского дома вымощенным булыжником, как дух вражды, партийной непримиримости и ожесточения обуял их.

Положение крепостнической партии было проще, ибо их было большинство. Кошелеву редко удавалось проводить свои предложения, но он бесил большинство тем, что обнаруживал его тайные замыслы и заставлял противников освобождения откровеннее выражать свои намерения.

Он поначалу надеялся на Селиванова, высказывавшего определенное сочувствие делу эмансипации. Но предводитель трусил, впопад и невпопад брал то одну, то другую сторону и, наконец, заслужил общее презрение. Офросимов, втайне добивавшийся губернского предводительства, ловко вел свою партию, сам будучи умерен в словах и находясь с первым своим противником Кошелевым вовсе не в дурных отношениях.

Вперед выставляли Маслова, который говорил так:

– Крепостное право вовсе не противоестественно. Я совершенно противного мнения. Неверно считать крепостного рабом, а помещичье поместье – плантацией. Нигде крестьянин так не успокоен и обеспечен, как у хорошего помещика, который выгоды его соединяет со своими. Барщина у нас определена законом, оброк не разорителен и добывается по усмотрению самого мужика, как и где он хочет. Пушкин верно говорил, что в русском крестьянине нет и тени рабского уничижения. В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности. Наши господа эмансипаторы не могут не знать, что в Англии, столь кичащейся своей демократией, простой люд живет убого, ютится в домах, в которых наш мужик и скотину не поместит!.. Хотя и случаются злоупотребления помещиками своей отеческой властью, но они столь же редки и нехарактерны для России, как Джек Потрошитель для Англии!.. Разрушить существующий порядок – значит подготовить гибель государству. Непросвещенный народ, не имея истинного понятия о сущности свободы, тотчас употребит ее во зло, и те же крестьяне, которые под покровительством добрых господ наслаждаются мирною и спокойною жизнью, сделаются пьяницами, разбойниками и душегубцами. Они непременно восстанут против всех властей, отклонятся от церкви и сделаются не только бесполезными, но и вредными для государства!

Доводы Кошелева о невозможности в XIX веке владения одного человека другим, об изначальном неравенстве их прав, которое несправедливо, не воспринимались дворянством, находившим как раз такое положение естественным.

Яростно выступали против Кошелева отставной гусар Приклонский, упрямо повторявший то, что нашептывал ему Офросимов, дерзкий интриган Лихарев, пара соседей-помещиков Ключарев и Арсеньев, на разные лады убежденно повторявшие, что крепостное право нельзя отменить иначе как чтобы все обязанности дворянские свалить, а все права увековечить. Говорили долго и путано, но тошнее других был князь Волконский, полусумасшедший, высеченный своими дворовыми людьми за распутство. Он считал себя независимым либералом и подавал голос по «внушению свыше» то за мнение большинства, то вдруг против.

Кошелев не без оснований считал себя главным в губернии препятствием к упрочению и усилению власти Офросимова и потому ждал от любезного противника любого подвоха. Тем не менее случившееся вскоре оказалось для него полной неожиданностью.

В одном из номеров издававшегося Кошелевым журнала «Сельское благоустройство» была помещена статья князя Черкасского с рассуждениями о нежелательности немедленной отмены теперь же телесных наказаний в крестьянском быту, благо, и сами крестьяне считают их еще необходимыми. Либеральная журналистика заклеймила журнал. Друг-приятель Иван Аксаков решил заступиться и напечатал в «Московских ведомостях» статью, в которой среди прочего написал, что странно и неприлично нападать из петербургского далека на людей, которые в настоящий момент борются в губернских комитетах, отстаивая права и интересы крестьян «против своекорыстия и невежества».

Черкасский состоял в Тульском комитете, и ему предстояло бороться там. А к Кошелеву в губернаторском доме подошел в перерыве заседания Лихарев, исполнявший обязанности адъютанта Офросимова, и спросил, намерен ли он отвечать на клевету Аксакова, оскорбившего честь всех членов Рязанского комитета. Кошелев растерялся и ответил неопределенно.

Вечером ему было сообщено, что комитет просил начальника губернии устранить его от занятий комитета на том основании, что он отказался осудить клевету на членов комитета, которые считают отныне невозможным заседать с ним за одним столом.

«Ах вы так!.. Ну и…» – такова была реакция Кошелева, вполне обычная для русского неслужилого человека, оскорбленного в лучших намерениях. Он сел писать письмо к губернатору с изъявлением желания об освобождении от звания члена комитета.

Но застучали под окном дрожки, и метнувшийся в дверь лакей едва успел шепнуть: «Их превосходительство!» – как на пороге кабинета возник Михаил Карлович Клингенберг, воспитанник Царскосельского лицея, тридатисемилетний камергер и действительный статский советник.

Они долго и горячо спорили. Один убеждал принять его письмо и тем восстановить в комитете давно желаемые покой и согласие. Другой настаивал на сохранении членства из интересов дела. Что здесь сыграло свою роль, то ли небольшая заинтересованность чиновного Клингенберга в сохранении своих «душ», то ли свободолюбивый царскосельский дух, а, может, и твердая ставка губернатора на царскую карту – кто скажет точно?

В ту ночь в столицу было отправлено спешное донесение губернатора министру внутренних дел о случившемся с требованием исключения четырех членов комитета, наиболее виновных в происшедших беспорядках – князя Волконского, Офросимова, Афанасьева и Маслова. А наутро сам Кошелев отправился в Петербург.

По приезде он имел беседу с Ланским, с которым был близко знаком через князя Одоевского, женатого на сестре Ланского. Дело оказалось нешуточным. В отчете III Отделения за 1857 год отмечалось, что многие дворяне, особенно мелкопоместные, «страшатся даже мысли об изменениях крепостного права. В отнятии у них власти над крестьянами они видят уничтожение дворянства». Спустя год шеф жандармов подписал отчет, в котором говорилось: «Первые высочайшие рескрипты произвели грустное и тревожное впечатление. Большая часть помещиков смотрит на это дело как на несправедливое, по их мнению, отнятие у них собственности и как на будущее их разорение».

В таких условиях власть должна была быть столь же упорной и последовательной в достижении поставленных целей, сколь и гибкой в способах действия.

– Знаю всю рязанскую историю, – сказал Ланской, – знаю ваше нежелание туда возвращаться, но возвратиться вы должны. Иначе члены от дворянства везде выживут членов от правительства.

По размышлении Кошелев заявил о готовности вернуться при условии назначения нового члена комитета от правительства, более созвучного делу освобождения, при отмене всех решений, принятых комитетом в его отсутствие, и сохранения всех членов комитета, кроме Маслова.

Ланской в тот же день сообщил все обстоятельства рязанской истории Александру Николаевичу, который приказал рассмотреть представленный доклад в Главном комитете по крестьянскому делу. Кошелев поспешил к Якову Ивановичу Ростовцеву, с которым был прежде знаком, и убедил его поддержать его сторону в завтрашнем заседании.

Назавтра страсти кипели немалые, ибо члены Главного комитета вполне сознавали важность дела: то было не первое открытое выступление крепостнического большинства против намерений правительства (в июне большинство Нижегородского губернского комитета выдвинуло требование выкупа за личное освобождение крестьян). Ланской представил царю записку «о несогласии» в Рязанском комитете и предложил выразить «высочайшее благоволение» меньшинству, а решение большинства отменить. Губернатору же объявить о высочайшей воле: неукоснительно придерживаться идей рескрипта. «Исполнить» – написал на записке Александр. И в этот раз члены Главного комитета не были настроены решительно и скорее согласны с рязанскими крепостниками, но – воля царская…

В конце ноября губернатор Клингенберг предложил членам комитета собраться в мундирах для выслушивания высочайшего повеления. В нем комитету изъявлялось высочайшее неудовольствие и вместе с тем повелевалось: считать недействительным все, что было сделано в нем в отсутствие члена от правительства Кошелева, считать уволенным от звания члена комитета от правительства Маслова и назначить на его место рязанского помещика Дмитрия Самарина.

Самарин был добрым приятелем Кошелева и вполне разделял его взгляды. Занятия комитета возобновились, но шли почти так же, как и ранее. Правда, теперь Кошелев был не одинок.

Глава 4. Петербургские ожидания

Современники исторических сдвигов редко замечают их, разве что те происходят в форме катаклизма, политического переворота. Обыкновенно же день следует за днем, с обычными хлопотами по службе и по имению, беспокойством о здоровье детей, раздражением в отношении жениных родственников и так далее. В 1858 году к такого рода заботам петербургского общества прибавилось неуемное и жгучее любопытство ко всему, что касается дела эмансипации.

– Помяните мое слово, господа, будет бунт!

– Да ведь если мужику делают добро, зачем ему бунтовать?

– У мужиков, батенька, психические движения совершаются по другим законам, чем у людей вообще!

Однако крестьяне, «хамы», которых родовитые аристократы и за людей не считали, сразу поняли значение гласности. Постепенно до всех дошла весть о царском рескрипте. «Дело пошло на огласку, – в открытую говорили мужики в деревне и в городе, – теперь господа его не скроют».

Другой полюс в крестьянском вопросе являли собой вдруг возникшие либералы, велеречивые говоруны, пылко жалеющие «страдальца-пахаря-кормильца нашего» и призывающие к скорейшему его освобождению безо всяких условий.

Промозглой беспросветной ночью, какие нередко случаются в Петербурге поздней осенью, редактор журнала «Русская Сцена» Николай Васильевич Михно ехал на извозчике вечером из гостей с приятелем-либералом. Дорогой узнали, что извозчик из крепостных и отпущен барином на заработки.

– Скоро ли вас освободят? – спросил приятель.

– Кто ж это знает…

– Что ж вы смотрите? Разве вам даны топоры только для того, чтобы дрова рубить? Взяли бы их и – марш к Зимнему дворцу! – приятель в гостях явно перебрал.

Извозчик молчал.

Шел четвертый час ночи. Фонари все были потушены, но в конце Знаменской улицы, по которой ехали, виднелся огонек.

– Что это там? – вдруг спросил либерал.

– Там собираются наши, чтобы идти к Зимнему дворцу, – спокойно ответил мужик. – Айда с нами!

Приятели всмотрелись, вроде действительно ходят какие-то люди и что-то в руках у них…

– Поверни-ка, братец, направо в переулок! – взвизгнул либерал.

Извозчик громко расхохотался и повернулся к своим седокам.

– Вишь, барин, болтать ты умеешь, а враков мужика не разобрал да испугался.

Они доехали до горящего фонаря и увидели, что он освещает всего-навсего яму.

Профессор Никитенко отмечал в дневнике: «Бесконечные толки о свободе крестьян. Правду сказать, есть о чем толковать. Тут затронуты самые существенные интересы общества, многие симпатии и антипатии, до сих пор таившиеся в умах… Между помещиками-душевладельцами различаются два оттенка: одни находят меру освобождения несправедливою в тех условиях, в каких она предложена правительством; другие находят ее безусловно вредною или по крайней мере преждевременною. Конечно, они имеют основание опасаться. Тут дело идет об их благосостоянии. Вопрос касается их поземельной собственности, от которой они не хотят отказаться. А иным просто не по сердцу уничтожение их барства – и эти чуть ли не сильнее всех кричат».

Мнение Никитенко весьма показательно, ибо вчерашний крепостной признает основательность опасений помещиков. Для самого же почтенного Александра Васильевича на первое место среди преобразований вышло составление проекта нового цензурного устава. Задача Никитенко была трудна потому, что он знал умонастроение царя, который нередко высказывал «нерасположение» к литературе и даже сомнение в ее благонамеренности, считая необходимым «бдительное цензурное наблюдение за ней».

Никитенко не имел прямых встреч с императором, но верно знал о его настроениях. Александра Николаевича страшно раздражали попытки «писак» принять участие в деле, до них прямо не относящемся, или даже повлиять на государственных людей, смешно сказать – и на него. Василий Долгоруков регулярно доставлял ему свежие номера «Колокола», приносил для показа петербургские и московские журналы, газеты, а то и просто листки, в которых печатали все, что в голову взбредет.

По всему своему воспитанию Александр II никак не был готов к участию общества в государственных делах. Он полагал, что коли уж перемены делаются сверху, то общество обязано терпеливо и покорно ожидать их, но никак не вмешиваться. Получалось же, что какой-нибудь кирсановский помещик или студент с Васильевского острова считал себя умнее его, самодержца всероссийского. Нет уж, господа, обойдемся без вас! Слава Богу, не глупее!

В письмах к Александру Барятинскому на Кавказ император не раз жаловался на «неблагоприятное расположение умов», усиливаемое журналами. «Я никогда не был вообще и в частности большим почитателем писателей, – писал Александр давнему другу, – и с грустью убедился, что это люди с очень опасными тенденциями и мыслями».

16 апреля Александр Николаевич прочитал в только что вышедшем номере нелюбимого журнала «Современник» статью хорошо известного ему профессора Кавелина об освобождении крестьян. Статья оказалась скверного содержания. В ней развивались мысли о необходимости наделения крестьян землей, что прямо противоречило принципам, высказанным им в рескриптах.

Призванный к ответу Долгоруков сообщил, что именно эта статья, но в более расширенном виде, уже больше года гуляет по рукам в России, невообразимо возбуждая умы. Сделав паузу, шеф жандармов скромно добавил, что давно считал Кавелина опасным человеком, как мог сопротивлялся его назначению воспитателем наследника, но – «красные» уже берут верх и в Зимнем дворце.

Император распорядился уволить профессора Кавелина от преподавания наследнику русского права. Статью же онаго профессора рассмотреть в Главном комитете по крестьянскому делу.

Константин Дмитриевич Кавелин был призван в здание у Цепного моста, где в кабинете князя Долгорукова провел несколько часов в объяснениях.

Стоила ли статья Кавелина таких государственных мероприятий? На первый взгляд нет. По убеждению императора – да. Радикальность предложенных профессором мер была сейчас опасна, ибо дворянство едва-едва шло на уступки в редакционных губернских комитетах. Особенную опасность придавало статье то, что автор был близок ко двору, к царской семье, и тем самым царское имя как бы освящало его идеи. Как к этому отнеслись бы 110 тысяч господ-помещиков, не хотелось и думать. Нет уж, незрелое российское общество следует на помочах осторожно вести вперед шаг за шагом. Император решил, что летом следует непременно посетить несколько губерний и успокоить умы… Но каков этот Кавелин!

В письме Барятинскому император писал: «Тенденции печати вообще довольно дурные из-за непростительной распущенности в этой части во время управления снисходительного Норова, поэтому у теперешнего министра Ковалевского, который является отличным человеком, в полном значении слова, несмотря на всю его энергию, много затруднений. Вообще на моем месте нужно владеть добрым запасом спокойствия и рассудительности, чтобы выдержать все хлопоты и все газетные неприятности. Я только прошу Бога, чтобы он меня поддержал и не позволил мне впасть в отчаяние, что, к счастию, не случилось до настоящего времени».

Следствием увольнения Кавелина стал уход в отставку главного наставника цесаревича Титова. Партия «военных пестунов» наследника в Зимнем взяла верх. Однако это имело более общее значение: партия охранителей, или «стародуров», во главе с Орловым, Долгоруковым и Паниным показала всем, кто сильнее и кого слушает государь.

«Эх, господа, – сокрушался в дневнике Никитенко, – хотите пользы, так не делайте вреда! Деятель общественный есть лицо ответственное: он отвечает не только за свои идеи, но и за удобоприменяемость их. Не трудно возбуждать страсти, но труднее их направлять!»

Последняя мысль профессора русской литературы показывала его редкую проницательность и тонкость ума. Возбужденные самим правительством страсти подавлялись и уходили в подполье. Но кто мог предвидеть далекие последствия сих законных мер?

Великая княгиня Елена Павловна теперь без колебаний главным своим делом считала эмансипацию помещичьих крестьян. Пренебрегая толками, она использовала все возможности для поддержки Николая Милютина. Своей заботой она пригрела и его первых сотрудников, и князь Черкасский с Юрием Самариным стали постоянными посетителями Михайловского дворца. Летом 1860 года князь Черкасский по приглашению великой княгини переселился в одно из дворцовых строений на Каменном острове, и туда же перевезли заболевшего от переутомления Самарина, лежавшего пластом в гостиничном номере в душном и пыльном городе. Елена Павловна переломила в себе давнее нерасположение к Ростовцеву, бывшему ближайшим сотрудником ее покойного мужа-солдафона. Сплочение партии освободителей вызывалось усилившейся осторожностью царя. Вдруг 31 мая правительственным циркуляром было запрещено употреблять в печати слово «прогресс».

Между тем жизнь продолжалась. В мае состоялось торжественное освящение Исаакиевского собора. На Петропавловском соборе в крепости установили новый шпиль, сделавший собор самым высоким зданием в городе; стало модным ездить в крепость и в подзорную трубу смотреть на летящего ангела, венчающего шпиль.

В июне в Павловске прошел бенефис Иоганна Штрауса, давно полюбившегося русской публике. Осенью весь Петербург бросился смотреть Айру Ольриджа в роли Отелло.

В августе начались приемные экзамены в университет, и Никитенко с грустью отмечал неразвитость поступающих, среди которых стало больше поляков, немцев и других иностранцев. В эти дни Никитенко слушал в авторском чтении отрывки из романов «Обломов» и «Дворянское гнездо», которые оценил очень высоко.

Весной в залах Академии художеств была выставлена картина Александра Иванова, о которой давно ходили разные толки. Вдовствующая императрица видела творение Иванова в Италии в мастерской художника, куда он ранее никого не пускал. Ее удивили размеры картины, но сама картина несколько разочаровала. Ожидалось нечто вроде «Последних дней Помпеи» с бурным эффектным действом, а оказалось – сосредоточенное молчание. Даже главная фигура Мессии была где-то вдали и едва видна. Александр, приуготовленный матушкой, не выразил желания приобрести ранее заказанную им картину.

Толки вокруг творения Иванова не умолкали и были преимущественно неблагоприятные. Знатоки, воспитанные на традициях классицизма, отмечали неправильную постановку фигур («которые нельзя обращать к зрителю спиной!») и строгую, «сухую» живопись, далекую от колористов немецкой школы Оверлока. Другие возмущались «иудейской» внешностью персонажей (забывая, что действие картины происходит в древней Иудее). Газеты упрекали художника в «прозаизме выражения» величайшего в истории события.

Немногие тогда в Риме и Петербурге поняли стремление художника выразить не столько внешнее действие, сколько мысль: «начался день человечества, день нравственного совершенствования». В июне Иванов умирает от холеры.

Удивительное дело – произведение подлинного искусства, порожденное упорной мыслью и вдохновенным гением. Сами того не подозревая, их творцы выражают много больше, чем намеревались, воплощая в картине, романе или симфонии и общечеловеческие страсти и дух своего времени. Так, в картине Иванова можно увидеть тот перелом бытия, который наступил в России, то неясное ожидание нового, которым жило общество. Главным же было прозвучавшее указание на Спасителя мира, готового к смерти ради людей, а те – сомневаются, и верят, и не верят в вечно новую Истину.

Холодность к картине Иванова никак не была показателем религиозного равнодушия петербургского общества. Многочисленные церкви и соборы никогда не пустовали. Поездка в ближнюю Сергиеву пустынь, где настоятелем был известный о. Игнатий Брянчанинов, была почти обязательной как для мещан, так и для аристократии. Кстати, покойный император особо благоволил к этому монаху, которого знал с юных лет юнкером-инженером. В связи с назначением в 1857 году епископом Кавказским и Черноморским и в память о Николае Павловиче Александра Федоровна вручила святителю панагию с изображением Богоматери, украшенную бриллиантами и рубинами. Тяжко больной владыка Игнатий мечтал о тихой келье, возможности молиться и писать духовные сочинения, но вынужден был вновь покориться. Его отъезд опечалил петербуржцев.

Говорили в тот год – и совсем иное! – о Михаиле Николаевиче Муравьеве, получившем летом прозвище «трехпрогонного»: занимая должности министра государственных имуществ, председателя департамента уделов и директора межевого корпуса, он в поездку по России взял разом прогоны по трем ведомствам. Муравьев взял бы и по должности члена Государственного Совета и вице-председателя Географического общества, но там прогонные не полагались. Умный и образованный, по общему признанию, он был безмерно жаден и властолюбив.

19 августа в среду на Выборгской стороне на пороховых заводах взорвалось до 1800 пудов пороха, и взрыв был ощутим во всех частях Петербурга. Вследствие жаркого лета горели леса, торфяники. Там и тут вспыхивали пожары, которые тушили солдаты, нередко грабившие под шумок. Возникли слухи о поджигателях, кто-то где-то видел найденный ком горючих веществ.

Обыватели со страхом передавали друг другу, что по ночам неизвестные личности ходят по улицам под видом маляров с красками или полотеров с мастикой, и у них есть такой состав, что стоит только помазать стену дома, как под первыми лучами солнца она вспыхнет ярким пламенем. Полиция хватала и маляров, и полотеров, и мальчиков, торговавших вразнос спичками, но злоумышленников не находила.

Волнение случилось и в Царском Селе. Летом в отсутствие наследника в его покоях производили ремонт. Вскрыли пол для замены износившегося паркета и вдруг увидели под полом скелет. Призванные врачи определили, что скелет женский. Все уже истлело, остались одни кости и бриллиантовая серьга. Кто она была – осталось загадкой.

Мария Александровна была чрезвычайно этим взволнована и слегла в постель на несколько дней. Александр утешал ее с дороги в письмах, что все это вздор, дела давно минувших дней и никакого отношения к Никсе иметь не могут, и делился радостью, что дворянство во всех губерниях горячо встречает его, обещал скоро быть. Но никто – ни муж, ни Анна Тютчева – не смог разубедить императрицу в том, что женский скелет в покоях наследника есть дурной знак.

Александр Николаевич в июне 1858 года путешествовал по северу России, а в августе и сентябре посетил Тверь, Кострому, Нижний Новгород, Владимир и Москву. В каждом городе происходили встречи с дворянством, на которых царь призывал к работе для общей пользы и выгоды. Увы, даже наружное согласие он встречал не везде.

В Троице-Сергиевой лавре после долгой службы митрополит Филарет пригласил государя к трапезе. Александр знал, что духовенство, особенно высшее, в большинстве своем настроено против освобождения. А ему было очень нужно если не получить в союзники московского митрополита, то хотя бы заручиться его нейтралитетом.

После того как гости отдали должное прекрасной кухне лавры с ее действительно превосходными квасами и хлебами, вкуснейшей рыбе в разных приготовлениях, коей восхитился даже знаток Адлерберг, за чашкой чая, тонким ценителем которого был митрополит, пошли разговоры о положении в России, о шаткости умов, о сумбуре, царящем в провинции.

Заметим, что в августе состоялось заседание Государственного Совета, на котором обсуждался вопрос о «современных идеях, проводимых в журналах и газетах». «Стародуров» беспокоил герценовский «Колокол», призывавший правительство к скорейшему освобождению крестьян с землей, к отмене телесных наказаний и цензуры. Неприятной неожиданностью для императора стало гласное осуждение Кавелина. Об увольнении его все, конечно, знали, но тем не менее профессора порицали за «страстную увлеченность, доходящую часто до крайностей».

Брат Костя попробовал было вступиться за Кавелина и зачитал присланную митрополитом Филаретом записку. В ней говорилось:

«…Воюют против современных идей. Да разве идеи Православия и нравственности уже не суть современные? Разве они остались только в прошедших временах?… Не время виновато, а мысли неправославные и безнравственные, распространяемые некоторыми людьми. Итак, надобно воевать против мыслей неправославных и безнравственных, а не против современных…»

Члены Государственного Совета с мнением митрополита согласились лишь в том, что надо утверждать православие, а современные мысли бывают разные. В результате обсуждения у Александра Николаевича укрепилось недоверие к литераторам и возникла надежда обрести союзника в московском митрополите.

Однако почтенный архиерей выступил противником освобождения. Главным его основанием было то, что правительство не справится с волнениями, неизбежно долженствующими последовать за моментом эмансипации.

– Нет, ваше императорское величество, – тихим голосом говорил почтенный старец. – Трудно сочувствовать решительному перевороту в народной жизни. Предпочтительнее держаться того порядка вещей, который установился издавна и пустил глубокие корни.

Как повлиять на такого? Известность и авторитет Филарета были велики и основательны. Он был учен, многознающ и весьма независим в отношении светской власти. Казалось бы, именно такой иерарх и мог поддержать освободительное устремление, но вот поди ж. В одном был уверен Александр – в верности Филарета самой идее царской власти.

Они вышли вдвоем в митрополичьи покои, высоченный плечистый государь и маленький, худой митрополит. Сели в кресла. Филарет привычно взялся за четки и устремил на царя проницательный взгляд, в котором виделось и сочувствие, и спокойное превосходство власти вечной над властью временной.

Разговор был недолог, ибо Александр Николаевич не любил долгих разговоров, да и что он мог сказать Филарету, и так все знающему и понимающему? Он просил о поддержке в направлении умов к делу богоугодному – освобождению меньших братьев наших. Говорил о своих встречах за границей, где то известный немецкий ученый барон Гакстгаузен, то французский император Наполеон III ставили перед ним вопрос о русских крестьянах. Не без умысла сказал и о «Колоколе», позорящем Россию перед всей Европой. Правительство предпринимает со своей стороны энергичные меры, хорошо бы, чтобы и власть церковная помогла.

Конечно же, митрополиту было понятно обращение царя за помощью и поддержкой, и он ее обещал. Но видимое неодобрение и неверие Филарета в дело освобождения вновь оживило в Александре сомнение, постоянно точившее его: то ли делаю? так ли?

Сейчас он в полной мере ощущал реальность выражения «тяжесть власти». Только в сказке царь мог топнуть ногой, и вмиг все свершалось по его воле. Тут попробуй топни… Во времена борьбы за Парижский мир было проще, хотя и тогда были несогласные. Но тогда была очевидная угроза войны, которую следовало отвратить от России любой ценой. А нынче нет такой угрозы. Мужики, правда, недовольны, но они всегда недовольны… В тягостных сомнениях Александр добрался до Петербурга, а там возникло новое солидное осложнение в лице брата Кости.

Этот не знал колебаний, был преисполнен энергии и решимости добиться освобождения и свою убежденность передавал старшему брату. Однако горячность Кости была хороша до определенного предела. Например, на скачках лошади не раз сбрасывали генерал-адмирала. Александр был отличным наездником и знал, что в скачках с барьерами спокойствие важнее азарта.

В июле 1857 года Александр по просьбе Кости ввел его в Секретный комитет по крестьянскому делу, рассчитывая оживить деятельность Комитета, хотя Костя уже активно работал в Финляндском комитете, занимался внешними и внутренними займами, бюджетом, горячо интересовался внешней политикой, твердо держа сторону Франции.

Оказалось, что у младшего брата на все хватает сил и времени. Он по-прежнему усердно посещал свое морское министерство и комитеты, по вечерам в своем Мраморном дворце играл на виолончели и фортепьяно, рисовал, участвовал с любимой женою и графом Владимиром Соллогубом в любительских спектаклях, сидел за шахматной доской. И этому непоседе не только не скучно было высиживать часами еще и в Крестьянском комитете, он деятельно там работал и сумел восстановить против себя почти всех членов Комитета.

И пошли, поползли разговоры, намеки, слухи, что-де Константин рвется к дешевой популярности в народе, жаждет прослыть «освободителем», не думая об участи верного трону дворянства. Старший брат одергивал младшего и по-родственному, и по-государеву, но все напрасно. Последней каплей стали слова старшего сына, как-то трижды за день повторившего: «Это надо спросить у дяди Кости, он все знает!» Любовь Никсы к родному дяде заслуживала похвалы, но да нельзя же совсем подпадать под его влияние. Рядом родной отец!

Тогда был созван семейный совет, согласившийся с волей императора: отправить великого князя Константина в морское плавание по Средиземному морю на восемь месяцев. Александра не остановило даже рождение у брата сына Константина (будущего поэта К. Р.), которому едва исполнилось полтора месяца: «Пусть едут оба – и Костя, и Санни» (его жена, великая княгиня Александра Иосифовна, дочь герцога Саксен-Альтенбургского).

Великий князь в путешествии не скучал, часто писал Александру и «бесценной матушке», а еще – Ростовцеву, Головнину и другим своим сторонникам в Петербурге. Раз прикоснувшись к рулю государственной жизни, он почувствовал, что может повернуть его в нужном России направлении, а ради этого стоило и работать и ждать.

«Наше положение страшное, – заносил Константин Николаевич в свой дневник 19 июня 1859 года. – Дай Бог, чтобы наконец глаза раскрылись и чтоб перестали действовать обыкновенной нашей манерой полумерами mais qu’ on tranche enfin dans le vif (a приняли наконец пусть болезненные, но решительные меры)».

Другим деятельным, но также чрезмерно честолюбивым сподвижником императора оказался князь Барятинский, главнокомандующий Кавказской армией. В покорении Кавказа князь опирался на двух генералов – Николая Евдокимова и Дмитрия Милютина.

Сорокалетнему Милютину впервые представилась возможность реализовать давно продуманные планы. Сложную и многофункциональную организацию Главного штаба и вообще военного управления частями, расквартированными на Кавказе, он реорганизует в четкую структуру, напоминающую военный округ.

Наиболее важным и ответственным делом было планирование военных операций. Шамиль был провозглашен третьим имамом двадцать лет назад. Жестокими и гибкими методами он создал себе прочную базу в Чечне и Дагестане, в то время как русское командование то усиливало против него боевые действия, то прекращало вовсе, считая, что движение горцев подавлено.

Конечной целью русского командования было замирение на землях Чечни и Дагестана, отделявших Грузию и Азербайджан, присоединенные к России в начале века. Набеги горцев на Кавказскую укрепленную линию мешали освоению края, его связям с южными губерниями России, с недавно отнятым у Турции Черноморским побережьем от устья Кубани до северной границы Аджарии. Трудность войны состояла в том, что Шамиль, выступая как претендент на власть на всем Кавказе, и даже подчинив себе отдельные районы, вел чисто партизанскую войну, выражением которой был набег.

Осмотрев войска до батальона и роты, побывав в районах боевых действий, побеседовав с местными жителями, Милютин понял, что верной и единственно правильной тактикой в этой войне была предложенная генералом Ермоловым: рубка лесов и построение крепостей. Только так медленно и последовательно действуя, можно было лишить Шамиля баз снабжения и сохранить контроль над народами края.

Англия и Австрия вдруг стали проявлять необычно пристальный интерес к кавказским делам, всячески разжигая борьбу горцев против России. Русская дипломатия знала об отправленных в Лондон черкесской знатью просьбах о помощи, которые открыто обсуждались в Форин Оффис. Тайно британские власти поощряли турецких легионеров и поляков-эмигрантов, намеревавшихся проникнуть на Кавказ и развернуть там в широком масштабе военные операции.

Барятинский решил покончить с сопротивлением горцев одним сильным ударом и в августе 1859 года двинул свои войска к аулу Гуниб, где засел имам Шамиль. Бой был жестоким.

Шамиль был взят в плен 25 августа с 400 мюридами на весьма почетных условиях, предложенных наместником. (Вскоре он был выслан в Калугу, где прожил более десяти лет, а умер в Аравии, отпущенный русским правительством для совершения паломничества.) Барятинскому в Тифлисе была устроена триумфальная встреча, толпы на улицах, девушки в белых платьях бросали цветы под копыта его коня.

Покорение Восточного Кавказа и вся деятельность князя по освоению края были высоко оценены государем: Барятинский получил Андреевскую ленту, Георгиевскую звезду и звание фельдмаршала, и уж более, казалось, ему и желать нечего.

Война пошла на убыль, и постепенно наскучивала князю Александру Ивановичу. Чем дальше, тем больше Барятинского томило горькое чувство своей ненужности. В Петербург его не звали, хотя в редкие свои приезды он обсуждал с императором именно внутренние реформы.

В личных беседах с государем и в пространных письмах он весьма развернуто излагал свои соображения по поводу реформирования русской армии. Зная пропрусские симпатии Александра, во всех своих планах Барятинский исходил из того, что прусская армия и будет взята за образец. Оставляя в стороне детали, скажем, что во главе прусской армии стоял король, а реальным главой ее был начальник Генерального штаба, в каковом качестве Барятинский видел себя. Военное же министерство имело весьма ограниченные административно-хозяйственные функции. В роли военного министра, своей правой руки, Барятинский видел генерала Милютина. Летом 1859 года в разговоре с императором он прямо назвал кандидатуру Милютина на этот пост.

Забежим немного вперед в нашем повествовании. В августе 1860 года Милютин назначается на пост товарища (заместителя) военного министра, в мае 1861 года вступает в управление министерством. Генеральный штаб остался всего лишь департаментом министерства. Такого удара князь Александр Иванович не ожидал. Он порвал с неблагодарным Милютиным, тихим интриганом, без помощи Барятинского так и оставшимся бы на второстепенных штабных должностях, и решительно охладел к управлению краем. Все болезни и ранения пошли на приступ и одолели бесстрашного фельдмаршала. Барятинский попросил отпуск и уехал за границу.

Между тем деятельность Дмитрия Милютина в военном министерстве при внешней стремительности карьеры протекала вовсе не так уж гладко. Начать с того, что министр Сухозанет, в свое время добившийся его смещения, встретил его враждебно.

– Служебное мое положение совершенно ненормальное, – рассказывал Дмитрий брату Николаю. – Почти устраненный от дел министерства, я остаюсь лишь безучастным слушателем ежедневных докладов Сухозанета государю.

Независимость и чувство собственного достоинства в характере нашего героя были так велики, что он не вытерпел этого внешне почетного, а по сути унизительного положения, и весной 1861 года подал рапорт о предоставлении ему длительного отпуска «для морских купаний».

Но у Александра Николаевича были иные виды на генерала. Он присмотрелся к нему, вполне оценил его знание военного дела и положения дел в армии, знал о его беспримерном трудолюбии и высоком бескорыстии. В искренности и скромности генерала Александр вполне мог убедиться сам.

Было и еще одно соображение, не деловое, но важное. Честолюбивый Барятинский, поставленный во главе армии, вполне мог оттеснить его самого, воображая себя гениальным полководцем. Пусть уж лечится в Дрездене, а реформировать русскую армию будет генерал Милютин – по указаниям императора. Да будет так!

9 ноября 1861 года он утверждает Дмитрия Милютина в должности военного министра.

Но прежде военной реформы ему следовало провести главную реформу – крестьянскую.

Время работало против «стародуров» и в переносном и в прямом смысле. Алексей Федорович Орлов, их оплот и надежда, старел и дряхлел с каждым днем. Александр, говоря по совести, даже не хотел видеть его в таком состоянии, но Адлерберг и Долгоруков рассказывали случай за случаем. То князь влюбился в оперную диву Анджелику Бозио и как мальчишка выполнял все ее прихоти. То совсем потерял память и пришедшего с докладом обер-полицмейстера вдруг спросил: «Да, скажи мне, что делает мой приятель фельдмаршал Паскевич?» – «Ваше сиятельство, уж пять лет, как Паскевич умер!» – «Умер? Жаль. Какая потеря для государства». Но на протяжении доклада Орлов еще раз пять спросил о здоровье Паскевича, и горячий и раздражительный генерал, едва сдерживаясь, повторял одно и то же.

Тем не менее при конце доклада Орлов спросил строго: «Вот вы из Варшавы приехали, скажите-ка мне, что делает мой добрый приятель фельдмаршал Паскевич?» – «Он вас ожидает, ваше сиятельство!» – в сердцах сказал обер-полицмейстер и вышел.

Но более невероятные слухи по Петербургу ходили о генерале Ростовцеве. На заседании Редакционной комиссии в марте 1859 года он объявил:

– Я должен вам сообщить, господа, что из III Отделения по особому разрешению будут присылать в комиссию один экземпляр «Колокола» для того, чтобы мы все знали, что о нас будут писать за границей. Я буду вас просить, чтобы вы из «Колокола» заимствовали и приняли в соображение все, что только может быть полезно и применимо к исправлению наших трудов и усовершенствованию проекта положений.

Члены комиссии потеряли дар речи, кто от удивления, кто от возмущения. Первым опомнился Иван Павлович Арапетов, член придворной строительной конторы, по слухам, наживший немалое состояние:

– Как, неужели заимствовать у Герцена?

– Что нам за дело до личностей? – невозмутимо отвечал Ростовцев. – Кто бы ни сказал полезное, мы должны воспользоваться.

Слово «должны» в устах генерал-лейтенанта прозвучало и повелительно и грозно, а потому члены комиссии молча приняли указание.

Ростовцев и Ланской с Милютиным в верхах российской бюрократии были твердым оплотом эмансипаторов. Николай Милютин писал дяде Павлу Дмитриевичу в Париж: «Здесь все мысли, все заботы поглощены великим вопросом, который так неожиданно возбужден в России. Теперь для самых близоруких проясняется Ваша 18-летняя деятельность по министерству государственных имуществ. Но в каких теперь все это руках! Что за бессмыслие и неурядица!.. Дворянство корыстное, неподготовленное, неразвитое предоставлено собственным силам. Не могу себе представить, что выйдет из всего этого… при самой грубой оппозиции высших сановников, при интригах и недобросовестности исполнителей. Нельзя не изумляться редкой твердости Государя, который один обуздывает настоящую реакцию и силу инерции».

Мнение Милютина основывалось на недавнем примере, который он не решился доверить бумаге. Ланской рассказал ему, что на очередном докладе Александр Николаевич спросил его: «Надеюсь, что больше на меня не сердитесь?» – «Я надеюсь на ваше доверие. Мне уже называют преемника». – «Кто это называет?» – удивился царь. «Об этом печатают в иностранных газетах». – «Мало ли какие пустяки там печатают. Мы с вами вместе начали дело и вместе кончим. Когда мне больше не нужны будут ваши услуги, вы первый это от меня узнаете».

Ланской прослезился. Рассказывая, министр вновь пустил слезу. Практичный Милютин счел, что такой поворот надо использовать.

8 августа 1859 года Ланской представил государю записку, в которой, в частности, говорилось: «Первое известие о предполагаемой реформе возбудило в большинстве помещиков безотчетный страх. Боялись возмущения крестьян и потери доходов. Однако ныне крестьяне знают слово Государя, и опасно, если народ потеряет веру в слово царское об улучшении их участи. Они ждут с примерным терпением и покорностью, но Бог знает, что случится, если увидят себя и после освобождения под властью дворянского сословия.

Малейшая уступка в настоящее время была бы несовместима с достоинством верховной власти. Пускай партии умолкнут перед твердой и непреклонной волей Вашего Величества – освободить крестьян без укрепления их к земле. Пусть все партии убедятся, что никакие предлоги, ни лицемерные уверения не в силах поколебать право самодержавной власти, действующей на благо России».

Прочитав последний лист записки, Александр раздраженно бросил его на стол. Опять этот Милютин хочет натравить его на дворян, но не получится!.. Верно то, что народ действительно верит в царское слово и ждет. Именно самодержец и обязан решить дело – отказать помещикам в прикреплении юридически свободных крестьян к земле, но в то же время стоит сохранить отеческую опеку помещиков над мужиками, но не более того. Записки Безобразова и Стремоухова (последний самого императора считал «красным») вполне убедили Александра в желании части дворянства учредить в России «олигархическое правление». Возрастание политического значения дворянства привело бы к государственному переустройству вообще.

Взяв карандаш, Александр написал на полях записки: «Все, здесь изложенное, совершенно согласуется с моими собственными убеждениями. Всю мою надежду к довершению сего жизненного для России вопроса возлагаю на Бога и на тех, которые подобно вам, служат мне верою и правдою и в мыслях своих не разделяют отечества от своего государя!»

Морское плавание великого князя продлили еще на два месяца, но осенью 1859 года он вернулся в Мраморный дворец, полный сил и энергии, готовый к новым сражениям за уничтожение крепостного состояния. Александр принял его очень ласково и вернул все прежние должности. Мало того, в октябре назначил председателем Главного комитета по крестьянскому делу. То был важный знак. Воля государя – решающий фактор в тогдашней политической жизни – определенно склонялась к скорейшему освобождению.

Глава 5. Борения внешние и внутренние

Думается, именно возвращение великого князя Константина и назначение его председателем Главного комитета вместо Орлова знаменовали решающий рубеж в подготовке крестьянского освобождения. Великий князь показал редкое умение выбирать людей. Передав управление морским министерством адмиралу Краббе, он полностью сосредоточился на крестьянских делах. Со свойственным ему жаром он читал и изучал до глубокой ночи дела, назначенные к докладу в Комитете, входя во все подробности настолько, что на следующий день в заседании нередко приходил на помощь докладчику. Тем не менее принципиальное решение вопроса не отменяло сложности путей освобождения, способов удовлетворения разноречивых интересов мужиков и лишающихся их владельцев. Главным был вопрос о собственности на землю.

Александр знал, что покойный батюшка, при всех своих благих намерениях, был весьма определен в этом вопросе. В речи перед петербургским дворянством 21 марта 1848 года Николай I сказал: «Некоторые лица приписывали мне самые нелепые и безрассудные мысли и намерения. Я их отвергаю с негодованием. Когда я издал указ об обязанных крестьянах, то объявил, что вся без исключения земля принадлежит дворянину-помещику. Это вещь святая, и никто к ней прикасаться не может…» Трудно было решиться переступить через порог, оказавшийся непосильным для его венценосных прабабки, деда, дяди и отца, но Александр решился.

23 октября 1859 года в кабинете императора шел долгий разговор Александра Николаевича с Ростовцевым. Выслушав все сомнения царя, Ростовцев ответил просто:

– Да, ваше величество, смотря с точки зрения гражданского права вся начатая реформа от начала до конца несправедлива, ибо она есть нарушение права частной собственности. Но как необходимость государственная и на основании государственного права, реформа эта в таком виде и законна и необходима!

О характере отношений императора и генерала свидетельствует письмо, написанное Александром II спустя два дня из Гатчины: «Крайне сожалею, любезный Иаков Иванович, что вы, как кажется, не на шутку занемогли. Убедительнейше прошу вас себя поберечь и отложить важные ваши занятия, пока совсем не оправитесь. Обзор положения святого нашего дела и различные мнения гг. членов от дворянских комитетов совершенно согласны со всеми сведениями, которые до меня доходят с разных сторон. Между тем, кроме Шидловского я еще получил два адреса, от 18-ти и от 5-ти членов. Последний в особенности ни с чем несообразен и дерзок до крайности. По выздоровлении вашем желаю, чтобы они были обсуждены в Главном комитете, в моем присутствии. Если господа эти думают своими попытками меня испугать, то они очень ошибаются. Я слишком убежден в правоте возбужденного нами святого дела, чтобы кто-либо мог меня остановить в довершении онаго. Но главный вопрос состоит в том, как его довершить? В этом, как и всегда, надеюсь на Бога и на помощь тех, которые подобно вам, добросовестно желают этого, столь же искренно как и я, видят в этом спасение и будущее благо России. Не унывайте, как я не унываю, хотя часто приходится переносить много горя, и будем вместе молить Бога, чтобы Он нас наставил и укрепил. Обнимаю вас от всей души. А.»

Александр очень доверял Ростовцеву, в котором видел подлинно «генеральский ум», без рефлексий и фантазий. Они оказались близки не по возрасту – по складу характеров, по воспитанию и взглядам; они говорили на одном языке и имели общие цели. Обоим было ясно: для сохранения порядка в государстве, для пользы и безопасности монархии необходимы радикальные перемены. А коли так, надо их проводить, хотя и с оглядкой на несогласных и с учетом их интересов.

Только сейчас, в деле, Александр смог полностью оценить и «новых людей», и тех, кто остался возле трона с отцовских времен. Тот же барон Корф Модест Александрович – не глуп, знающ, предан безусловно, но – осторожничает, причем опасения свои питает столько же в отношении государства, сколько и себя лично. Всю жизнь Корф был рядом с великими людьми, видел великие события, но – всегда в стороне, никогда ни в чем не участвовал. Барон навел порядок в Публичной библиотеке, написал хорошие книги… а ведь государственному человеку крайне необходимы и страсть, и мужество, кстати, вполне присущие нелюбимому царем Николаю Милютину. Тем более следовало дорожить Яковом Ивановичем.

Широкую известность в Петербурге получили четыре письма Ростовцева, в которых он убеждал государя в важности освобождения. Письма по высочайшему повелению были рассмотрены в Главном комитете. Немало находилось критиков Ростовцева, но государь не слушал их.

Ему, например, передали ходившую по рукам записку графа Дмитрия Толстого, в которой тот, извращая проект Редакционных комиссий, утверждал, что крестьяне не будут работать, оброк не будет поступать, так как они платить не станут, выкуп же невозможен, потому что облигации ничего не будут стоить. На полях записки Александр написал: «Это не мнение, а пасквиль, доказывающий недоброжелательность или незнание дела».

Толстой не был одинок. Известным сделалось мнение митрополита Филарета: «Предпринимаемому обширному преобразованию радуются люди теоретического прогресса, но многие благонамеренные люди опыта ожидают онаго с недоумением, предусматривая затруднения». В Москве тяжко больной князь Сергей Михайлович Голицын, по слухам, благодарил Бога за близкую смерть накануне «бедствия России».

Тем большей потерей для Александра оказалась внезапная смерть председателя Редакционных комиссий. 6 февраля 1860 года в четыре утра император приехал проститься с умирающим генералом. «Государь, не бойтесь!» – сказал тот.

Ростовцев умер, и тут же все громко заговорили о том, что ранее обсуждали вполголоса: кто будет назначен на его место, ставшее решающим в борьбе за эмансипацию?

При встрече с государем Ланской без колебаний предложил свою кандидатуру, но не встретил согласия. Александр стал уже опытным человеком. Назначение Ланского еще более ожесточило бы противников уступок крестьянам и сплотило всю дворянскую партию. Императору регулярно представлялись выборки из перлюстрированных писем. 11 февраля 1860 года некий Дмитриев писал Николаю Милютину: «…О Вас я слышу часто: Ваше имя на всех устах, с прибавкою всевозможных выражений ненависти со стороны коренных русских помещиков. Я по силе этих выражений догадывался, что в Петербурге дела идут хорошо, и донельзя радовался. Но кажется теперь черные тучи опять собираются, если правда, что Панина назначают на место Ростовцева…» Вот вам мнение дворянства «коренного» и либерального, думайте, ваше величество!

Помимо серьезных проблем, возникали и несерьезные. Александр Николаевич уже не раз слышал, хотя и мягкие, но нередкие жалобы на брата от членов Главного комитета. Это было удивительно. Константин, такой приятный и уступчивый в обращении с людьми, не имевшими права ему противоречить, охотно допускавший в них полную независимость мнений, в столкновениях с лицами, по своему положению имевшими право на противоречие, становился жестким и нетерпимым. Пришлось напомнить Косте, что в данном случае его горячность вредна для дела.

По всему следовало пойти на уступки охранителям, значит – Панин, первый после старика Орлова противник освобождения? Сможет ли граф Панин пойти наперекор императору?… Он был назначен председателем Редакционных комиссий.

Радости крепостников не было предела. «Наша взяла!» – только что не кричали они на площадях столицы. Граф Панин имел репутацию прочную и неколебимую. То был один из столпов старого порядка, богатый землевладелец, назначенный еще Николаем Павловичем министром юстиции, гордый и крутой с низшими, лукавый с равными. Либералы называли его буквоедом и формалистом, одним из коноводов партии «стародуров». Примером его деятельности может служить дело о розгах: Панин не согласился удовлетворить ходатайство Сената о замене малолетнему преступнику ста ударов розгами – пятьюдесятью, указав, что уже заменой плетей розгами чаша милосердия была переполнена.

Члены Редакционных комиссий в немалом своем числе обсудили положение дел и собрались подать в отставку. Великий князь Константин их отговорил, сказав, что тогда Панин и Шувалов насадят в комиссии свою братию и нанесут делу непоправимый вред. И ради дела, как это часто случалось и случается на Руси, порядочные люди смиряли самолюбие.

Высоченный, строго и важно смотря из-под стекол очков, граф Виктор Никитович на следующий день после своего назначения явился в помещение Редакционных комиссий и призвал делопроизводителя.

– Принесите мне секретные дела для ознакомления! – приказал он.

– Ваше высокопревосходительство, у нас нет секретных дел, – недоуменно отвечал Петр Семенов.

Панин задумался. Что никакое государственное учреждение невозможно без секретных дел – в этом он был убежден. Отказ в выдаче таковых означал лишь, что ему не давали на то санкцию. Возможно ли это было? Нет, ибо он оставался министром юстиции и, кроме того, был облечен государем особым доверием. Обдумав сие, граф Виктор Никитович вторично попросил принести ему секретные дела.

Семенов посмотрел на деловито-постное лицо графа и вышел. В соседней комнате он открыл первый же шкаф, достал оттуда с десяток папок, содержавших протоколы обсуждения предложений из центральных губерний, и отнес графу.

И Панин погрузился в изучение «секретных дел».

Петербург же продолжал пребывать в недоумении и огорчении. Великая княгиня Елена Павловна едва дождалась назначенного ей часа и, едва войдя в кабинет племянника, спросила только:

– Почему он? Его убеждения прямо противоречат эмансипации!

Александр устало, но и довольно улыбнулся:

– Вы совсем не знаете графа Панина. У него вовсе нет убеждений, и будет лишь одно желание – угодить мне.

В тот же день вечером император приехал в Михайловский дворец по просьбе Елены Павловны для свидания с Николаем Милютиным. Александр Николаевич в самых лестных выражениях изъявил желание, чтобы Милютин не только не уходил из комиссий, но, напротив, продолжал «помогать в трудах» новому председателю.

Между тем «верный» Панин изменил. Несмотря на все предварительные договоренности с императором, он заявил, что идеи о наделении крестьян землей в пользование и о том, что земля не может быть отнята от крестьян, еще недостаточно обсуждены и не могут быть признаны окончательно утвержденными. На заседании Комитета император на это твердо ответил: «Но я от них не отступлю. Ни под каким видом нельзя отнять у крестьян землю!»

Все заинтересованные стороны пристально наблюдали за позицией государя, которая толковалась разно. Был ли он подлинным реформатором? Безусловно, да, ибо подготовляемое преобразование в корне меняло экономическую и социальную жизнь России. В то же время, как бы ни хотелось автору ограничиться однозначным ответом, это невозможно. Позиция царя была революционна по намеченным целям, но крайне осторожна и даже консервативна по методам достижения этих целей.

Еще в середине 1858 года Александр Николаевич одобрил проект о введении в стране временных генерал-губернаторств, подчиненных непосредственно ему. Ланской во всеподданнейшем докладе 10 августа подверг этот проект критике, заявив, что считает намеченные мероприятия нецелесообразными и даже вредными. Сергей Степанович был уверен Милютиным в верности такой точки зрения, но никак не ожидал крайне резкой реакции государя. После доклада он засомневался, сохранит ли свое место, настолько строго отчитал его царь.

На полях записки Ланского Александр II написал: «Все это так, пока народ находится в ожидании, но кто может поручиться, что когда новое положение будет приводиться в исполнение, и народ увидит, что ожидание его, т. е. что свобода, по его разумению, не сбылось, не настанет ли для него минута разочарования? Тогда уже будет поздно посылать отсюда особых лиц для усмирения. Надобно, чтобы они были уже на местах».

Стало быть, ясно сознавал Александр, что даже те цели, к достижению которых он стремился в общем-то недостаточны для русского мужика, которому мудрено разобраться, кто его обманывает, но который сам обман раскусит сразу. И нельзя было вставать ни на сторону этих мужиков, ни на сторону близких сердцу дворян-помещиков, ибо была более высокая забота – сохранение страны.

Против успокоительных заверений министра, что не стоит опасаться важных затруднений, Александр написал на полях: «Напротив, этого-то и должно опасаться», на довод о «спокойствии крестьян» заметил: «Дай Бог! но этой уверенности, по всему до меня доходящему, я не имею».

В то же самое время император был настроен решительно и в отношении противной стороны. Он не раз называл себя, подобно отцу, «первым дворянином», но на письме старика Паскевича против слов «предположения Редакционных комиссий могут быть введены только силой», написал: «Да, если дворянство будет продолжать упорствовать…»

Даже если ограничиться названными пометками Александра, то и тогда можно понять, что он не был послушной игрушкой в руках противоборствующих сторон. В нем происходил трудный процесс внутренней перестройки, отказ от испокон века принятых взглядов и убеждений, готовность принять или хотя бы понять иные ценности, выходящие за рамки отцовского царствования, что было опасно. По верной мысли барона Корфа, отказ от части устоев ставил под сомнение сами устои. Александр колебался, это так естественно, но в конечном счете сам принимал решения, и решения эти вели к одной цели.

Меж тем партия «охранителей» не теряла надежд. Она добивалась отсрочки реформы, уменьшения крестьянских наделов и повышения выкупной платы за землю. Александр вполне понимал их требования, но сознавал, что их принятие вызовет бунт. Приближенные, и прежде всего Василий Долгоруков, докладывали о росте крестьянских волнений. Ланской же, напротив, на еженедельных аудиенциях доказывал, что их число ничтожно, да и в случившемся нередко вина помещика. По данным уголовной статистики, в царствование покойного Николая Павловича убийства крестьянами своих господ составляли в каждой губернии по пять случаев в год. После опубликования царских рескриптов убийства такого рода вовсе прекратились, хотя в 1860 году терпению мужиков пришел конец, и по всей империи случилось 13 убийств.

Все это побуждало царя не только к мерам охранительным, но и к радикализации решения крестьянского вопроса по сравнению с позицией, заявленной в рескрипте Назимову. На заседании Главного комитета 18 октября 1858 года он потребовал, чтобы реформа была основана на следующих принципах: «а) чтобы крестьянин немедленно почувствовал, что быт его улучшен; б) чтобы помещик немедленно успокоился, что интересы его ограждены, и в) чтобы сильная власть ни на минуту на месте не колебалась, от чего, ни на минуту же, и общественный порядок не нарушался».

В столице пошли толки о конституции. Цензурное ведомство усилило строгость в отношении статей политического содержания. Немало статей цензоры отклоняли, указывая, что в них авторами возбуждаются «неприязненные чувства» к монархической власти в России, а конституционное правление западных стран представляется в «светлом виде». Цензоры вычеркивали мысли на бумаге, но до голов добраться не могли.

Прусский посол в Петербурге Отто Бисмарк писал приятелю в Берлин, что в России все – аристократы и демократы – ожидают перемены государственного управления: «Если время будет мирным, то я надеюсь прожить достаточно, чтобы слышать речи Горчакова перед русскими нотаблями». Посол знал мнение графа В.П. Орлова-Давыдова о том, что дворянская оппозиция станет «оппозицией Его Величества», хотя из бесед с Александром II понял, что само Его Величество вовсе не желает такой оппозиции.

В письмах к своим постоянным корреспондентам Александру Барятинскому в Тифлис и Михаилу Горчакову в Варшаву Александр рассказывал о своих надеждах и тревогах. В начале 1859 года он пишет: «Пусть Бог благословит, чтобы год прошел так же спокойно, как только что кончившийся». Рассказывая о недовольстве массы дворянства, чьи проекты в Редакционных комиссиях были отодвинуты в сторону, он писал и о тревоге, вызываемой поднявшимся в деревнях трезвенным движением: «…умы возбуждены разными ожиданиями и нелепыми слухами, распространяемыми злонамеренными людьми. Дай Бог нам довершить крестьянский вопрос без дальнейших потрясений». В то же время меры строгости он одобрял, считая, что «своеволие терпимо быть не должно».

Последнее Александр Николаевич относил не только к мужикам. Дворянские депутаты, недовольные той ролью, которая была отведена им Редакционными комиссиями, громко ругали петербургскую бюрократию, и обратились к царю с адресами. Рассказывая за вечерним чаем брату Косте об этом, Александр особенно возмутился двумя адресами – от группы дворянства во главе с тверским губернским предводителем А.М. Унковским и от М.А. Безобразова.

– Представь себе, в них уже начинают являться довольно ясные намеки на конституцию! Слова пишут разные, а хотят одного: ограничить царскую власть, чтобы самим играть большую роль. Дай Бог нам терпение.

Прямо отвергнуть дворянские пожелания было невозможно, и они были, хотя и формально, учтены. Но Безобразов был выслан из столицы.

В письме к матери 9 января 1860 года (то был последний год жизни вдовствующей императрицы, путешествовавшей из Ниццы в Геную, из Генуи в Эмс) Александр пишет: «Никто не понимает больше, чем я, серьезности эпохи, в которую мы живем. Она очень трудная и даже критическая… Умы недовольны, потому что великий вопрос освобождения касается материальных интересов существования всех классов и не может быть доведен до конца без жертв со стороны дворянства». Он рассказывает матери о том, что на Редакционные комиссии возводится множество клевет, «каждый судит о ее делах на свой манер и хочет предрешить результаты ее работы, в то время как еще нечего окончательно оценивать». Жалуясь на поведение тверского, рязанского и орловского дворянства, на оппозицию петербургской аристократии, он уверяет мать, что все же надеется на умиротворение общества.

Жизнь в царской семье шла независимо от перипетий борьбы за эмансипацию. Это была дружная семья. Там любили друг друга, переживали, помогали и сочувствовали другу другу. Эти видно по письмам, а они часто писали, сыновья – матери, братья – один другому, а кроме того, почти все вели дневники или записные книжки, и по этим пожелтевшим бумагам можно узнать не только о тех или иных фактах, но и о духе любви и сердечности, старательно культивировавшимся в семье. Осенью 1860 года всех объединила общая беда – болезнь вдовствующей императрицы Александры Федоровны, лекарств от которой доктора не знали.

В дневнике великого князя Константина в октябре месяце нередко встречаются записи такого рода: немного поработал, закурил сигарку и вдруг – зовут. «Я думал, что она уже кончается, побежал как шальной», но тревога оказывалась ложной.

18 октября вокруг умирающей собралась вся семья, но она несколько раз спрашивала, «скоро ли приедет Саша?» и когда он приехал, «Мама от радости стала как бы спокойнее». Она подозвала детей и внуков и позволила поцеловать руку, а после тихо уснула. «Тогда и мы все разошлись, но ложились спать как есть одетые, чтобы быть готовыми на все. Господи Боже наш, дай нам силы и да будет Воля Твоя». «Ночь была очень беспокойная, – записывал далее Константин. – Матушка много металась и стонала».

На следующий день было назначено важное заседание в крестьянском комитете, и в 11 часов Константин туда отправился. Вечером он записал: «Начали рассматривать Общее положение. Шло довольно хорошо, но когда коснулись того, что здания усадьбы объявляются собственностью крестьянина, тут завязался самый горячий спор, который продолжался весьма долго. Личности начали тут ясно обрисовываться. Защищали только Гагарин, Чевкин, Ланской и я. Все остальные были против. Наконец соединились на том, чтобы сказать вместо собственность – неотъемлемое владение. Только что дошли до этого результата, как входит фельдъегерь и говорит, что меня требуют в тот дворец. Я в страшном ожидании вскочил и побежал, ни с кем не простившись. Приезжаю и вижу, что все у постели Матушки на коленях и в слезах. Я подошел и на коленях поцеловал ее руку. Она меня еще узнала. Тогда Бажанов начал читать молитву. После того все с ней простились, ее дамы, кавалеры и вся прислуга. Это была раздирательная сцена».

Пошли обедать. После обеда она лежала спокойно и не стонала. Все сидели у нее. «Стояла совершеннейшая тишина. Дыхание ее было так тихо, что Саша думал, что она отходит. Мы встали в слезах на колени вокруг кровати. Матушка попросила нас выйти и оставить ее в совершеннейшем покое».

Наступило 20 октября. «Рассветало, стало светло, а Матушка все более и более потухала. Наконец Бажанов начал читать отходную. Не стало нашей дорогой Матушки! Нет уже больше у нас ни отца, ни матери… Потом мы ее опять переложили на кровать и при этом убедились, как она страшно похудела… Бажанов читал из Евангелия „Да не ожесточатся сердца ваши“, которое он читал после смерти Папа и Адины, и которое я так странно люблю».

Горе горем, но надо было возвращаться к их главному делу. Вновь Константин уверял Сашу, что тот напрасно надеется на умиротворение дворянства, такого быть не может, ибо дворянство не примирится с потерей своего значения как первого сословия. По решительности характера великий князь в конце 1860 года откровенно советовал брату устроить coup d’etat: не пускать дела в Государственный Совет, а объявить от себя и представить к исполнению.

И в том был резон, ибо никто не мог быть уверен в исходе рассмотрения проекта реформы высшими сановниками России, большинство из которых были крупными землевладельцами. Тем не менее Александр Николаевич твердо решил вести дело исключительно законным путем. Младший брат смирил гордыню. Что значит даже его самолюбие, когда речь идет о судьбе России?

11 декабря 1860 года великий князь пригласил вечером в Мраморный дворец графа Панина и других наиболее влиятельных своих противников. Два часа горячо спорили они в кабинете, и Константину удалось убедить Панина присоединиться к мнению меньшинства Комитета, отказаться от намерения предоставить помещикам вотчинную полицию в имениях и от некоторых других соображений второстепенного значения. Правда, и графу удалось настоять на некотором уменьшении наделов отпускаемых на волю крестьян, хотя не в той мере, как намеревался поначалу.

Великий князь проводил графа и других до подъезда и, с улыбкой посмотрев снизу вверх на усталое лицо Панина, пожал ему руку. Обратно по парадной лестнице он взлетел одним махом, несмотря на свои тридцать четыре года. Дело было сделано!

28 января 1861 года в Мариинском дворце открылось заседание Государственного Совета, на которое был вынесен выработанный Главным комитетом при участии Редакционных комиссий проект Положений об освобождении помещичьих крестьян. Заседание открыл Александр II:

– Дело об освобождении крестьян, которое поступило на рассмотрение Государственного Совета, по важности своей я считаю жизненным для России вопросом, от которого будет зависеть развитие ее силы и могущества. Я уверен, что вы все, господа, столько же убеждены, как и я, в пользе и необходимости этой меры. У меня есть еще другое убеждение, а именно что откладывать этого дела нельзя; почему я требую от Государственного Совета, чтобы оно было им кончено в первую половину февраля и могло быть объявлено к началу полевых работ; возлагаю это на прямую обязанность председательствующего в Государственном Совете. Повторяю – и это моя непреклонная воля – чтобы дело это теперь же было кончено…

Он говорил еще, напомнил о предшествующих царствованиях, в которые намечались шаги по уничтожению крепостного права, и полная тишина стояла в зале. За окнами тихий снег падал на площадь, на памятник грозному императору, на близкую громаду Исаакия.

Все уже подустали от бесконечных и долгих обсуждений. Пугавший одних и радовавший других миг освобождения все отдалялся, что наполняло членов Совета разноречивыми чувствами. Речь государя поразила всех. Там сидели люди опытные, знавшие, что такого рода выступления предварительно составляются в канцелярии министерства внутренних дел, потом просматриваются доверенными лицами государя, одобряются ведущими членами Государственного Совета, а уж после произносятся при почтительном внимании аудитории, знающей все содержание.

Но Александр не читал речь. Ему никто ничего не готовил, лишь клочок бумаги с отрывистыми заметками лежал перед ним на столе. Речь государя была горячей и свободной импровизацией. И он победил.

Член Совета А.В. Головнин писал, как обещал, сразу после заседания князю Барятинскому на Кавказ: «Эта речь поставила Государя бесконечно выше всех его министров и членов Совета. Отныне он приобрел себе бессмертие…»

В данном случае высокий стиль вполне соответствовал реальному значению дел. Для полноты картины добавим один эпизод. Граф Владимир Федорович Адлерберг имел весьма определенную, скажем прямо, не лучшую репутацию в обществе. Семидесятилетний министр двора и уделов был завистливо нелюбим почти всеми за исключительную близость к государю свою и сына, за высокое и ничем не поколебимое положение, за возможность получения всех знаков отличия и немалых материальных выгод. Но старик Адлерберг, как и его покойный государь Николай Павлович, не был лицемером. На одном из заключительных заседаний Главного комитета, членом которого он был постоянно и в работе которого деятельно участвовал, предстояло постатейное подписание проекта Положения.

– С первого слова – ложь! – громко сказал Адлерберг и отказался подписать статью первую, где говорилось о «доблести» дворянства, «добровольно» отказавшегося от крепостного права, отменяемого «по желанию дворянства». И слова эти великий князь Константин вычеркнул.

После скорого одобрения Государственным Советом вдруг встал вопрос о редакции текста Манифеста. Предложенный через Ланского текст был составлен Николаем Милютиным и Юрием Самариным и не удовлетворил государя. То была просто витиевато написанная канцелярская бумага, а ему хотелось большего. Он вспомнил о московском митрополите.

Втайне ото всех в Москву был послан чиновник с письмом к митрополиту Филарету. Московский первосвятитель был поставлен в затруднительное положение. Не сочувствуя самому делу освобождения, он оказывался его провозвестником. В ответном письме он просил о снятии с него непосильного бремени, ссылаясь на незнание предмета. Но воля государя осталась непреклонной. Помолясь, святитель Филарет взялся за работу. Изменения были существенны, первоначальный проект был переписан и сокращен почти вдвое.

5 февраля проект был отправлен все так же втайне в Петербург. Александр решил подписать Манифест в день своего восшествия на престол.

Глава 6. 19 февраля

Неведомо откуда в Петербурге распространилось общее убеждение, что именно 19 февраля, в день восшествия на престол государя, будет объявлена воля. Ранее с той же истовостью ждали 1 октября (Покров день) и Рождества 1860 года, ждали и 1 января 1861-го. Секретные комитеты могли составлять архисекретные планы, но утаить от народа подготовку переворота всей жизни было невозможно. Ждали. Вся Россия была в напряженном ожидании.

Зная это, Ланской для смягчения общественного возбуждения получил согласие государя на следующее указание губернаторам: при возмущении народа открыто объявить, что указ будет объявлен в продолжении поста. Естественно, инструкция министра была секретной.

17 февраля санкт-петербургский губернатор Игнатьев напечатал в «Ведомостях Санкт-Петербургской полиции» от своего имени опровержение разнесшихся слухов, заявив, что «19 февраля никаких правительственных распоряжений по крестьянскому делу не будет». Странная была публикация, невесть на кого рассчитанная, ибо люди никаких правительственных распоряжений не читают. Вернее, было рассчитано на успокоение государя, чрезвычайно озабоченного тем, как будет воспринят Манифест.

17-е было пятницей, днем еженедельных высочайших докладов Ланского, и Сергей Степанович предложил свой план утихомиривания умов и подготовки их к переменам. На следующий день в «Северной пчеле» появилась статья без подписи, в которой были многозначительные слова о предстоящих «многознаменательных днях»: «Мы поспешили осведомиться о настоящем положении крестьянского вопроса и узнали из достоверного источника, что можно надеяться, что в седьмой год царствования Александра II, в предстоящие дни молитвы и поста, свершится давно ожидаемое народом событие». (Автор, правда, забыл, что в году бывает четыре поста: Великий – в марте – апреле, Петровский – в июне, Успенский – в августе, Рождественский – в декабре.) Князь Долгоруков, досадуя, что не его идея, разослал эту статью в редакции всех столичных газет с приказанием целиком ее перепечатать, что и было сделано.

Накануне решающего дня в каждом съезжем доме (иначе говоря, в полицейском участке) было заготовлено по несколько возов розог. Возы скрыть было трудно, и их наличие возбуждало страх.

– Зачем же это?

– Для сечения дворовых людей, – отвечали полицейские шепотом. – Вот как перестанут они слушаться своих господ после того…

– А чего того?

– Да уж известно чего!

Полицейские пристава дали всем дворникам приказ наблюдать, чтобы ни на дворах, ни перед домом не собиралось более трех человек. За донос было обещано по пяти рублей, за недонесение – 200 розог.

Пик напряжения наступил вечером 18 февраля. По улицам рабочих кварталов к недоумению мастеровых стали ходить удвоенные военные патрули. Профессор Никитенко записал в дневнике: «Что-то зловещее чудится в атмосфере. Дай Бог, чтобы все прошло благополучно». В театрах и цирке на вечернем представлении не было ни одного офицера, все они находились в казармах.

Во внутреннем дворе Зимнего дворца расположились солдаты. Был готов конвой Его Императорского Величества из черкесов и осетинов. От придворного ведомства разослали повестки, что 19 февраля не будет развода в Манеже и выхода во дворце.

И чего боялись? Добро, были бы какие-нибудь определенные сведения о злоумышленниках, а то слухи, опасения, сомнения… Уж не в том ли был расчет, что истерия страха в конце концов захлестнет Александра и тот в последний момент остановится?

Ранним вечером восемнадцатого в Зимний приехали «охранять» государя отец и сын Адлерберги, Сухозанет, Долгоруков, Игнатьев, Муравьев, Чевкин. Яснее ясного было, что компания попросту боялась за свои драгоценные жизни, а гарнизон царского дворца сильно успокаивал. Что случится назавтра – о том не знал никто, и никто не мог поручиться, что не произойдет нечто эдакое.

В малой столовой сели ужинать. Все молчали. Государь выглядел бодрее всех. От сознания решенности дела у него было легко на душе, и в плохое не верилось. Лакеи внесли третью перемену, когда за окном вдруг раздался глухой гул, как взрыв.

– Стреляют! – крикнул Муравьев.

– Не похоже, – спокойно сказал Александр.

Но сотрапезники его потихоньку отодвинулись от стола и стали искать свои каски. Долгоруков высунулся в форточку против Петропавловской крепости и с улыбкой объявил, что это просто сбрасывают снег с крыши. Александр захохотал, остальные сконфуженно заулыбались. Это что-нибудь да значит – царский хохот. В нем не просто насмешка над малость трусившими министрами. В нем уверенность самодержца в своей власти.

Ужину не суждено было мирно закончиться. Едва все расселись и утихло волнение, как вновь сидящие за столом вздрогнули: вблизи явственно послышался колокольный звон. Уж не в набат ли ударили враги?!

Полетели флигель-адъютанты и дежурные офицеры. Запыхавшись, доложили: звонили у Исаакия по случаю похорон какого-то священника.

– Однако, господа, – строго сказал Александр, когда посторонние вышли, – ваше волнение становится уже неприличным! И смешным.

После ужина компания разошлась, и по странному совпадению у всех нашлись дела во дворце, дела неотложные.

Между тем, по данным санкт-петербургской полиции, в ночь с 18 на 19 февраля в городе не случилось ни одного случая воровства, драки или убийства. Скоропостижно умерли один легковой извозчик и коллежский регистратор министерства иностранных дел.

В ночь с 18 на 19 февраля император уединился в Петропавловском соборе и долго молился там у могилы отца. Мыслей и чувств его доподлинных мы никогда не узнаем, впрочем, это и не так важно.

Пройдем за ним короткий путь от Иорданского подъезда Зимнего дворца до Заячьего острова, на котором уже полтора столетия возвышалась крепость.

В Петровских воротах императора встретил краснолицый комендант, явно оторванный от карточного стола и выпивки. Александр распорядился никого не пускать в собор.

Внутри было холодно. Отдав каску флигель-адъютанту, он прошел к иконостасу, где горели негасимые лампады у икон Спасителя и Богоматери, и опустился на колени.

В мельтешении борьбы за реформу забывалась подлинная важность подготовленного акта, его рубежное для России значение. Впервые за многовековую историю государство Российское намеревалось уравнять права всех своих граждан. Впервые от времен легендарных московских царей правитель России делал реальный шаг навстречу народу, освобождая громадный потенциал миллионов своих подданных от стеснительных оков крепостничества. Впервые бюрократическая машина государства проводила радикальные перемены, не отвергая устои прошлой жизни, но твердо выстраивая рядом новые ценности.

В своей жизни и государство и человек не раз проходят через рубежный перекресток, редко сознавая распутье и редко задумываясь о правильности и необратимости выбора, влекущего за собою неисчислимое множество последствий. Такой выбор был перед Александром Николаевичем. Рискнем утверждать, что двигали им преимущественно не экономические и политические, а нравственные побуждения, заставившие среди массы доводов за и против предпочесть путь освобождения. С колебаниями и сомнениями, со страхом, но и с надеждой и верой он пошел этим путем. Сознавал ли в полной мере Александр поворотное значение своего решения, которое мог принять только он (а мог и не принять!), от которого его сейчас отделял только росчерк пера? Он ведь остался таким, каким сформировался в юности – честным, искренним, ленивым, самолюбивым, добрым, влюбчивым… Но что за дело истории до человеческих слабостей? Она выбирает личность, взваливает на нее историческое деяние и судит после: потянул или нет. Александр потянул. Что бы ни было потом, он уже свершил свое дело в жизни и в истории. Теперь наступал черед народа.

Внутреннее убранство собора было до мелочей знакомо Александру. Резной, узорчатый иконостас, высокие массивные колонны, надгробия предков, отца и матери… «Молитвою любви и надежды напутствует тебя Россия», – сказал ему в день коронации митрополит Филарет… А если Корф прав? Если завтра возникнет анархия и начнется распад империи?… На все Божья воля. Александр необъяснимо знал, что он не только помазанник Божий, но и орудие в руках Его.

В гулкой пустоте собора он вдруг услышал позвякивание шпор своих адъютантов. Они замерзли в тонких сапогах. Пора возвращаться.

Отказавшись от саней, он вновь мерным шагом пошел через длинный мост с редкими тусклыми фонарями. Поднятый бобровый воротник шинели надежно укрывал от ветра, но когда Александр оглянулся, влажный и холодный ветер с размаху ударил в лицо. Громада крепости, темные силуэты стен, бастионов, фонарь над Нарышкиным бастионом, высокий шпиль, ярко освещенный луной. Там рядом цари и преступники, там средоточие России, ее главный нерв.

Он вдруг увидел рядом бравую рожу полицейского, стоявшего возле фонаря. Тот бодро вытянулся, прижав руку к козырьку каски.

А на другой стороне Невы протянулся Зимний дворец, как живое тело, нежное, уязвимое, родное, со слабостями и грязнотцой. Редко где горели окна. Чаю бы горячего с ромом…

Знал бы кто, как трудно ему бороться со всей страной и с самим собою, и что тяжелее… Он давно осознал, что за начатые перемены приговорен с обеих сторон, и приговор обжалован не будет. Можно лишь попытаться отсрочить приведение его в исполнение. Отец был слаб, но и мудр в том, что не решился на проведение освобождения. Отныне жизнь императора напрямую оказывалась связанной с начатыми реформами, освобождение было лишь началом.

Что скрывать? За всеми внушениями, сомнениями и колебаниями, переменчивостью решений и противоречивостью намерений стоял жестокий конфликт между любовью к жизни и долгом.

Александр любил жизнь во всех ее проявлениях, он знал в полной мере ее радости и умел ценить их и наслаждаться ими. Но бремя царское, возложенное на него пять лет назад в Московском Успенском соборе, обязывало к иному, хотя бы за этим иным и таился топор палача.

Мудрено ли? Он был человек, хотел просто жить, такое простое и естественное желание. Но он же был и Помазанником Божиим и не мог бросить возложенный на него тяжкий крест ответственности за Россию. Это мучительное раздвоение, выбор между спасением жизни и души терзал постоянно. Многие мемуаристы отмечали странный, загадочный взгляд государя тогда и после. А ему было очень трудно.

Утром 19 февраля Александр Николаевич с семьей был у обедни в малой дворцовой церкви. Затем, как обычно, в комнатах императрицы пили чай, завтракали. Дети были молчаливы, чувствуя волнение взрослых.

Отставив пустую чашку, Александр бросил на стол салфетку и пошел в свой кабинет. Мария Александровна быстро перекрестила его. Она вполне понимала значение принятого им решения, важность и опасность его. И как покойная свекровь в декабре 1825 года, была готова в полной мере разделить с мужем-государем всю чашу испытаний, какая выпадет. Только бы этого захотел Александр…

Александр Николаевич прошелся по просторному кабинету. Позвонил и послал камердинера с приказом вновь открыть малую церковь и посмотреть, чтобы туда никого не пускали, даже священника.

Он медленно пошел следом за камердинером и, по рассказам очевидцев, пробыл в церкви двадцать минут. Вышел необычно скорым шагом и направился в кабинет.

Там сел за стол, на котором были приготовлены все бумаги, и стал их подписывать. Тридцать пять раз ему пришлось поставить свою подпись: Александр. Крупное А с широким росчерком и мелкие другие буквы, росчерк наверху и внизу. Положил гусиное перо на подставку (позже оно было передано в Московский Исторический музей) и откинулся в кресле – вот и все.

Бумаги с фельдъегерем были отправлены к государственному секретарю Буткову.

После этого государь распорядился о том, что решил еще вчерашним вечером. Придворные скороходы бросились с повестками в великокняжеские дворцы. Государю было угодно, чтобы члены императорской фамилии проехались по несколько раз по Невскому проспекту в колясках или верхом для успокоения народа, может быть, вернее было бы сказать, для успокоения чиновного и придворного Петербурга.

Сам Александр прокатился в коляске по Невскому и по Большой Морской. На несколько минут остановился у памятника Николаю Павловичу, у подножия которого постоянно лежала гирлянда из искусственных голубых, малиновых и белых роз, выглядевших вполне как живые.

По возвращении во дворец доложили о приезде Владимира Петровича Буткова. Причина его неурочного и нерегламентированного приезда была чрезвычайной: вдруг обнаружилось, что нет возможности напечатать Манифест и Положение об освобождении. Документы оставались секретными и никуда передавать их было нельзя. Теперь же сообразили, что напечатать 40 печатных листов в 400 или 600 тысячах экземпляров правительственная типография не может.

Но для Александра в этот день препятствий не было.

– Так печатать во всех казенных, а мало – и в частных типографиях! – приказал он.

Набор делали под караулом солдат и развозили по типографиям по ночам при двух сторожах, как политических преступников. У печатных машин дежурили посменно по два чиновника из II Отделения С.Е.И.В. канцелярии и из Главного комитета.

Помимо казенных типографий, работали синодальная, сенаторская, академическая и частные – Пахитонова, Безобразова, Тиблена. Последние воспользовались случаем и содрали с казны по 4 тысячи рублей с тысячи экземпляров за оттиск, получая при этом готовый набор и бумагу и не делая корректуры.

Почему событие сохранялось в полной тайне? В ответе на этот вопрос в немалой степени и ответ о характере Александра II, как государственного деятеля. Решившись на отмену крепостного права, он опасался волнений после объявления об этом и прислушался к совету Долгорукова, что лучше бы отсрочить оглашение воли на дни после Масленицы, начинавшейся 26 февраля, а то разгулявшийся народ на все способен.

На всякий случай масленичные балаганы, обыкновенно располагаемые на Дворцовой площади, перевели на Марсово поле.

В письме М.Д. Горчакову от 12 февраля царь сообщал, что публикацию Манифеста отложили до «Великого поста. Дай Бог, чтобы все обошлось тихо, но умы в сильной степени растревожены, в особенности здесь в столице, где праздных и злоумышленников довольно много и которые только множественностью отзываются даже на трусливых благонамеренных… Анонимные письма и самого преступного содержания… здесь в моде, и я сам их получаю».

И вот желанный Манифест был, но его как бы и не было. Все уже знали, что документ подписан царем и печатается в тысячах экземпляров, по рукам тайком гуляли даже оттиски, вынесенные типографскими рабочими, и все же дело оставалось секретным.

Дворник Тимофей Феофанов из дома господина Горохова номер 19 по Литейной части, возвратясь из съезжего дома, встретил мастеровых и каретника, живущих в его доме.

– Зачем вызывали в полицию? – спросили его.

– За волей, – задумчиво ответил Тимофей. – А видно, братцы, воля-то дана в самом деле, потому что о ней не велено говорить.

Пораженные мастеровые поделились новостью с лакеем полковника Зайцева, офицера лейб-гвардии Павловского полка. Зайцев был давно сердит на дворника за то, что тот долго не отворяет ему калитку, заставляя ждать всякий раз, как он поздно вечером возвращался из гостей. Полковник отправился к приставу Литейной части. Распространение возбуждающих слухов подлежало известному наказанию. Бедному Тимофею дали в присутствии собранных дворников 230 розог. По странному стечению обстоятельств секли его в день объявления Манифеста.

В ночь на 5 марта сторожа Синода развезли Манифест по церквам. 5 марта в Санкт-Петербурге был ясный, светлый день, которым редко балует холодная северная весна. На улицах, как и обыкновенно в последний день Масленицы, Прощеное воскресенье, было много народа, но обращало на себя внимание непонятное сосредоточение войск. То же было и в Москве.

По улицам двигались пешие и конные патрули, солдаты заходили даже в трактиры. Следуя приказу генерал-губернатора Игнатьева, в каждом полицейском участке была наготове рота одного из гвардейских полков. Сами полки были приведены в полную боевую готовность.

В это самое время по всем церквам Петербурга, Москвы и тех городов, куда успели доставить запечатанные пакеты с Манифестом, священники зачитывали с амвона волю, и колокольный благовест славил Царя-Освободителя.

Александр Николаевич в тот день в латах кавалергарда с наследником отправился в Михайловский манеж, где после развода сам читал Манифест при громадном стечении народа. Внимание было поразительное, все сняли шапки, но – ох, как показательно, – народ не решался кричать «ура!», не имея на то разрешения полиции. За народ громогласное и долгое «ура!» прокричали офицеры и солдаты.

После ликующий народ бежал по улицам за коляской царя, не зная, как позволительно выразить свои чувства.

И снова отмечаем удивительные совпадения в судьбе нашего героя. На разводе в тот день был лейб-гвардии Финляндский полк, тот самый, что нес караул в Зимнем в день декабрьского мятежа и, возможно, спас жизнь будущему Освободителю. Читал Александр свой Манифест в помещении Михайловского манежа, которое спустя ровно двадцать лет будет связано совсем с другим событием в жизни России.

Об Александре II в разное время писали разное, как правило, отмечая его скрытность. Но все современники о 5 марта говорят одно: государь сиял, на лице его было праздничное выражение, откровенная радость и довольство.

– Сегодня лучший день в моей жизни! – сказал он Никсе. И повторил то же, целуя любимую дочку Марию. – Лучший день.

Высочайший Манифест был объявлен во всех губернских городах нарочно командированными генерал-майорами свиты государя и флигель-адъютантами с 7 марта по 2 апреля.

А что же народ? Крепостники, с покорностью ожидавшие бунтов, были посрамлены. Крепостное население встретило весть о своей свободе в тишине и спокойствии, превзошедших общие ожидания. Вопреки обыкновению предаваться в этот день разгулу, пьяных на улицах не было, и откупщики потерпели убыток, не сумев выручить сумм, обычных для Масленицы. В Москве было выпито на 1160 рублей меньше, чем год назад, а на ярмарке в Симбирске водки продано аж на 20 тысяч рублей меньше. Крестьяне служили молебны, жертвовали на сооружение икон и приделов в своих церквах во имя святого Александра Невского.

В Саратове без всякого предложения начальства была устроена иллюминация. В Архангельске всех 200 крепостных, бывших в городе, собрали в собор и поставили у амвона. После богослужения и чтения Манифеста губернатор обратился к ним с речью, а затем – трудно поверить! – пригласил к себе. У подъезда своего дома он поднес мужикам пенника, а бабам по бокалу сладкого «таперифа». Вновь поздравил их с царской милостью и провозгласил тост за государя императора. Детям розданы были пряники. Город был разукрашен флагами и коврами, а вечером роскошно иллюминирован. Показательно, что блестящее архангельское празднество оказалось единственным такого рода, и благодарности начальства губернатор не получил.

Делегация от петербургских фабричных явилась к генерал-губернатору с просьбой разрешить подать государю благодарственный адрес и хлеб-соль. Игнатьев грубо отказал. Тогда мастеровые заявили, не будь дураки, что обратятся к министру двора графу Адлербергу. Искривившись, Игнатьев разрешил.

До двадцати тысяч фабричных явилось на Дворцовую площадь и стали перед Зимним, сняв шапки. Александр показался на балконе и благодарил их. Хлеб-соль был принят, но принятие адреса сочтено было неуместным.

Федор Тютчев отметил событие коротким стихом:

Ты взял свой день… Замеченный от века

Великою Господней благодатью —

Он рабский образ сдвинул с человека

И возвратил семье меньшую братью…

Великая княгиня Елена Павловна телеграфировала 5 марта в Париж графу Киселеву об оглашении Манифеста и поздравила его с этим.

В Москве уже 6 марта «Положение» поступило для продажи по рублю за экземпляр во все конторы квартальных надзирателей. Несмотря на высокую цену, разобрали его быстро, пришлось ограничить продажу в одни руки одним экземпляром.

В Первопрестольной народ чувствовал себя посвободнее, и весь день 5 марта Кремль был заполнен народом. Студенты и купцы читали вслух Манифест и обсуждали его.

– Ну уж царь у нас удалой, – сказал один крестьянин, – какой день выбрал – прощеный!

Вечером того дня в Самарином трактире собрались на ужин литераторы, помещики, купцы, артисты, чиновники, воодушевленные одним чувством. Все целовались, некоторые христосовались, говоря, «это наше „гражданское воскресенье“». Первое слово при всеобщем возбужденном одобрении было дано Михаилу Щепкину, родившемуся крепостным, но силой своего таланта и волей добрых людей давно получившему свободу.

Артист встал с высоко поднятым бокалом, в котором пенилось шампанское, обвел глазами присутствующих и вдруг залился слезами, так что и слова произнести не мог.

Крикнули «Ура!», и опьяневший без вина Михаил Погодин предложил немедленно собирать деньги на построение в Москве храма во имя святого Александра Невского. И опять звучало «Ура!», и вновь шипело в узких бокалах шампанское, и никак не могли русские люди перевести дух от сознания того, что наконец – свершилось.

На просторах России поля еще не отошли от снега, а в лесах он и вовсе лежал рыхлым пластом. Но все жарче припекало солнце, и звонкая капель радовала слух.

Дел у мужиков хватало и в поле, и в лесу, и на гумне, и в хлеву, и в доме. Ремонтировали сбрую, телеги, бороны. Пока не пала дорога, из лесу вывозили последнее сено, хвою на подстилку для скота да дров-сушняку. Старухи и бабы белили по насту холсты. У многих уже отелились коровы, а другие ждут и своих и господских. Какая радость, когда запостукивает неверными копытцами теленочек, большими глазами уставясь на белый свет. Большое удовольствие и для барчуков и для крестьянских ребятишек гладить теленочка по нежной шелковой шерстке.

Всего же лучше бегать на берег реки и смотреть, не тронулся ли лед, уже пошедший трещинами. И что за радость ледоход, начинавшийся всегда вдруг ночью. Глаз было не оторвать от неуклюже плывущих льдин. Порывистый холодный ветер разгонял редкие облака на бледно-голубом небе. Вот летит кто-то, черные – грачи! Грачи! Опустившись на соседнее поле, кричат громко. Скоро скворцы прилетят.

Однако в эту пору радостных ожиданий приговаривали мужики: «Счастью не верь, а беды не пугайся!»

Часть III. Реформы

Глава 1. Смятение умов

…Только вымолвил – явился богатый дворец; выбегают из дворца слуги верные, берут их под руки, ведут в палаты белокаменные и сажают за столы дубовые, за скатерти браные. Чудно в палатах убрано, изукрашено; на столах всего наготовлено: и вина, и сласти, и кушанья. Убогий и царевна напились, наелись, отдохнули и пошли в сад гулять.

По щучьему велению. Русская народная сказка

Человек – существо столь же гибкое, сколь и неподатливое переменам. Казавшаяся несокрушимой глыба крепостничества рухнула, но осознать и прочувствовать это было трудно. К тому же обломки рухнувшего сильно придавили и мужиков, и былых их хозяев.

Понять свалившуюся на голову волю было трудно еще и потому, что власти будто нарочно усложняли ее разъяснение. Запрещено было обсуждать реформу печатно. «Положение», регламентирующее условия освобождения по времени и по губерниям, было сброшюровано в одну книгу в 400 страниц, и не то что неграмотный, но и грамотный крестьянин понять там всего не мог.

В разных селах читали книгу всем миром с утра и до вечера, вдумывались в каждое слово, и в каждом слове выискивали блага для себя. Ждали мужики простого: чья земля, чьи луга и сады, как делить землю, скоро ли можно развязаться с помещиком и так далее – а этого-то и не было в хитрой книге. Посылали в соседнее село за другим чтецом, уверенные, что «наш неправильно читает». Но и новый грамотей прояснял немногое.

Часть помещиков, не менее простодушно, чем их люди, жарко надеялись, что дело провалится. «Это царь на нас гневается. Да Бог даст, смилуется и кончится это недоразумение!»

А в Петербурге считали, что дело окончательно сделано, и радовались. Выбили специальную золотую медаль, на одной стороне которой был профиль Александра II, на другой – одно слово «Благодарю». Первую медаль он вручил брату, великому князю Константину, а потом и всем участникам освобождения, одна была послана в Москву митрополиту Филарету. Еще одну медаль положили на могилу генерала Ростовцева. Ближайшей же ночью ее украли. Тогда по распоряжению царя выбили бронзовую и прикрепили к надгробию. Волнение в столице стихало, и жизнь понемногу входила в обычное русло. В субботу 11 марта в половине седьмого утра фельдъегери развезли по Петербургу изустное приказание государя отложить назначенное на сегодня заседание Совета министров до вторника. Причиной было то, что государь приобщался Святых Тайн и до 3 часов утра молился.

Светло и ясно было у него на душе. Александр надеялся, что немалые уступки в пользу дворянства примирят помещиков с потерей крестьян. Уже обсуждение условий освобождения в дворянских комитетах показало многим, что не так страшна эмансипация и не несет она погибели российскому дворянству. Однако непримиримые крепостники чувствовали, что именно 19 февраля положило конец дворянству, как особому классу, ведь отныне владеть землей могли не только дворяне. Кому казалось это обидным, кому – нестерпимым.

Двадцатилетний князь Владимир Петрович Мещерский в своей гостиной открыто осуждал освобождение:

– В русской жизни произошла страшная катастрофа, если хотите, гораздо более страшная, чем извержение вулкана или землетрясение. Вся Россия оказалась, если можно так выразиться, опрокинутой вверх ногами. Если уподобить все государство огромному железнодорожному поезду, который мчится на всех парах к своей провиденциальной цели, то 19 февраля этот колоссальный поезд потерпел крушение! В этот день локомотив, представляющий в поезде самую главную силу, низринулся в пропасть, увлекая за собою все вагоны один за другим. Главный устой жизни русской – крепостное право, на котором все зижделось и которым все определялось, этот устой вдруг рухнул! Я со страхом ожидаю, что вот-вот рухнет и все, что на нем держалось!

Однако первое время было тихо. Манифест, прибитый гвоздями или приклеенный на папертях церквей и полицейских будках, трепался ветром и мокнул под дождем. Многие помещики опасались ехать в деревню, ожидая крестьянских волнений. Потихоньку в головах мужиков происходил грандиозный, подлинно исторический переворот. Почти всеми овладело лихорадочное, пьянящее нетерпение, жажда немедленного установления их, только их мужицкой правды.

Приехавший из Москвы в Тамбовскую губернию в родное имение молодой помещик Дмитрий Никифоров был успокоен увиденным, хотя отметил «пришибленность» свершившимся событием мужиков. Весь пост прошел благополучно, и кроме нескольких горланивших пьяных мужиков на базарах, не было слышно никаких беспорядков.

Но как-то вдруг при въезде в усадьбу Никифоров опешил: обширный двор был завален связками льна и конопли. Всякая тягловая баба осенью получала известное количество трепашного льна или кудели и в продолжение зимы должна была спрясть и выткать 15 аршин холста, а весной сдать его. Какой-то грамотей вычитал, что никаких дополнительных работ, кроме указанных в Положении, не допускается, и надоумил баб отнести непряденый лен на барский двор. Приказчик не принял лен, объяснив, что закон обратного действия не имеет. Тогда бабы побросали связки льна и ушли. Дали знать исправнику. По его приезде бабы тотчас выдали зачинщиков. Их арестовали. Остальные мигом разобрали свои связки, и бабий бунт кончился. Крестьяне увидели, что самовольничать нельзя, и сидели после этого смирно.

Подобные случаи не были редкостью в 1861 году. Русский крестьянин, не веря никому, многого не зная и не понимая, сам пробовал, до каких пределов получил он свободу и что эта господская свобода для него, Васьки или Трифона, означает.

Иные башковитые мужики рассуждали, что теперь вполне их житье-бытье может стать хуже. Много ли толку в личной свободе да возможности выборов своих судов и своего начальства, если от сносной зависимости от барина они подпадут под гораздо более тяжкую зависимость от чиновника, «чернильной души».

В другом конце России, в Пермской губернии, вдруг появились необычные странники. Мужики о них рассказывали друг другу втихомолку. Летом странники пришли в село Ивановское Ирбитского уезда. Одеты они были диковинно: в длинных халатах, подпоясанных кушаками, серых широкополых шляпах с кистями.

– Пришел я разузнать, – говорил один крестьянам, – как помещики здесь с вами обращаются. Не обижают ли они вас? Не ложно ли истолковали вам манифест, изданный для вас моим братом-государем?

Услышав такую речь, крестьяне пали перед незнакомцем на колени, благодарили и всячески старались ему угодить.

– Ваше преподобие, ваша светлость! – говорили они ему. – Чем же прикажите вас угощать?

– Мы, братцы, ничего не едим, кроме пирогов с кремом да индеек. А пьем только красное и белое вино, – ответил высокий.

Засуетились мужики, снарядили послов в Ирбит и стали угощать дорогих гостей на славу. Поместили их в просторной избе старосты.

На следующий день «царский братец» пожелал осмотреть местность. Окруженный толпой крестьян, он прошелся по полям, по господским лугу и роще. Возвращаясь, встретили помещицу в экипаже. Мужики, как водится, сняли шапки и поклонились. Незнакомец грозным взором окинул помещицу и объявил крестьянам, что завтра будет у нее обедать.

– …Тогда и все ваши нужды ей скажу. Уж она меня послушает!

Но не пошел незнакомец к барыне, объявив на сходке мужикам, что спешит идти дальше по России, смотреть на житье крестьянское. Там же потребовал он с каждого по 75 копеек с души, и после некоторого колебания деньги были собраны. Это служило ясным доказательством того, что он – власть, потому как власть не может не брать. Всего собрали около 70 рублей. С ними незнакомец с молчаливым своим приятелем и скрылся.

Последствия его пребывания сказались тут же. Крестьяне стали оказывать помещице неповиновение: ни оброка, ни издольной повинности не хотели признавать. Заявили, что не желают принимать помещичьих наделов. «Царь нас наделит землей, – убежденно повторяли мужики, – он и скота нам даст! Мы все знаем из верных рук…»

Доводов помещицы никто не слушал. Ей пришлось обратиться к властям, но ни мировой посредник, ни становой пристав не смогли сладить с миром и вызвали исправника. Тот узнал, что и как, и дал знать губернатору. Выслали воинскую команду.

Едва слухи о солдатах достигли Ивановского, мужики, надев старые зипуны, с понурыми головами чинно вышли навстречу начальству. За ними, но прячась за заборами, следовали бабы с рогачами, ухватами, кочергами – на выручку.

– Смей только они, окаянные, наших мужиков тронуть! – слышалось из-за забора. – Мы им покажем тогда! Мы их на рогачи так и поднимем!

К понурившейся толпе подъехал исправник.

– На колени, мерзавцы! Я буду читать вам Манифест. Вы не поняли его!

Крестьяне на коленях прослушали долгое чтение.

– Поняли теперь?

– Поняли.

– Так принимаете надел?

– Нет, ваше высокоблагородие, не желаем.

– Как! Власти царя не хотите исполнять?

– Нет, – упорствовала толпа. – Это не вся воля.

Привезли воз розог и начали сечь.

Едва завершилась невеселая процедура и понурые мужики с притихшими бабами разбрелись по домам, как пролетел слух, что «великий князь», тот самый! – в соседнем селе. Пока мужики прикидывали, кого бы сгонять туда за выручкой, исправник послал солдат, и те привели.

– Ты что за личность? – спросил грозно исправник. – Подай свой вид!

– У меня нет вида, – небрежно отвечал «царский братец». – Если бы ты знал, с кем говоришь, то так бы меня не спрашивал.

Мужики, стоявшие несколько в отдалении, заволновались. Стали толкать друг друга локтями: вишь, как самому исправнику отвечает, знать, большой барин. Задаст он ему теперь!

К удивлению поротых, «царский братец» был посажен в острог в Ирбите, где через несколько дней умер от неизвестной причины.

Толки в Ивановском утихли нескоро.

Бывало, что самозваные толкователи воли ввергали крестьян и в большие беды. В селе Бездны Казанской губернии полупомешанный Антон Петров объявил, что нашел истинную волю, которую помещики укрывают. Немудрено, что его идеи о получении крестьянами двух третей помещичьей земли, об отказе ходить на барщину, платить оброк или давать подводы вызвали жадное внимание и полное приятие. Того-то мужикам и надо было!

В Бездну (что за красноречивое название) шли толпами со всей округи. Чиновников и господ отказывались слушать. Толпами собирались вокруг избы, где находился арестованный к тому времени Антон Петров, и стояли перед избой на коленях. Всего собралось в селе около шести тысяч крестьян.

Власти растерялись. Присланный из столицы генерал-майор свиты А.С. Апраксин выступил за решительные меры, упирая на то, что все может случиться, вплоть до общего восстания в Казанской губернии. Верил ли он сам в это, трудно сказать, но так или иначе толпу надо было разогнать. Апраксин двинул войска, которым роздали боевые патроны. Убито было 55 человек, ранено 71. Думается, не только страх и растерянность подвигнули власти на репрессии, но и неутоленное желание мести озлобленных крепостников.

Отчет Апраксина от 16 апреля 1861 года, в котором его действия были представлены как единственно возможные, государь одобрил, «как оно ни грустно, но нечего было делать другого», – написал он в своей резолюции.

В тот самый день, 16 апреля, студенты Духовной академии и Казанского университета устроили панихиду-демонстрацию по убитым. Тридцатилетний профессор истории Афанасий Щапов выступил с речью, предсказывая, что бездненские жертвы «воззовут народ к восстанию и свободе». Он был арестован и отправлен в Петербург. Имя сына сельского пономаря вмиг стало известно по всей России, воодушевляя широкий слой разночинцев.

Дело Щапова разбиралось III Отделением. В конце следствия он был освобожден и отпущен на поруки министра внутренних дел Валуева, взявшего его на службу в министерство. Синод постановил было исключить Щапова из духовного звания и заключить его в Бабаевский монастырь Костромской епархии. Передовая общественность возмутилась, и Александр Николаевич 20 февраля 1862 года отменил вторую часть решения Святейшего Синода.

Стоит напомнить, Николо-Бабаевский монастырь виделся местом вожделенного покоя духовному писателю, святителю Игнатию Брянчанинову, который не раз просился уйти туда на покой, но лишь в октябре 1861 года, после тяжких лет служения, император позволил ему поселиться в Бабаевской обители.

Причудливо ткется ткань истории, переплетая самые разные нити и подчас образуя такие неожиданные узоры, которые удивляют и нас, далеких потомков. Высшая власть сама будила уснувших в прошлое царствование и сама же била проснувшихся по голове. Вошедшее в плоть и кровь убеждение о всемогуществе самодержавной власти невольно питало уверенность государя в должном исполнении его благих намерений, отвечающих всем святым устремлениям человека. Но эти намерения причудливо преображались в умах и воплощались не всегда чистыми руками николаевских слуг – а других не было, и быть не могло.

Кто бы мог предположить, что традиционное назначение генерал-адъютанта Филипсона попечителем Петербургского учебного округа приведет к началу длительного и неприятнейшего катаклизма? Давно уж повелось, что лиц в почетном звании генерал-адъютанта назначают на разнообразнейшие посты, ибо само их звание свидетельствует о верной царской службе, и они худо-бедно поддерживают порядок. Увы, бывшему казачьему атаману выпала тяжкая доля не поддержания старого порядка, а борьбы с новым. Это оказалось потруднее противодействия Англии, Франции и Турции.

Кто мог предвидеть, что дарованная государем гласность обернется медленно, но верно действующим ядом, отравляющим общество?

Да и откуда взялось оно – общество? При покойном Николае Павловиче значение имели двор, высший свет, полусвет, дворянские и полковые собрания, дворянские клубы и кружки. И вдруг разом явилось нечто неопределенное и неосязаемое, такое, что ни разогнать, ни посадить под ружье, но вместе с тем чрезвычайно влиятельное – общество. И его мнение, подчас вздорное, нелепое, ни с чем не сообразимое стало определять поведение министров, как будто они назначаются не царем, а этим обществом… Как тут быть?

Александр II в решающие для нашей истории годы расходится с обществом, иначе говоря, с образованной верхушкой нации. Сейчас, из нашего далека видно, что он был прав – по замыслам он предлагал лучший из возможных путей развития страны, тем самым опережая уровень сознания всего народа.

Он предлагал конкретные дела, правда, диктуя свои условия их совершения. Общество же необъяснимо предпочитает делу – слово, мечту, идею, столь же красивую, сколь и абстрактную, и отказывается жить по установленным правилам, а новых еще нет. А миллионы русских мужиков, чувствуя себя обманутыми, волей или неволей остаются верными старому порядку, давним устоям и идеалам. Народ тупо и терпеливо ждет перемен от власти.

В старой российской столице историк С.М. Соловьев со стороны смотрел на начавшиеся реформы и, одобряя сами преобразования, осуждал их инициатора. Профессор винил императора в том, что освобождение было проведено «революционным образом», с использованием «нравственного террора», когда человек, осмелившийся поднять голос за интересы помещиков, подвергался в обществе насмешкам. «Пошла мода на либеральничание, а это при таком слабом правителе, как Александр II, должно неизбежно привести к краху», – считал он.

Петербургский профессор Никитенко, размышляя о том же, делал вывод в своем дневнике: «Дело управления в наши дни становится сложнее, чем прежде, когда следовали одной системе: руби с плеча». Сможет ли правительство, задавался вопросом Никитенко, даровав санкцию на развитие нации, отличить в этом развитии естественный элемент, согласный с национальным духом и способностями, и элемент искусственный, породивший стремление к прогрессу под девизом «вперед, очертя и сломя голову»?

Ответ на вопрос содержался в том же дневнике, где Никитенко скупо регистрировал явления государственно-административной жизни. Вдруг с небывалым размахом выселили татар из Крыма, так что вскоре пришлось хлопотать о возвращении необходимых рабочих рук. Бдительный князь Долгоруков подал государю записку, в которой доказывал пагубность воскресных школ, «ведущих прямо к революции». Министр народного просвещения, мягкий и уступчивый Ковалевский, едва отстоял этот невинный плод прогресса. 28 школ в Петербурге и 270 по России значили не так уж много, но охранители были против.

Граф Александр Адлерберг на заседании в Главном управлении цензуры прямо заявил: не должно ничего дозволять писать в журналах о предметах финансовых, политико-экономических, судебных и административных, ибо все это означает посягательство на права самодержавия. Если же у кого-либо зародится мысль об улучшениях в этих сферах, то он может от себя писать в то ведомство, которого касаются улучшения.

Противоречие было очевидно. Сама власть ввела моду на либеральничание, и сама же осаживала даже журнальное обсуждение опасных вопросов. Профессор И.В. Вернадский в своем «Экономическом указателе» против правил цензуры позволил себе заговорить о необходимости конституции в России. Неистового экономиста предупредили, что за следующую публикацию такого рода ему будет запрещено издавать журнал. Так власть, убоявшись собственной смелости, пыталась вести Россию шаг за шагом в жестких рамках законов и – удивлялась и негодовала, почему неблагодарная мечется из стороны в сторону, не принимая дарованного сверху развития, умеренного, постепенного, основательного и благодетельного.

И все же в толще российской жизни, где почитание воли начальства было естественным, данный властный импульс к переменам воспринимался почти как спущенное сверху предписание. На короткое время пришла пора где ребячески чистых, где раболепно карьеристских упований. С некоторым удивлением современники замечали, что каждая редакция журнала, канцелярия министерства или акционерное общество спешили обзавестись своими «передовыми людьми». Некоторые ведомства гуртом сделались «передовыми», например морское, – посмеивались в иных салонах. И уже оттуда, как из склада, «передовые люди» расходились в розницу, куда требовались. Случалось, штаб-офицеры корпуса жандармов произносили горячие речи о равенстве и братстве людей, сами себе удивляясь.

Самое неправдоподобное становилось явью. Например, губернатор Восточной Сибири поручил политическому преступнику Петрашевскому издание казенной газеты, потому как «передовых людей» в губернии не хватало.

Соловьев и Никитенко оказались правы, и все же напрасен взгляд с позиции здравого смысла – нет такого смысла у Истории. Обманчива надежда на «логическое развитие», ибо своя логика у Истории.

Но можно ли, исходя из заведомой напрасности человеческих усилий опустить руки, положившись на волю случая, который куда-нибудь да вынесет? Нет, ибо это недостойно и простого человека, и государя. Тщета усилий его по совершению дел «исторических» верна для самих дел, но не для него.

Все мы призваны на этот свет для свершения порученных нам дел, ради воплощения дарованных нам талантов, ради спасения себя и других силой посланной нам любви. И знаем, что за все данное будет спрошено, и за грехи свершенные столько же, сколько за невостребованные таланты и нереализованные помыслы. Стоит жить ради их воплощения.

Александр Николаевич в апреле 1861 года сменил головку министерства внутренних дел. Сам Ланской не просил увольнения, но государь заявил в обязательных выражениях, что хочет, чтобы министр ушел в отставку. И Сергей Степанович написал прошение об отставке. Ему были пожалованы титул графа и место в Государственном Совете, Николаю Милютину – звание сенатора и длительный заграничный отпуск.

– Я вынужден расстаться с вами, – сказал император Милютину, – дворянство считает вас «красным».

Император лукавил, но по врожденной мягкости характера не мог не сказать приятное даже неприятному человеку. Милютин был нужен ему для свершения конкретного дела – подготовки освобождения. Теперь нужда в нем отпала, более того, дальнейшее нахождение в верхах петербургской бюрократии и проведение им мероприятий по крестьянскому делу еще больше озлобили бы помещиков. Теперь следовало уступить.

Сам Милютин отнесся к смещению внешне спокойно. Друзьям он говорил:

– Еще хорошо, что удалили меня с почетом и выпроводили за границу, все-таки прогресс. При императрице Анне Иоанновне вырезали бы мне язык и сослали в Сибирь.

Нескольким его соратникам были даны ордена Св. Владимира 3-й степени. Юрий Самарин вернул орден тогда же, ссылаясь на «неблагоприятные толки, которые могут вызвать среди дворян эти награды и тем повредить его деятельности в качестве члена губернского присутствия». Кошелев и князь Черкасский также восприняли награждение орденом как оскорбление, но отослать красные крестики не решились. Они подали в отставку и также покинули Петербург.

Обиду и горечь опального эмансипатора разделяли не все его друзья. Один из них, деятель цензурного ведомства Евгений Михайлович Феоктистов, считал удаление Николая Милютина «счастливым событием», ибо его сохранение в министерстве «Бог знает, какими отразилось бы последствиями».

Министерство внутренних дел возглавил Петр Александрович Валуев, высокая осанистая фигура которого уже там примелькалась – он с января исполнял обязанности управляющего делами министерства.

На первый взгляд назначение Валуева министром было прямым отступлением государя, ибо всем было известно, что именно Петр Александрович писал для крепостнической партии возражения на проекты, выработанные Редакционными комиссиями. Обладая изрядной гибкостью характера и ума, а также способностью построения звучных фраз с витиеватой и внушительной неопределенностью, Валуев составлял разнообразнейшие доклады и проекты, стушевывая коренные различия принципов двух партий. Эта способность в сочетании с немалым трудолюбием и врожденным тактом, позволявшим ему ладить и с противниками, и со сторонниками Редакционных комиссий, обратила на него внимание и открыла дорогу к блестящей карьере. Люди самых противоположных мнений аттестовали его как полезного государственного деятеля.

В девятнадцать лет ему было пожаловано придворное звание камер-юнкера. Он входит в «кружок шестнадцати», состоящий из фрондирующей аристократической молодежи – Петра Шувалова, князя Петра Долгорукова, Алексея Столыпина, Михаила Лермонтова и других.

Будто по пословице «Счастливому не что деется: живет да греется», Валуев оказался счастлив и в женитьбе, полюбив дочку Петра Андреевича Вяземского, влиятельного столько же в русской литературе, сколько и в Зимнем дворце. На квартире Вяземского Валуев встретился с Пушкиным и произвел немалое впечатление на поэта. Задуманный роман о Пугачеве получил главного героя – Петрушу Гринева, доброго малого, честного, умного, храброго, верного присяге и своей любимой, горячего и простодушного.

Дневник Петра Александровича, писавшийся им почти всю жизнь, дает образцы разного его поведения и образа мыслей, но тот стержень, что был заложен в нем с юности – как и в братьях Милютиных, Барятинском и в главном герое нашего повествования, – «Береги честь смолоду», этот стержень оказался не сломленным до конца его дней.

Откровенный в своем честолюбии, Валуев отмечает в дневнике 21 апреля 1861 года, что по городу ходят слухи о назначении его то ли министром финансов, то ли народного просвещения, то ли внутренних дел. 22 апреля Валуев был вызван в Зимний дворец, и император лично объявил ему о назначении управляющим министерством внутренних дел.

– Я желаю порядка и улучшений, которые ни в чем бы не изменили основ правительства, – твердо сказал ему Александр.

В нескольких словах была заявлена программа не только для нового министра, но и для всего правительства, программа столь же разумная, сколь и наивная. Ведь знал же Александр Николаевич слова барона Корфа, не слова – закон о том, что перемена одной части государства с неизбежностью потрясет целое…

Валуев видел свою задачу двуединой: ублаготворить помещиков и обуздать крестьян. В плане практическом это означало устранение «милютинцев». Среди губернаторов были люди, искренне преданные делу реформ – Арцимович в Калуге, Муравьев в Нижнем, Грот в Самаре, Барановский в Оренбурге, Купреянов в Пензе. Валуев вступил с ними в тихую, но упорную борьбу и за полтора года добился их замены более удобными людьми. Опальных губернаторов с почетом отправили в Сенат.

После этого Валуев постарался обуздать мировых посредников, уволить которых можно было только по суду. А он и не собирался увольнять. При содействии верных губернаторов правительство стало сокращать число первоначально учрежденных мировых участков, оставляя за штатом именно тех лиц, которые зарекомендовали себя наиболее упорными защитниками крестьян.

Петр Андреевич никак не был врагом крестьян, упаси Бог. Но он видел себя защитником дворянской империи, которой угрожают крайности. Он эти крайности тихо удалял, обеспечивая тем сиюминутную стабильность (и грядущее недовольство) в полном соответствии с намерениями государя.

«Я – ваш!» – пытался этими мерами сказать первый дворянин всему дворянскому сословию. Замена Ланского и удаление Милютина с помощниками означали весьма определенное направление развития крестьянского дела. Тем не менее раздражение землевладельцев не проходило. По их мнению, правительство отнеслось к дворянам с недоверием и пренебрежением, сосредоточив в своих руках реализацию крестьянского освобождения.

В свою очередь «милютинцы» изливали свое разочарование ходом крестьянского дела в письмах. Князь Черкасский раздраженно писал: «Везде сверху донизу все одно: лень, вялость, трусость».

Юрий Самарин: «Прежняя вера в себя, которая при всем неразумии возмещала энергию, утеряна безвозвратно, но жизнь не создала ничего, чем можно было бы заменить ее. На вершине – законодательный зуд в связи с невероятным и беспримерным отсутствием дарований; со стороны общества – дряблость, хроническая лень, отсутствие всякой инициативы, с желанием день ото дня более явным, безнаказанно дразнить власть. Ныне, как и двести лет тому назад, во всей русской земле существуют только две силы: личная власть наверху и сельская община на противоположном конце; но эти две силы вместо того, чтобы соединиться, отделены промежуточными слоями… Прибавьте, наконец, пропаганду безверия и материализма, обуявшую все наши учебные заведения… и картина будет полная».

Можно понять переживания отставленных от кровного дела эмансипаторов, но можно понять и обывателя, остававшегося равнодушным к реформе и в барском особняке, и в своем домике с палисадником, и в наемной квартире, если эта реформа прямо и непосредственно не задевала его интересы. Как правило, первым следствием реформы становится ухудшение материального положения изрядного числа людей, и они, хотя покорно и принимали волю государя, преобразования осуждали.

После треволнений зимы и весны, в мае 1861 года, императорская чета отправилась в Крым. Полгода назад дочери покойного графа Льва Потоцкого продали департаменту уделов обширное имение Ливадия. Приобретение было сделано для поправления пошатнувшегося здоровья императрицы, ибо Александр оставался по-своему верен ей и любил ее. За 350 тысяч рублей серебром в собственность императорской семьи перешли свыше 300 десятин земли на южном берегу. По многочисленным отзывам, климат в этом месте Крыма был особенно хорош, а в горной части имения Эриклике – так и вовсе сказочен по особенной чистоте и целебности воздуха. В Ливадии императрица могла жить до поздней осени.

Для дела государь остановился в Москве. Встречая его в Успенском соборе Кремля митрополит Филарет сказал следующие знаменательные слова:

– Приветствуем тебя в седьмое лето твоего царствования. У древнего народа Божия седьмое лето было летом законного отпущения из рабства. У нас не было рабства в полном значении сего слова: была однако крепкая наследственная зависимость части народа от частных владельцев. С наступлением твоего седьмого лета ты изрек отпущение.

Обыкновенно сильные земли любят искать удовольствия и славы в том, что покорить и наложить иго. Твое желание и утешение – облегчить твоему народу древние брамена и возвысить меру свободы, огражденной законом. Сочувствовало тебе сословие благородных владельцев и в добровольную жертву сему сочувствию принесло значительную часть своих прав. И вот более двадцати миллионов душ обязаны тебе благодарностью за новые права, за новую долю свободы.

Молим Бога, чтобы добрый дар был разумно употреблен, чтобы ревность к общему благу, справедливость и доброжелательство готовы были всюду для разрешения затруднений, иногда неизбежных при новости дела, чтобы получившие новые права из благодарности порадели уступившим древние права, чтобы приятная мысль о труде свободном, сделала труд более прилежным и производительным, к умножению частного и общего благоденствия. Да будет твоя к твоему народу любовь увенчана неувядающей радостью под осинением Провидения, благодатно простираемым, вместе с тобою, над совенчанною тебе твоею супругою и твоими благословенными чадами…

После службы более десяти тысяч крестьян с обнаженными головами двинулись из Кремля по Калужской дороге к Александровскому дворцу. Там четыреста мужиков были приняты государем, твердо сказавшим о необходимости подчинения власти.

Следующая большая остановка была в Туле. Обращаясь к собранным предводителям дворянства, Александр сказал:

– Господа, я изъявил благодарность дворянству в Манифесте за то добровольное пожертвование, которое оно принесло и которым пособило мне, с Божией помощью, совершить великое дело. Теперь снова повторяю благодарность и прошу о поддержке в совершении указанного дела к обоюдной выгоде.

Он видел, что усилилась неопределенность. Перемены были необходимы, но как, меняя самые основы государства, сохранить его устойчивость, не дать пошатнуться царской власти, как обеспечить себе поддержку и дворянства и народа? Задача не из легких.

Даже в Крыму Александр Николаевич редко отрывался от тяжелых дум. Непрерывным потоком с курьерами ему присылали записки, отчеты, справки, выписки из журналов заседаний Совета министров и отдельных министерств с сопроводительными пояснениями брата Михаила, оставленного во главе Особого совещания. На великом множестве бумаг о назначении, награждении, увольнении, производстве в новый чин и прочем требовалась его подпись. С годами он понял важность серьезного отношения и к таким государственным мелочам, хотя подчас ерундовые дела раздражали.

А небо было ясно, море спокойно. Жена здорова и любимая дочка Маша весела. Делам отводилось утро, потом купание, прогулка, обед, новая порция бумаг, прогулка, ужин и карты, чтение или музыка, а за окном уже падала непроглядная ночь, полная благоухания цветов и деревьев и звона неутомимых цикад.

Без большой свиты, в несколько экипажей ездили по окрестностям. Посетили Ялту, побывали в татарской деревне на свадьбе, осмотрели древнюю греческую церковь в Аутке. Петербургские хандра и мрачность оставили императорскую чету. Оба радовались жизни в милой Ливадии и с простодушием, достойным девятилетней Маши, разговаривали со случайными встречными, рвали цветы на обочине и восхищались прелестными видами.

Александр знал свои провинности перед женой и потому был рад и ее радостью. Строительство нового дворца он полностью отдал ей, оговорив лишь, чтобы непременно предусмотрели погреб для ливадийских вин, припасенных еще стариком Потоцким. Государю особенно пришлись по вкусу мускат и рислинг, ничуть не уступавшие французским и немецким сортам.

Мария Александровна взялась за работу с жаром. С министром двора старым графом Владимиром Федоровичем Адлербергом и придворным архитектором Ипполитом Антоновичем Монигетти было решено, что следует избежать чрезмерной пышности, ибо Ливадия предназначалась для семейного отдыха, но в то же время создать условия, достойные императорской фамилии. И Монигетти с садовым мастером Климентием Геккелем приступили к созданию обширного и разнообразнейшего дворцового ансамбля в обрамлении пышной южной природы.

А курьеры все ехали. Александр Николаевич разламывал печати и с хрустом вскрывал конверты, адресованные лично ему. Он сразу выделил дело двух студентов.

14 августа великий князь Михаил Николаевич среди прочих вопросов решал на заседании Особого совещания судьбы студентов Московского университета Петра Заичневского и его приятеля Аргиропуло, открыто проповедовавших социализм. Один из них говорил народу в Тульской губернии, что земля и власть принадлежат миру, что не следует слушаться царя и оставлять часть земли помещикам, что надобно народу запасаться оружием. Обсудили, как вести дело студентов: негласно через жандармов или регулярным ходом через министерство внутренних дел. Согласились на последнее и заключение послали в Ливадию на утверждение.

Вместе с заключением переслано было и перехваченное письмо Заичневского к его приятелю. «Письмо это столь преступного и опасного содержания, – написал царь в резолюции, – что считаю необходимым арестовать немедленно того и другого и выслать их со всеми их бумагами сюда», – разумелась не Ливадия. Летом же оба были арестованы, и деловито оживленный Шувалов обмолвился министру Валуеву, что история принимает широкие размеры и он вынужден арестовать значительное число лиц.

Глава 2. Университет

Брожение, шедшее в обществе, явственнее всего чувствовалось среди молодежи, особенно в университетах. Тут кипели страсти нешуточные. Молодые люди были поставлены перед выбором: продолжать жить по николаевскому университетскому уставу или, переступив устав, руководствоваться новым духом либерализма. Ясно, что о первом ни студенты, ни даже профессора всерьез не помышляли.

Начавшееся студенческое движение не было организовано, оно было стихийно в той же мере, как ледоход, начинающийся вследствие общего потепления. И как невозможно удержать неукротимый поток, несущий старый лед и открывающий чистую воду, так тщетны были усилия всевозможного начальства вернуть студенчество под жесткий контроль.

Молодежью двигало естественное желание уйти как можно дальше от нелепых николаевских порядков, и первым действием тут были насмешки и ругань в адрес этих порядков. Приятное сознание безнаказанности этого занятия не давало созреть пониманию положительных целей движения: как организовать студенческую корпоративную жизнь. Не было времени думать, да и привычки такой не было.

Оказались забыты действия Александра Николаевича, предпринятые еще в ноябре 1855 года: разрешение принимать в университеты студентов на все факультеты в неограниченном числе, открытие университета в Сибири, восстановление в Варшаве Медицинской академии и юридических курсов. В начале 1856 года было вновь разрешено посылать за границу молодых ученых для подготовки к профессорскому званию.

Характерен для духа времени и умонастроений Александра его ответ на телеграмму московского генерал-губернатора Закревского о «бунте» студентов университета: «Не верю» и приказание провести расследование о грубых действиях московской полиции.

В августе 1856 года Чернышевский полностью перепечатал в «Современнике» отчет министерства народного просвещения «в уверенности, что читателю будет приятно с новою благодарностью к монарху припомнить весь ряд тех знаков Державного внимания к развитию нашего просвещения, которым так прекрасно ознаменован был истекший год»… И не так уж много воды утекло в Неве, как взаимоотношения власти и общества переменились. В ответ на нетерпение одних другие откатились к испытанной твердости.

Немалое значение обрели мелочи. Весной 1858 года была отменена форма для студентов. Большинству понравилось, потому что ново, в этом виделась какая-то эмблема свободы. Неимущие были недовольны: для них форма обходилась дешевле партикулярного платья, но из студенческой солидарности тоже одобряли.

Громче других для студенчества звучали голоса тогдашних «передовых людей», действовавших прямо как зажигатели общественного пожара. «Им захотелось вдруг всего, – с бессильным гневом констатировал Никитенко в дневнике, – и такие господа, как Чернышевский, Бов (под этим псевдонимом скрывался Николай Добролюбов. – Авт.) и прочие, вообразили себе, что могут решить задачу несвоевременную и непосильную, и вместо того, чтобы двигать дело вперед, только тормозят его. Они вызывают правительство на бой вместо того, чтобы помогать ему».

Ах, как наивен был профессор русской филологии! Мог ли в то время человек, считающий себя «прогрессистом» и «передовым», даже заикнуться о помощи правительству, в котором, по ходячему мнению, половину составляли негодяи николаевского времени, а остальные – никчемные генерал-адъютанты нового поколения.

Никитенко знал о докладной записке цензора Берте от 11 марта 1861 года, в которой указывалось на сохраняющееся «вредное направление» некоторых статей журнала «Современник», «старавшихся разрушить укоренившиеся убеждения русских читателей в общих истинах и стремившихся создать новые основы для законодательства, философского мышления, политического положения общества, социальной и семейной жизни, пронизанные духом порицания, часто в виде насмешки над государственными, сословными, церковными отношениями». Такого рода статьи зачитывались в студенческих аудиториях до дыр, горячо обсуждались на сходках и подготовляли новый, более широкий, чем в декабре 1825 года, слой антиправительственного и антигосударственного движения.

В феврале 1861 года студенты Петербургского университета устроили бунт, требуя произнесения речи профессором Костомаровым. Чтение отменил министр, опасаясь демонстрации. Дикий рев сотен молодых глоток, топот, стучанье книгами напугали университетское начальство. Позднее масса студентов приняла участие в панихиде по полякам, убитым при разгоне манифестации 13 февраля. В начале марта похороны известного революционно-демократического поэта Шевченко, несмотря на присутствие многих известных литераторов, студенческие вожаки превратили в антиправительственную манифестацию.

Здравомыслящие профессора и министр народного образования попробовали ограничить активность студенчества и ввести ее в некоторые законные рамки. С этой целью в марте была создана комиссия для упорядочения «студенческой общины», но надежды на умиротворение были невелики.

10 апреля Никитенко записал в дневник: «…так называемый образованный класс и передовые, как они сами себя называют, люди бредят конституцией, социализмом и проч. Юношество в полной деморализации. Польша кипит – и не одно Царство Польское, но и Литва. Все это угрожает чем-то зловещим».

Через вторые руки до профессора дошло мнение государя: такие беспорядки в университетах не могут быть далее терпимы и следует применить решительные меры – закрыть некоторые университеты. Мягкий министр Ковалевский просил повременить с такой решительной мерой.

– …Так придумайте же сами, что делать, – раздраженно сказал Александр Николаевич. – Предупреждаю вас, что долее терпеть такие беспорядки нельзя, и я решился на строгие меры.

Раздражение против университетов и ученых назревало у императора давно и, быть может, оказалось наследственным. В начале года Александр отправил в отставку с поста попечителя Киевского учебного округа Н.И. Пирогова. Знаменитый хирург был непозволительно дерзок и независим. Александр помнил их стычку в гостиной Марии Александровны в годы войны, когда Пирогов громко обличал «сплошное воровство» в армии, а он, естественно, не согласился. Лишенный навыков царедворца, а может, и движимый злой решимостью открыть царю глаза, Пирогов приводил факты. Государь выходил из себя и повторял: «Неправда! Не может быть!» Пирогов – свое. Александр, что бывало редко, повысил голос. А Пирогов, также на повышенных тонах, отвечал: «Правда, государь, когда я сам это видел!» – «Это ужасно», – вынужден был отступить царь и в тот миг едва удержался от слез. Мог ли он спокойно относиться к ученому, вырвавшему у него признание в неправоте?

Пирогов был неприятен, но Ковалевский – просто рохля. На обсуждении в Совете министров создали комиссию из ближних и верных государю людей для контроля над министерством. Граф Строганов, князь Долгоруков, министр Панин. Создание такой комиссии фактически означало попятное движение власти. Так это было всеми понято и вызвало в обществе естественный протест.

А могущественной партии охранителей не нравились университеты как таковые. В глазах поместных дворян и николаевских сановников то были рассадники вольномыслия и крамолы. Благодаря послаблениям государя в них усилился приток наиболее независимой и свободолюбивой по самому возрасту молодежи, в немалой части безродной и неимущей. Формировался широкий разночинный слой, ощутивший себя в оппозиции и к самодержавию, и к дворянству.

Назначенный министром народного просвещения адмирал граф Путятин при полной поддержке нового попечителя Петербургского учебного округа генерала Филипсона принял в мае новые студенческие правила и тем подсек самые корни корпоративного быта студентов. Были запрещены все сходки. Сильно уменьшено число учащихся бедняков, не могущих вносить платы за слушание лекций. Кассу взаимопомощи и библиотеку студентов положено было вынести за пределы университета. С тонким расчетом правила были опубликованы в начале каникул, когда студенты начали разъезжаться.

Новый министр был более известен своим путешествием в Японию, чем административными способностями, но его рекомендовала императрица, плененная отзывом митрополита Филарета о благочестии и набожности адмирала. Александр поколебался, но хотелось сделать приятное жене – так Путятин был назначен. Ловкий ход с университетскими правилами показался удачным. Император был доволен.

Но миновало лето, пришел сентябрь и забурлила та «буря в стакане воды», по словам профессора В.Д. Спасовича, которая окончилась опустением университета.

Начальство постановило в соответствии с новыми правилами завести матрикулы, книжки с отметками о каждом студенте, о взносах им платы за лекции, о взысканиях, об экзаменах. Книжка должна была заменить собой паспорт и содержать в себе также правила для студента, за соблюдение которых он расписывался. Но встал вопрос, как заставить студентов брать эти книжки.

Студенты матрикулы не брали. Лекции начались 17 сентября, но на них почти не ходили, самовольно собираясь на запрещенные сходки. Приказано было запирать пустые аудитории. Студенты взламывали двери и проводили сходки ежедневно.

24 сентября повелением министра университет был закрыт.

25 сентября толпа молодых людей с голубыми воротниками и такими же околышами на фуражках отправилась к дому попечителя в Колокольную улицу. Туда подоспели жандармы. Как на грех, попечителя не было дома, а жена в страхе прислушивалась к неистовым крикам за окнами, не зная, что делать. Ее успокоил Никитенко. Примчавшийся на пролетке Филипсон спас положение. По его призыву студенты отправились к университету, возле которого он распустил их до следующего дня.

Вечером на совещании профессоров оказалось, что даже те, кто ранее одобрял введение матрикулов, теперь высказывались против них. Изумленный попечитель перенес совещание на следующий день, а назавтра весь университетский совет высказался против матрикулов.

– Это невозможно! – запальчиво объявил генерал Филипсон, человек благородный и разумный, с явной симпатией ранее относившийся к молодежи. – Выдача матрикул последует!.. Вы ставите вопрос – либо университет, либо Россия?

– Нет, ваше высокопревосходительство, – возразил профессор Кавелин. – Вопрос стоит так: либо университет без матрикулов, либо матрикулы без университета. Выбор простой.

Стоит ли эта давняя и, как видно сегодня, эпизодическая история внимательного рассмотрения? Думаю, да. В ней наглядно проявился главный конфликт тех переломных лет – конфликт между властью, стремившейся сохранить развитие под своим контролем, и обществом, желавшим получить толику самостоятельности. Поступиться частью для сохранения целого – в этом суть любой реформы. Власти хватило здравомыслия и смелости для действия таким образом в большой крестьянской проблеме. Так надо было бы действовать и дальше, но – велика гордыня человеческая, но – слишком уязвлено было самолюбие власти.

Впрочем, дело могло зайти много дальше задетого самолюбия. Власти не знали, что в разгар студенческой истории Г.З. Елисеев и М.А. Антонович, оба активные сотрудники «Сверчка», пришли к М.П. Покровскому, одному из руководителей студенческого движения, с вопросом: «Есть у вас триста человек, на все готовых?» – «Да!» – возбужденно ответил Покровский. Был обсужден проект, столь же фантастический, сколь и реальный: пользуясь нахождением царя в Ливадии, захватить наследника – цесаревича Николая Александровича в Царском Селе, объявить его заложником и потребовать конституции. Прохладный ветерок с Невы остудил головы нетерпеливых революционеров, мысль была отложена, но не забыта.

Раздача матрикулов возобновилась, и вскоре на площади перед университетом валялись сотни разорванных книжек с матрикулами. Аудитории оставались пустыми. Результатом студенческих волнений стал арест студентов десятками и заключение их в Петропавловскую крепость, частью отправленных в Кронштадт.

11 октября университет был открыт, но слушателей оказалось крайне мало. Меньшинство мальчиков увлеклось примером Гарибальди и боролось с деспотизмом, но оно словом и делом не допускало большинство до занятий.

В связи со студенческими волнениями государь раньше возвратился из Крыма и 18 октября вошел в Зимний дворец.

В ноябре были поданы прошения об отставке профессоров К.Д. Кавелина, М.М. Стасюлевича, А.Н. Пыпина, Б.И. Утина, В.Д. Спасовича – не одновременно, во избежание коллективной демонстрации, а одно за другим. То был не просто красивый, а принципиальный шаг, ибо у ряда профессоров, того же Константина Дмитриевича Кавелина, человека семейного, не было других источников существования, и при самой скромной жизни концы едва сходились с концами.

В общественном мнении столицы эти профессора приобрели необыкновенную популярность, впрочем, само общественное мнение представляло собою явление… сложное. Обычными стали лживые слухи, опровержениям которых не верили, вроде того, что у студентов насильно отнята их касса, что солдаты били студентов прикладами и прочее того же рода. Да и как было обиженному дворянству не согласиться с тем, что нынешнее правительство дурно?

Общественное настроение было столь определенно, что сестра царя, великая княгиня Мария Николаевна, обмолвилась в разговоре с Валуевым: «Через год нас всех отсюда выгонят». Граф Дмитрий Андреевич Толстой в кругу приятелей выразил убеждение, что через два года «у нас откроется резня». Подлинно страх охватил общество, в котором либерализм стал всевластной модой.

Никитенко день за днем изливал бессильный гнев на страницы дневника: «14 октября… Я не могу не бороться с этим духом разрушения и сложа руки сидеть и только смотреть на этот бурный поток…» Вспомнив слова знакомого студента, «что – наука, мы решаем современные вопросы», он записывал 15 октября: «…Надо не иметь ни малейшего понятия о России, чтобы сломя голову добиваться радикальных переворотов… Да ведь я сапог не дам сшить человеку, который ничего не смыслит в этом ремесле… а здесь дело идет о том, чтобы издавать законы для государства, направлять политику… Кричат, чтобы перекричать других и сделать свою мыслишку господствующей над мыслями всех своих знакомых… – в этом главная цель наша, а там хоть трава не расти…»

Он снова и снова спорил с «красными»: «17 октября… Нам не след быть врагами, мы стремимся к одной цели. И вы и мы – люди движения; но вы представители быстроты движения, мы – представители постепенности его. Все дело в том, чтобы не допускать друг друга до крайностей…

Вы говорите, что надо разрушить все старое, все, все, чтобы потом создалось новое. Но разве это возможно?…

В общественном порядке бывают перестройки, а не постройки сызнова всего так, как будто ничего не было прежде…

Не дразните правительство: вы заставите его, как в нынешней Франции, опереться на войско и массы…»

Никитенко ежевечерне исписывал по несколько страниц, доводы его не были сверхоригинальны, они были разумны. Они были известны «красным» и вызывали – насмешку.

Сознавая это, новый министр внутренних дел создал правительственную газету «Северная почта». Валуев надеялся с ее помощью влиять на публику в интересах самодержавия, но интерес к новому изданию оказался невелик.

Молодежь, вкусив от плода политики, испортилась, и это уже невозможно было исправить. В Московский университет также проник вирус революционной лихорадки. 10 октября студенты отправились к генерал-губернатору требовать освобождения задержанных товарищей. Путь недалекий, но Закревский оказался предупрежден. Их не приняли и предложили разойтись. Они, конечно же, отказались. Тогда были двинуты стоящие в засаде два эскадрона. Произошла «битва» под «Дрезденом» (по названию гостиницы на углу площади). Побили, некоторых ранили, захватили 200 человек и посадили в часть.

В народ пустили слух, что это дворяне просили закрепощения крестьян. Неудивительно, что простонародье с азартом ловило убегающих и крепкой рукой добавляло к кавалерийской нагайке.

В сентябрьские дни цесаревич находился в Москве и должен был посетить несколько лекций в университете. Узнав, что студенческие вожаки вознамерились воспользоваться его присутствием для демонстрации, великий князь Николай на Моховую не поехал.

Император был крайне удручен. Он лишний раз убедился, что репрессивные меры, принимаемое по совету «твердого» графа Сергея Строганова, не ведут к желаемой цели. Шувалов Петр, только что назначенный управляющим III Отделением, совсем учудил: пригнал к университету пожарные трубы для разгона студентов, чем вызвал новый вал ожесточения и насмешек по городу. Игнатьев и Путятин тоже полагались на грубую силу, и обер-полицмейстер Сашка Паткуль, только весной произведенный вместе с Адлербергом в генерал-лейтенанты.

Что было делать? Министром народного просвещения Александр по совету брата Константина назначил Головнина, а петербургским генерал-губернатором – мягкого графа Александра Аркадьевича Суворова, генерала от инфантерии и генерал-адъютанта, пользовавшегося, однако, репутацией либерала. Хотел было сменить и попечителя, но Филипсон заболел.

Студентов вскоре освободили, многих выслали административным порядком в отдаленные губернии. Но «замазать» происшедшее было невозможно. Студенты и либеральная профессура завоевали в обществе всеобщее сочувствие. По выражению Л.Ф. Пантелеева, «их только что на руках не носили». Они, а не Освободитель, стали героями.

В мартовской книжке «Современника» появилась полемическая заметка «Научились ли?» по поводу студенческих беспорядков. В ней Чернышевский защищал студентов от упреков в нежелании учиться. По его логике, они всегда хотели учиться, но им мешали стеснительные университетские правила. Эта заметка читалась на студенческих сходках как лучшая защита их требований, для властей же опасное влияние литератора на молодежь становилось все более очевидным.

Давно уже Чернышевский перестал находить положительное в деятельности правительства. Конечно, он не призывал к революции, он не мог этого сделать в подцензурной печати, но знаменательны такие его рассуждения в связи с книгой американского экономиста Кэри: «…Исторический путь не тротуар Невского проспекта, он идет целиком через поля то пыльные, то грязные, то через болота, то через дебри. Кто боится быть покрыт пылью и выпачкать сапоги, тот не принимайся за общественную деятельность… Правда, впрочем, что нравственную чистоту можно понимать различно…»

Это не политика, это только о морали, о новой морали, новой нравственности, противостоящей и отвергающей мораль народную, христианскую. Молодежь жадно читала и обсуждала, каковы же практические выводы, что делать?…

В свою очередь умеренная профессура пыталась вернуть студентов к их настоящему делу, к их главной цели – науке. Профессор Костомаров организовал в начале 1862 года в здании Петербургской думы так называемый «Вольный университет», который посещали как студенты, так и все желающие – офицеры, дамы, чиновники, молодежь разных сословий. Но и этот университет был закрыт в марте из-за скандала.

Повод, по мнению студенческих вожаков, был серьезен: Костомаров отказался допустить на лекции обсуждение вопроса о протесте по поводу высылки профессора Павлова. Когда во время лекции стали собирать пожертвования в пользу Павлова и потребовали громко и нагло, чтобы Костомаров прекратил лекцию, он не согласился и назвал демонстрантов «теперешними Репетиловыми и будущими Расплюевыми».

Возмутилось и вознегодовало свободолюбивое студенчество, не терпевшее критики. Поднялся такой шум и гвалт, крики, угрозы, что побледневший профессор, недавний кумир студенчества, вынужден был уйти, а полиция на следующий день закрыла его университет. Костомаров подал в отставку.

10 июня в «Санкт-Петербургских ведомостях» было опубликовано его письмо. Излагая историю «Вольного университета», Костомаров писал, что после скандала он получил 24 письма ругательного содержания без подписи, «писанных без сомнения все теми же передовыми представителями молодого поколения. В них мне грозили свистками, ругательствами, мочеными яблоками и даже палками, если я когда-нибудь взойду на профессорскую кафедру. Конечно, меня не устрашили эти угрозы. Их исполнители замарали бы не меня… Стыд и срам этим передовым представителям молодого поколения; но еще более стыд и срам тем писателям, которые укрывают, искажают и перетолковывают в их пользу проявления пошлого мальчишества». «Надобно сделаться достойными свободы, – заключал Костомаров, – покидать дедовские привычки барства и холопства».

Но кто же те «писатели»? Костомаров и Никитенко открыто осуждали Петра Лаврова, неприлично льстящего молодежи, а он был не один. В прокламациях «Великоросса» и «К молодому поколению» открыто провозглашалась революция. Немало «передовых» и «свободомыслящих» старательно раздували пожар, в котором пришлось сгореть их потомкам.

Глава 3. Пожары

1

Второй год новой, послекрепостнической эры начался скверно.

Прекраснодушные мечтания умеренных либералов о сплочении всех «передовых сил» общества для продолжения реформ рухнули. Раскол, постоянно деливший «передовые силы» по различным второстепенным вопросам, произошел по вопросу кардинальному, наисущественнейшему.

Тихий летописец эпохи профессор Никитенко 20 февраля 1862 года закончил для валуевской «Северной почты» статью о прогрессе, конец которой вылился в сильную критику «наших крайних прогрессистов». Будучи врагом всяких резкостей в печати, Никитенко сам снял несколько страниц, ограничившись легким упоминанием о существующем течении. Его отступление объяснялось не столько осмотрительностью – он не желал быть превратно понятым. Его приятель Иван Александрович Гончаров не раз советовал быть «осторожным», ибо многие порицали Никитенко за осуждение действий студентов.

В те февральские дни Петербург обсуждал тверские события. Созванный 12 декабря 1861 года съезд мировых посредников Тверской губернии (все из дворян) высказался за необходимость следующих реформ: 1) преобразование системы управления финансами, дабы она не зависела от произвола правительства, 2) учреждение независимого и гласного суда, 3) введение полной гласности во всех отраслях управления, без чего не может быть доверия правительству, 4) уничтожение антагонизма между сословиями. Средствами совершения названных преобразований виделось никак не правительство, «несостоятельное в этом деле». «Собрание выборных от всей земли русской представляет единственное средство к удовлетворительному разрешению вопросов возбужденных, но не разрешенных „Положением“ 19 февраля».

В Тверь был послан генерал-адъютант Анненков с повелением арестовать мировых посредников и некоторых уездных предводителей дворянства, подписавших мятежный адрес. Они были присланы в Петербург и заключены в Петропавловскую крепость. После пятимесячного пребывания там преданы суду Сената и приговорены к заключению в смирительном доме на сроки от 2 лет до 2 лет и 4 месяцев, а иные – и к лишению дворянских прав и преимуществ. Сразу скажем, что сидеть им в смирительном доме не пришлось благодаря заступничеству генерал-губернатора Суворова.

Дворянство в иных губерниях прямо не поддержало тверчан, но конституционное движение получило чрезвычайно сильное распространение в этой среде. По рукам ходило множество проектов, которые открыто обсуждались.

Между тем произвол и очевидный, казалось бы, деспотизм власти не осуждались Никитенко в дневнике или Кавелиным в письмах. Они понимали мотивы действий властей и не могли обмануться дворянскими декларациями. Из записки Юрия Самарина: «Народной конституции у нас пока еще быть не может, а конституция не народная, то есть господство меньшинства, действующего без доверенности и от большинства, есть ложь и обман».

Суть дела состояла в желании дворянства получить власть. К иному результату всеобщие выборы в неграмотной России привести не могли. Первым же побуждением получившего власть дворянского сословия стало бы сведение на нет столь ненавистного им Манифеста от 19 февраля и восстановление своей первенствующей роли. Следствие этого также очевидно – гнев мужиков, кровавая и жестокая смута.

Один из вождей дворянской фронды, Николай Безобразов, осмелился предложить в феврале 1862 года на усмотрение московского дворянского собрания просьбу к государю «отказаться в пользу сына» от престола. Предложение голосовалось: 183 были против, а 165 – за, и это едва ли не в самую годовщина Манифеста.

Пораженный Александр Николаевич телеграммой вызвал московского генерал-губернатора П.А. Тучкова. Дабы избежать любопытных глаз, встречались на полпути от одной столицы до другой, на железнодорожной станции Бологое.

В царском поезде жарко топили, ибо Александр Николаевич, в отличие от отца, любил тепло. Отодвинув малиновую занавеску, он смотрел, как по перрону торопился вперевалочку шестидесятилетний старик в длинной николаевской шинели. Любопытные сороки, вертя черными хвостами, взлетали при его приближении и опускались неподалеку на синий мартовский снег.

Генерал-адъютант Павел Алексеевич Тучков вызвал неудовольствие царя в прошлогодней университетской истории, но сейчас сумел оправдаться вполне, а главное – убедить государя в неосновательности опасений дворянской оппозиции. Вот тот же москвич Александр Кошелев – напечатал за границей свое запрещенное цензурой сочинение с обоснованием созыва Земского собора. Кажется, крамола, ан нет, ибо пишет Кошелев: «Солнце свободы встало для России не вследствие, слава Богу, кровавой борьбы, а по мудрому, благовременному свыше внушенному царскому слову…»

Тучков рассеял неопределенные опасения относительно «безобразников» и был приглашен к царскому обеду. Генерал-губернатор вновь подтвердил, что полагаться можно только на чиновников, худо-бедно, но выполняющих царскую волю. Всем иным власть уже не внушала страха. Сознавая это, Александр Николаевич продолжал считать себя первым русским дворянином.

И вот тут-то, когда внимание всего общества было поглощено самым, казалось бы, важным вопросом, когда противостояние дворянства и престола обрело особенную остроту, чреватую самыми крайними последствиями, впервые появляется на политической арене империи новое явление, поначалу столь курьезное, что всерьез его не принимали. Имя этому явлению – нигилизм.

В то время III Отделение главное внимание сосредоточило на наблюдении за внутренней дворянской оппозицией. Весьма характерен в этом плане обыск, произведенный в Ясной Поляне 6 и 7 июля 1862 года в отсутствие хозяина. Жандармы знали о либеральных взглядах отставного артиллерийского офицера графа Толстого, усердно занимавшегося распространением грамотности между крестьянами. С этой целью Толстой создал в своем имении школы и пригласил в преподаватели студентов, состоящих под надзором полиции за участие в издании и распространении антирелигиозных сочинений.

Искали что-нибудь, но горничная Дуняша успела выбросить в траву портфель с письмами Герцена и его фотографическими карточками.

Толстой пожаловался царю на произвол жандармов, но ответа не получил. Видимо, князь В.А. Долгоруков убедил Александра Николаевича в основательности действий офицеров корпуса жандармов.

Вторым объектом пристального внимания III Отделения была зарубежная дворянская оппозиция, и не только Герцен и Огарев, за которыми постоянно смотрели внимательные наблюдатели. Неприятностей ждали и от князя Петра Долгорукова, от обиды, что не получил место министра внутренних дел, ставшего принципиальным борцом против нынешнего правительства. Опасность, по мнению Долгорукова Василия, заключалась в возможности соединения заграничной, «герценовской» агентуры с оппозиционным дворянством. В 1861 году неукротимый Михаил Бакунин бежал из Сибири и присоединился в Лондоне к герценовской компании с несомненной целью раздувания в России пожара революции.

А вот внутреннее разночинско-студенческое течение при всем его крикливом и вызывающем тоне было сочтено менее опасным, ибо основывалось всего на радикальных идеях – мальчишество-с… С логической точки зрения рассуждения были правильны. История показала, что они оказались ошибочны.

Был один пункт, в котором сходились взгляды и царя, и писателя-патриота Льва Толстого, и революционера Герцена. Этот пункт – Россия, Русское государство. Каждый из них по-своему понимал и любил Россию, но даже для неистового Искандера не могли умереть идеалы национальной войны 1812 года. Невеселый опыт жизни на Западе внушил ему омерзение к мещанскому идеалу западного мира, духовному тупику европейского прогресса.

А им противостояли люди, напрочь лишенные того светлого чувства любви к родине, которое в русском народе было естественным, как дыхание, неизменным, как сыновняя любовь. Эти люди поставили своей задачей борьбу с государством, точнее – разрушение существующего государства, нимало не задумываясь о будущей судьбе России, скрепленной и живущей силой этого государства.

2

В то время прокламации распространялись с большой смелостью и довольно открыто. При встрече двух знакомых один на вопрос другого, отчего это карман оттопыривается, спокойно отвечал: «А это прокламации». Нередко днем или вечером в прихожей раздавался звонок и некто, случалось, что и знакомый, совал прислуге или вышедшим хозяевам пачку листков. Прокламации рассовывали по карманам. Велико бывало удивление хозяев шуб и шинелей, вдруг обнаруживавших у себя антиправительственные воззвания.

С осени минувшего года прокламации стали появляться на афишных тумбах, на стенах концертного зала, на креслах Большого театра, а то рассказывали, что ясным днем по Невскому на белом рысаке ехал какой-то барин в цилиндре и разбрасывал тонкие листочки направо и налево.

Распространялось печатное издание «Великоросс» прямо с конституционными требованиями. В апреле разным начальственным лицам была прислана по городской почте пародия на Манифест 19 февраля. В III Отделении заподозрили в авторстве Чернышевского, но доказательств не нашли. Впрочем, установили за ним секретное наблюдение.

Весной Александр Николаевич открыл одно из заседаний Совета министров напоминанием о соблюдении тайны насчет того, что в Совете происходит.

– …А то, изволите видеть, в последнем «Колоколе» перепечатали все мною сказанное в прошедшем заседании по крестьянскому делу! – и он бросил на стол журнал.

В империи исчез страх, на котором держалось все при батюшке. Царя и царской власти люди не страшились, и ведь это было благом, этого он сам хотел. Но хотел и другого – уважения и доверия, а их не было. На поверхность выбилась наглая дерзость. Князь Долгоруков доложил, что следственный пристав Путилин поймал вора, укравшего часовую цепочку, а тот предлагает под условием освобождения раскрыть истину насчет распространения возмутительных листков и указать всех главных участников дела.

– …Но наверняка врет мошенник! – заключил Василий Андреевич.

Масштабы явления оказались настолько велики, что полицейская власть решительно растерялась. Когда же в начале сентября по городу было разослано печатное воззвание «К молодому поколению», по мнению благонамеренных людей, самого возмутительного содержания, арестовали литератора Михайлова по подозрению в привозе его из-за границы.

Александр Николаевич несколько раз прочитал принесенную Долгоруковым прокламацию, мрачнея от верности критических пассажей то ли Герцена, то ли наглых молокососов: «…Правительство наше, вероятно, не догадывается, что, положив конец помещичьему праву, оно подкосило свою собственную императорскую власть… если царь не пойдет на уступки, если вспыхнет общее восстание, недовольные… придут к крайним требованиям…»

Нестерпимо унизительно было читать пасквиль, который могли прочитать сотни других людей. Странным и необъяснимым казалось, что противники правительства не требовали конституции и отвергали западноевропейский опыт: «…Мы народ запоздалый, и в этом наше спасение. Мы должны благословлять судьбу, что не жили жизнью Европы. Ее несчастия, ее безвыходное положение – урок для нас. Мы не хотим ее пролетариата, ее аристократизма, ее государственного начала и ее императорской власти…» А чего ж вы хотите? Как намереваетесь действовать?

«…Если для осуществления наших стремлений – для раздела земли между народом – пришлось бы вырезать сто тысяч помещиков, мы не испугались бы и этого. И это вовсе не так ужасно…»

– Во всяком свинстве можно найти добрый кусок ветчины, – поморщившись, сказал император Долгорукову. – Надеюсь, от чтения таких листочков наши господа дворяне поймут, кто им враг, а кто надежная защита.

– Несомненно, ваше величество, – поддакнул князь.

За арестованного по делу о прокламации «К молодому поколению» Михайлова (о подлинном ее авторе Николае Шелгунове жандармы не узнали) просили многие видные деятели культуры. На квартире графа Кушелева-Безбородко, издателя журнала «Русское слово», собрались почти все петербургские литераторы и решили подать министру народного просвещения петицию с просьбой принять участие в судьбе Михайла Ларионовича Михайлова. Осмелевшие литераторы предложили даже допустить «депутата» к следствию, производимому в III Отделении.

Адмирал Путятин петицию принял, за что был обруган царем, повелевшим посадить депутатов за дерзость на гауптвахту. Михайлов же, откровенно говоривший в крепости, что ненавидит существующий строй и с нетерпением ждет его свержения, был судим и приговорен Сенатом к 15 годам каторжных работ в рудниках. Царь уменьшил этот срок до 7 лет. Утром 14 декабря (об исторических параллелях едва ли кто думал) на Сытном рынке был исполнен приговор суда над Михайловым, и ночью его вывезли из Петербурга.

Тем не менее волна прокламаций не сошла на нет. Весной 1862 года появился возмутительный листок «К офицерам». Враги существующего порядка кощунственно распространяли его в Светлое Воскресенье и проникли даже в дворцовую церковь. Старый граф Адлерберг вытащил листок из кармана собственной шинели и долго не мог успокоиться. Иные уверяли, что-де не стоит принимать всерьез ребяческие шалости. Мальчишеское озорство – и ничего более!

Нет, значение прокламаций было куда больше. Прежде всего, они уронили авторитет власти, оказавшейся беспомощной перед насмешками и угрозами неведомых революционеров. Во-вторых, они еще больше поколебали устои, на которых покоилось российское общество. В-третьих, показали, что реальная опора царской власти в верхах общества не так уж и велика. На придворных церемониях Александр вглядывался в знакомые лица – кто из них противник? а может, кто из молодых адъютантов? молодых генералов? великих князей?… Все пошатнулось.

Между тем петербургская шаткость отразилась и на характере заключения Петра Заичневского. Режим его содержания был настолько свободен, что он не только читал, писал, имел свидания с вдруг объявившимися «родственниками», но и сумел сочинить новую прокламацию, названную «Молодая Россия». На волю она была передана одним из распропагандированных им часовых. Товарищи Заичневского вполне оценили его творение, кое-что поправили, выпустили в свет, и в мае 1862 года оно разошлось по столице. Документ этот более чем достоин внимания.

«Россия вступает в революционный период своего существования. Проследите жизнь всех сословий, и вы увидите, что общество разделяется в настоящее время на две части, интересы которых диаметрально противоположны и которые, следовательно, стоят враждебно одна к другой.

Снизу слышится глухой и затаенный ропот народа, – народа угнетаемого и ограбляемого всеми, у кого в руках есть хоть доля власти, народа, который грабят чиновники и помещики, продающие ему его же собственность – землю, грабит и царь, увеличивающий более чем вдвое прямые и косвенные подати и употребляющий полученные деньги не на пользу государства, а на увеличение распутства двора, на приданое фрейлинам-любовницам, на награду холопов, прислуживающих ему, да на войско, которым хочет оградиться от народа… Как бы в насмешку над бедным, ограбляемым крестьянином, дарит по нескольку тысяч десятин генералам, покрывшим русское оружие неувядаемой славой побед над безоружными толпами крестьян; чиновникам, вся заслуга которых – немилосердный грабеж народа; тем, которые умеют ловчее подать тарелку, налить вина, красивее танцуют, лучше льстят!»

Но что же предлагал для изменения такого ужасного положения вещей юный социалист со скуластым лицом, едва опушенным мягкой бородкой, припухлыми большими губами и пристальным взглядом небольших глаз из-под высокого лба, осененного шапкой небрежно зачесанных назад волос?

«Выход из этого гнетущего, страшного положения, губящего современного человека и на борьбу с которым тратятся его лучшие силы, один – революция, революция кровавая и неумолимая, революция, которая должна изменить радикально все, все без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка.

Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы; мы предвидим все это и все-таки приветствуем ее наступление, мы готовы жертвовать лично своими головами, только пришла бы поскорее она, давно желанная!»

Страшно читать это сегодня, видя, насколько верно знал студент Московского университета будущее развитие наше. Тогда же это было воспринято больше с недоумением, чем с тревогой. В 1863 году Заичневский был отправлен на каторгу в Иркутскую губернию, на следующий год переведен на поселение в Витим, а с 1869 года ему было разрешено вернуться в Европейскую Россию. Оставаясь в положении поднадзорного, он возобновляет революционную работу. Забегая далеко вперед, скажем, что умер Заичневский в Смоленске в 1896 году, и «даже в бреду, на смертном одре, – по воспоминаниям очевидца, – кому-то все доказывал, что недалеко то время, когда человечество одной ногой шагнет в светлое царство социализма».

В конфликте Заичневского с царским режимом просматривается роковое в русской истории противоречие между велением сердца, желающего немедленного уничтожения несправедливости, объявления свободы и равенства, ведущих ко всеобщему братству людей, и доводами рассудка, требующего трезво определить, к чему готовы страна, общество и человек, между мечтой о рае на земле и пониманием извечной истины, что рая на земле быть не может.

Несмотря на сопротивление косных сил, идеи гуманизма и человечности наряду с материальными факторами вынуждали власть продолжать преобразования, ибо угроза стихийного народного возмущения устрашала многих. Новым препятствием стали общее снижение культурного уровня и «одичание совести» у немалой части озлобленной и раздраженной молодежи.

Петра Заичневского можно назвать символом русского нигилистического революционерства в той же мере, в какой Александр II олицетворял эволюционный путь реформ. В конечном счете оба они пеклись о благе народа, но принципиальное различие состояло как в средствах и методах его достижения, так и в самой цели.

Теоретиков-революционеров воодушевляло не знание, а вера в абстрактный идеал, прямо противоположная вере христианской. Зараза революционерства поражала многих и многих. Некий юноша из провинции, попавший на одну из студенческих сходок в Петербурге, внимательно слушал долгие споры и возвращался к себе на квартиру в полной растерянности: «Я не знал, что лучше начать делать: распространять ли книги или убивать».

Роковой рубеж был перейден, ибо для идейного убийства прежде всего должна быть идея. Над этим роковым вопросом, возможно, тогда и размышлял Достоевский, живописуя Федора Раскольникова и предугадывая теоретика-моралиста и убежденного атеиста Ивана Карамазова, готового в мыслях к отцеубийству, ибо давно порваны связи, и очень уж старик дурен и грязен…

Но что же власть? Александр Николаевич читал прокламацию Заичневского (не зная, разумеется, ее автора), а в ней были такие строки: «Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное, и с громким криком: „Да здравствует социальная и демократическая республика русская!“ – двинемся на Зимний дворец истребить живущих там…» Угроза ясная и недвусмысленная.

С другого берега, из Лондона, раздалось осуждение как «террора оторопелой трусости» режима, так и молодых людей, начитавшихся Шиллера и Бабефа. Статья «Молодая и старая Россия» за подписью Искандера была напечатана в «Колоколе» 15 июля 1862 года. Поскольку еще покойный Ростовцев завел обыкновение просматривать герценовские издания, Александр Николаевич эту статью читал. Он нередко принимал правоту рассуждений Герцена, меткость его язвительной критики. Оба Александра, находясь на крайних точках политического спектра, сходились в одном пункте: желании блага России. И вот с этого пункта прокламация Заичневского была воспринята ими как несерьезная.

«Чего испугались честные, но слабые люди? – с усмешкой вопрошал Герцен. – Добро бы они верили, что русский народ так и схватится за топор по первому крику: „Да здравствует социальная и демократическая республика русская!“ Нет, они все хором говорят, что это невозможно, что народ этих слов не понимает… „Молодая Россия“ нам кажется двойной ошибкой. Во-первых, она вовсе не русская, это одна из вариаций на тему западного социализма, метафизика французской революции – социальные disederata (мечты), которым придана форма вызова к оружию. Вторая ошибка – ее неуместность: случайность совпадения с пожарами – усугубила ее. Ясно, что молодые люди, писавшие ее, больше жили в мире товарищей и книг, чем в мире фактов… И все-таки каждый честный человек считает себя обязанным ругнуть молодых людей…» А они «наговорили пустяков» и только. «Ну что упрекать молодости ее молодость, сама пройдет… Крови от них ни капли не пролилось, а если прольется, то это будет их кровь – юношей фанатиков».

И Александр Николаевич поверил лондонскому «генералу от революции», не зная, что Герцен для русских революционеров давно не авторитет, что его осыпают упреками за отход от «революционных позиций», за потерю веры в насильственные перевороты и надежду на эволюционный путь.

Они считали себя противниками, но странное это было противостояние, неудержимо тянущее их друг к другу. Один Александр поначалу жарко приветствовал приход другого к власти и, отбросив (ненадолго) иронию и скептицизм, внушал себе и венценосному тезке веру в благодетельность перемен. Другой вскоре привык считаться с крамольными подсказками из Лондона и пресекал тонкие увертки крепостников при решении крестьянского вопроса, на которые указывал «Колокол».

Мог ли Александр Николаевич забыть статью, в которой мятежный Герцен писал: «…Александр II сделал много, очень много; его имя теперь уже стоит выше всех его предшественников. Он боролся во имя человеческих прав, во имя сострадания, против хищной толпы закоснелых негодяев и сломил их! Этого ему ни народ русский, ни всемирная история не забудут…» И все же не только воспоминания и невольное уважение объединяло двух Александров. У них были одни идеалы, одному давшиеся легко, другому – в мучительном борении с самим собой. Оба ратовали не столько против, сколько за: за новую Россию.

Им же противостояли люди обеспамятовавшие и потерявшие почву под ногами и потому боровшиеся против: против царя, правительства, дворянства, бюрократии, жандармов, православной церкви, устоев народной жизни; горевшие лихорадочным огнем разрушения и отряхнувшие с себя чувства любви, милосердия, прощения и терпимости.

Оба Александра были людьми одной, дворянской культуры и не могли представить, что всю их культуру, уклад жизни, историю страны «молодые россияне» считают пустым местом. Нигилистов-молокососов легко наказали, не сознавая, что создают новых мучеников и фанатиков идеи. Но что иного можно было сделать?

3

Теперь о пожарах не метафорических, а реальных. То был, как теперь видится, перст Божий, яснее ясного указавший ход дел.

Начались пожары в Петербурге и в разных городах империи вроде бы и не в одно время, но в наэлектризованной ожиданиями и страхами атмосфере превратились в верное доказательство наступающей «революции».

Александр Николаевич лично руководил тушением пожаров. Была у него слабость к пожарному делу, отчего и сам часто ездил на большие и сильные пожарища, устраивал смотры столичных пожарных для своих коронованных гостей. При множестве деревянных домов с наступлением сухой погоды загорания были обычным делом, но тут оборот оказался нешуточным.

Пожары в столице начались в ночь с 15 на 16 мая и продолжались более двух недель, охватив Большую Охту и центральные районы. «Вести из Петербурга исполняют душу каким-то ужасом ожидания и боли; что это за огненная чаша страданий идет мимо нас? Огонь ли это безумного разрушения, кара ли, очищающая пламенем?» – задавался вопросом Герцен в «Колоколе».

В газетах эта новость выносилась уже на первую полосу. «Московские ведомости» сообщали 30 мая о пожаре, случившемся за неделю до того: в 2 часа утра начался пожар на Малой Охте, в Солдатской слободке, которая и сгорела вся до основания (40 домов). Около половины четвертого пополудни загорелось в Гороховой между Семеновским мостом и Садовой. Сгорело много лошадей в конюшнях.

28 мая государь приехал на пожар в десятом часу утра, братья Константин и Михаил позднее. Пожарные выбивались из сил. Им помогали добровольцы из офицеров, студентов, чиновников, которые поодиночке и образуя вольные команды вытаскивали людей, их жалкий скарб, рубили перекрытия, чтобы затруднить распространение огня.

Горели жилые дома, лавки, магазины, амбары, трактиры, постоялые дворы, министерства, Пажеский корпус, Апраксин двор.

И в то же самое время, с горечью отмечал в дневнике Валуев, кавалеры с дамами весело ехали гулять на Елагинскую стрелку, в Летнем саду было обычное в Духов день гулянье. «А между тем, черная туча дыма расстилалась над городом…»

Обер-полицмейстер Анненков, сменивший Паткуля, издал распоряжение, в котором писал: «Пожары, волновавшие в течение последних дней весь город, выходят из разряда обыкновенных несчастных случаев, и по гибельным своим последствиям, требуют самых деятельных и энергических мер к отвращению подобного зла на будущее время». Анненков призвал домовладельцев усилить надзор за домами и обратил внимание на сохранение запрета курить на улицах, хотя многие продолжали курить сигары и папиросы. В городе посмеивались над полицейскими распоряжениями, ибо никто не верил, что причиной пожара может стать спичка или сигара.

По примеру императора и императрицы все Романовы пожертвовали в пользу погорельцев значительные суммы. Царская чета посетила несчастных на местах их размещения в палатках на Семеновском плацу и в армейских казармах. Оживившаяся общественность принимала участие в актах милосердия.

Высочайше утвержденной следственной комиссии не удалось выявить поджигателей, действовавших по единому плану. Но когда очень хочется найти врагов, сделать это нетрудно. Комиссия увидела опасность в широком распространении воскресных школ, открытых на общественных началах и вне государственного контроля в Петербурге и других городах.

Садовник ботанического сада Гогель и купец Глинц сообщили полиции, что между работниками, посещающими воскресные школы на Выборгской и Петербургской сторонах, распространяются социалистические, антирелигиозные и революционные учения. Генерал-губернатор распорядился арестовать двух работников, открыто говоривших в артели, что надо сжечь весь Петербург. Народу хватали немало. В бумагах арестованной гувернантки Павловой найдена была характерная заметка: «28 мая. Пожар. В пожарах есть что-то поэтическое и утешительное. Они уравнивают состояния».

Вредное влияние воскресных школ не особенно и требовалось доказывать. Школы были закрыты. Заодно закрыли в Петербурге Шахматный клуб и народные читальни. В распоряжении генерал-губернатора князя Суворова, опубликованном 6 июня в «Санкт-Петербургских ведомостях», говорилось о закрытии Шахматного клуба, «в котором происходят и из которого распространяются неосновательные суждения», и далее: «Вследствие замеченного вредного направления некоторых из учрежденных в последнее время народных читален, которые дают средство не столько для чтения, сколько для распространения между посещающими оные лицами сочинений, имеющих целью произвести беспорядки и волнения в народе, – закрыть впредь до дальнейшего распоряжения все ныне существующие народные читальни».

Публичные лекции дозволялось теперь произносить только по взаимному соглашению управляющего министерством народного просвещения, министра внутренних дел, главного начальника III Отделения и генерал-губернатора Петербурга. Власть боролась вслепую, не зная, кого и как карать, но уверенная, что карать надо.

Передовое общество было столь же ослеплено. В редакционной статье, напечатанной 8 июня в «Санкт-Петербургских ведомостях», говорилось: «Слава Богу, пожары, кажется, прекращаются! Вместе с ними прекращается и то тревожное состояние умов, которое заметно было в последнее время… Но кто же эти злодеи? Какая цель такого страшного братоубийства? Грабеж, воровство, отвечают одни. Совершенно иные намерения видят во всем этом другие: они видят связь между пожарами и теми листками, прокламациями и воззваниями, которые с некоторого времени стали распространяться в Санкт-Петербурге. Они думают, что для успеха своих намерений бессмысленные агитаторы хотят создать пролетариат, которого у нас нет, и который легче всего идет на обещания и посулы… Но мы отвергаем такое объяснение. Если есть поджигатели – это разбойники, воры, но не демагоги. События возбудили сочувствие к Государю на пожаре и ненависть к виновникам страшных бедствий…

И этого не может быть! Мы не верим, не хотим верить, не можем верить, чтобы у людей, действующих во имя любви к ближнему, поднялась бы рука жечь на огне этих ближних, подвергнуть их страшным бедствиям, лишая их с их семейством крова, имущества и средств к существованию».

Сходные мысли развивались в статье «Пожары», предназначенной для журнала братьев Достоевских «Время», но цензура с одобрения царя, прочитавшего статью, запретила ее, а за журналом было установлено особое наблюдение. Можно предположить, что недовольство Александра Николаевича вызвал основной тезис статьи, оправдывавший студенческую молодежь от обвинения в поджогах, и кроме того, личность Федора Достоевского, участника памятного ему кружка Петрашевского.

Но не сама же по себе загорелась половина столицы!

Как бы то ни было, поджигателей не нашли, явного заговора не обнаружили, однако государю вновь указали на опасность «вольного духа», и он согласился, что надо этот дух укоротить. Вице-губернатору Тверской губернии М.Е. Салтыкову, призванному на службу во время «оттепели», предложено было подать в отставку. Для борьбы с левыми радикалами на восемь месяцев приостановлено издание «Современника» и «Русского Слова». Арестовано несколько человек, в том числе известный публицист Чернышевский.

4

Так ли уж был опасен для покоя империи Николай Гаврилович Чернышевский, бывший семинарист, а ныне редактор и литератор, получивший, правда, широкую известность в прогрессивном обществе? За Александром II стояли жандармы, полиция, гвардия, армия, сотни доносчиков, тысячи чиновников, сотни тысяч дворян, миллионы покорных мужиков. За Чернышевским – его слово, истинное в той же мере, сколько и ложное, и своей двусмысленностью прельстившее тысячи молодых, искренних и жарких сердец. Под его непосредственным влиянием складывалась подпольная революционная организация «Земля и воля», формировалась на новой идейной и моральной основе когорта жертвенников-революционеров. Они верили в революцию и всеми средствами готовили ее. Александр чувствовал это и все свои усилия полагал на предотвращение такого исхода для России.

7 июля 1862 года Чернышевский был препровожден в Петропавловскую крепость и посажен в одиночную камеру Алексеевского равелина. Однако с юридической точки зрения преступление его следовало еще доказать и вину обосновать. Не судить же за высказанные мысли, хотя бы и принесли они немалый вред. Поводом для ареста послужило перехваченное письмо Герцена к Н.А. Серно-Соловьевичу, в котором упоминался Чернышевский в связи с намерением печатать «Современник» в Лондоне. На суде Николай Гаврилович докажет, что письмо – фальшивка, но что он и власть – враги, было давно ясно обеим сторонам.

А ведь родился в семье священника, учился в Саратовской духовной семинарии и, казалось бы, был сформирован устойчивой патриархальной средой русской провинции. Но семнадцатилетний семинарист вдруг отправляется в Петербург, и там его немалые таланты получают неожиданное развитие.

Чернышевский стал крупнейшим и виднейшим выразителем не просто идеи, но целой идеологии, логически стройной и последовательной, имевшей своим выводом непосредственные практические действия – расшатывание самых основ, впитываемых с молоком матери: веры в Бога, уважения к родителям, верности царю и Отечеству.

Обманчива бывает внешняя доброта. За ней могут стоять как истинная любовь, так и равнодушное следование обычаю. Но что хуже – за ней может стоять зло, не пустое слово, не отвлеченное понятие, а раз-нуздание зверя в человеке.

Добро одухотворено любовью, зло движется противодуховной враждой, и если добро по самой природе своей религиозно, зло в своем естестве состоит из слепой отвращенности от Божественного. В создаваемой революционными демократами идеологии радикальное и всестороннее безбожие сливалось с отрицанием всего существующего порядка и образа жизни. Свое личное знание и мнение они подставляли на место законных ценностей, спекулируя на мечтательной доброте и легковерии молодых.

Зло входит в мир лестью и обманом. Прогрессисты поступили просто: они разложили жизнь на составные элементы, лишив ее цельности. А в мире нет ничего совершенного, и всякое явление имеет оборотную, подчас весьма неприглядную сторону, и всякий герой на пути свершения великих дел колеблется и падает едва ли не на каждом шагу. Вот об ошибках да слабостях и втолковывали первые прогрессисты своим адептам. Они осмеивали и принижали все старые идеалы, подменяя извечные ценности идолами. Громко говорилось о науке, о факте и прогрессе, а вполголоса – о свободе, равенстве, братстве и социализме. Тогда стал популярным стишок:

Надменный нигилизма век,

Кому святое лишь игрушка,

Твердит, что человек – лягушка,

И что лягушка – человек.

Иван Сергеевич Тургенев, удивляясь и пугаясь нового явления в русской жизни, создал образ Базарова, нигилиста, самого выжигающего у себя душу. Валом пошли к нему письма. В одних писателя обвиняли в мракобесии и сообщали, что с «хохотом презрения сжигают его фотографические карточки». В других упрекали в низкопоклонстве перед молодым поколением. Тургенев попал в самый нерв общественной жизни.

В жизни «Базаров» был не один, за ним тянулись и люди слабой воли и не одаренные большим разумом, для которых подчас обрамление идеи было важнее ее сути. Проповедуй Базаров лысизм, и те же Кукшина и Ситников первыми остриглись бы наголо, полагая в этом жертвенный порыв на благо прогресса.

«Происходит какая-то путаница, – тихо удивлялась дочь придворного архитектора Елена Штакеншнейдер, – слово „прогресс“ заменило слово „цель“».

Власть чувствовала опасность заразы нигилизма, но оказалась беспомощной в ее подавлении. Нельзя сказать, чтобы другие противники нигилизма молчали. Федор Достоевский знал, что делал, когда в мае 1862 года пришел на квартиру к Чернышевскому и просил его умерить влияние «Молодой России», приведшей его в ужас.

М.Н. Катков в Москве, Н.Н. Страхов, В.П. Авенариус, В.И. Аскоченский, князь В.Ф. Одоевский, H.С. Лесков и другие в Петербурге пытались бороться идеями с идеями, но это оказалось непросто.

Обличению деспотизма либералов посвящена статья Лескова в «Северной пчеле» от 20 мая 1862 года. «„Если ты не с нами, так ты подлец!“ – таков „лозунг наших либералов“», – писал Лесков. Держась такого принципа, наши либералы предписывают русскому обществу разом отречься от всего, во что оно верило и что срослось с его природой. Отвергайте авторитеты, не стремитесь ни к каким идеалам, не имейте никакой религии (кроме тетрадок Фейербаха и Бюхнера), не стесняйтесь никакими нравственными обязательствами, смейтесь над браком, над симпатиями, над духовной чистотой, а не то вы «подлец»! Лесков уважительно пишет о царе-реформаторе, зная о пренебрежительном отношении Чернышевского к реформам Сперанского и вообще идее плавных постепенных перемен.

Писатель отрицает «гнусные меры» для достижения «великих целей» «уравнения всех во всех отношениях, не исключая и имущественного», для «подчинения личной свободы деспотизму утопической теории о полнейшем равенстве дурака с гением, развратного лентяя с честным тружеником». Прямо называя «Современник» главным выразителем такого рода идей, Лесков отстаивает свое право, уважая «талантливых сотрудников этого издания», не соглашаться с их убеждениями.

Увы, его призыв пренебрегать «ребяческими бреднями» и «ставить интересы общества выше своих личных интересов» вызвал шквал вражды. После статьи о майских пожарах «Северная пчела» перестала его печатать, а осенью Лесков бежал из Петербурга в Европу от отечественных радикал-либералов.

Справедливости ради добавим, что и Александру Николаевичу показалась несправедливой критика Лесковым доблестных пожарных, но о том писатель не узнал.

Тезис Лескова о «либеральном терроре» не особенно и требовалось доказывать. Все знали, какая брань обрушивалась на литераторов, несогласных с направлением «Современника». Так, в «Русском вестнике» появилась статья профессора Киевской духовной академии П.Д. Юркевича с аргументированной и остроумно изложенной критикой статьи Чернышевского «Антропологический принцип в философии». Николай Гаврилович не стерпел и вступил в полемику, о характере которой дает представление его признание, что он не читал статьи оппонента: «Я чувствую себя настолько выше мыслителей школы типа Юркевича, что решительно нелюбопытно мне знать их мнение обо мне».

Духовно здоровые люди вызывали у прогрессистов раздражение и злобу, разжигали больное самолюбие и манию величия. Великий провидец Герцен в феврале 1862 года в статье «Мясо освобождения» втолковывал, что на Западе, осененном в глазах «передовых людей» ореолом революции, великая основная мысль революции быстро перегнула в полицию, инквизицию, террор; доктринеры и наполеоны обращались с народом как с мясом освобождения, и пропасть выросла между ними и темным людом. Но как докричаться «с того берега»? «Народ не с вами!» – утверждал Герцен, но фарисеям революции было не до Герцена и народа.

Гражданская казнь либералами Юркевича имела реальные последствия. Глубокие работы философа, доказывающие, что материализм вовсе не охватывает подлинной сущности бытия, а создает свою «новую мифологию», получили крайне ограниченное распространение, а за их автором более чем на столетие закрепилось прозвище «реакционера». Такого же рода брань обрушивалась на славянофилов, на Тургенева и Страхова.

Елена Штакеншнейдер, дочь придворного архитектора, горбунья на костылях, умная и добрая, вела дневник. В нем отражены и естественные для двадцатилетней девушки порывы неприятия многих сторон жизни, и холодные заметы ума тонкого и проницательного. Однажды в гостиной родных она обронила, что не любит Некрасова. «На меня так и набросились. Некрасов в настоящее время кумир, бог, поэт выше Пушкина; ему поклоняются и против него говорить нельзя. В сущности подругам моим до него очень мало дела, но что он идол неприкосновенный, это они, конечно, знают, и потому их так поразила моя дерзость».

Сознавал ли сам Николай Гаврилович, какими делами обернутся его слова об истории и тротуаре Невского проспекта? Михайлов и Заичневский выговорили открыто то, что имелось им в виду: и через кровь переступим, испачкаем сапоги; нам можно во имя светлого будущего…

А на поверхности было иное. Слабого здоровьем Чернышевского держали в крепости, и это вызывало приглушенное возмущение общества. На суде подготовленный полицией Всеволод Костомаров (племянник знаменитого историка) показал, что перу Чернышевского принадлежит выпущенный в 1861 году листок «К барским крестьянам» с призывом к крестьянской революции. Публика этому не поверила безусловно, хотя Николай Гаврилович сам в марте передал рукопись Костомарову для набора.

И власть не в первый раз потерялась. Возросли строгости. За визит к Герцену, за которым царские жандармы следили пристально, были отправлены в отставку два сына Якова Ивановича Ростовцева, чей бюст украшал кабинет государя. Михаил был флигель-адъютантом, а Николай – полковником Генерального штаба, но в данном случае Александр Николаевич не колебался. По счастию, он не знал, что Герцена навестил и сын Алексея Федоровича Орлова князь Николай Орлов, российский посланник в Бельгии и друг брата Кости.

Строгости строгостями, а арестованный революционер написал в крепости роман под многозначительным названием «Что делать?», опубликованный в том же «Современнике» в 1863 году. В нем идеолог революции в меру отпущенного таланта живописал свой ответ на поставленный им и самой жизнью вопрос. Ответ был услышан и пришелся по душе радикально настроенной молодежи, как разночинной, так и дворянской. «Я этим романом наэлектризована», – записала в дневник Елена Штакеншнейдер.

Психологически это понятно. Всякий молодой человек, вступая в жизнь, преисполнен немалого самолюбия, и его остро ранят явное или мнимое равнодушие и презрение общества к его достоинствам. Оказывалось же, что эти равнодушие и презрение есть следствия глубоких пороков и разложения самого общества. Лестно было узнать, что именно он, молодой и полный сил, призван спасти общество и вывести его на новый путь. На какой именно, указывали более знающие товарищи…

День за днем по России расходились новые идеи, привлекательные для молодых новизной, радикальностью и презрением к надоевшему, привычному строю жизни. Идеи социализма соединялись с проповедью вооруженной борьбы масс. Материальные потребности масс и борьба за их удовлетворение были объявлены сутью исторического прогресса. Отцы этих идей или не понимали, или не принимали, но не ясно ли, что дети безусловно умнее отцов по одному тому, что следуют за ними? Одних детей грело самолюбие, других высота идеи, но и те и другие сходились в отрицании темных сторон действительности.

Российское общество торопливо обживало дарованную свободу и пыталось осознать себя в новом качестве. «А в самом деле, что за странное наступило время, – размышляла Елена Штакеншнейдер. – Все как-то ценится не само по себе, а относительно. Некрасов угодил минуте – Некрасов выше Пушкина. Пройдет минута, и Некрасов станет, пожалуй, не нужен. Но в настоящую минуту не смей тронуть его, иначе ты ретроград, и еще каких ругательных слов вроде этого нет!» «Нет нетерпимее людей, чем либералы», – делала парадоксальный вывод дочь царского архитектора, не желавшая вступать в строй «хористок революции», по герценовскому выражению.

Тем временем все больше учителей в школах оставляло детей ради составления рефератов; профессора в университетах яростно спорили, обвиняя друг друга в клерикализме или радикализме; в больницах не хватало врачей, а больные боялись идти туда, где холод, голод и равнодушие служителей; в городах общественные деятели не замечали нечистоты улиц, дикого пьянства и разврата, с одной стороны, и прозябания немногочисленных библиотек, с другой; в присутственных местах продолжался хаос неурядицы и неправды за неспособностью и корыстолюбием чиновников; в храмах народных в немалой части сел и деревень то двери были заперты, то среди темного народа бормотали дьячки, сами не понимая толком слов Писания.

Вот жатва, на которую надобны были деятели. Обширнейшее поприще открывалось в реформируемой России для полного раскрытия всех сил, способностей и жара души. «…Умейте слушать, как растет трава и не учите ее, – взывал из Лондона Герцен, – вот все, что может сделать человек, и это за глаза довольно. Скромнее надо быть…»

Но иные громкие слова звенели в воздухе: прогресс, социализм, благо народа. Руководствуясь такого рода общей идеей, лестно приняться за общую переделку общества, разом отметая все, прежде содеянное, и начинать строить на пустом поле хрустальный дворец…

Несмотря на отсутствие убедительных улик, Чернышевский был признан виновным в «принятии мер к ниспровержению существующего порядка управления», осужден на семь лет каторги и вечное поселение в Сибири. 19 мая 1864 года на Мытной площади был совершен обряд гражданской казни, после чего страдальца идеи отправили в Нерчинскую каторгу на Кадайский рудник. Он не оставил мыслей об ускорении пришествия светлого будущего и понемногу начал писать в Сибири новый роман под названием «Пролог».

Глава 4. Памятник

Среди каждодневных обременительных дел Александру Николаевичу редко удавалось подняться над заботами сегодняшнего дня, и потому тем более он был рад празднику в честь тысячелетия России.

Летом 1862 года государь не счел возможным выехать за границу или в Крым. Он посетил прибалтийские губернии. В Риге, Митаве и Либаве встречался с администрацией и местным дворянством. Дети две недели принимали морские купания. По возвращении домой отправился в Кронштадт, где приветствовал английскую эскадру, прибывшую с дружественным визитом. Принял сына английского короля принца Альфреда, герцога Эдинбургского, симпатичного малого, отказавшегося в тот год от короны греческого короля. Отказ герцога был вызван сложными политическими соображениями, но не понимавшая этого девятилетняя Мари была поражена и прониклась почтением к благородству и бескорыстию Альфреда. Тот в свою очередь уделял ей особенное внимание, не оставшееся незамеченным в семье. Алеша и Володя подшучивали, старшие Никса и Сашка улыбались, а Мари не знала, радоваться ей или огорчаться от насмешек над ней и ее «женихом»… Тогда же государь принял первое японское посольство и благосклонно выслушал заявление, что императорское правительство внимательно изучает опыт российских реформ. Во второй половине августа он поехал в Москву, и уже оттуда в Новгород.

7 сентября царская семья на пароходе приплыла по Волхову к древнему русскому городу. Путешествие оказалось не столь утомительным для императрицы, как опасались врачи. Мария Александровна давно освоилась с обязанностями царицы, мелочи этикета стали привычными и не заботили ее. За последние годы она стала порядочно разбираться в делах мужа, прежде всего в хитросплетениях дворцовых и министерских интриг, в интересах различных партий. Говорить о ее активной роли в управлении было бы явным преувеличением, но и вовсе отрицать ее влияния на ход дел неверно.

Все назначаемые на пост министра и товарища министра, посла и губернатора, получившие высокие дворцовые и воинские звания или ордена, представлялись императрице. Высшие должностные лица бывали у нее еженедельно. У Марии Александровны были свои симпатии и антипатии. Полностью она доверяла князю Горчакову и Петру Валуеву. Дмитрию Милютину симпатизировала, а к брату его относилась настороженно.

Внутри Романовской семьи постепенно возникло некоторое отчуждение. При безукоризненном отношении к ней братьев мужа и золовок в них она не чувствовала близких себе людей.

Близкими оставались Анастасия Мальцева, Анна Тютчева и ее отец да граф Алексей Толстой. Первую свою книгу стихотворений Толстой посвятил императрице. Ей передали его слова: «Это женщина, которую я люблю и уважаю всем сердцем. Я говорю и повторяю это во всеуслышание, и я не боюсь прослыть за льстеца».

И, конечно, дети. В Новгород они взяли всех, дабы показать им величие и славу России. Старшие Николай, Александр и Владимир держались великолепно. Мария Александровна была довольна. Никса в последнее время как-то повзрослел, она иногда с удивлением смотрела на него: неужели это ее сын, тот, кто станет править Россией во второе тысячелетие ее истории?…

По прибытии в Новгородский кремль помолились в Софийском соборе и разместились в доме архиерея.

8 сентября был прием новгородских дворян. Александр Николаевич произнес к ним слово:

– Поздравляю вас, господа, с тысячелетием России: рад, что мне суждено было праздновать этот день с вами, в древнем вашем Новгороде, колыбели царства всероссийского. Да будет знаменательный день этот новым знаком неразрывной связи всех сословий земли русской с правительством, с единой целью – счастия и благоденствия дорогого нашего отечества. На вас, господа дворяне, я привык смотреть как на главную опору престола, защитников целости государства, сподвижников его славы, и уверен, что вы и потомки ваши по примеру предков ваших будете продолжать вместе со мной и преемниками моими служить России верою и правдою.

– Государь, будем! – с чувством воскликнули дворяне.

– Благодарю вас от всей души за радушный прием. Я верю чувствам вашей преданности…

– Верьте, государь, верьте! – раздались возгласы.

– …и убежден, что они никогда не изменятся.

После в Софийском соборе отстояли обедню.

Крестный ход Александр Николаевич, прекрасный наездник, проделал верхом, а Мария Александровна с семьей и прочие – пешком. Митрополит Исидор произнес благодарственное молебствие и прочитал умилительную молитву о счастии и благоденствии России, написанную к этому дню первосвятителем московским митрополитом Филаретом. При возглашении ее государь и все опустились на колени.

И повсюду рядом с отцом был наследник-цесаревич, великий князь Николай Александрович. В этот день ему исполнилось девятнадцать лет. Он знал, что отец не случайно назначил именно на 8 сентября открытие памятника (первоначально речь шла об августе).

Николай, Никса, высокий, стройный юноша с большими материнскими глазами и мягкой улыбкой на устах, с отцовской надменностью державшийся на публичных церемониях, простой и отзывчивый в семье. Он знал, что во дворце поговаривают о его легкомыслии и слабых познаниях, капризности и излишней уступчивости. Все это присутствовало в нем, но было и другое, то, о чем не знали царедворцы. Царский долг и обязанности, о которых он слышал с малолетства, но которые долго не принимал всерьез, ослепленный блеском дворцовой жизни, как-то вдруг обернулись прочнейшими основами в его душе.

Понятие Россия постепенно облекалось плотью от поездок, книг, рассказов, уроков отечественной истории и русской словесности. Последние давал наследнику Иван Александрович Гончаров, не могший нахвалиться вниманием ученика, попросившего читать не по два, а по три урока в неделю. И, конечно, летопись воинской славы русских полков, их живые традиции, которые Никса узнавал во время прохождения службы в частях.

А еще он смотрел на отца. Прошлогодний манифест, которому предшествовало столько волнений и тревог, произвел сильнейшее впечатление на Никсу. Проезжая с отцом в санях по Невскому после развода 5 марта, он новыми глазами увидел прохожих мужиков, дворян, солдат, торговцев, офицеров, чиновников, весь город, столицу его империи…

С удивлением Никса заметил, что Саша и Володя стали относиться к нему несколько иначе, чем раньше. Конечно же, ни о каком поклонении и речи быть не могло, но новые нотки уступчивости и покорности он чутко улавливал в словах и поведении братьев. От всего этого радостное волнение не оставляло его, и два дня праздников в Новгороде он пребывал в самом приподнятом состоянии духа. Впрочем, внешне ничего заметно не было. Никса прошел хорошую школу воспитания.

Обратимся наконец к главному предмету торжеств. Памятник в честь тысячелетия России был задуман в первые годы царствования Александра Николаевича. В 1857 году Комитет министров обсудил этот вопрос и предложил объявить открытый конкурс на лучший проект. Дата была выбрана, исходя из летописной легенды о призвании вождя варяжских дружин Рюрика в 862 году на княжение в Новгород. Александр предложение министров утвердил. В пору Крымского поражения и общего разлада умов казалось важным объединить Россию вокруг такого достойного повода. Был объявлен всенародный сбор пожертвований по подписке. Удалось собрать 72 507 рублей 711/4 копейки. Но проекту требовалось 500 тысяч рублей, и недостающую сумму выделила казна.

В апреле 1859 года царь утвердил условия конкурса. В них содержались требования отразить, во-первых, основные исторические вехи в истории государства, во-вторых, отобразить роль православной веры, как главного основания нравственного возвеличения русского народа. Но главное, памятник должен был выразить основную идею сооружения онаго: ознаменование постепенного, в течение тысячи лет развития государства Российского. Такова была сокровенная мысль Александра Николаевича, его вера и надежда.

К ноябрю 1859 года в жюри поступили 53 проекта от самых разных лиц. Всеобщий интерес сосредоточился на двух молодых художниках: двадцатипятилетием выпускнике Академии художеств Микешине и ученике скульптурного класса Шредере. Их проект был признан лучшим. По странному совпадению с давней историей Витберговского проекта Микешин не был скульптором-профессионалом, он был художником, но, также воодушевившись задачей, задумал уникальный памятник.

Основа монумента ему виделась в виде колоссальной державы – эмблемы царской власти, увенчанной скульптурами, олицетворяющими православную веру и Россию. Вокруг державы размещались шесть скульптурных групп, символизирующих основные этапы российской истории от Рюрика до Петра I. Пьедестал был украшен кольцевым горельефом с изображением выдающихся деятелей государственных, церковных, военных и литераторов. Общий вид памятника был схож с колоколом, и символика эта была понятна и многозначительна, напоминая о свободолюбивом и независимом новгородском вече.

Проект вызвал сильную критику со стороны профессоров скульптуры П.К. Клодта и H.С. Пименова, обвинивших авторов в полном отсутствии стиля и изящества, гармонии и величия, но тем не менее его утвердили. Прославленные скульпторы были по-своему правы, но не эстетика тогда была важна. Надлежало в ясных образах закрепить и передать потомкам память о славном прошлом для упрочения настоящего и созидания будущего.

Стоит заметить, что список лиц для горельефа составлял сам автор памятника и в него он не включил отца императора. Спохватились в самом начале 1862 года, когда лепка «государственных людей» уже подходила к завершению. Подсказал внимательнейший барон Корф, и в Академию последовало указание: «Сообразиться немедля о помещении на барельефе покойного императора Николая I». Микешин несколько изменил фигуры Воронцова и Сперанского и выкроил место для Николая Павловича, изображенного сидящим в кресле и как бы со спины слушающим доклад Сперанского. Эпизод этот весьма показателен для духа того времени.

Окончательная отливка фигур, деталей и решетки памятника из бронзы велась в литейном заведении Никольса и Плинке. Для придания прочности основанию памятника была вынута зыбкая глинистая почва на глубину в семь аршин и под фундамент были забиты 300 деревянных свай. Пьедестал был сделан полым и выложен плитами сердобольского гранита из каменоломен на берегу Ладожского озера. Глыбы гранита весом более тысячи пудов каждая доставлялись в Новгород по Волхову.

Сооружение грандиозного монумента в сжатые сроки стало возможным благодаря коллективному труду старых и молодых скульпторов, объединенных под началом Микешина, а также благодаря усилиям деятелей главного управления путей сообщения, обеспечивавшего строительные работы. Все – от академиков до простых каменщиков – работали не за страх, а за совесть, и дело исполнили в срок.

Прочитав молитвы, митрополит Исидор отступил в сторону. Раздалась оглушительная пушечная пальба, занавесь упала, и памятник весь предстал глазам собравшихся. Пока митрополит освящал памятник, Александр Николаевич в неудержимом порыве радости крепко прижал к груди Никсу, поцеловал и благословил наследника русского престола.

На площади перед Софийским собором состоялся парад гвардейских войск под начальством командующего гвардейским корпусом великого князя Николая Николаевича.

К царю подвели молодого человека с длинными вьющимися волосами и франтоватыми усиками. Александр Николаевич пожал Микешину руку и вручил ему орден Св. Владимира 4-й степени. Ставшему разом известным скульптору была также пожалована пожизненная пенсия в 1200 рублей. О Шредере никто не вспомнил.

Тут же, на площади, был устроен обед для войск гвардии. Александр Николаевич и Мария Александровна обошли все 360 столов. Государь пил за здоровье войск, но, конечно, не 360 бокалов.

В шесть вечера в дворянском собрании состоялся торжественный обед. Первый тост поднял Александр Николаевич:

– За благоденствие России!

Губернский предводитель дворянства князь Мышецкий поднял бокал:

– За здоровье их императорских величеств и государя-наследника!

Александр Николаевич ответил тостом:

– За благоденствие всего русского дворянства и дворянства новгородского!

Тихим светлым вечером следующего дня императорская семья посетила древнее Рюриково городище, расположенное при выходе Волхова из озера Ильмень. Народ кричал «Ура!» и бросал под ноги царю домотканые армяки, суконные кафтаны и шапки. По возвращении в Новгород чуть утомленный Александр Николаевич и возбужденный сверх меры Никса в открытой коляске объехали ярко иллюминированные улицы, раскланиваясь по обе стороны на приветствия горожан.

10 сентября посетили древний Юрьев монастырь, стоящий на левом берегу тихого Волхова. То была не просто дань отечественной истории. Александру Николаевичу хотелось, чтобы наследник вполне прочувствовал, что как бы ни была громадна власть государя, она утверждается на единстве духовной жизни народа и государя, на вере в Бога и государя. Как только начинается раздвоение этого сознания, власть неудержимо слабеет. Вот почему и государь и государство не могут быть представителями одних материальных интересов общества, а имеют большее – духовное значение.

Показалось, что в эти дни легкомыслия и самоуверенности у Никсы поубавилось. Впрочем, у него еще доставало времени подготовиться к царскому делу.

Торжества повсеместно вызвали восторг и восхищение, лишь язвительный Герцен иронизировал в своем журнале по поводу формы памятника, как будто есть один только «лондонский колокол».

Мария Александровна находилась в центре праздника, но, в отличие от государя, имела возможность замечать детали. Так, она обратила внимание на упадок первоначального энтузиазма новгородского дворянства по получении известия о награждении за празднество лишь их предводителя орденом Св. Анны 2-й степени. Неудовольствие и возбуждение дворянства Бог знает чем могли обернуться, тут нет мелочей. Кроме того, она отлично знала щедрую и великодушную натуру мужа, и ей не хотелось, чтобы его простительная забывчивость была понята как равнодушие.

Откровенно объяснив затруднение Валуеву, она спросила, можно ли это исправить. Любезный министр уверил, что безусловно можно: будут даны ордена и уездным предводителям дворянства.

Помолчав несколько, Мария Александровна спросила Валуева:

– Знаете ли вы, что вам уже назначают преемника?

– Да, государыня, я знаю об этом.

– Как, и вы так об этом говорите? Это заставляет меня призадуматься… Верите ли вы в изменчивость мысли того, кто вас назначил?

– Прошу извинить меня за это, ваше величество, но надо быть всегда готовым к превратностям, которым подвергнут… деловой мир.

– Я надеюсь, вы не падете духом, – многозначительно отвечала императрица, протягивая на прощание руку.

Чего больше в движении Марии Александровны – любви к мужу или обеспокоенности государыни, – трудно сказать, но подлинно в ней было и то и другое.

Занявшись было делами, Александр Николаевич как будто не мог усидеть на невских берегах. 10 ноября императорская семья отбыла в Москву.

Основание для поездки было немаловажное: уже полыхала Польша и следовало убедиться в спокойствии внутренних губерний и постараться укрепить это спокойствие и веру в царскую власть. Из дневниковой записи Валуева от 14 сентября следует, что эту мысль государю подсказала Мария Александровна.

28 ноября в Кремле состоялся торжественный прием дворянских депутаций, а затем – городских голов, мировых посредников и крестьян Московской губернии. Там Александр, подозвав мужиков поближе, сказал им:

– Здравствуйте, ребята! Я рад вас видеть. Я дал вам свободу, но, помните, свободу законную, а не своеволие. Поэтому я требую от вас прежде всего повиновения властям, мною установленным… Затем, не ожидать никакой новой воли и никаких новых льгот. Слышите ли? Не слушайте толков, которые между вами ходят, и не верьте тем, которые вас будут уверять в другом, а верьте одним моим словам. Теперь прощайте, Бог с вами!

Друг за другом последовали балы в Кремлевском дворце, охоты на медведей и лосей. 6 декабря, в день памяти святого благоверного великого князя Александра Невского, отметили именины второго сына, а еще через две недели вернулись в Петербург.

Неколебимо прочной виделась императору Россия. Возникавшие волнения были, натурально, неизбежной данью начатому им общественному перевороту, но Никсе он оставит державу сильную и сплоченную, достойную славы предшествующего тысячелетия. Так думалось Александру Николаевичу, и не подозревал он, что наследник только предполагался в заложники, а вот сам он подлинно стал заложником начатых им же реформ.

Глава 5. Варшавские беспорядки

Польша всегда служила источником беспокойства для династии Романовых. Славянский край, попавший под католичество, в составе империи редко затихал полностью, взрываясь заговорами, волнениями, восстаниями.

Милостивое расположение Александра II к польским его подданным выразилось в первый год его царствования в амнистии, дарованной эмигрантам-полякам и в облегчении участи политическим ссыльным из уроженцев Царства Польского. Вожаки групп, на которые делилась польская эмиграция: «белые» – консерваторы и «красные» – радикалы, протестовали против принятия царского всепрощения, но значительное число поляков воспользовалось им. Многие участники восстания 1830–1831 годов вернулись из Сибири.

Правда, в том же 1856 году в Варшаве Александр Николаевич произнес знаменитую фразу «Point de reveries»[2]. Нараставшее неуклонно движение к полной национальной независимости вели те же «белые» с дворянами-землевладельцами и высшим католическим духовенством и «красные» с ксендзами, чиновниками, горожанами, учащейся молодежью. Царская власть в лице наместника князя М.Д. Горчакова нисколько движению не препятствовала, напротив, выступала в Петербурге ходатаем за поляков.

Организованное движение вышло на поверхность летом 1860 года, когда в Варшаве прошли манифестации от костелов в память деятелей освободительного движения. В Бельведерском дворце решили, что хождением по улицам с песнями все и ограничится, но как бы не так…

28 марта 1862 года Александр II телеграфировал князю М.Д. Горчакову в ответ на его тревожное сообщение: «Варшавские беспорядки меня не удивляют, ибо мы их ожидали. Надеюсь, что порядок будет восстановлен энергическими мерами без всяких уступок». Самый дух царского послания в высшей степени характерен, ибо весь из прошлого, безвозвратно ушедшего николаевского времени. Пока Александр Николаевич действует по инерции. Вскоре окажется, что беспорядки перерастают в нечто большее, и тогда к известным «энергическим мерам» будут добавлены иные средства, и Польше будет дарована земельная реформа, а Финляндии заодно – сейм… А пока события развивались в высшей степени неожиданно для обитателей Зимнего дворца.

Весной возникли волнения, и царская власть согласилась пойти на некоторые послабления польской аристократии, лидером которой выступал один из богатейших землевладельцев граф Александр Велепольский, продвигавший идею восстановления автономии Королевства Польского. Он был привлечен к управлению делами края. Поскольку стареющий генерал Горчаков просил о присылке еще кого-нибудь, являя неспособность справиться с делами, он был вскоре заменен. На посту наместника сменили друг друга граф Ламберт, граф Лидерс, а с введением военного положения добавился генерал Сухозанет, начавший железной рукой наводить порядок. Но все это был паллиатив. В Зимнем дворце обсуждался польский вопрос, и было предложено направить в Варшаву одного из царских братьев.

Первым кандидатом оказался великий князь Михаил. По дневниковым записям Валуева, он просто испугался труднейшей миссии и постарался ее избежать. Тогда назвали имя Константина.

Константин Николаевич после решения крестьянской проблемы весь обратился к польским делам, много думал о них, много толковал с приближенными. Образ жизни его и характер не переменились. Вот записи из его дневника за апрель 1862 года: «Вечером у меня в кабинете для жинки играли трио Бетховена. Прелесть, и весь вечерок очень хорошо удался». «На большом параде, когда скакал после проезда государя, лошадь на скаку ударила задней ногой в мою ногу ниже икры. Не очень больно, но стало влажно. Обильное кровотечение». «Был утром с обыкновенным докладом у Саши».

Валуев, близко узнавший его в эти дни, дает великому князю такую характеристику: «Он умен, но исполнен странных противоречий, имеет опыт в делах и порою изумительно незрел, обнимает быстро, понимает тонко, а в некоторых вопросах почти детски наивен». По мнению Валуева и немалой части царедворцев, Константин Николаевич сознательно стремился занять пост в Варшаве, дабы обрести наконец самостоятельное положение, избавиться от роли «второго номера», постоянно выглядывающего из-под руки Первого. В этом его поддерживала жена Александра Иосифовна, энергичная и честолюбивая, которой уже виделся свой двор, свое царство. Строгая Анна Тютчева, ревниво относившаяся к поползновениям Константина и Александры играть значительную роль, так отзывалась о ней: «Великая княгиня не умна, еще менее образованна и воспитана, но в ее манерах и в ее тоне есть веселое, молодое изящество и добродушная распущенность, составляющие ее прелесть…» А великий князь пока еще пылко любил свою жинку.

Собирались быстро, и 19 июня Константин выехал в Варшаву, несмотря на девятый месяц беременности жены, настоявшей на том, чтобы ехать с ним.

Польский вопрос встал в ряды первоочередных и занимал умы многих. Дмитрий Милютин полагал, что решать его жесткими методами Сухозанета едва ли возможно, и написал в Париж брату Николаю, приглашая срочно прибыть в Петербург. Используя опыт мирного решения крестьянской проблемы, Милютин побуждал государя к такого же рода реформаторским шагам и в Царстве Польском, дабы не затаптывать мятежный огонь, а разом лишить его опоры – польского крестьянства. Недоброжелатели военного министра заговорили в салонах, что Милютин проталкивает братца – через Варшаву – на место Валуева, чтобы усилить борьбу против дворянства. Отношения двух министров стали еще более напряженными.

Великая княгиня Елена Павловна была настроена скептически и желала Николаю Милютину, чтобы его «миновал опаснейший варшавский пост, который отнял бы его у России, без всякого шанса успеха во враждебной стране, законы и стремления которой нужно еще изучить, и которая долго еще будет обращать в жертвы тех русских, что будут посланы туда».

Государь милостиво принял младшего Милютина, но ожидаемого назначения не дал. Возможно, здесь сыграли роль его предубеждение против «красного», а также наговоры великой княгини Александры Иосифовны, активно не любившей обоих Милютиных. Но вероятнее, что тогда Александр Николаевич приберегал сильные средства. Тем не менее Николай Милютин остался в Петербурге и, как вскоре обнаружилось, поступил верно.

В Варшаве Велепольский был поставлен во главе гражданской администрации. Был учрежден государственный совет из поляков. По губерниям устроены советы местного самоуправления. Суд, школы и церковные дела предположено было отдать в ведение польских «комиссий» (министерств). Но радикалы сочли, что уступчивость русского правительства есть показатель его слабости.

Из Варшавы в Петербург пришло известие, что на другой день по приезде, 21 июня, при выходе из театра в великого князя Константина стреляли из пистолета. Стреляли в упор. Пуля прошла через эполет и легко ранила в плечо.

В тот день Константин Николаевич скомканно записал в дневник: «21 июня. Прием военных, духовенства и гражданских властей. С жинкой в замок, осмотрели комнаты и залы. Требуют больших переделок. Перед обедом писал Саше. За обедом гости. Потом один в театр. Не слишком дурно. После второго акта хотел отправиться. Только сел в коляску, выходит из толпы человек, я думал, проситель. Но он приложил мне ко груди в упор и выстрелил. Его тотчас схватили. Я бросился назад в театр, не зная, что я – убит или ранен. Оказалось, что пуля пробила пальто, сюртук, галстук, рубашку, ранила меня под ключицей, ушибла кость, но не сломала ее, а тут же остановилась, перепутавшись на снурке лорнетки с канителью от эполет. Один Бог спас. Я тут же помолился. Какой-то доктор сделал мне первую перевязку. Телеграфировал Саше. Общее остервенение и ужас… В 11 часов в карете с сильным эскортом воротился в Бельведер. Сказал жинке так, чтобы не было испуга. Дома другая повязка и лег. Дрожь скоро прошла. Долго приходили разные донесения и ответный телеграф от Саши. Хорошо спал».

Злодеем оказался подмастерье портного Людвиг Ярошинский. Организатор покушения – Игнатий Хмельницкий. Намеревались стрелять днем раньше на станции, но Ярошинский не решился при беременной жене наместника.

Константин Николаевич поначалу питал чрезмерные иллюзии и явно переоценивал свое значение. Он выпустил воззвание к полякам с призывом «трудиться сообща и в мире для счастия Польши». Великий князь не знал, что тот же Ярошинский неделей раньше стрелял в графа Лидерса, но неудачно, публика в Саксонском саду помогла ему скрыться. Последовали два покушения на умеренного реформатора Велепольского, изменившего, по мнению радикалов, польскому делу и склонившемуся на сторону России.

Из дневника великого князя: «5 августа. За обедней с детьми в Лазенках. Остальной день дома. Ничего особенного. Приказал торопить дело Ржонцы (покушавшегося на жизнь маркиза Велепольского). От Саши телеграф, чтобы их вешать, а не расстреливать.

7 августа. Утром подписал смертный приговор Ярошинского. Это ужасная вещь, и я никому не желаю перечувствовать то, что у меня в сердце происходило…»

Оппозиционное шляхетство подало адрес царскому наместнику, подписанный тремястами дворян. В нем содержалось требование не только полной независимости Польши, но и возврата ее древних прав, вольностей и границ. В такой накаленной обстановке требовался любой предлог для открытого выступления.

В начале января 1863 года был объявлен рекрутский набор и взволновалась Варшава, а ночью с 10 на 11 января по всему Царству прокатились внезапные нападения на русские войска. Солдат убивали спящими.

13 января Александр Николаевич по окончании развода от лейб-гвардии Измайловского полка сам объявил войскам о мятеже.

Но вернемся чуть назад. Дело в том, что в начале бурных варшавских событий в самом пекле оказался второй сын государя – великий князь Александр. С какой целью был послан в Варшаву семнадцатилетний Сашка? Только ли навестить любимых дядю и тетю? Конечной целью его была Германия, а великому князю он вез личное письмо от государя.

Так или иначе, 26 июня он прибыл на станцию железной дороги, где его встречали великий князь Константин Николаевич с рукой на перевязи. Поодаль стояли главные начальники. В открытой коляске поехали в Бельведерский дворец.

«Конвой ехал спереди, сзади и с боков, – описывал великий князь Александр свое путешествие в письме к отцу. – Народу не было, около станции только одни евреи, они кричали „Ура!“ По улицам народу было немного и некоторые снимали шапки… Дядя очень похудел и бледен… Варшава теперь очень грустное впечатление производит. Везде войска в полном вооружении и на каждом шагу полиция… Жалко, что нельзя свободно гулять по саду без конвоя».

Известный впоследствии русский юрист (поляк по происхождению) В.Д. Спасович также был в то лето в Варшаве и поражался явлениям буйного насилия на улицах, напускного пафоса, полного господства фразеров и горлопанов, недоучившихся студентов и бешеных сумасбродов (без которых никакая революция невозможна). «Всего ужаснее, – вспоминал позднее Спасович, – была полная бесхарактерность интеллигентных классов, знати и среднего сословия, ведомых революционерами как будто бы на привязи и точно на убой…»

Итак, вначале Александр Николаевич попробовал кнут, но этого и ждали руководители восстания. Волнения переросли в настоящую войну, и к середине 1863 года охватили Царство Польское, Литву, Правобережную Украину и частично Белоруссию. Помимо лозунга национального освобождения, восстановления национальной независимости Польши, участниками двигало стремление к устранению одиозных феодальных пережитков и гнета царских чиновников. Мятежом руководил тайный комитет, державший в страхе всю страну системой террора и казнями лиц, шедших против восстания. Расчет был, конечно, не на военную силу, а на поддержку западных держав, до которой следовало продержаться.

Вождями мятежа двигало искреннее стремление к утверждению своей аристократической и католической цивилизации, по вопиющей несправедливости судьбы уступившей «варварскому народу». Они так и не поймут, что русские «хлопы» не выше и не ниже их, а просто принадлежат иной культуре, иной цивилизации, но по роковому сцеплению истории принуждены объединить разные народы в рамках империи.

Вожди требовали не только возвращения всех прав и вольностей, но и восстановления Польши в границах 1772 года, включавших Литву, Белоруссию и Правобережную Украину. Кроме того, шляхетское руководство не спешило с решением аграрного вопроса. Два этих обстоятельства предопределили судьбу восстания.

Требование пересмотра границ вызвало взрыв русского патриотизма. Ярким его выразителем явился в «Московских ведомостях» М.Н. Катков, более сдержанно писали Н.Н. Страхов и М.Е. Салтыков. «Дерзкие притязания поляков», русская кровь, проливаемая мятежниками, известия о замышляемом вмешательстве нескольких европейских держав во внутренние дела России глубоко возмутили русское общество, преисполнили его пламенным патриотическим негодованием и обеспечили правительству моральную поддержку в подавлении восстания.

7 апреля перед Зимним дворцом прошла манифестация. Площадь была запружена народом. Перед балконом, выходящим к Адмиралтейству, толпа принялась кричать «Ура!», да так упорно и страшно, что Александр Николаевич решил выйти. Восторг собравшихся был велик. Следом вышла Мария Александровна – те же радостные клики.

Высшее петербургское общество поднесло генералу Муравьеву, усмирителю Польши, образ в день его именин. Предметом шумного обсуждения стал отказ участвовать в этом акте генерал-губернатора князя Суворова, заявившего, что он не сделает этой чести такому людоеду. «О, гуманнейший генерал-губернатор! Как вы глупы! – возмущался на страницах своего дневника Никитенко. – Неужели вы думаете, что бунты могут быть укрощаемы гуманными внушениями, наподобие назимовских, а не казнями?… Почему же не повесить было несколько ксендзов и отчаянных повстанцев, когда они вешали и мучили наших солдат, священников и всех, кто попадал им в руки?»

На концертах публика заставляла музыкантов по несколько раз исполнять гимн «Боже, царя храни». В Большом театре с особенным энтузиазмом принималась «Жизнь за царя». Настроение народное было весьма определенным, но петербургские либеральные газеты хранили об этом полное молчание. 10 августа 1863 года в московской газете «День» было напечатано стихотворение Тютчева, выражавшее мысли и чувства большинства в русском обществе:

…Осьмой уж месяц длятся эти битвы,

Геройский пыл, предательство и ложь,

Притон разбойничий в дому молитвы,

В одной руке распятие и нож.

… И этот клич сочувствия слепого,

Всемирный клич к неистовой борьбе,

Разврат умов и искаженье слова —

Все поднялось и все грозит тебе,

О край родной! – такого ополченья

Мир не видал с первоначальных дней…

Велико, знать, о Русь, твое значенье!

Мужайся, стой, крепись и одолей!

Лишь герценовский «Колокол» ударил поперек общественного настроения и призывал всех русских «свергнуть с себя устарелое и оскорбительное иго правительственной опеки», а солдат и офицеров – «идти под суд, в арестантские роты, быть расстрелянными, но не подымать оружия против поляков». Бунтарю на берегах Темзы не надоедало играть в слова. Умнейший и талантливейший человек, он призывал фактически к революции, сам тут же признавая: «У нас ничего не готово» и сам не желая прихода на родную землю кровавого праздника зла.

Весной 1863 года Пруссия предложила содействовать в подавлении мятежа. В самом начале восстания Бисмарк полагал, что Россия откажется от Польши, а тогда «мы начнем действовать, – решил он. – Займем Польшу, и через три года там будет все германизировано». Когда же слабость повстанцев стала очевидной, Бисмарк от имени всецело послушного ему короля Вильгельма I предложил Петербургу помощь. Согласно заключенной конвенции, русским войскам позволялось преследовать повстанцев на прусской территории.

Любопытно, что «классовый противник» канцлера Карл Маркс в Лондоне написал от имени Немецкого рабочего союза воззвание, в котором провозглашалось: «Восстановление Польши – вот что должно быть огненными буквами начертано на знамени немецкого рабочего класса».

Наполеон III также выразил глубокую обеспокоенность судьбой Польши, примериваясь, как бы упрочить гегемонию Франции в Европе. Он предложил созвать конгресс.

Англия основывала свое право на вмешательство в польские дела актом Венского конгресса, согласно которому русское правительство не имело права обращаться с Польшей как с завоеванной страной. Министр иностранных дел Джон Россель полагал, что Россия побоится конфликта и с Францией и с Англией. В Петербург была направлена резкая до враждебности нота, в которой утверждалось, что Россия, не давая Польше политической самостоятельности, исключает себя из общения с цивилизованным миром.

Итак, «цивилизованный мир» решил «защитить» Польшу. Можно ли было ему противостоять? Александр Николаевич, этот «мягкий», «нерешительный» человек, как и восемь лет назад, проявил твердость характера. Ноты были вежливо отклонены.

Папа Римский Пий IX прислал письмо государю с призывом защитить католическую церковь в Польше. Александр Николаевич сам отвечал, что репрессии направлены не против церкви, а против духовных лиц, участвовавших в мятеже.

Только Соединенные Штаты отклонили англо-французский призыв вмешаться в политические дела Старого Света. «Федеральное правительство, – отмечал А.М. Горчаков, – дало тем пример прямодушия и честности, от которого только может возрасти уважение, питаемое нашим Августейшим Государем к американскому народу».

Лондон, Париж и, конечно, Вена упорно предлагали идею конференции, означавшую их прямое участие в решении внутренних дел России. Петербург категорически отверг эти намерения. «Вообще странна ненависть европейской печати к России и радость при виде замешательства в ней», – записывал в дневник профессор Никитенко, отмечая пламенное приветствие Виктора Гюго к полякам.

31 марта 1863 года Александр Николаевич подписал манифест, в котором объявлялось полное и совершенное прощение тем из вовлеченных в мятеж в Царстве Польском, которые не подлежат ответственности за иные уголовные или по службе в рядах войск преступления, сложат оружие и возвратятся к долгу повиновения до 11 мая 1863 года.

Использование Россией «пряника» в польских делах не соответствовало интересам европейских держав. 5 апреля послы Англии, Франции и Австрии вручили российскому министру иностранных дел полученные ими из своих столиц депеши. На заседании Комитета министров в присутствии государя Горчаков прямо сказал, что считает войну возможной к августу.

Очевидно, что европейские державы изо всех сил стремились использовать сложившуюся ситуацию для ослабления могущественной империи. Ту же цель преследовали и польские мятежники.

Среди польских революционеров была популярна идея о достижении победы над русским правительством при помощи распространения смуты внутри России. В 1863 году были опубликованы документы, захваченные у графа Замойского, и между ними программа восстания, составленная генералом Людвигом Мерославским и помеченная 1 марта 1861 года: «Неизлечимым демагогам нужно открыть клетку для полета за Днепр. Пусть там распространяют казацкую гайдамачину против попов, чиновников и бояр, уверяя мужиков, что они стараются удержать их в крепостной зависимости. Должно иметь в полной готовности запас смут и излить его на пожар, зажженный уже во внутренности Москвы. Вся агитация малороссианизма пусть переносится через Днепр; там обширное пугачевское поле для нашей хмельничевщины. Вот в чем состоит вся наша панславистическая и коммунистическая школа! Вот весь польский герценизм! Пусть он издали помогает польскому освобождению, терзая сокровенные внутренности царизма… Пусть обольщают себя девизом, что тот радикализм послужит „для вашей и нашей свободы“. Перенесение его в пределы Польши будет считаться изменой Отчизне и будет наказываться смертью, как государственная измена».

Мерославский резко отрицательно относился к переговорам Центрального национального варшавского комитета с издателями «Колокола». Крайний националист рассматривал заключенный польскими и русскими революционерами союз как «кабалу», отдававшую России «две трети Польши», имелись в виду Литва, Белоруссия и Украина, на которые претендовали его сторонники.

Сразу скажем, что не все поляки разделяли программу Мерославского, но многие. В России же она была почти неизвестна, и возможно поэтому сочувствие полякам в обществе было. Сочувствие не только словесное.

В начале апреля из Казани поступило известие о готовящихся будто бы беспорядках. Сообщалось о некоторых лицах, действующих якобы по указаниям некоего Центрального революционного комитета. Настораживало упоминание ротного командира Охотского полка. Срочно командировали флигель-адъютанта Нарышкина за неимением налицо более способного.

Оказалось, что Казанский заговор был организован группой поляков действительно по указанию их Центрального комитета совместно с русскими революционерами, принадлежащими к организации «Земля и воля». В подготовке большого восстания в Поволжье принимали участие штабс-капитан Иваницкий, поручики Черняк и Мрочек, подпоручик Станкевич, эмигрант Кеневич, студент Петербургского университета Сильванд, студенты Казанского университета Желанов, Сергеев, Полиновский, Лаврский, Щербаков, Бирюков и несколько вольнослушателей, один из которых, Иван Глассон, и донес о заговоре.

Боевые действия в Царстве Польском продолжались. Русские полки разбили крупные формирования мятежников, но полностью подавить сопротивление не могли. Отряды мятежников уходили в леса, используя где вольную, где вынужденную помощь крестьян. Обыкновенными приметами при преследовании были болтавшиеся на деревьях тела повешенных холопов и русских солдат, нередко с распоротой грудью и вывороченной наподобие лацканов кожей.

Стоит заметить, что Александр Николаевич в эти трудные дни и месяцы при принятии решений, как и обычно, должен был учитывать не только политические мотивы, но и сугубо личностные. Посланный в Польшу для усмирения генерал Муравьев крайней жестокостью добился положительных результатов, но явно перешагнул намеченный для него рубеж. Александр Николаевич отнесся к Муравьеву сдержанно, но тот этого не понимал, вел себя до неприличия нахально, по рассказам министров, заявлял самые неуместные притязания и позволял неуместные выходки даже в отношении царского брата. Царь убрал бы зарвавшегося дуралея, но Петр Шувалов настойчиво советовал оставить, а за Шуваловым стояли влиятельные круги.

Тот же Валуев часто жаловался на интриги и опасался внезапной отставки, сам изъявляя готовность уйти. Обиделся, когда ему был пожалован орден Св. Владимира 2-й степени, сочтя, что для министра этого мало.

Почтенный Александр Михайлович Горчаков явно старел и, по едкому замечанию Валуева, страдал «разжижением мозгов от приливов тщеславия». Все ж таки дело свое старый министр делал отменно. Летом из европейских столиц вновь в Петербург были направлены ноты с требованием созыва конгресса по Польше и принятием ряда предварительных условий. Горчаков подождал и через месяц разослал резко отрицательный ответ. Польский вопрос был объявлен сугубо внутренним. Все требования отклонялись решительно и безусловно.

«Цивилизованный мир» опростоволосился и сильно подвел поляков. Ноты побудили повстанцев отказаться от амнистии и продолжать восстание в расчете на военное вмешательство Европы, но ни одна европейская держава и не намеревалась воевать за возрождение Польши. Наполеона III волновали левый берег Рейна и Мексика, а Лондон в одиночку никогда не воевал. Лорд Россель в сентябре 1863 года публично заявил: «Ни обязательства, ни честь Англии, ни ее интересы – ничто не заставляет нас начать из-за Польши войну с Россией». А премьер Пальмерстон назвал такую мысль «сумасшествием» и обронил, что только «польская близорукость» виновата, если кто-либо из поляков поверил в возможность такой войны. Так дипломатическое сражение было выиграно Александром II и Горчаковым.

Но главное было в Варшаве. Судя по донесениям и самому ходу дел, решительных перемен не произошло. Константин оказался под дурным влиянием, или опасался за свою судьбу, или, во что не хотелось верить, питал расчеты на отторжение Польши под его скипетр. Все знали, что только нежелание отца удержало его в 1849 году от принятия венгерской короны, а в 1852 году – греческой. Ничем иным нельзя было объяснить его снисходительное отношение даже к открытому оскорблению русских поляками, вплоть до оплевывания солдат и офицеров на улицах. Новорожденному сыну великий князь дал имя Вацлав. Александр послал довольно жесткое личное письмо, в котором писал: «…Служа мне верою и правдою в Польше, тебя должна постоянно руководить мысль, что ты служишь России». Константин отвечал брату благодарностью, усматривая в письме «знак дружбы».

Кризис не мог тянуться бесконечно. Тут было не до родственных чувств. Великий князь был отозван из Варшавы. Была произведена реорганизация управления военными и гражданскими делами в Царстве. С широкими полномочиями в Польшу был послан Николай Милютин.

Свидетельство об эпилоге польского наместничества Константина Николаевича сохранилось в дневнике Валуева. 16 августа у государя обсуждали военное положение в Западном крае. «Великий князь произвел на меня самое жалкое впечатление. Поручик армейской пехоты не мог бы рассуждать так неприлично бестолково. И в этих руках Царство Польское в такую смуту! Я не понимаю, что с ним сделалось. Он был прежде умен и деловит, несмотря на многоразличные недостатки. В чьи руки попал он?

Когда совещание кончилось, великий князь остался в кабинете государя. Послышался разговор, становившийся более и более громким. Всем, бывавшим в Красном Селе, известно расположение и свойство комнат, занимаемых государем. В приемной перед кабинетом слышно почти все, что говорится в кабинете. Мы, то есть, князь Долгоруков, генерал Милютин и я, ушли на балкон, чтобы невольно не расслышать разговор между государем и великим князем. Впоследствии князь Долгоруков рассказал со слов государя, что великий князь на коленях просил оставить его в Польше, но государь отказал». Повелением государя великому князю Константину Николаевичу позволено было отправиться в отпуск в Крым, в Орианду.

19 февраля 1864 года Александр Николаевич утвердил составленное Николаем Милютиным «Положение для губерний Царства Польского». В нем крестьянский реформатор в полной мере использовал данные царем полномочия. По мнению милютинского сотрудника и одновременно постоянного оппонента Александра Ивановича Кошелева, «права собственности польских помещиков» там были «принесены в жертву цели лучшего устройства быта тамошнего крестьянства».

Точности ради добавим, что радикализм царя и Милютина проявился исключительно в этом вопросе. Александр Николаевич определенно заявил о невозможности конституционных преобразований в Польше, ибо тогда следовало созвать Земский собор в Москве, а по его мнению, русский народ еще не созрел для представительного правления. Первый петербургский «красный» искренне и убежденно поддержал в том самодержца.

Милютин вместе с Самариным, князем Черкасским, Соловьевым и Кошелевым проводил аграрную, судебную и административную реформы в Царстве Польском, само название которого было переменено на Привислинский край. Прежде всего, крестьяне были освобождены с землей, и выкуп их земли был произведен немедленно (как хотел Милютин сделать и в России), им было даровано самоуправление в сельских гминах (волостях), хотя тогда же начата политика русификации края. Как только польские мужики стали получать землю, восстание пошло на убыль и к осени 1864 года было окончательно подавлено.

В те же годы в Финляндии развернулось широкое движение мирной оппозиции, и Александр Николаевич счел возможным пойти на радикальные уступки. 1 сентября 1863 года в Борго он лично открыл заседание сейма, не собиравшегося полвека, и на французском языке произнес речь, в которой упомянул о конституционной монархии. Было провозглашено равноправие финского и шведского языков, отменены ограничения на свободу предпринимательства.

Считал ли он финнов и шведов достигшими подлинно той степени образованности, до которой не дорос русский народ? Едва ли. Он знал, что первый сейм был созван в 1809 году и в политическую культуру народа вошло уважение не только к власти, но и закону. Русский народ еще не имел этого.

Но все же главные для него реформы шли в России.

Глава 6. Постепенность и неуклонность

Очевидно, что между принятием каких бы то ни было начал и окончательным развитием их лежит целая бездна…

Из «Записки» А.М. Унковского

1

В то самое время, когда гремели на берегах Вислы выстрелы и пушечные громы, лилась польская и русская кровь, когда в кабинетах министров принимались очередные важнейшие решения, жизнь обывателей шла своим чередом что в Вене, что в Париже, что в Москве или Петербурге.

Некоторое отражение ее содержится на пожелтевших страницах газет. «Московские ведомости» в апреле 1862 года поместили извещение Дирекции Императорских театров об открытии абонемента на 50 представлений Итальянской оперы в Москве, имеющих быть в будущем сезоне 1862/63 года. Для удобства господ зрителей предлагались половинные абонементы (на четные и нечетные дни), каждый в 25 спектаклей. Цены в Большом театре оставались прежними: ложа 1-го яруса – по 15 рублей и абонемент 375 рублей, ложа 2-го яруса – 6 и 150 рублей, кресло 1-го ряда – 4 рубля и 100 рублей и так далее до амфитеатра 5-го яруса по 30 копеек и 7 рублей 50 копеек.

Мелочи московской жизни: умер на улице временнообязанный; от горя после смерти дочери и зятя удавилась коллежская советница Авдотья Александровна Попова; к воротам мещанки Ливиной в Басманной части подбросили младенца мужского пола; студенты-орловцы считают своим долгом выразить глубокую благодарность Орловскому обществу за присланные в их пользу 200 рублей.

Не все печатали в газетах. Зимой общее внимание привлек бал у генерал-губернатора Тучкова, названный «кавказским». На нем были фельдмаршал князь Барятинский, генерал Зеленой и Шамиль с двумя сыновьями, ставшие центром внимания. Старшего сына Шамиля представили госпоже Арсеньевой, урожденной княжне Дадиани, и та вдруг увидела на его пальце кольцо, подаренное ею же своей родственнице Орбелиани много лет назад. Бедняжка была взята Шамилем в плен во время одного из его набегов.

– Где вы взяли это кольцо? – громко спросила Арсеньева.

Молодой горец сильно покраснел и спрятал руку в черкеску. Все бывшие в гостиной посмотрели на них.

– Я знаю это кольцо! Оно принадлежало Нине Орбелиани!

Горец вспыхнул до корней волос и тихо что-то отвечал, слов его окружавшие не расслышали – из распахнутых в залу дверей брызнули звуки мазурки.

Из номера в номер в газете печатаются постановления и распоряжения правительства, известия об увольнении и переводе из полка в полк офицеров, их производстве в новый чин и награждении орденами. Новости из-за границы о вероятном исходе междоусобной борьбы в Соединенных Штатах: «…Новейшие военные события позволяют предположить, что вскоре войска сепаратистов будут рассеяны и все главные города Южных штатов заняты соединенными силами»; о борьбе итальянцев за создание единого, независимого и самостоятельного государства; о намерениях египетского бея, о прениях в английском парламенте, о последней речи императора Наполеона III.

Новости из провинции: господами офицерами Азовского пехотного полка, размещенного в городе Боброве Воронежской губернии, был дан благотворительный спектакль и литературное чтение в пользу учебных заведений города и его уезда, наиболее нуждающихся в средствах содержания. Всех денег собрано 91 рубль 50 копеек, которые и переданы штатному смотрителю местных училищ и, согласно назначенной цели, употреблены на надобности училищ и школ. (Это показатель явно новых веяний в армейской жизни, формирования русской военной интеллигенции.)

Глаз читателя равнодушно скользил по объявлению: продаются пистолеты и револьверы систем Кольта, Адамса, Минье, Лефоше, Монте-Кристо. Цены от 300 до 25 рублей.

Со вниманием читалась заметка такая: крестьяне требуют за работу по набивке ледников (льдом с речки и пруда) не менее 70 и 60 рублей, помещик предлагает не более 30 рублей. Крестьяне не согласны и отказываются.

Мало кто читал подробнейшую, на несколько полос роспись расходов по московским приютам и госпиталям, в которых с точностью до долей копейки указывались стоимость и количество порций щей, вторых блюд, молочного киселя и окрошки.

С 15 сентября Тверская улица до Тверских ворот, Охотный ряд и Театральная площадь стали освещаться «минеральным маслом». Освещение это принял на себя г-н Боатал, который обязался на первый раз осветить 600 фонарей. Сообщалось, что нынешние лампы меньше размером, но свет от них лучше спиртового. «Минеральное масло» имеет много преимуществ перед газом – оно дешевле: 3 копейки в час – газ и 1 копейка – масло. Устройство освещения тоже несравнимо дешевле и безопаснее. «Минеральное масло» не испускает дурного запаха, никогда не мерзнет, нет опасности взрыва. Так входил в жизнь русских людей керосин.

Объявления крупными буквами:

ПОЛУЧЕНА БОЛЬШАЯ ПАРТИЯ АНГЛИЙСКИХ САДОВЫХ ЛОПАТ.

Немка из Силезии из благородного семейства желает поступить к малолетним детям, или в компаньонки к пожилой даме.

ОБОИ ПО ДЕШЁВЫМ ЦЕНАМ.

Кражи, утопленники, новые зубные пломбы, которые никогда не выпадают, сдача квартир, продажа вполне хороших экипажей, пропажа кредитных билетов, саранча в Одессе, продается дубовый лес, сухой, вылежавшийся, хорошего качества.

ГИМНАСТИКА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ И ДЕТЕЙ МУЖСКОГО ПОЛА.

ДАМСКИЕ РЕЗИНОВЫЕ КАЛОШИ ОТЛИЧНОЙ ДОБРОТЫ И ТЁПЛЫЕ КАЛОШИ С ОПУШЬЮ.

Три верховые лошади продаются дешево по случаю отъезда: вороной мерин 8 лет, гнедая кобыла 8 лет и караковый жеребец 8 лет.

Горничная, знающая свое дело, ищет места.

Отдается имение в арендное содержание.

ДОКТОР ГЕЙКИНГ ПРИНИМАЕТ СТРАЖДУЩИХ НЕРВНЫМИ И ДУШЕВНЫМИ БОЛЕЗНЯМИ ЕЖЕДНЕВНО ОТ ЧАСА ДО ТРЕХ ЧАСОВ ПОПОЛУДНИ…

2

Начало 1860-х годов было для Александра Николаевича порой тяжелого выбора. Казалось бы, сделано главное – ликвидировано крепостное право. Споры по этому предмету не утихали, а между тем и порождали вопрос: надо ли приступать к последующим реформам или чуть притормозить, перевести дух?

При ожесточенных словопрениях на газетных страницах, в университетских аудиториях и дворянских гостиных, в зареве пожара Апраксина двора и польского мятежа государь принимал решение.

В правительственной газете «Северная почта» в первом номере за 1862 год было опубликовано сообщение о находящихся на «окончательном рассмотрении» правительственных законопроектах: о преобразовании судов и «всей вообще судебной части», о «полном преобразовании всей городской и земской полиции вообще», о новом порядке составления, рассмотрения и утверждения государственного бюджета, о преобразовании управления государственными имуществами, о распространении Положения 19 февраля на государственных, дворовых и удельных крестьян, о новом устройстве народных школ и вообще о системе народного образования.

Вчитаемся еще раз в эти несколько строчек, вдумаемся в их смысл – это же продолжение коренных реформ в обществе и государстве. Это открыто заявленная со стороны самодержавного монарха воля к проведению радикальных преобразований на благо страны и народа. Это приглашение всему русскому обществу приложить свои силы на благо России.

Но не было услышано, не было понято… а близкие к трону охранители со сдержанной печалью покачивали головами. Справедливости ради добавим, что иные близкие, предчувствуя возможность крупно поживиться, убеждали государя не страшиться нововведений, но не поступаться при этом ни одной из прерогатив своей власти.

Немалую силу духа и воли надо иметь, чтобы в этой обстановке настоять на продолжении заявленных реформ.

29 сентября 1862 года Александр Николаевич рассмотрел и утвердил основные положения о преобразованиях по судебной части. 24 ноября 1864 года высочайшим указом был утвержден Устав уголовного и гражданского судопроизводства и Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями.

Вместо сословных Екатерининских судов был учрежден суд бессословный, равный для всех царских подданных. Мелкие дела относились к ведомству мирового суда, в котором судьи избирались уездными земскими собраниями и городскими думами. Для дел более важных открывались окружные суды с отделениями уголовными и гражданскими. В них дела решались председателем и членами суда, назначаемыми правительством. По наиболее важным уголовным делам в состав суда сверх того входили присяжные заседатели, привлекаемые по жребию из местного населения. Жалобы на решения судов направлялись в Правительствующий сенат.

При таком порядке новые суды были полностью обособлены от администрации. Следствие в них велось теперь не полицией, а особыми судебными следователями. Судебные заседания были открытыми и публичными. Обвинитель-прокурор и защитник-адвокат вступали на процессе в открытое состязание ради обнаружения истины. Александр II имел основания сказать, что дает своему государству «суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных».

Для прекращения расстройства государственного хозяйства были предприняты некоторые финансовые реформы. В 1863 году был установлен определенный и точный порядок составления ежегодных смет прихода и расхода по всем ведомствам. Общая государственная роспись доходов и расходов стала ежегодно публиковаться для всеобщего сведения. Введено было «единство кассы», при котором движение всех денежных сумм в казначействах империи подчинялось общему распоряжению министерства финансов (ранее каждое министерство имело свои особые кассы, само собирало свои доходы и производило расходы). За правильностью исполнения смет должен был следить вновь преобразованный Государственный контроль.

Увы, 1864 год оказался неурожайным в ряде губерний, что усугубило старые проблемы и помещиков, и крестьян. Немного могли дать поступления от них в казну.

Для увеличения государственных доходов среди прочего отменили винные откупа, существовавшие с екатерининских времен. Теперь частное лицо лишалось возможности «откупить» у правительства право на продажу вина в известном округе. По новому порядку вино могло продавать всякое частное лицо, выплачивая при этом особый налог в пользу казны – акциз. Также акцизом были обложены табак, соль, сахар. Были увеличены некоторые таможенные пошлины.

Доходы государства возросли, но и вред от появления дешевой водки вышел немалый. Простонародье получило возможность пить каждодневно, а не по большим праздникам, как было раньше при дорогой водке. Появление дешевки было принято с радостью, ибо открывало возможность легко забыться от бед и тягот. В газетах обычными стали заметки такого рода: «Замерзла по дороге в город купчиха Анна Ивановна Смирдина, вывалившись из саней в нетрезвом виде, а дочь и кучер, бывшие так же в нетрезвом виде, этого не заметили».

В деревне пьянство отчасти сдерживалось миром, общественным мнением, силу которого реформы скорее усилили. В городе же это зло распространилось с пугающей быстротой. Не стало сладу с поварами, лакеями и кучерами; портные, сапожники, прачки, не стесняемые надзором господина, пустились во все тяжкие. Искусный и надежный работник стал редок и очень дорог. Поднялась плата вообще всей прислуги, которая, забыв прежнюю скромность и бережливость, стала одеваться не хуже господ. Начала возрастать дороговизна.

Главным же средством для поднятия экономической жизни страны на новый уровень считалось железнодорожное строительство. Правительство не имело возможности строить дороги казенными средствами и потому стало привлекать на очень льготных условиях частных лиц и иностранный капитал.

Сюда сразу устремилась масса ловких дельцов, почуявших баснословные барыши. Обманы и злоупотребления в этой сфере не переводились, примеров тому слишком много… и все же в скором времени была сооружена сеть железных дорог, оказавшая огромное влияние на развитие русской промышленности и торговли. Почти десятикратно выросли экспорт и импорт. Умножилось число фабрик, заводов, банков, торговых и иных предприятий.

В невской столице публика ринулась в акционерные общества. Деньги брали у всех и обещали удесятерить. Если обещания не всегда исполнялись, то какие же обещания исполняются полностью? Колебания людей нерешительных или осторожных встречали с недоумением:

– Помилуй, чего тебе еще надо? Сидишь себе сложа руки, а там у тебя растет!

Трудно было устоять против такого соблазна. Главное – сидишь сложа руки, а там…

Но дождь доходов оказался кратковременным, и пошли сплошные «засухи». Банки «лопались», акционерные общества оказывались «дутыми».

Забушевали страсти:

– Мы, как благородные люди, поверили вашему благородному слову – отнесли последнее. Верните хоть что-нибудь!..

Часто это было правдой. Там муж обманом выманил у жены ее деньги и ухнул их в спекуляциях, после чего кинулся в Неву, оставив семью без гроша; там родитель сочиняет фальшивую доверенность на состояние детей и теряет его в омуте финансовых афер. В Россию пришел практический век.

Русское общество все более превращалось во «взбаламученное море», по выражению Писемского. Поэтому реформы в сфере просвещения были не столь радикальны и носили отчасти охранительный характер. В 1863 году российским университетам был дан новый общий устав, по которому университет, оставаясь под попечением министерства, был вверен попечителю учебного округа. Преподавание получило больше свободы. Был открыт доступ вольнослушателям. Совет профессоров избирал всех университетских должностных лиц и заведовал всем хозяйством. Недовольство студенчества, правда, вызвал запрет их корпоративного устройства, студенты рассматривались как отдельные лица.

В ноябре 1864 года появился новый устав гимназий, открывший доступ в них для детей «всех состояний без различия звания и вероисповедания». Самые гимназии были двоякого типа: классические с преподаванием древних языков и реальные с преобладанием естествознания и математики.

В том же году было высочайше утверждено «положение о начальных народных училищах», отдаваемых на попечение земств. Для приготовления учителей устраивались учительские семинарии.

Тогда же, в начале 1860-х годов, вместо прежних закрытых женских учебных заведений стали появляться открытые, с допущением девиц всех сословий. Особо отметим, что они находились в ведомстве учреждений императрицы Марии.

Глубоким, хотя, возможно, не столь благотворным, было влияние на общество реформы печати. Главное управление цензуры было закрыто в 1862 году. В соответствии с временными правилами по делам печати, данными в апреле 1865 года, цензура сохранялась лишь для брошюр и небольших сочинений, объемом менее 10 печатных листов. Толстые книги (свыше 160 страниц оригинальные, свыше 320 страниц переводные) могли выходить в свет без цензуры. Издатели отвечали перед судом, если в их книгах содержалось что-либо противозаконное. Журналы и газеты могли выходить в свет без цензуры, но с особого разрешения властей. При напечатании чего-либо «вредного» издателю объявлялось «предостережение», после третьего предостережения издание запрещалось.

В столь достопамятном 1864 году 1 января 34 губерниям Европейской России дано было новое Положение о губернских и уездных земских учреждениях. Последним поручались следующие дела: заведование имуществами, капиталами и денежными сборами земства, устройство и содержание принадлежащих земству зданий и путей сообщения, управление делами взаимного земского страхования имуществ, попечение о развитии местной торговли и промышленности, дела народного продовольствия и общественного призрения бедных, а также народного образования, хозяйственное участие в попечении о построении церквей, народном здравии и содержании тюрем, назначение и расходование местных и некоторых государственных денежных сборов для удовлетворения земских потребностей губернии или уезда.

Для заведования всеми земскими делами учреждалось в каждом уезде уездное земское собрание, собирающееся один раз в году и имеющее свой постоянный исполнительный орган под названием уездной земской управы. В губерниях имеется губернское земское собрание со своей управой. Деятельность земств была подчинена надзору губернаторов и министерства внутренних дел. Новые формы местного самоуправления сделали его всесословным, лишив дворянскую корпорацию ее исключительных прав, а сфера его полномочий была существенно расширена.

Радикальность новых учреждений многими была понята как приуготовление к представительному образу правления, но как раз такое не входило в планы самодержца. Послу Пруссии Отто Бисмарку Александр Николаевич объяснил дело так: «Во всей стране народ видит в монархе посланника Бога, отеческого и всевластного господина. Это чувство, которое имеет силу почти религиозного чувства, неотделимо от личной зависимости от меня, и я охотно думаю, что я не ошибаюсь. Чувство власти, которое дает мне корона, если им поступиться, образует бреши в нимбе, которым владеет нация. Глубокое уважение, которым русский народ издревле, в силу прирожденного чувства, окружает трон своего царя, невозможно устранить. Я без всякой компенсации сократил бы авторитарность правительства, если бы хотел ввести туда представителей дворянства или нации. Бог знает, куда мы вообще придем в деле крестьян и помещиков, если авторитет царя будет недостаточно полным, чтобы оказывать решающее воздействие».

В Москве в августе 1865 года Александр Николаевич в беседе со звенигородским предводителем дворянства Д.Д. Голохвастовым говорил более определенно:

– Я даю тебе слово, что сейчас на этом столе я готов подписать какую угодно конституцию, если бы я был убежден, что это полезно для России. Но я знаю, что сделай я это сегодня, и завтра Россия распадется на куски. А ведь этого и вы не хотите.

Император никогда не забывал давние рассуждения барона Корфа: любые перемены влекут за собой непредсказуемые последствия, стоит лишь ослабить власть. Власть надлежало крепить.

– Главное, – добавил Александр Николаевич, отпуская Голохвастова, – не гоняйся за аплодисментами, за успехами красноречия. Ведь, право, они не стоят того.

3

Каждое из названных выше решений готовилось и обсуждалось примерно так же, как и Положение от 19 февраля, хотя, безусловно, не вызывало такого же накала поддержки или вражды. Последнее слово всегда было за государем. Ему надлежало не просто понять значение той или иной меры для будущего, но и предпочесть тот или иной предлагаемый проект, исходя из возможных положительных или отрицательных последствий оного.

Не менее, а быть может и более важным было удержание общего развития России в определенном русле. Желающих повернуть в иное русло находилось немало.

Тот же верный и искренний Петр Валуев упорно проводил в своих докладах мысль о желательности и даже полезности конституции. 1 марта 1863 года Валуев после доклада по польским делам заявил мысль о преобразовании Государственного Совета на началах австрийского Reichsrat (путем привлечения к его работе выборных представителей земств и сословий). Александр Николаевич ничего не ответил, но задумался, а довольный Валуев перешел к другим предметам.

У государя еще в памяти был доклад Валуева от 22 февраля предыдущего года с предложениями по земской реформе, дававшими преимущественные возможности дворянству. Ради этого Петр Александрович и был призван к министерскому посту. Это направление его деятельности одобряла и Мария Александровна, заявлявшая, что она, как и многие, преимущественно видит в земских реформах средство откупиться от конституции. Правда, сопротивление со стороны Дмитрия Милютина, князя Суворова и барона Корфа привели к ослаблению влияния дворянства в новых учреждениях в окончательном варианте, но не Валуева в том упрекать. Теперь же он упорно и исподволь продвигал мысль о преобразовании Государственного Совета, что, называя вещи своими именами, вело к образованию нового центра власти, то есть принципиальным конституционным изменениям. Но верный слуга царя и отечества будто не видел этого, подлинно ослепленный своей идеей фикс.

Несмотря на свое глубокое несогласие, Александр Николаевич предложил обсудить меры, предложенные Валуевым. Мнение большинства в Государственном Совете было таково: идея не так уж опасна, но не ко времени, учитывая идущие полным ходом реформы во всех сферах жизни страны. Решили вернуться к рассмотрению через полгода.

О глубине расхождений по сему предмету в правящем круге можно судить из того, что Валуева в его намерении поддержал князь Василий Долгоруков и сестра царя великая княгиня Мария Николаевна. Они оба по-своему влияли на государя, побуждая его хотя бы декларировать свою решимость предоставить выборным членам Совета право участия в делах законодательных и государственных в некотором будущем.

Видимо, не случайно в этом году по случаю дня рождения императора Валуеву был прислан орден Белого орла. Но Петр Александрович не входил в интимный кружок императора, не ездил с ним на охоту в Лисино, как граф Александр Адлерберг, чье слово всегда было весомо для государя. Адлерберг приводил свои контрдоводы, и они звучали весьма убедительно. К тому же в конце апреля серьезно ухудшилось здоровье императрицы, а Мария Александровна частенько держала сторону Валуева.

Примечательно, что сторонники реформ Петр Валуев и Дмитрий Милютин никак не могли сойтись, хотя их совместные действия явно послужили бы на благо большому делу. Во вторую годовщину своего назначения Валуев записал в дневник: «…в жизни общественной тяжело и тревожно, и даже как бы неловко. Мне хочется бежать людей. Я чувствую, что правительственное дело идет обычной колеею, идет под знаменем идей, утративших значение и силу, идет не к лучшему, а к кризису, которого исход известен. Но я сам часть этого правительства. На меня ложится доля нравственной ответственности. Я принимаю на себя ношу солидарности с людьми, коих мнения не разделяю, коих пути – не мои пути, коих цели – не мои цели. Для чего же я с ними? Озираюсь, думаю, соображаю и остаюсь, потому что нет явного признака, чтобы время к уходу наступило, а напротив того, есть явные указания на то, что я еще должен оставаться». Он надеялся до декабря.

Упорный Валуев добился-таки второй постановки вопроса в декабре. К его величайшему разочарованию Александр Николаевич удивленно поднял брови и сказал, что тут нет предмета для обсуждения, ибо эту мысль он отвергнул с самого начала.

Венценосный реформатор запамятовал детали, но в главном был прав. К тому же время, прошедшее с апреля по декабрь, показало прежде всего и более всего важность твердой власти, всеми признанной и о всех пекущейся.

Раздосадованный сверх меры министр в один из высочайших докладов просил об отставке, но император, мгновенно став воплощением изысканной любезности, запретил о том даже думать. Приходилось набраться терпения.

Из дневника Петра Александровича видно, как часто он бывал огорчен и раздражен заседаниями в правительственных учреждениях. «Почти никто не имеет точных понятий о том, что он обсуживает, чего хочет, к чему идет».

Нередкими были и разочарования Дмитрия Милютина. Главной своей задачей тот видел коренное реформирование русской армии и готовил его решительно и без всякой оглядки. По своей должности и положению, по доверию, которое к нему питал государь, Милютин имел голос во многих вопросах, и не раз удивлялся изменчивому царскому нраву.

В заседании кабинета министров 16 марта 1863 года он, князь Горчаков и князь Долгоруков убедили Александра Николаевича отменить ежегодный парад 18 марта по случаю взятия русскими войсками Парижа. Главный довод сводился к тому, что в напряженный период отношений с Францией едва ли стоит делать такой жест, оскорбительный для Наполеона III. Государь, по видимости, согласился и назначил вместо парада торжественный обед.

Велико же было удивление министров, когда на следующий день они случайно узнали, что обед точно состоится 18 марта, а парад – 19-го. В коридорах Зимнего объясняли, что тут действует «партия императрицы», подогреваемой патриотическим кружком Тютчевой, Блудовой и К°. В равной мере верным было объяснение тем, что парад выпросили великий князь Николай Николаевич и гвардейские офицеры.

Великолепный был парад. Французское посольство на этот день в полном составе уехало в Москву.

Горчаков был оскорблен, Милютин раздосадован, Валуев получил лишнее доказательство непрочности мнений государя. Александр Николаевич видел и терпеливо сносил молчаливое осуждение своих ближайших сотрудников. Ну не мог же царь им все объяснять, а дело было просто. Он-то был не министром иностранных дел и не военным министром, а государем российским. Не отношения с Францией, не состояние армии на западной границе были решающими соображениями для него, а национальная гордость, честь и память русского воинства. Министры пеклись о материальном состоянии страны, он же – и о ее духе. Не учитывая этого, нельзя понять всей деятельности русского самодержца.

Для Дмитрия Милютина министерский пост оказался непростым, но ему ничто в жизни просто не давалось. Труд и терпение – вот две лошадки, на которых он тянул всю свою жизнь и которые никогда не подводили.

Со дня назначения Милютин почти ежедневно устраивал совещания высших военных чинов, на которых подробно обсуждались все вопросы намечаемых преобразований. Для выработки решений по принципиальным вопросам создавались комиссии. Каждый желающий мог представить свои замечания и проекты. Такого рода усилия позволили Милютину составить общую программу преобразований менее чем в двухмесячный срок. 15 января 1862 года программа была представлена государю в виде всеподданнейшего доклада. В конце января Александр II доклад утвердил и тем положил начало военной реформе.

Одним из первых преобразований Милютина явилась реорганизация системы центрального военного управления и создание местных территориальных органов в виде военных округов.

Ранее артиллерией командовал генерал-фельдцехмейстер, инженерными частями – генерал-инспектор по инженерной части. Обе эти должности занимали великие князья, оба они обладали правом прямого доклада императору, а стало быть, военному министру фактически не подчинялись. Медицинский департамент, военно-судебные дела и военно-учебные заведения также были под рукой иных министров. Такое положение было изменено.

На окраинах и внутри империи войска издавна были организованы в систему армий и корпусов, часть из которых опять-таки не подчинялась военному министерству, и даже снабжением их продовольствием ведал генерал-провиантмейстер действующей или Кавказской армии.

По Положению от 6 августа 1864 года вся территория Российской империи была разделена на 15 военных округов. Каждый округ являлся одновременно органом и строевого управления, и военно-административного устройства, полностью обеспечивая все функции управления и снабжения войск. Военно-окружные управления в случае войны легко могли быть превращены в штабы действующих армий. Было уничтожено деление войск на корпуса. Высшей тактической единицей стала дивизия.

Едва ли не важнейшей мыслью доклада от 15 января была мысль об изменении существовавшего рекрутского устава. Имелось в виду привлечение к отбыванию воинской повинности всех сословий без исключения. Государь одобрил первые шаги к введению всеобщей воинской повинности, а это позволяло создать современную массовую армию, относительно небольшую в мирное время, но легко разворачиваемую в случае войны. Уже в 1862 году численность армии составила 800 тысяч человек – в три раза меньше росписи 1856 года.

Нередко случалось так, что, оставив государя в самом благожелательном настроении, Милютин находил его назавтра настроенным прямо враждебно, и это прорывалось в раздраженных упреках. Обычный повод был – Медико-хирургическая академия, студенты которой отличались вольностью мыслей и поведения, о чем незамедлительно и со всеми деталями сообщалось государю главой III Отделения. Особое раздражение вызывало появление в стенах академии «нигилисток» со стрижеными волосами и папиросками. Вполголоса рассказывали, как они под руку прогуливаются со студентами по коридорам и уютным уголкам, уделяя больше внимания не анатомии, а живым телам… Главный спрос был с администрации академии, и ее президент и вице-президент вычеркивались из представленных министром списков на награждение, но их император не видел, а видел каждодневно генерала Милютина.

И как ни уверял Милютин, что происшествия в академии редки, нарушений ничуть не больше, чем в университете, что нельзя же водить на помочах взрослых людей, как того требуют некоторые (фамилия князя Долгорукова не называлась, но оба имели его в виду), – гнев императора не утихал.

Раздражительность, равно как и отходчивость, были известными чертами в характере Александра Николаевича, и этим пользовались. После спокойных и убедительных объяснений Милютина суть дела прояснялась, но Александр Николаевич не давал себе труда обдумать дело заново, просто прощая надежного Милютина.

Что оставалось делать министру? Он запретил допускать девушек на лекции в академию.

Исключительная занятость и громадная ответственность мало изменили Дмитрия Алексеевича. В поведении и манерах он стал сдержаннее, в высказываниях суше, но взгляды свои не переменил.

Казалось бы, гуманизм, да тем более в мелочах, едва ли возможен в военном министерстве. Но вот мнение Милютина о военно-учебных заведениях, адресованное брату царя великому князю Михаилу Николаевичу, в ведении которого они состояли. Военный министр предлагал уничтожить учебные военные корпуса, считая, что «воспитание отроков и юношей должно совершаться дома и в заведениях гражданских. Заведения же собственно военные могут существовать только с одной целью – доставить научное специальное образование тем молодым людям, кои почувствовали в себе призвание к военной службе». Позднее он несколько изменил точку зрения, сохранив общеобразовательные военно-учебные заведения, но приведенные соображения весьма характерны для министра Александра II. Критики Милютина утверждали, что расформированием 15 из 17 кадетских корпусов министр нанес удар по «воспитанию военной души и сердца».

Для полноты картины добавим, что не менее характерны для дружеского круга императора были и совсем иные люди, открыто высказывавшие недовольство милютинскими переменами. Так, офицерам Преображенского полка братьям Шульгиным вздумалось принять участие в любительском спектакле, устроенном в пользу нуждающихся литераторов и ученых. Узнав о том, командир полка князь Анатолий Барятинский (брат фельдмаршала) сделал Шульгиным выговор, заявив, что «нося Преображенский мундир, неприлично играть публично в присутствии Бог знает кого et an profit de cette canaille (и в пользу этого сброда)!!» Он потребовал от офицеров оставить полк и перейти в армию.

Александр Николаевич утвердил решение. Едва ли он счел это наказание соразмерным «посрамлению чести» первого русского полка, однако не возразил. Уступая в мелочах высокомерным аристократам, он облегчал деятельность своему военному министру. Правда, в конкретном случае видна и человеческая мягкость, и, возможно, излишняя снисходительность Александра к «ближнему кругу», друзьям детства.

Князь Анатолий Барятинский был известен как человек блестящий и пустейший. Он промотал все свое состояние и постоянно был в долгу как в шелку. Это не мешало ему мотать деньги по любому поводу. То в Москве на Масленице он давал завтраки с танцами, то ездил из Царского Села по вечерам в Оперу, заказывая исключительно для себя особый поезд. И государь платил все его долги. По мнению его и света, такое поведение ничуть не позорило Преображенский мундир.

Было немало оснований для горького вывода профессора Никитенко: «Надобно очень любить Россию, чтобы не чувствовать отвращения ко всей безалаберности нашей администрации, умственному и нравственному разврату так называемого образованного общества, глубокому невежеству и дикости масс и вообще отсутствию всякого понятия законности и честности во всем народе».

Важным дополнением к политической и экономической характеристике тех лет служит мнение митрополита Московского Филарета из его отчета за 1863 год: «Состояние благочестия в православной пастве представляет вообще вид благоприятный и свидетельствуется прибежностью к особенно чтимым святыням, посещением святых храмов… Но нельзя не видеть и противоположных сему печальных явлений, и преступно было бы равнодушно молчать о них. Литература, зрелища, вино губительно действуют на общественную нравственность. Чрезмерно размноженные светские повременные издания, усиленно распространяемые в народе, неблагоприятно действуют даже тем, что возбуждают и питают не столько истинную любознательность, сколько бесплодное любопытство, дают много чтения приятного и занимательного, но мало назидательного, доставляют познания отрывочные, смешанные, сбивчивые, но с тем вместе поглощают внимание и время, отвлекают от чтения книг основательных, делают умы поверхностными и ленивыми для глубоких размышлений о важнейших предметах знания…

Но если начальство зрелищ, не взирая на неудовольствие здраво и основательно мыслящей части общества, для денежных выгод рассчитанных на поползновенных к нечистым удовольствиям людей, станет повторять подобные зрелища и сильнее введет через них бесстыдство и растление в нравы, то правительство православно-христианское будет ли свободно от ответственности за сие перед Богом?…

Между тем, как зло от литературы и зрелищ действует более на высшие и средние классы общества, дешевое вино губит низший класс народа. Места продажи так размножились, что в некоторых городах на 10 и 11 домов приходится по питейному заведению. Дешевизна и удобство приобретения вина ведет к тому, что не мужской только пол, но и женский, не возрастные только, но и малолетние упиваются вином. Многие дома и души у поселян вконец разорены. Пьянство, вошед в привычку… ввергает людей в нищету, праздность, пороки и преступления…

Но зло растет и благонамеренным трудно будет устоять, если чиновники (по акцизному сбору) будут настоятельно убеждать к открытию кабаков… Если в преследовании финансовых видов не довольно обращается внимания на нравственность народа, это невыгодный расчет. Лучшее богатство государства и самая твердая опора престола – христианская нравственность народа».

4

Но все же та бездна, которая, по всей видимости, возникла между благими намерениями реформаторов и реальным состоянием русского общества, постепенно и неуклонно заполнялась добрыми делами, добрыми помышлениями и чувствами. 1 октября 1862 года в «Санкт-Петербургских ведомостях» в рубрике «Россия» появилась статья следующего содержания: «В наше время между образованными русскими людьми мало уже встречается таких, которые не желали бы законности и свободы, но много еще таких, которые смотрят недоверчиво на наше прогрессивное движение и все ждут реакции.

Мы неоднократно заявляли глубокую веру нашу в невозможность у нас ни революций, ни прочных реакций… Мы осознаем очень хорошо… окружающие нас затруднения, и вопреки уверениям разных свистунов, никогда не отрицаем наших недостатков; в революцию мы не верили и не верим, да и ничего путного не ожидаем от нея…

Мы глубоко убеждены, что России суждено достичь законности и свободы мирным путем, и такую веру основываем на невозможности у нас ни переворотов, ни продолжительной реакции.

Нет, не реакция, а истинно-либеральные элементы сильны в нашем обществе. Великая заслуга нашего правительства заключается не в том, чтобы оно принимало разные меры для обращения общества в либеральную веру… а в том, что оно поняло дух времени и удовлетворяет тем потребностям, которые уже чувствуются в обществе». Под статьей стояла подпись – В. Скарятин.

Таково было отношение «истинно либеральных» дворян к реформам, а вот каково отношение народа? Под этим понятием имелись в виду низы общества, а они были разными. В самом Петербурге воровство днем и ночью было обычным делом. Пьянство распространялось в небывалых размерах, люди валялись на улицах и там же умирали. Полиция потеряла уважение, ее мало кто слушал. Студенты, извозчики, мужики легко вступали в драку с городовым, вознамерившимся отвести нарушителя порядка в часть.

Введение новых учреждений нежданно вызвало к жизни немало злоупотреблений. Новоиспеченные независимые юристы, по впечатлению современника, «как вырвавшиеся из стойла кони, не имея узды, брыкались направо и налево… думая, что приносят пользу». Масса шантажистов и ловких людей поначалу пользовалась неясными статьями законов и новыми судебными институтами. Например, Андрей Борисович Казаков, директор строящейся железной дороги, отказался дать место какому-то субъекту. На наглые требования отвечал резким отказом и – был тем привлечен к мировому судье «за грубость». Речь шла об аресте, но мировой судья ограничился штрафом в 100 рублей. Справедливости ради следует сказать, что было и другое.

В «Московских ведомостях» в апреле 1862 года был напечатан рассказ московского мещанина Федота Ларионова: «По разным торговым делам своим езжу я не один раз в год из Москвы в Ростов Ярославской губернии, имея там денежные дела и счеты с тамошним купечеством. Вот и в прошлом году по осени в ноябре месяце был я в Ростове. Грех да беда на кого ни живут, и со мной приключилась беда. Зашел я в трактир напиться чаю и, вышедши из заведения и перейдя только улицу, хватился бумажника. Глядь – а его в кармане-то и нет, а в нем денег было не мало 2 660 рублей, да разные нужные бумаги. Что тут делать! Обронил, должно быть. Я бросился назад. Около входа в трактир стоят булочники с белыми хлебами в корзинках и еще разный народ. „Братцы, голубчики, православные, не поднял ли кто бумажника, вот сейчас обронил!“ Никто не отозвался, ответ один: „Нет, не видали“. Я в трактир, там не выронил ли?

И там тот же ответ! Вот бросился я в полицию, – объявил о своем горе. Говорят: подай объявление. Дело тем кончилось.

Погоревал я, погрустил: жаль трудовых денежек, да делать нечего, видно Бог за грехи наказал: недоброму человеку в руки попали, так тому и быть.

Пришла Ростовская ярмарка, приехал и я опять из Москвы в Ростов в последних числах прошлаго февраля. О потере мной денег многие знали в городе, и вот дошел до меня слух, будто деньги мои найдены булочниками. Не без добрых людей везде, – надоумили меня: ступай, говорят, прямо к городовому судебному следователю, проси его, если что можно, так он все сделает. Прихожу, объяснил все дело. Ну и спасибо: барин молодой, выслушал меня, расспросил подробно да и принялся за дело. Нашелся и тот, кто поднял мой бумажник, и хозяин-булочник, и товарищи работники, которые все промеж себя разделили мои денежки, и все сознались во всем следователю. Да и денег-то больше 1200 рублей серебром отыскал г. следователь и мне отдал. Есть надежда, что и все получу. И все-то это ни копеечки мне не стоит! Нечего греха таить, живу я на свете уже немало времени, думаю про себя: такие дела ведь даром не делаются, надо барина за труды поблагодарить. Да правду сказать, есть за что… Вот и заговорил я об этом и что же? До слез довел меня старика молодой человек: доказал мне простяку, что я и сам не понимаю, что говорю, что он за службу свою получает жалованье от Царя и кроме Его ни от кого вознаграждения за труды свои не принимает, и что предлагать ему это, значит обижать его. Стыдно мне стало. Поклонился я ему низехонько. Остается только Бога молить о его здоровье, да за Царя, давшего нам таких чиновников».

Глава 7. Вилла Бермон

О, этот юг, о, эта Ницца!..

О, как их блеск меня тревожит!

Жизнь, как подстреленная птица,

Подняться хочет – и не может…

Ф.И. Тютчев

1865 год начался бы в семействе Романовых безоблачно, если бы не странное недомогание наследника. Оно было особенно неприятно потому, что случилось после его помолвки с датской принцессой Дагмарой, которую в семье уже называли домашним именем Минни. Очень живая, миловидная, темноглазая прелестница очаровала всех.

2 января в Зимнем был новогодний бал, собравший, как обычно, много гостей, и начавшийся польским. Государь появился час спустя. Придворный оркестр на хорах не умолкал. Государыня по нездоровью сына отсутствовала, и Александр Николаевич один обходил залы и приветливо раскланивался. Внимательный наблюдатель Никитенко увидел в царской улыбке «неизмеримую кротость и доброту», от которой ему сделалось грустно. Впрочем, за роскошным ужином он любовался красавицей Натальей Александровной Дубельт, дочерью Пушкина, слушал рассказы-старичка генерала К.Л. Монтрезора о войне 1812 года, и мимолетное впечатление о царской грусти забылось. Он не знал (это тщательно скрывалось при дворе) о резком ухудшении здоровья великого князя Николая.

Младший брат наследника великий князь Владимир писал матери:

«Петербург. 10-го Января 1865 г.

Милая мама!

Вчера мы узнали от Папа, что доктора требуют, чтобы Никса принялся за серьезное лечение и поэтому он не может раньше сентября вернуться домой, так что ты с Дагмар приедешь без него. Это ужасно досадно! Но что же делать: лучше разом отделаться от этой боли, нежели ждать ея возвращения…»

Родители были огорчены, братья и сестра сочувствовали бедному Никсе. Давний толчок об угол мраморной доски был вспомянут, но доктора не придали ему большого значения, полагая, что у наследника сложная форма туберкулеза, и посоветовали отправиться на юг.

Никто худого не ожидал – великому князю Николаю Александровичу шел двадцать второй год. Но из-под руки передавали в Зимнем дворце новость: болезнь наследника идет от спинного мозга и уже перешла на головной мозг. Государь был так огорчен, что не хватало сил это скрывать. Тогда впервые заметили у него отсутствующий взгляд, как бы устремленный поверх всех и всего.

В декабре Никса прибыл в Ниццу, где его разместили на вилле Бермон, неподалеку от виллы Марии Александровны.

В Петербурге его братья Саша и Володя учились, ходили в театр, смотрели, например, французскую комедию об обманутом муже. «Ужасная глупость, но зато смешно», – решили оба.

«Петербург. 1/13 Апреля 1865 г.

Милая Мама!

Сегодня утром мы приобщались. Я старался, как мог, приготовиться, а главное старался углубиться в самого себя, и посмотреть, какой мой главный недостаток. Мне кажется, что это эгоизм. Я долго говорил об этом с Бажановым и эта беседа облегчила мне во многом исповедь. Папа мне также говорил об этом и я постараюсь исправиться. Папа напомнил мне слова Анпапа (Деда. – Авт.): мы должны себя так вести, чтобы нам простили наше происхождение. А с эгоизмом этого невозможно, я это понимаю. Мне скоро 18 лет, я уже не ребенок; надо серьезно подумать о будущем. Я не должен забывать, что вся наша жизнь должна быть службою, и службою самою добросовестною для пользы России.

Любящий Тебя Всем сердцем

сын Твой Владимир».

В эти дни болезнь великого князя ускорила свой ход. Телеграфировали в Петербург. 10 апреля в Ниццу спешно приехали сам Александр Николаевич с сыновьями Александром и Владимиром. Приехала и принцесса Дагмара, как верная невеста к любимому жениху. Никто не хотел и допустить возможность смерти, а она уже стояла на пороге.

В те дни в Ницце было прекрасно. Склоны горы, где среди невысоких сосен расположилась вилла, спускались к городу, состоявшему из ослепительно белых под южным солнцем домов. Отовсюду открывались дивные и неповторимые виды на залив, на лазурное веселое море. Погода была свежей, но ветер тих и напоен благоуханием роз, гвоздик, пихт и эвкалиптов. По ночам сильные запахи цветов и деревьев усиливались и раздражали больного, так что приходилось тщательно закрывать все окна.

Отец и братья стояли возле кровати до последнего мига. В бреду цесаревич держал речь перед какими-то депутатами, командовал штурмом Кексгольма, сказал вдруг:

– …В нас всех есть что-то лисье. Александр один вполне правилен душой!..

С ужасом Александр Николаевич услышал последние слова сына, те же, что и у его деда Николая Павловича десять лет тому назад:

– Стоп машина…

«Мы, Александр Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая и прочая и прочая

Объявляем всем верным НАШИМ подданным:

Всевышнему угодно было поразить НАС страшным ударом. Любезнейший Сын НАШ Государь Наследник Цесаревич и Великий Князь Николай Александрович скончался в г. Ницце сего Апреля в 12-й день после тяжких страданий. Болезнь постигшая Его Императорское Высочество еще в начале прошедшей зимы во время совершаемого путешествия по Италии не представлявшая по-видимому опасений за столь драгоценную НАМ жизнь, хотя медленно, но казалось уступала действию предпринятого лечения и влиянию южнаго климата, когда внезапно появившиеся признаки явной опасности побудили НАС поспешить отъездом из России. В глубокой скорби НАШЕЙ, МЫ имели утешение свидеться с Любезнейшим Сыном НАШИМ до Его кончины, поразившей НАС и весь Дом НАШ ударом, тем более чувствительным и сильным, что печальному событию сему суждено было совершиться на чужбине, вдали от НАШЕГО Отечества. Но покорные безропотно Промыслу Божию, МЫ молим Всемогущего Творца вселенной, да даст НАМ твердость и силу к перенесению глубокой горести, Его волею НАМ ниспосланной. В твердом убеждении, что все верные НАШИ подданные разделят с НАМИ душевную скорбь НАШУ, МЫ в Нем лишь находим утешение и призываем их к усердным вместе с НАМИ молениям об упокоении души возлюбленного Сына НАШЕГО, оставившего мир сей среди надежд НАШИХ и всею Россиею на Него возложенных. Да осенит Его десница Вышняя в мире лучшем идеже несть болезни, ни печали.

Лишившись первородного Сына и прямаго преемника НАШЕГО, ныне в Бозе почившего, Государя Наследника Цесаревича и Великого Князя Николая Александровича, МЫ на точном основании закона о Престолонаследии, провозглашаем второго Сына НАШЕГО Его Императорское Высочество Великого Князя Александра Александровича Наследником НАШИМ и Цесаревичем.

Дан в городе Ницце, в двенадцатый день апреля, в лето от Рождества Христова тысяча восемь сот шестьдесят пятое, Царствования же НАШЕГО одиннадцатое.

На подлинном Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою подписано

Александр».

Тело бедного Никсы было перевезено из Ниццы на фрегате «Александр Невский» к Кронштадтскому рейду, а оттуда на пароходе «Александрия» в Петербург к Английской набережной.

Императрица внешне переменилась более государя, вдруг из молодой женщины превратившись в увядающую. Скорбь переполняла ее. Она то вспоминала недавние радостные события – торжество в Новгороде, обручение сына с Минни, то терзала себя упреками о доверчивости к докторам. Она часто и вдруг плакала и говорила только о Никсе.

Когда в Кронштадте она первый раз увидела тело сына, то плакала навзрыд так, что караульные офицеры, хладнокровные и циничные гвардейцы не могли сдержать слез.

Для семьи горе заслонило все остальное, но жизнь тормошила, выставляя то важные, то мелкие дела. Принц Евгений Лейхтенбергский тайно бежал с французской актрисой за границу. Телеграфировали в Вержболово, но пограничная стража не успела перехватить парочку.

По Москве, которая не могла жить без слухов, передавали, что цесаревича отравили великий князь Константин и супруга его Константиниха. Большинство винило докторов, что «залечили».

Прощание и похороны прошли в точном соответствии с церемониалом. Только императрицы не было. Мария Александровна с помутившейся головой лежала в спальне Зимнего.

В похоронной процессии Александр Николаевич ехал верхом за траурной колесницей, за ним ехали Адлерберг, Милютин, командующий Императорской главной квартирой, генерал-адъютанты, свита его величества, флигель-адъютанты.

– Все это производит на меня такое впечатление, словно я присутствую на собственных похоронах, – признался Александр Николаевич Валуеву. – Никогда я не думал, что я его переживу. Вы понимаете, что я чувствую.

Валуев понимал вполне, ибо незадолго до того сам потерял сына.

Горе человеческое тяжко, как бы ни переживал его внешне каждый. Большинство преодолевает его и продолжает жить, ибо суждено людям пройти до конца приуготованный им путь. Тяжесть горя царя усугублялась тем, что дело, им начатое, теперь предстояло передать в иные руки. И не то важно, хорош или плох великий князь Александр по сравнению с Никсой. Сами по себе две смерти – первой дочери и первого сына – были дурным знаком для Александра Николаевича. Понял ли он это? Полагаю, да.

Но наш герой был смелым и решительным человеком, хотя и подверженным множеству слабостей. Судьба протрубила ему тревогу, но он не принял этот знак за окончательную предопределенность, не отвернулся от начатого дела реформ за их напрасностью, о которой ему твердили в оба уха. Он продолжал идти прежним путем, смутно догадываясь о тяжких испытаниях впереди.

Жизнь продолжалась.

Забежим немного вперед. В мае следующего года новый наследник цесаревич отправился в путешествие по Европе. Александр отправился вместе с братом Владимиром. Эта поездка была бы обычной, если бы не цель ее – женитьба. Кое-кто заметил, кое-кто догадался, что у милой принцессы Дагмары в царской семье было два обожателя – Никса и Саша.

После смерти старшего брата ему казалось невозможным любить Дагмару, ибо ее верное, нежное и трогательное чувство к Никсе было подлинным, но Саша оказался не состоянии переселить себя. Он говорил с отцом, и Александр Николаевич, прослезившись, благословил его. Мария Александровна тоже всей душой одобрила намерение сына, и ей по сердцу была милая Минни.

Горе сказалось на Александре и внешне. Он заметно похудел, побледнел, во взгляде стало больше сосредоточенности и задумчивости. Увалень Володя признавался себе, что Саша, уступая покойному Никсе во внешнем блеске, выглядел достойно наследника русского престола.

3 июня Саша писал отцу из Фредериксберга, небольшого городка неподалеку от датской столицы, куда летом переезжала королевская семья.

«Милый Па, пишу Тебе из места, где Никса наш милый был так счастлив и выехал отсюда женихом. Дай Бог, чтобы и я был также счастлив. Молю Бога, чтобы Он устроил это дело и чтобы Он благословил меня».

Но что бывает в жизни просто?

Царские сыновья прибыли в Копенгагенский порт 2 июня. Король Кристиан IX по-отечески приветствовал путешественников, тем более что был годами равен с их отцом. С ним поехали прямо в Фредериксберг. На подъезде к королевскому дворцу в коляске их встретили королева и Минни, показавшаяся Саше после годичной разлуки еще прелестней и краше. Сердце у него отчаянно билось. Милое личико Минни будто осветило все вокруг, и все стало казаться замечательным.

Король был удивительно мил и понравился Саше с первого взгляда. Владимиру король пожаловал орден Белого слона. Был торжественный обед. Потом пили чай. Придворные русские и датские следовали известному распорядку, а для влюбленного великого князя время то ускорялось, когда она была рядом, то будто замирало, случись ей отойти.

Пытаясь передать отцу происходящее в его душе, Саша подыскивал слова тому, что трудно передается словами. «Ты не можешь себе представить, милый Па, как мне хочется устроить все это дело и как можно поскорее. Я чувствую, что могу и даже очень полюбить милую Минни, тем более что она так нам дорога.

Решительно не знаю, что скажет на все это милая Минни. Я не знаю ее чувство ко мне и это меня очень мучает. Я уверен, что мы могли бы быть так счастливы вместе. Я молюсь усердно Богу, чтобы Он благословил меня и устроил мое счастье. Я уверен, что мой милый Никса не оставит теперь меня, он наверно молится за меня. Мы всего больше говорим с Минни о милом брате. У нее постоянно навертываются слезы, когда она говорит о нем. Почти во всех комнатах на окошках Никса вырезывал свое имя и год своего пребывания, которые до сих пор остались на стеклах. Минни вспоминает каждую дорожку, каждое место, где они гуляли или разговаривали всего больше. Она мне еще больше понравилась теперь, и я чувствую, что я люблю и что я достоин ее любви, но дай Бог, чтобы и она меня полюбила… Я чувствую, что моя любовь к Минни не простая, а самая искренняя и что я готов сейчас же все высказать ей, но боюсь…»

Саша не договаривал в письме то, что было известно ему и отцу, о первой и сильной страсти к княжне Марии Эрастовне Мещерской. Став цесаревичем, он постарался заглушить наивную первую любовь и отодвинул в дальний угол памяти воспоминание о последнем поцелуе влюбленных. Он был прямодушен и грубоват, юный цесаревич, но старательное желание полюбить милую Минни было вполне искренним – он был готов любить.

…День следовал за днем в тишайшем Фредериксберге, а погруженный в любовный дурман Саша никак не мог решиться на объяснение. Немало времени отнимали протокольные мероприятия. Приходилось выслушивать рассуждения короля о благодетельности реформ, начатых его предшественником, которые хотя и доставляют хлопоты, но все же полезны. Датские генералы скупо делились своим печальным опытом – войны с Пруссией, в которой потерпели поражение… И вот только они умолкали, непременно появлялся несносный король и вновь начинал нескончаемую песню о реформах, о советах, которые он решается предложить вниманию юного наследника великого монарха…

Приплывший кстати брат Алеша сильно старался помочь. Он заговаривал с королем, задавал массу вопросов, а то по-мальчишески запросто просил позволения пострелять в парке.

12 июня протокольных мероприятий не было. Сидели вчетвером в гостиной, разговаривали. Минни предложила посмотреть ее комнату. Вчетвером же и отправились, но на пороге комнаты Алексей вдруг загорелся желанием увидеть датские ордена, и король уступил ему.

В чисто прибранной девичьей светелке, говоря по-русски, уставленной горшками с цветами, клеткой с какой-то птичкой, сели за круглый столик смотреть альбом фотографий. Первые листы Минни не дала ему смотреть, заявив, что он будет над нею смеяться. А он впервые смог возразить ей и настоял на том, чтобы смотреть альбом с самого начала, с акварельного портрета младенца, утопающего в пене кружев и вензелях розовых бантов.

Саша то смотрел в альбом, то на дверь в спальню Минни, то осмеливался поднять глаза на ее лицо, такое невинное, доброе… и мучительно думал, как же начать, нельзя же сразу бухнуть: я вас люблю, выходите за меня замуж! Начать надо было как-то особенно. Никса, вот кто никогда не терялся… Но его нет! А я люблю Минни!

И, не придумав ничего подходящего, Саша разом выложил все заготовленное долгими фредериксбергскими вечерами. Минни, вспорхнув со своего стула, бросилась к нему на шею и заплакала. Он тоже не мог удержаться от слез, и неловко задал страшный вопрос:

– Можете ли вы полюбить еще кого-нибудь, кроме милого Никсы?

– Никого, кроме его брата! – был ответ.

Они снова крепко обнялись.

Вдруг появилась королева, король, Алексей и Владимир, все обнимали их и поздравляли.

Свое необычно длинное письмо с рассказом о всем пережитом в тот день Саша закончил так:

«…Теперь еще раз прошу Вашего благословения и помолиться за меня и за нее. Я никогда не думал, что могу быть так счастлив, как теперь.

Целую Вас крепко от всей души.

Ваш Саша».

Так, казалось бы, счастливо заканчивается печальная полоса в жизни Романовых. Так виделось современникам. Они и догадаться не могли, что сын наследника престола Александра и принцессы Дагмары, желанный и заранее любимый Николай, названный в честь брата и деда, первый внук Царя-Освободителя окажется последним русским царем.

Нет такого времени в человеческой истории, которое люди, живущие в нем, сочли бы счастливым и безоблачным.

И все же велики были надежды на лучшее в Александрово время, в эпоху Великих реформ.

Книга третья. Заложник реформы

Часть I. Крамола

…Мы дожили до какого-то туманного времени. Мгла покрывает умы. В одних видишь неожиданное, в других не видишь ожидаемого.

Из письма митрополита Филарета к А.Н. Муравьеву

Глава 1. В НАДЕЖДЕ СЛАВЫ И ДОБРА

1

По весне подводились расходы императорской семьи, и государю представлялась подробная роспись. Обыкновенно он подмахивал ее не глядя, уверенный, что старый и молодой Адлерберги (первый уже формально, второй фактически), отвечавшие за министерство двора и уделов, его не подведут. Пролистывая счета, округлым писарским почерком идущие строка за строкой, он выхватывал: «…за шитье платья портному Богданову – 1864 р., Шармеру – 19 р., за пуговицы и шелковую тесьму пуговичному фабриканту Льюнгбому 8 р.75 коп… ливрейным служащим по случаю приносимого ими поздравления с праздником Св. Пасхи, в день Тезоименитства Вашего Императорского Величества, в Рождество Христово и в Новый год – 765 р.50 коп., тверскому гражданину Петру Денисову за поднесение Вашему Величеству пряников 5 руб., крестьянину деревни Скотино Петру Никитину за поднесение хлеба 7 руб.», – а почему разница в два рубля? Удивился, но пролистнул еще: «…о выдаче пособий: дочери коллежского секретаря Юрьева Евдокии – 300 руб…» А лошадь, украденную у него в Петергофе, так и не нашли! Хорош этот князь Суворов, гуманнейший петербургский губернатор, и вся его полиция… Видно, это закон: либералы несут беспорядок… Окунул перо в чернильницу и с мягким нажимом вывел свое имя и росчерк. Все, с делами покончено.

Заглянув на половину императрицы, что он считал необходимым делать каждый день из приличия, Александр обнаружил жену также за бумагами. То были пожелтевшие школьные аттестации преподавателей на великих князей Николая, Александра и Владимира, расписание занятий, тетрадки…

Покрасневшие веки Марии Александровны показывали, что она плакала. Расписание было десятилетней давности:

«22 декабря Четверг:

Вечером от 51/2 утра до 7 занимаются Гимнастикою…

23 декабря. Пятница:

От 8 до 101/2 точат и столярничают от 11 до 12 ездят верхом от 12 до 2-х все вместе рисуют Вечером от 5 до 7 занимаются музыкою

24 декабря. Суббота:

Весь день постятся

От 8 до 101/2 точат и столярничают, позавтракав, идут к обедне, а потом по примеру прошлого года идут в лавки покупать конфекты и пряники. В 7 часов вечера идут ко Всенощной и потом елка.

25 декабря. Воскресенье:

Утром играют подаренными игрушками, а потом идут к Обедне и к Высочайшему выходу; вечером играют с приглашенными товарищами…»

– А вот их письма, – с нежной улыбкой протянула ему Мария Александровна.

Письма были адресованы частью матери, частью ему. Он взял свои.

«Милый папа, здоров ли ты? Я здоров…» и смешные подробности о том, как пили чай в лесу, и было очень весело, пошел большой дождь с молнией, устраивали представления с мальчиками, а после возили друг друга в тележках, на скачках первым пришел Саша и получил от Мама серебряную фляжку, а Никса пришел вторым и получил запонки, а Павлуша третий день не в духе, у него режется четвертый зуб…

Что тут было сказать? Это его жизнь, его и ее, но ставшая такой далекой, будто чужая. Так бывало при отплытии на корабле, когда при взгляде на провожающих, с которыми было хорошо, понимаешь, что помнить их будешь, а расстаешься надолго… и все дальше берег, уже скрывает его дымка, и невольно хочется смотреть вперед, а что там?

Со смертью Никсы вдруг показалось, что и его жизнь кончена, осталось дожить, сколько Бог даст, а там и уйти с миром на место в Петропавловском соборе… Однако сам себе признавался, что чувствовал себя моложе. Именно поэтому встречи с женой тяготили его. Не желая признаваться самому себе, он только с жалостью смотрел на увядающую императрицу, усвоившую себе какую-то старушечью копотливость и внимание к сущим мелочам. Его нежно любимая принцесса Мария осталась на безвозвратно ушедшем берегу…

Взрослеющие сыновья сами отдалялись от него, хотя внешне отношения не переменились. Быть может, они жалели больную мать, быть может, у него не хватало на них времени, но только Мари пробуждала у него чувства любви и нежности. Но и дочка – даже самая нежно любимая, всего только дочка…

Слава Богу, что делами он был загружен сверх всякой меры. Следовало бы больше доверять министрам, но не всякому он давал свое доверие. Вот адмирал Краббе, ловкий царедворец и известный всему Петербургу остроумец, чьи словечки разлетались по всем гостиным. Он назначил Краббе в морское министерство, вопреки мнению некоторых, что сухопутный адмирал ни бельмеса не понимает в делах, понадеявшись, что этот не испортит налаженного братом Костей дела, но пошли с разных сторон жалобы. Александр Николаевич не торопился снимать Краббе, надеясь на лучшее, и дождался.

Во время плавания на царской яхте произошла поломка на полпути между Кронштадтом и Финляндией. Александр Николаевич помрачнел, но смолчал и перешел на сопровождающий их запасной фрегат. Все бы обошлось, но царская каюта на фрегате оказалась заперта, а ключа не было. Ключ должен был находиться у Краббе по его должности управляющего морским министерством, но адмирал развел руками, весело признавшись, что не имеет о ключе понятия. Конечно, императора без каюты не оставили, но он Краббе наказал, не пригласив к высочайшему столу. Проштрафившийся адмирал маялся несколько часов на палубе под насмешливыми взглядами команды.

Адмирала отправили в отставку. Вскоре Александру Николаевичу рассказали, что старик сбрендил, завел себе актриску, на которую без меры тратится. Много позднее император узнал, что тот же Краббе, находясь на высоком посту, направлял сотни тысяч рублей на абсолютно убыточные (по мнению чиновников из Государственного контроля и министерства финансов) опыты на Обуховском заводе, где уже после его ухода стали производить отличные пушки из превосходной стали, ничуть не уступавшие пушкам Круппа.

2

В то время Императорский Эрмитаж по-прежнему был открыт ежедневно для посетителей от 10 часов утра до полудня. Билеты на пять персон можно было получить в придворной конторе в здании Зимнего дворца.

Петербург жил не только реформами, обсуждать которые уже устали, но и обычными житейскими делами. Летом обворовали квартиру профессора Никитенко, лишив его немалой части средств, отложенных на приданое дочкам.

В литературе общее внимание привлек новый роман графа Льва Толстого «Война и мир», первые две части которого появились в «Русском Вестнике». При поддержке великой княгини Елены Павловны в Москве и Петербурге были созданы отделения Императорского музыкального общества. Движителем всего дела стал Антон Рубинштейн, выдающийся пианист, композитор и организатор, к сожалению, обладавший невыносимым характером, терпеть которого могла только великая княгиня.

Новыми дворцами украшалась столица. Теперь старший Саша занимал обычную резиденцию наследника – Аничков дворец, а для второго сына, великого князя Владимира Александровича, на Дворцовой набережной строился новый дворец. Мария Александровна настаивала на том, чтобы поручить проект первому придворному архитектору Штакеншнейдеру, но это оказалось не совсем удобно. Тот еще не закончил работу над дворцом брата царя великого князя Николая Николаевича, и Александр Николаевич не хотел ущемлять самолюбие брата. Проект поручили достаточно известному архитектору Резанову, хорошо проявившему себя на строительстве в Москве храма Христа Спасителя.

Самый храм уже несколько лет возвышался над старой Москвой, осеняя ее своей золотою главою. Александр Николаевич от души надеялся, что после открытия Исаакиевского собора он сможет открыть не менее грандиозный храм в Москве. Он входил во все детали, изучал все проекты, планы, эскизы академика Константина Тона, и за ним оставалось последнее слово. Проект разрастался, в нем предусматривалось уже создание двух часовен, монументов героям войны и колокольни-монумента в память освобождения крестьян.

3

Иногда Александру Николаевичу приходило в голову, что пора бы привлечь наследника к рутинной государственной работе, пора показать ему, в чем будет заключаться его дело. Но император не делал этого, оставляя великого князя жить по привычному укладу. Успеется, у самого сил хватает на все, да и лучше заниматься делами, чем поддаваться томительной и безысходной тоске, от которой не помогали ни случайные знакомства, ни официальные празднества. Александр Николаевич не мог забыть своих разговоров с Никсой о государстве, о долге государя…

Он знал о времяпрепровождении Саши. Тот был прикомандирован для прохождения военной службы к великому князю Николаю Николаевичу, дяде Низе, как его звали в семье, занимавшему должности генерал-инспектора кавалерии и командующего Санкт-Петербургским военным округом.

Образ жизни царского брата не слишком отличался от распорядка августейшей семьи. В 9 утра Николай Николаевич выходил к утреннему чаю в кабинете. Стол накрывался перед диваном. По левую сторону сидели великая княгиня Александра Петровна и великий князь. Иногда приходил восьмилетний великий князь Николай Николаевич-младший, иногда к столу приносили годовалого княжича Петю. Напротив великого князя садился обычно доктор Обермюллер, а по правую руку его – дежурный адъютант. Николай Николаевич любил зеленый чай, пил его с густыми сливками и калачом или поджаренным в масле белым хлебом. Разговор за столом шел о мелких семейных интересах и городских новостях.

В половине десятого адъютант в приемной переписывал представляющихся. Великий князь назначал, кого примет в кабинете, кого в приемной. После приема в 12 часов накрывали завтрак: рюмка водки и простой, но вкусный стол: суп, закуски, четыре блюда и десерт. Вина, в отличие от старшего брата, великий князь не любил, предпочитая домашнюю наливку, которую отменно научилась делать Александра Петровна. Вместо кофе вновь подавался зеленый чай со сливками.

По воскресеньям и праздникам к завтраку приглашались отец Василий Бажанов и близкие лица, приезжавшие к обедне. В такие дни, как правило, подавались великолепные кулебяки, а к ним икра паюсная и зернистая.

После завтрака время уходило на катание, объезд казарм, проверку караулов. По воскресеньям бывал развод, на котором Николай Николаевич присутствовал обязательно. То было важное событие: государь на разводе видел свою гвардию и гвардия видела государя.

На развод государь являлся в разном настроении, но его привычки давно были известны. Если Александр Николаевич вынимал правой рукой из левого заднего кармана носовой платок и сморкался, а затем передавал великому князю Николаю Николаевичу приказание: «Господам офицерам являться!», которое тот оглушительно громко кричал на весь Михайловский манеж, у всех начальствующих лиц спадала тяжесть с сердца. Государь приветливо улыбался и милостиво благодарил за развод, не обращая внимания на мелкие промахи, которые неизбежно случались.

Но если платок не вынимался и офицеры не призывались, у многих сердце замирало. В этом случае всякое лыко попадало в строку, примечались и плохая посадка какого-нибудь офицера, и сбой в прохождении эскадрона. Великий князь после отъезда государя из манежа созывал начальников и делал замечания, передавая и мнение августейшего брата.

Стоит заметить, что нравы в армейской среде тогда были просты. Во многих провинциальных гарнизонах было заведено, что офицеры ежедневно обедали у своих батальонных или батарейных командиров. Этот чисто русский обычай гостеприимства тщательно соблюдался. Офицеры им дорожили. Ведь стояли большей частью в небольших городах, в которых не было никакого общества, и пять-шесть офицеров составляли сплоченное содружество, всегда поддерживавшее своих во всем. Не то в столице, в гвардии.

Заведено было, что разметкой новобранцев по полкам занимался сам государь, а в случае его занятости или отсутствия – великий князь Николай Николаевич. И вот как-то после длительной и довольно утомительной процедуры все проголодались, и генерал Дохтуров предложил позавтракать неподалеку в Английском клубе, которого он был старшиною. Николай Николевич поколебался, но приглашение принял.

Вечером Александра Петровна встретила мужа на площадке лестницы вопросом:

– Отчего так долго? Вы же ничего не ели! Невозможно так морить людей.

– Нет, Саша, – успокоительно сказал Николай Николаевич, – мы не очень голодны. Нас накормил Дохтуров из Английского клуба.

Он ушел переодеться, а покривившая губы великая княгиня обратилась к его адъютанту полковнику Дмитрию Скалону:

– С какой стати великий князь принимает завтраки от лиц своей свиты? Это совершенно лишнее.

– Отчего, ваше высочество, – рубанул Скалой, – великому князю не принять предложенные от сердца хлеб-соль?

– Это слишком интимно, и его высочеству до этого не следует опускаться.

«Так вот как эта худосочная немка смотрит на нас, русских офицеров!» – мелькнуло в голове Скалона. Он подошел к столу с закусками, глянул на блюда и судки с позолоченными крышками, но не захотел снести оскорбление.

– Извините, ваше высочество, но ваш взгляд – гордость, а гордость – не христианская добродетель.

Великая княгиня широко открыла глаза:

– Это вы мне?!

Скалой опрокинул стопку и твердо поставил ее на столик.

– Да, это мое убеждение.

Александра Петровна замерла. Но следует отдать должное немецким принцессам, подавлявшим свое высокомерие и церемонность, неуместные у русских великих княгинь. Александра Петровна улыбнулась, налила из графинчика в позолоченную стопку водки и ласково спросила:

– Хотите водки?

Скалой не хотел, но выпил.

По ночам великий князь Николай Николаевич обходил все закоулки Зимнего дворца мерным шагом, слыша который вытягивались часовые и оправляли мундиры офицеры. Внимания великого князя хватало на все.

Перед сезонами Николаю Николаевичу представлялись списки всех танцующих офицеров, и кого он замечал мало танцующим, тут же вычеркивал, и приглашения им больше не посылались. А балы в Эрмитаже были пышные и оживленные. На половине императрицы устраивались скромные, малочисленные балы для своих в Золотой гостиной. Юная великая княжна Мария Александровна участвовала в них со своими подругами.

На больших балах во время танцев государь сам иногда делал несколько туров вальса и обходил гостей с приветливой улыбкой, беседуя с дамами и старшими из приглашенных. За ужином Александр Николаевич в сопровождении министра двора обходил столы и сам выбирал себе место. Мария Александровна ужинала за парадным столом, к которому приглашались почетные гости. Ужин накрывался в большом Николаевском и в аванзале, среди волшебного тропического сада.

4

В 1866 году войска гвардии обучались действовать по новым уставам. Учения, и особенно летние в лагерях, требовали немалых усилий не только от солдат, но и от офицеров. Поднимались спозаранку и до полудня проводили время в полках. Местность вокруг Красного Села все уже знали до последнего бугорка.

В 12 часов для офицеров устраивался завтрак из пяти блюд, после чего отдыхали, затем ехали купаться. В 4 часа бывал обед из шести блюд. С 5 до 7 часов – скачки, а там быстро переодевались и ехали в театр.

Обыкновенно сначала шла комедия, водевиль или оперетка, а в заключение дивертисмент из танцев. Из опереток большим успехом пользовались «Прекрасная Елена» с Лядовой и Сазоновым и «Перикола» с Чернявской, из комедий – «Семейные тайны», из водевилей – «Все мы жаждем любви». Среди балетных солисток любимицами были Вергина, Соколова, Разина. После спектакля великий князь Николай Николаевич уезжал домой, а офицеры оставались ужинать с артистами и возвращались в лагеря часам к трем.

Так бывало четыре раза в неделю в «театральные дни». В остальные дни в свободное время по вечерам устраивали скачки с жокеями, игру в трик-трак. В ясные вечера стреляли в цель из лука, метали дротики, рубили лозу, играли в английский футбол. Изнуренные валились на тонкие тюфяки.

Таков был обычный уклад жизни гвардейских офицеров. Его разделяли почти полностью наследник и великие князья Владимир и Алексей, также проходившие службу в частях. В свободное время они посещали дядю, ездили вместе с офицерами купаться, играли в кегли, а иногда отправлялись не только на представления, но и на репетиции в театр.

На учения в Красном Селе государь приезжал с женою, так было заведено. Весь июнь погода простояла хорошая, жаркая. Александр Николаевич и Мария Александровна объезжали лагерь, слушали «зарю» с церемонией. Венчал учения парад, конец которого омрачил долгожданный дождь, подмочивший всех. Уланы прошли лучше всех, потом кавалергарды, шефом которых неизменно была императрица. Государь был весел и доволен. Он подшучивал над наследником, который во время последнего учебного боя командовал одной стороной против брата Владимира. Цесаревич выслал вперед гусар и уланов под командованием брата Алексея, но их окружили казаки Владимира и взяли в «плен».

Однажды Скалой притащил в купальню насосы и затеял обливание друг друга. Цесаревич взял в руки брандспойт и нацелился на дверь. Но вместо адъютанта Давыда Орлова случайно отворил дверь генерал Тимофеев, и был облит с головы до ног.

По вечерам, когда Николай Николаевич уже спал, молодые великие князья любили приходить к его адъютантам ужинать. Ужины эти накрывались на чердаке, подальше от ушей инспектора кавалерии, и проходили с большим оживлением. Любимым блюдом были раки и куриные котлеты с фасолью. Раз в разгар ужина появился разбуженный Николай Николаевич и без раздумий принял участие в дружеской трапезе.

Однако не все время великие князья проводили в маневрах и увеселениях. Для полноты портрета наследника следует добавить, что он оставался искренне верующим христианином, не забывавшим о своих обязанностях. В августе 1866 года великие князья Александр и Владимир посетили Николо-Бабаевскую обитель для встречи с преосвященным Игнатием Брянчаниновым. Возможно, что братья не скоро собрались бы, но их об этом попросила Мария Александровна, а они оба были послушными сыновьями.

Владыка преподнес цесаревичу икону благоверного князя Александра Невского, а великому князю Владимиру – икону святого равноапостольного князя Владимира, после чего беседовал с высокими гостями. Прежде всего, он расспросил о здоровье императрицы и пообещал молиться о ее выздоровлении, а далее обратился к цесаревичу.

– Монастыри – лечебницы наши духовные, – говорил преосвященный Игнатий, – однако нравственное их состояние находится в совершенной зависимости от нравственного настроения народа. Но при всем том, они – убежище желающим сохраниться от конечной погибели и хранители верности Церкви Православной и престолу. Извольте, Ваше высочество, обратить внимание на то обстоятельство, что нет другого сословия, кроме монашеского, в котором не было бы ковов на измену престолу. Монашество и монастыри потому особенно гонимы партиями злонамеренными, что они поддерживают веру и престол. Одной ногой я уже стою в могиле и для себя ничего не ищу, а докладываю вашему высочеству сущую истину ради истины. Умоляю, ваше высочество, поддерживайте монастыри по тому благу, которое приносит их существование.

Оба великих князя были растроганы словами тихого старца с поразительно живыми, проницательными глазами. Наследник обещал исполнить завет. Святитель Игнатий скончался спустя пол года после этой встречи.

А жизнь шла интересная. Зимой молодецкие забавы гвардейцев переносились в манеж. Цесаревич там по два раза в неделю упражнялся в гимнастике под руководством гимнастов из цирка Ренца. Упражнения заключались в прыгании через «лошадь», в вольтежи-ровании на живой, необъезженной лошади и езде, стоя в седле. Адъютанты дяди достигли в этом немалого искусства.

Цесаревич вполне проявил свой характер, отличительными чертами которого были осмотрительность и упорство. Он никогда сразу не решался на какое-нибудь новое, более трудное упражнение, но раз решившись, – исполнял его отлично. При большой силе в руках он очень хорошо вольтежировал, но долго не решался встать и ехать стоя на лошади. Высокий и крупный, он с трудом балансировал и, не проехав полного круга, соскочил с седла, сумев не упасть.

Любопытно, что цесаревич тогда был еще плохо известен. Как-то на бегах его не узнала полиция и не впустила в беседку членов Скакового клуба.

В тот год в Александринке бывали спектакли немецкой труппы. На них регулярно приезжали цесаревич с женой, дядя Низя с женой, братья Владимир и Алексей, большинство адъютантов дяди. Поездки в театр очень нравились Минни, она упивалась своим успехом у молодых красавцев-гвардейцев, а Саша вдруг открыл в себе чувство ревности, подчас заставлявшее его внутренне трястись от бешенства. После театра Минни по упрямому молчанию мужа и злым складкам у рта быстро понимала, в чем причина недовольства, и умела ласково разубедить Сашу в его подозрениях.

В то время возросло влияние на цесаревича Константина Петровича Победоносцева, назначенного для проведения бесед на правовые темы, прежде всего о государственном праве. Победоносцев, активный деятель судебной реформы, обладал большими познаниями, но, что может быть важнее, и прочными убеждениями. Он стал первым советчиком великого князя Александра Александровича, и много способствовал формированию его мировосприятия. Стоит сказать, что великий князь ценил Константина Петровича не только за выполнение его обязанностей, но и за непритворное внимание и заботу, которыми не был избалован при дворе. Царедворцы и министры все еще не принимали наследника всерьез. Он это примечал.

Поездку по России наследник также совершил в сопровождении Победоносцева. В Твери посетили монастырь, в котором жил святитель Тихон Задонский, будучи настоятелем. В Нижнем Новгороде, обходя ярмарку, в чайном ряду купил цыбики разного чая. Искал для Мама ее любимый жемчужный сорт, но его нигде не было. Пристыженные торговцы обещали непременно достать и прислать в Петербург.

В двадцать один год наследник не решался на более пристальный, чем позволял отец, интерес к государственным делам, однако позволял себе выступать ходатаем по делам частным. Вот одно такое обращение:

«Милый Папа,

извини меня, что я Тебя безпокою. Меня очень просили устроить одно дело, а именно: Г-н Крузе, которого высылают за Земские дела, очень бедный человек и ему приказано завтра же выехать из Санкт-Петербурга. Он просит только позволить ему собраться несколько дней, так у него есть семейство и ему очень трудно выехать так скоро. В этом состоит вся просьба, чтобы позволить ему остаться еще дня 2 или 3. Еще раз милый Па прошу у Тебя прощения, что безпокою, но для такой ничтожной просьбы я решился.

Твой Саша».

Письмо любопытно по стилю, наследник явно не смеет высунуться из-за спины отца, и по содержанию тоже, малый пример государственно-административного устройства империи, в которой сущую ерунду мог позволить сам император – и никто, кроме него.

5

Победоносцев бывал в Михайловском дворце у великой княгини Елены Павловны, которая и предложила его на должность наставника наследника. Высокого роста, худой, в круглых очках на постном лице, он производил в первый раз не самое благоприятное впечатление.

Однако по мере дальнейшего знакомства, когда он получал возможность изложить свои взгляды и принять участие в беседе, нельзя было не проникнуться уважением к этому русскому человеку старого типа, верного самодержавию, но в то же время вполне европейцу, хорошо знающему западную литературу, историю и самый дух Европы.

В гостиной Елены Павловны в присутствии наследника Победоносцевым была рассказана следующая история. На летний сезон они с женой сняли близ Петербурга дачу, небольшой уютный домик в несколько комнат с верандой. В первую же ночь в домике раздался стук. Константин Петрович, недоумевая, со свечкой обошел комнаты и выглянул за дверь – никого и ничего. Легли спать. Но на вторую ночь тот же стук. И вновь осмотр дома не открыл причины и источника странного беспокойства. Жена разнервничалась, что вполне извинительно, и предложила съехать. Константин Петрович колебался, не желая нарушать контракт и надеясь, что все как-нибудь само собой пройдет. Но один из приятелей посоветовал пригласить медиума, одного из тех, что давали публичные сеансы в столице, а также приглашались в частные дома в затруднительных случаях. Победоносцев не хотел звать, но жена уговорила.

Был призван медиум, бледный чернобородый мужчина, который обошел дом, рассеянно озираясь кругом, а затем сел в одной из комнат, шторы опустили, и в темноте начался сеанс. Медиум впал в транс и в таком состоянии сообщил, что стук производит дух священника, некогда жившего в этом доме. Священник этот был внезапно позван во время совершения литургии, в самую минуту начала проскомидии, и умер, не совершив пресуществления даров.

– Чем же его успокоить? – спросил потрясенный Победоносцев.

– Позвать священника, чтобы тот закончил служение. В доме есть домовая церковь.

Удивление супругов достигло предела. Уж этот небольшой домик они еще при снятии обошли и осмотрели весь.

– Где же?

– Дверь замурована. Надо пройти по коридору там, где ступеньки вниз, налево под штукатуркой.

К величайшему изумлению, под штукатуркой и слоем кирпичей действительно открылась небольшая церковь, в алтаре которой находились очевидные доказательства прерванной службы. «Я позвал священника, который довершил литургию. И с этого дня нас больше не тревожили таинственные стуки».

Глава 2. Поздняя любовь

Ушедший год оказался тяжел для Александра Николаевича. И не то чтобы семейное горе или государственные дела особенно повлияли на него, но иногда вдруг ощущал свой возраст, близкие пятьдесят. Подчас накатывало прескверное настроение, жизнь в общем-то кончена, и предстоящая череда дней мало что прибавит к прожитому… но проходил миг усталости и слабости и вновь неодолимая жизненная сила брала верх.

Стреноженный этикетом, как конь путами, он позволял себе тайные любовные эскапады, пренебрегая молвой, ибо на царском олимпе полностью ничего укрыть было невозможно. Он полагал, что слухи о его амурных приключениях расходятся по петербургским гостиным в преувеличенном виде, и не слишком ошибался. Так уж оказалась устроена его жизнь.

А любви хотелось. Унаследовав нежный характер матери, он скрывал это, сознавая, что на его месте нужна твердость, но сколько же можно себя подавлять? Природная мягкость и доброта вдруг изливались из его сердца, подчас совсем неуместно, и в попытке затушевать их он становился жесток. Так и текли его дни в незаметном для постороннего взгляда борениях с самим собой и тайной надежде на счастье.

Зимой в Петербурге нечасто выпадают хорошие, ясные дни. Таким в 1866 году оказалось Крещение. Крестный ход двинулся от Иорданского подъезда Зимнего дворца к Неве. Александр Николаевич, выйдя, в первое мгновение зажмурил глаза.

Ослепительно-холодное солнце с картинно-голубого неба ярко освещало дворец, расчищенные с утра набережную с аккуратными сугробами, убегавшую от подъезда малиновую ковровую дорожку, деревья с плотным снежным покрывалом. Ветра не было. Мороз слегка пощипывал уши и холодил непокрытую голову.

Перед царской семьей шли священники, сверкая золотыми облачениями и драгоценными камнями в митрах. Над их головами возвышались большие иконы в золотых ризах и едва колыхающиеся бархатные хоругви. Придворные певчие в темно-вишневых одеждах, не переводя дыхания, пели праздничные стихиры.

От угла дворца открылся вид на Адмиралтейство, угол Дворцовой площади и начало Невского, сплошь усеянные толпой. Процессия повернула к спуску. Накануне вечером в ледяном покрове Невы дворцовыми плотниками была вырублена Иордань в форме креста. Каждый год с редкими исключениями, сколько он себя помнил, царская семья присутствовала на праздничном водосвятии. Певчие пели, архидиакон кадил, седенький митрополит опускал крест в невские воды, пушка палила с бастиона Петропавловской крепости – все это было непременным обычаем…

Император шел на расстоянии пяти-шести шагов за священниками один, императрица по обычному нездоровью осталась в своей спальне. За ним чинно следовали сыновья и дочка, братья с женами, высшие придворные чины, министры, командиры гвардейских полков, генерал-адъютанты и флигель-адъютанты. Александр знал, как блистательно выглядит его двор, его первая опора, и привычно гордился этим блеском. Он не смотрел на стоящую по сторонам толпу, а механически наклонял голову в ответ на низкие поклоны мужчин и реверансы дам. Еще в юности он открыл, что можно не вглядываться в лица множества людей, неизменно оказывающихся вокруг, что утомляет, а просто скользить глазами, думая о своем. И вдруг взгляд его споткнулся…

В первом ряду толпы близ спуска к реке стояла молодая девушка. Высокая, стройная даже в тяжелой шубе. Из-под собольей шапки на лоб выбилась прядь каштановых волос. Яркий во всю щеку румянец украсил ее породистое лицо с правильными чертами, будто выточенными вдохновенным резцом Кановы.

Как и все, она опустилась в реверансе, но чуть раньше других поднялась, дерзко взглянув на императора. Он вдруг позавидовал ей, ослепительно молодой и прекрасной, которой и дела не было до его жизни и дел, тягостно-тяжелых, мучительно-запутанных. Как хороша!.. Он сбился было с ноги, но быстро поправился. Процессия миновала красавицу, и он едва удержался, чтобы не оглянуться, что было бы совсем неприлично. Лицо он вспомнил, видел ее на прошлогоднем юбилее Смольного института, а вот как фамилия?…

И пели певчие, и архидиакон кадил, митрополит, поддерживаемый под руки келейниками, опустил крест в прорубь, и пушка ударила с бастиона крепости.

Надо узнать, кто она!

Узнать было нетрудно. Оказалось – княжна Екатерина Долгорукая, сирота, недавно вместе с сестрой Машей по благодетельному его повелению закончившая Смольный, а ныне в ожидании женихов проживающая в семье старшего брата князя Михаила Михайловича Долгорукова под присмотром золовки, прелестной неаполитанки маркизы Вулькано де Черчемаджиоре. Лет княжне оказалось всего-то девятнадцать, она выглядела старше, а была почти ровесницей его Володьке и всего на шесть годов старше Мари.

Мысль о ней не шла из головы весь вечер, и он ничуть не удивился, увидев ее назавтра в Летнем саду. Александр был верен своим привычкам и, как было заведено, совершал свою обычную прогулку после утомительного делового дня. А день выдался стылый и ветренный по-петербургски, гуляющих было мало. Он скоро отметил на боковой дорожке знакомую фигуру, за которой следовала горничная, закутанная в платок.

Резко повернув, он шагнул через сугроб и перешел на боковую аллею, не слыша недоуменного восклицания адъютанта, и вдруг вырос перед княжной.

Историкам, жадно охочим до подробностей личной жизни великих людей столь же, сколь и обычная публика, немного достало известий о начале этого романа. Его участники впоследствии скупо делились подробностями, а внимательные наблюдатели поначалу мало внимания обратили на определенный интерес императора к молодой княжне. В дворцовом кругу сочли, что это одно из извинительных болезнью императрицы увлечений государя, очаровательный каприз, из тех, которые оканчиваются приличествующим подарком. Оказалось же, что сорокавосьмилетний Александр Николаевич подлинно влюбился, потерял голову от девятнадцатилетней девушки.

Первая и безусловная примета любви – он стал искать встреч с ней. Согласно устному приказанию императора министерство двора включало княжну Екатерину Долгорукую в списки всех балов, приемов и торжественных церемоний. Но ему было мало видеть ее, и потому Летний сад стал главным местом их свиданий.

Они не договаривались о времени встречи, а просто не изменяли заведенному обыкновению и – гуляли по боковой аллее. Горничная княжны плелась следом, а адъютанта император теперь на прогулку не брал. По строгому указанию князя Долгорукова жандармы не запрещали вход в сад, что вызвало бы толки, но ограничивали публику, пропуская прилично одетых господ.

И два-три раза в неделю он мог видеть ее близко, любоваться нежным румянцем, милой улыбкой, наслаждаться очаровательным грудным голосом и веселым смехом, который он вызывал своими рассказами, частью увлекательными, частью двусмысленными, что позволяли тонкости французского языка. Но разговоров ему быстро стало мало, разгоравшееся пламя страсти требовало большего.

Оказалось же, что юная княжна рассудительна не по летам, а главное – смотрит на него с непреодолимым почтением, причем не как на государя, это бы еще куда ни шло, а как на пожилого дядюшку, чьи любезности и шутки милы, но полюбить которого невозможно. Да, он был стар, сед и, верно, смешон своей привязчивостью…

К глубокому своему удивлению, Александр осознал, что ему необходима любовь именно этой девочки, которую не смогут заменить все его прелестные пассии былых и недавних времен. Сказать ли, он простодушно втюрился в нее по уши.

Он думал о ней все время, просыпался с мыслью о ней, вспоминал ее улыбку во время доклада Горчакова о завоевании Кокандского ханства, перебирал в памяти ее слова на последней встрече при обсуждении финансовой реформы в Государственном Совете. Она не шла из головы и при посещении им худой и бледной Марии Александровны, которой он покорно целовал руку, чувствуя себя виноватым и правым одновременно. На представлении в театре он шарил лорнетом по залу, выискивая, нет ли ее в ложах ее родственников. Любовная лихорадка вполне овладела им.

А Катя Долгорукая была холодна. Впрочем, ей в высшей степени льстило внимание государя, но не так уж простодушна она была, чтобы не понимать, каков должен быть исход этого внимания. Натура сильная и цельная, с характером гордым и решительным, насколько это возможно у девушки в девятнадцать лет, Катя не могла полюбить царя и не желала унизиться до положения его наложницы. Она воспитывалась в патриархальных условиях русской дворянской усадьбы и закрытого Смольного института, впитывала идеи русской и французской литературы, ей равно были близки и Татьяна Ларина, и Ванина Ванини. Главное же, невинная душа ее, не знавшая горя и страданий, не знала и больших радостей и не была готова к большому чувству. Умом же она была наивна, не догадываясь о тонкостях искусства интриги.

Стремительно летели дни для царя и одной из миллионов его подданных. Оба думали друг о друге, оба ожидали встреч, но один знал, чего он хочет, а другая покорно следовала его воле до определенного предела, переступать который не желала. Возможно, она вскоре догадалась, что своим упрямством лишь укрепляет чувство Александра.

Он же, давно сказавший ей о желательности побеседовать наедине в «более интимной обстановке», как будто забыл о том. То есть и помнил, и хотел ежеминутно, но уступал ей, не решаясь применить силу. Он любил.

При всей своей одурманенности дивной красотой княжны, он сознавал, что она не так тонка и умна, как ее дальняя родственница Александра Долгорукая, но ему не кладезь премудрости требовался. За парадной красотой княжны он угадывал простоту уютного, необременительного покоя, куда хотелось нырнуть с головой. Он угадывал в ней доброту, верность, чистоту и искренность, не сознавая, что думает и чувствует, как двадцать восемь лет назад в маленьком городке Дармштадте… До смешного доходило, вдруг поманила его статуя Венеры Таврической в одном из коридоров Зимнего. К недоумению караульных офицеров по несколько раз за день приходил к ней и стоял молча. В Венере он тоже видел Катю.

Тянуло к ней неудержимо, хоть мимо дома ее проехать… И поехал, потащился на южную окраину столицы под каким-то смехотворным предлогом, чтобы только, проезжая по улице Бассейной, глянуть на ее окна.

Жизнь постоянно ставит нас перед выбором, в большом и малом мы подчас незаметно для себя принимаем решение и, дай Бог, чтобы оно оказалось верным. Человеку не дано знать, что ожидает его впереди. Мы исходим из уже данного, известного и очевидного. Так и княжна Долгорукая была готова вступить на традиционный для ее круга путь великосветской дамы. Знатность рода и редкостная красота позволяли надеяться на не просто достойную, а блестящую партию – так говорили все вокруг, так думала и сама она. Обычные великосветские юноши, безусые гвардейские корнеты и камер-юнкеры были ей скучны. Сумасбродные гусары и лощеные дипломаты казались смешными. Ни громкие титулы, ни размеры состояния не прельщали ее (хотя бедность тяготила). Сердце ее было еще младенчески покойно. Как знать, не будь роковой встречи, и пошла бы она под венец с нелюбимым или, загоревшись чувством к иноземному принцу, бравому гвардейскому полковнику…

Меж тем пришла весна. Все уже привыкли к холоду и сугробам, как вдруг то прозрачная капель, то ясное, голубое небо, то теплое солнце, от которого невольно хотелось распахнуть надоевшую шубу, то веселая деловитость дворников, вывозивших слежавшийся снег к Неве, а там и сама Нева, незаметно освободившаяся от зимнего покрова и свободно и вольно понесшая свои воды к морю, возбуждали неясные светлые надежды.

Катя постоянно думала о нем, и то неопределенно-радужные, то обыденно-постыдные возможные продолжения затянувшегося романа волновали ее. Дума о нем давно томила сердце. Пришла пора для окончательного решения. Катя все ожидала чего-то, не решаясь сделать окончательный выбор, и то хитростью, то лаской оттягивала ответ.

Глава 3. Летний сад

Коль любить, так без рассудку,

Коль грозить, так не на шутку.

А.К. Толстой

1

Беспокойное море российской жизни, взбаламученное крестьянской и иными реформами, меняло самые свои основы. Рушились незыблемые твердыни старины, возникали новые материки, горы и долины, куда с настороженностью входили все те же царские подданные и принимались за устройство новой жизни или продолжение старой. Тут же на просторах формирующейся новой России возникли и вязкие, гиблые болота, ступив в которые, человек пропадал почти наверняка, но которые неудержимо манили молодое поколение, желавшее проявить свою дерзость и удаль и вдохновлявшееся высокими идеалами. Неистовые трибуны внушали им, что все преобразования в России были проведены Александром II нехотя, вопреки его собственной воле и желанию, что он – глупый, ленивый и сластолюбивый старик – лежит, как бревно, на пути светлого потока развития России. И летели, летели на светлое пламя наивные мотыльки…

В те годы студенческие кружки возникали во множестве. Не поощряемые начальством, они принимали обличье невинных объединений и ставили вполне легальные цели: то были общество вспомоществования малоимущим студентам, артель переводчиков с английского, немецкого и французского языков для газет и журналов, издательское содружество. Московское градоначальство не решалось запрещать безобидные платные вечера, организуемые для добывания средств в пользу студентов-бедняков. На такого рода вечера привлекалась масса народу, и делалось это сознательно не только в расчете на материальную выгоду. Настоящая цель иных организаторов была – высмотреть на этих собраниях молодых людей, годных для выполнения революционных замыслов.

Впрочем, не стоит и преувеличивать реальное значение возникавших кружков, времяпрепровождение в коих чаще всего ограничивалось критикой текущего положения, чтением запрещенных книг и пением задорных песен. Так в Москве на Большой Ордынке образовался кружок студентов-пензенцев. Поначалу земляки ни программы, ни конкретных целей не имели. Выступивший на первый план их главарь Ишутин повторял, что главная задача состоит в пропаганде социалистических идей среди студенчества.

Николаю Ишутину было чуть более двадцати. Родился он в Пензенском крае в городе Сердобске в купеческой семье. В ранние годы по желанию отца был отправлен для получения образования в Пензу к родственникам, помещикам средней руки Каракозовым. Оторванность от семьи породила тоску и неприкаянность, прикрываемые гордым юношей внешней дерзостью. Он много читал и любил рассказывать о книгах двоюродному брату Диме Каракозову и его сестрам, у которых пользовался непререкаемым авторитетом.

Волей судьбы он попал в Москву с товарищами после распада первой организации «Земля и воля», оставившей, однако, последышей. Туманная смесь из позитивизма Конта и Спенсера, борьбы за «волю народную», романтического республиканизма Гарибальди и дерзкой насмешливости известных журналов легко дурманил молодые головы. Атеизм овладел умами, ибо церковная казенщина претила, и велик был соблазн безнаказанного отрицания.

– Да зачем же все? Зачем человек живет? – спрашивал иной простодушный маменькин сынок.

– Так себе, родился и живет, и все тут.

Извечное же чувство неудовлетворенности, особенно пылко переживаемое юностью, переводилось из сферы духовной в самую материальную. «Небо» низводилось на «землю», человек объявлен был мерой всех вещей, его воля определяла ход истории, а в текущий момент главной задачей стала «борьба против деспотического самодержавия».

На этой гремучей смеси был налет игры вроде казаков-разбойников. Вылавливание новых волонтеров на больших вечерах называли «рыболовством», и на это дело отряжались умелые «рыболовы», потом отчитывавшиеся перед Ишутиным о результатах.

К светлому социалистическому будущему вначале хотели идти мирным путем – производственных ассоциаций, товариществ и артелей, как учил Чернышевский в своем романе. Для пропаганды идеи создали переплетное товарищество и два швейных заведения. Ишутин долго носился с мыслью сделаться извозчиком, приобрести сообща постоялый двор и проводить свои революционные идеи между извозчиками, видя в тех сильное орудие влияния на умы множества людей по самому характеру их деятельности. Но, потолкавшись среди мужичков, крепко и простодушно веривших в Бога, Царя и Отечество и озабоченных более всего добыванием копейки, отказался от этой мысли.

Так прошли осень и зима 1864 года. К весне только-только начало было сплачиваться некое объединение единомышленников, как наступили каникулы, и университет опустел. Большинство пензенцев также дружной оравой поехало домой. По осени то на Ордынке, то на Разгуляе их собрания возобновились. Ишутин приступил к созданию Организации. «Какой?» – заинтересованно спрашивали его соратники, но ответа не получали затем, что сам юный вождь смутно представлял конечную цель их бунтарской самодеятельности. «Просто Организация, – отвечал он. – Это для конспирации». Загадочность и недосказанность лишь увеличивали обаяние Ишутина и придавали большую значимость их собраниям. И все же Ишутин понимал, что какая-никакая цель должна быть. Он взял то, что казалось самым очевидным и громким – цареубийство.

Исходя из этого, выстроились и другие конечные цели: уничтожение царской власти, захват верховного управления в свои руки, уничтожение крутых капиталистов и землевладельцев и произведение всеобщей революции. После нее в России должно быть основано управление по системе Северо-Американских Штатов, только на социалистических началах. Юные энтузиасты считали это все вполне осуществимым в ближайшем будущем.

Попутно продолжали и «мелкие дела»: основали начальную школу для мальчиков, стараясь из малышей сделать революционеров. Читали им книжки русских сказок своего петербургского единомышленника Ивана Худякова: «В некотором царстве, да не в нашем государстве жил-был царь…» Намеревались создать тайную типографию и уже достали шрифт, но неясно было, что печатать.

Игра потихоньку разрасталась. Во главе Организации встал Центральный Комитет. Он заводил своих агентов в важнейших пунктах империи. Поддерживалось строжайшее соблюдение тайны. Члены одного кружка не должны были знать о составе других кружков. В то же время Организация имела право распоряжаться своими членами как угодно, было установлено беспрекословное исполнение приказаний руководителей. Лица, не повинующиеся Центральному Комитету или изменившие Организации, наказываться должны были смертью. Все члены были обязаны поддерживать Организацию денежными средствами, используя все способы, будь то грабеж, воровство или убийство. Володя Федосеев предложил отравить своего отца, богатого купца, не раз похвалявшегося полной кубышкой. В Организации намерение Володи одобрили, но посоветовали не спешить, выбрать удобный момент.

Кто первым назвал Ишутина «генералом», осталось неизвестным, но слово вылетело и мгновенно пристало к нему, ибо вполне подходило и верно определяло его роль и значение в Организации. Вечно в хлопотах, всегда таинственен, говорит с умолчаниями и недомолвками, вдруг намекает на громадные связи и грандиозные планы: «…гвардейских полков, голубчик, не стоит опасаться…» или «Да что ж Государственный Совет, и там есть достойные люди…» И голова кружилась, и дыхание перехватывало от сознания возможности и неотвратимости близкого мига, когда вся жизнь российская круто перевернется, и на вершине новой жизни окажется Николай Андреевич Ишутин, такой пока еще простой, доступный, близкий… но уж никак не либеральный. «Кто не за нас, тот против нас!» – частенько повторял Ишутин. Догадывались, что он не расстается с револьвером и кинжалом. А еще он постоянно ошеломлял их поразительными известиями, так что при каждой встрече все тут же обращали на него взоры и слышали, что Санкт-Петербург хочет отделиться от России и Америка намерена взять его под свое покровительство, или что Герцен послал своих эмиссаров в Казань и вот-вот там вспыхнет возмущение мужиков, полыхнет все Поволжье, и тут уж держись…

Верили свято! Ну коли не сбывалось, так что ж, дело трудное и тайное. Ни у кого и мысли не возникало потребовать у «генерала» отчета в его делах и известиях, уж на то он и «генерал».

Крепкий, небольшого роста, с крупной, хорошо вылепленной головой, на желтовато-бледном лице редкая рыжеватая бородка – он не производил сильного впечатления в первую минуту. В разговоре же, особенно в споре, внутренняя энергия и обретенная властность покоряли, а видимое обаяние привлекало к нему.

Характерно, что Ишутин безотчетно распоряжался состоянием Ермолова, а сумма была немалой – до 30 тысяч рублей, да еще 1200 десятин земли в Пензенской губернии. Двадцатилетний сирота Петя Ермолов, робкий и добрый, полностью покорился воле Николая Андреевича, и только его несовершеннолетие не позволяло Ишутину целиком обратить наследство на службу революции.

Ишутин числился вольнослушателем Московского университета, что было хорошим прикрытием для его обширной деятельности, набравшей немалые обороты. С помощью «рыболовства» были объединены многие молодежные и студенческие кружки в Москве. Через Ивана Худякова вышли на петербургские кружки, с которыми начали переговоры о совместной деятельности. Завязались связи с польскими революционерами, русской политической эмиграцией, провинциальными кружками в Нижнем Новгороде, Саратове и других приволжских городах. Проверкой боевитости ишутинцев стало участие в организации побега из московской пересыльной тюрьмы на Колымажном дворе Ярослава Домбровского 1 декабря 1864 года. Тот, закончив в Петербурге Академию Генерального штаба, вернулся в Варшаву и стал готовить восстание, был арестован и приговорен к 15 годам каторги, но вместо Сибири оказался в бунтарском городе Париже. Не все члены Организации знали об этом, а знающие гордились причастностью к славному подвигу и втайне поражались: знать, не так уж могуча империя, если горстка студентов способна действовать вопреки ей и оставаться ненаказанной…

Ишутину всего было мало. «Хорошо бы каким-нибудь страшным фактом заявить миру о существовании тайного общества в России, чтобы ободрить и расшевелить заснувший народ!» – рассуждал он вечерами в узком кругу Центрального комитета.

Идею сочли замечательной. Наперебой предлагали взорвать Петропавловскую крепость или еще что-нибудь в этом роде. Но как только Ишутин устремлял свой взор на предлагавших и, цедя слова врастяжку, спрашивал, готов ли тот самостоятельно взяться за дело, наступала тишина. «Видишь, Митя, – оборачивался Ишутин к неизменно молчащему Каракозову, сидевшему всегда за его спиной, – господа колеблются…» И разговор обрывался. Близкие к Ишутину были уверены, что Митя безусловно готов по его приказу пойти на любое, самое безумное и рискованное предприятие.

В другой вечер, после обсуждения планов вызволения с каторги Чернышевского, Ишутин вновь заводил неопределенный разговор, что пора бы Организации примкнуть к Европейскому комитету (имелся в виду Интернационал) и «предпринять вместе что-нибудь решительное…» «Уж не всемирную ли революцию готовит их „генерал“»? – поражались присутствующие, но спросить не решались.

«Слышь, Митя, опять молчат!» – с горькой усмешкой говорил Ишутин. Но тут было ясно, что в мировых делах Каракозов участия не примет, ибо языков иностранных не знает. Кое-кто пошучивал, что Митя не знает и русского, потому как все вечера сидит, не вымолвив ни слова, и только в напряженном молчании слушает говорящих и спорящих.

Впрочем, Худяков виделся за границей с Огаревым и Герценом и разочаровался в них. По его словам, Герцен «живет лордом», очень богато, уже старик и совсем не занимается пропагандой. С Марксом Худяков сойтись не сумел.

Время шло, и постепенно «рыболовы» отходили на задний план. Организация выросла достаточно. Все большее значение приобретали «охотники». Идею о цареубийстве обсуждали на общем собрании Организации. Ишутин уверял, что смерть Александра II должна послужить началом всеобщего восстания и социальной революции, но большинство засомневалось.

Девятнадцатилетний Осип Мотков даже обсуждал в своем кругу, не выдать ли полиции Каракозова, если тот покусится на цареубийство. То есть не прямо выдать, а навести на след… Они боялись Ишутина больше, чем полиции.

В начале 1866 года по инициативе «генерала» была создана группа «Ад», в обязанность которой был вменен тайный надзор над самой Организацией, выявление изменников и убийство их. Кстати заметить, что группа, по мысли Ишутина, должна была сохраниться и после социальной революции, втайне следить за правительством, от участия в котором Ишутин загодя отказался, и убивать тех членов правительства, которые не будут исполнять их волю. Но то были дальние планы, пока же положено было набрать тридцать человек и начать покушения на царя. Центральный комитет здраво рассудил, что с первого раза дело может и не выйти, и готовился основательно. В январе-феврале шли долгие и горячие обсуждения списка кандидатур в «охотники» и планов совершения убийства.

Каракозов в обсуждениях не участвовал, молчал и слушал, сидя в тени. Ходил слух, что он тяжко болен, но достоверно никто не знал. Высокий, худой, близорукий и большеносый Митя не вызывал больших симпатий. Он был угловат, неловок, стеснителен, а при разговорах с девушками или от волнения начинал заикаться. Короче, Митю не замечали.

Вдруг стало известно, что Каракозов тайно исчезал из Москвы в конце января и конце февраля. Члены Центрального комитета приступили с расспросами к Ишутину, а тот отнекивался, и неясно было, знал ли сам, куда и зачем уезжал Митя. Но приехал Худяков и огорошил известием: Каракозов в Петербурге готовит цареубийство! Решено было вернуть его. Рассудили, что без должной подготовки он и дело провалит, и может погубить Организацию. Отрядили в Петербург Ермолова и Страндена.

Первое дуновение смерти коснулось юношей, и многие ощутили его. До сих пор все казалось игрой, до сих пор все виделось в романтическом свете, как шиллеровские «Разбойники» на сцене Малого театра, где в главных ролях оказались они сами. Но исчезновение Мити и уклончивость Ишутина заставили иных членов Центрального комитета заволноваться. Простые члены Организации ни о чем не догадывались.

Ермолов и Странден прямо с Московского вокзала отправились на поиски, последовательно обходя Невский и ближние улицы. Весь день бродили они по городу, перекусив лишь однажды. Каракозова встретили уже к вечеру там, где и не искали, – в самом центре Дворцовой площади. Чтобы не привлекать внимания полиции, сразу ушли к Адмиралтейству.

Каракозов сначала отнекивался на все их вопросы, а потом сказал:

– Я хочу поступить на завод и заняться пропагандой среди рабочих.

– Так ли, Митя? – заглянул Ермолов ему в глаза. Видно было, что лжет и лгать не умеет.

И тогда тот признался, что давно замыслил убить царя. В январе ездил просто посмотреть, как и что вокруг Зимнего дворца, а в этот раз прикинул три варианта: утром во время прогулки – опасно, народа мало, всякий виден, полиция смотрит во все глаза; днем возле Летнего сада – тут удобнее, хотя гуляет не каждый день; или отложить до лета и попробовать в Петергофе, там в парке такие заросли есть, ему один извозчик рассказывал…

Митя был непривычно многословен и потому Ермолов невольно заподозрил, что за видимой откровенностью тот хочет скрыть свой истинный замысел. Они принялись отговаривать Каракозова и добились от него честного слова, что он ничего не предпримет и скоро вернется в Москву.

Каракозов действительно вернулся в Москву. На гневные упреки и дружеские уговоры Ишутина он отвечал молчанием, а потом огорошил двоюродного брата известием, что давно познакомился с доктором Кобылиным, от которого узнал о существовании в Петербурге партии конституционалистов, за которой стоит великий князь Константин Николаевич – вот бы его возвести на престол… Тут голова закружилась у Ишутина.

– Да верно ли ты узнал, Митя? Может, это слух один!

– Я понял, что великий князь стоит во главе народной партии, желающей доставить народу материальное благосостояние и свободу самоуправления на более широких началах, чем те, на которых построены конституции других европейских наций…

Ай да тихоня! Ищутин поверил сразу. В голове его складывалась новая комбинация: за великим князем, безусловно, стоят полки гвардии, а это реальная сила! Дело остается за малым… и тут Митя действительно может пригодиться. Но почему раньше Кобылин ничего не рассказывал?…

Он подступил к Каракозову с расспросами. Тот отнекивался, что страшно устал и хочет спать. Тут же, не раздеваясь и не сняв сапоги, завалился на диван, свернулся и закрыл глаза. На миг вздрогнул, потрогал что-то на груди и опять успокоенно закрыл глаза. Во внутреннем кармане был спрятан яд, который ему дал доктор Кобылин, но об этом он не сказал брату.

Успокоенный и возбужденный безмерно, Ишутин отправился в кабинет обдумывать новые планы.

2

Обыкновенно государь гулял в Летнем саду между тремя и четырьмя часами пополудни. С недавних пор он стал приезжать один, в коляске в ногах лежала черная мохнатая собака. В саду он делал несколько туров, с гуляющими приветливо раскланивался, со знакомыми разговаривал, не раз принимал прошения от простолюдинов и выслушивал их просьбы. У ворот на набережную постоянно находился наряд городовых и, как правило, собиралась группа любопытствующих, человек двадцать – тридцать.

4 апреля 1866 года государь приехал в Летний сад в четыре пополудни, два раза обошел сад по длинным аллеям, часто посматривая по сторонам, будто высматривая кого-то. Он ждал Катю, но она почему-то запаздывала, уж не нарочно ли?… Несколько огорченный, он поворотил к воротам, но тут приехали племянник герцог Николай Максимилианович Лейхтенбергский с сестрой – принцессой Марией Баденской. Сними он еще два раза прошелся по аллеям, уже расчищенным от снега. Дурное настроение прошло. Солнце, капель, крики лебедей на пруду, веселая болтовня принцессы, а главное – радость от прогулки в их с Катей Летнем саду сильно подняли настроение.

Пошли к воротам. Завидев государя, городовой унтер-офицер Заболотин взял с пролетки шинель государя и приготовился подать, а жандармский унтер-офицер Слесарчук откинул полость коляски и вытянулся во весь богатырский рост.

Коляска стояла в нескольких шагах от ворот. Села племянница. Александр тяжело ступил на подножку… Свежий ветер с Невы, сильный запах мокрой земли, только-только отошедшей от снега, лошади нетерпеливо перебирали копытами по торцовой мостовой… Все было обычно.

Александр Николаевич спохватился, что забыл про шинель, стал надевать ее, кто-то почтительно обратился из-за спины, и вдруг молодой, высокий, угрюмый, стоявший близко и державший руку за пазухой, вытащил пистолет и выстрелил. Бросил пистолет и побежал.

Выстрел заставил государя вздрогнуть. Принцесса взвизгнула. В толпе закричали вразнобой:

– Батюшки!.. Де-е-ржи!.. Господи, помилуй!.. Живой! Живой!

Полицейские мешкотно побежали к набережной.

Слесарчук бросился за бежавшим, Заболотин следом через дорогу по Невке. Рядом оказался лавочник Иван Зонтиков в белом полушубке, опоясанный белым передником. Злодей бежал и оглядывался, а Слесарчук почему-то удивился, какое оборванное у злодея пальто. Слесарчук обогнал и схватил злодея за грудки. Тот оказался слаб перед полицейской хваткой, остановился, даже не пробуя вырваться. Запыхавшийся Зонтиков несильно стукнул его:

– Ах ты, ирод!

– Дурачье! – возбужденно кричал задержанный. – Ведь я для вас же, а вы не понимаете!

Слесарчук, растерявшись, оглянулся в поисках начальства и увидел призывный жест государя. Подвели злодея.

– Вы не ранены, ваше величество? – растерянно спрашивал герцог Николай.

– Не беспокойся, мой друг, я цел, – ответил император.

Итак, произошло то, чего он ждал давно: был на волосок от смерти, ведь злодей метил с нескольких шагов!

Он смотрел на высокого, сутулого парня с мрачным лицом, упорно смотрящего в землю.

– Кто таков и за что покушался на мои дни?

– Русский. А стрелял потому, что царь, пообещав вольность крестьянам, обманул их.

– Отведите его к князю Долгорукову! – приказал Александр.

Тут задержанный судорожно сунул руку в карман, но был перехвачен Заболотиным, который и достал из кармана пузырек с ядом. Слесарчук вырвал из другого кармана какую-то бумагу и отдал ее герцогу Лейхтенбергскому. Тот послушно принял. Государь рассматривал пистолет – двуствольный, один ствол даже не заряжен и курок не спущен.

– Это тоже отдайте князю! – протянул он пистолет жандарму.

Слечарчук и Заболотин взяли извозчика и повезли злодея на Фонтанку к Пантелеймоновскому мосту, где находилось III Отделение.

Злодея трясло, будто больного.

– Чего ты шатаешься? – строго спросил Слесарчук.

Тот молчал.

Широко перекрестившись и не замечая гомона вокруг, не слыша испуганно-почтительных советов племянника и жандармского офицера, император отправился в Казанский собор пешком. На половине пути вдоль Екатерининского канала его нагнала коляска (кучер уже отвез принцессу во дворец и передал там страшную весть).

Мысли Александра путались. Он будто потерялся в тот ужасный миг и никак не мог вернуть себе прежней уверенности царя. Поставил свечу перед Казанской чудотворной иконой Божьей Матери, и на сердце полегчало. Предупредил, что вскорости вернется, и поехал в Зимний.

Показательно, что первым его побуждением было увидеть дочку. Маша была с Мартой Собининой. Он ей спокойно сказал, что случилось, она со слезами бросилась ему на шею. Насилу смог успокоить доченьку и оторвать ее руки от себя. Далее пошел к жене.

Вошел без стука в спальню, на удивленные лица Марии Александровны и фрейлины улыбнулся и сказал легко:

– Il me arrive un accident (Со мной произошел несчастный случай…)

– Un attentat![3] – вскрикнула она.

При описании первого покушения нельзя обойти вниманием записки сенатора Есиповича, оставившего яркое описание судебного разбирательства и его участников по обе стороны барьера, не менее яркие характеристики обвиняемых содержатся в самих материалах судебного дела. Стоят ли они такого внимания в повествовании о царе-реформаторе? Все же видимых последствий выстрел у Летнего сада не имел. Однако стоит об этом сказать подробнее не потому, что современному читателю известно мало (из романа Достоевского «Бесы» можно вполне ясно понять и то время, и его «героев»). Покушение Каракозова стало вехой в русской истории, прежде всего отозвавшись на судьбе начатых реформ.

Итак, в Санкт-Петербурге, в зале Государственного Совета 4 апреля в понедельник Фоминой недели проходило заседание общего собрания Совета. Как и всегда по понедельникам, началось оно около половины первого часа дня. Председательствовал великий князь Константин Николаевич.

В четыре пополудни был объявлен перерыв. По воспоминаниям Есиповича, члены Совета разбрелись по залу, вышли в фойе, как вдруг из комнаты председателя раздался крик:

– Василий Андреевич, сюда!

Крик – был явление небывалое в этих стенах, и взоры всех обратились на комнату председателя. Тут стала известна поразительная и ужасная новость о покушении.

Князь Долгоруков вышел и сказал громко одно слово:

– Стрелял!

В Большой дворцовой церкви был отслужен благодарственный молебен, и далее Государственный Совет двинулся к кабинету императора. Он вышел, за ним великий князь Константин.

Государь вышел твердо и весело, будто ничего не случилось, сказал:

– Бог спас! Верно, я еще нужен России.

Все перекрестились. Вдруг послышались быстрые шаги, двери распахнулись и вбежали цесаревич Александр, великие князья Алексей и Владимир. Наследник в слезах с порога бросился к отцу. Тот обнял его.

– Ну, брат, твоя очередь еще не пришла…

А Мария Александровна рыдала в своей спальне.

Со всей семьей Александр вернулся в Казанский собор. Перед чудотворным образом был отслужен благодарственный молебен.

«За что?» – одна мысль билась и мучила его. Смерти он не боялся, уверенный, что век любого на земле отмерен Господом; риск он даже любил, это придавало остроту привычному течению жизни, позволяло вновь и вновь утверждать свое превосходство, как на охоте медвежьей, где всякие случаи бывали, но здесь… Неблагодарные!

В тот день ближе к вечеру в квартиру Аполлона Майкова вбежал Достоевский, страшно бледный и трясущийся, как в лихорадке.

– В царя стреляли! – вскричал он не здороваясь, прерывающимся голосом.

Все вскочили.

– Убили? – закричал Майков каким-то нечеловеческим, диким голосом.

– Нет. Спасли… благополучно… Но – стреляли! стреляли… стреляли… – и Достоевский повалился на диван в горячке.

Показательна также реакция Герцена, писавшего 1 мая 1866 года: «Мы поражены при мысли об ответственности, которую взял на себя этот фанатик…»

Весть о чудесном спасении императора быстро разнеслась по городу, и после молебна на площади перед собором он увидел густую толпу. По воспоминаниям очевидцев, государь был весел и, проходя в толпе народа, давал всем целовать руки. Кучки народа стояли и вдоль Невского, огромная Дворцовая площадь была заполнена людьми. Пришлось заезжать со стороны Адмиралтейства.

Люди не расходились, в комнаты доносился шум, который впервые не радовал, а беспокоил его. Пришлось выйти на балкон. Будто дуновение ветра пронеслось по человеческому морю, там и тут раздавались крики «Ура!» Он верил, что кричали искренне, но, вглядываясь в сливающуюся панораму лиц внизу, невольно искал – кто, который сейчас поднимет руку с револьвером…

Не ему одному приходили в голову такие мысли. «Ваше величество, не стоит рисковать… Ваше величество, достаточно просто показаться народу», – повторял ему Адлерберг.

– Саша, ты помнишь венскую гадалку? – повернулся к нему император. – Помнишь?… Значит, это правда! Значит, надо ждать. Это – всего только первое…

– На все Божья воля, – угрюмо ответил Адлерберг и, наклонив голову, жестом пригласил его в комнаты.

Тем не менее, дабы никто не смел думать, что он испугался, Александр вновь и вновь выходил на балкон. Толпа не расходилась, и «Ура!» продолжали кричать. В девять вечера ударили в большой колокол у Исаакия и пошел благовест. Народ повалил к собору, где начался благодарственный молебен.

В залах Зимнего толпились придворные чины, генералы, чиновники высших рангов. Все тянулись в Георгиевский зал, где ожидался выход государя. Обстановка была возбужденная, многие без церемоний громко переговаривались, как будто в такой день все можно. Но когда распахнулись двери и император под руку с императрицей вступил в зал, все затихло. Следом шел наследник и другие великие князья. Раздалось мощное «Ура!».

Александр Николаевич поднял руку:

– Где же мой спаситель?

Толпа генералов расступилась, и появился маленький, худой человечек в долгополом халате мастерового. Замер было, но стоящий за его спиной генерал Тотлебен с отеческой улыбкой подтолкнул, и человечек вышел на середину залы.

– Иди! Иди к государю! – громким шепотом подсказал Тотлебен.

Видно было, что он еще молод. Мгновенно в толпе пролетело его имя – Осип Комиссаров. Именно он толкнул злодея в руку и тем отвел погибель. И новое известие заставило встрепенуться зал: он родом из Костромы! Второй Сусанин! Так и должно было случиться Божьим промыслом: крестьянин спас царя!

Скептики, правда, усомнились, так ли все произошло и нет ли в этом для генерала Тотлебена какой-либо выгоды, но их не хотели слушать. Приятнее было верить в чудо.

Александр положил руки на плечи Комиссарова и прерывающимся голосом сказал:

– Я… тебя… делаю дворянином! Надеюсь, господа, что вы все этому сочувствуете!

– Ура-а-а! – раздалось в ответ.

Мария Александровна склонилась на плечо Комиссарова и заплакала.

По городу рассказывали, что в тот вечер к скромному жилищу Комиссарова подъехала золотая карета, в которую была запряжена шестерка белоснежных лошадей, и отвезла спасителя и его жену в царский дворец чай пить.

В первые дни народ просто не отходил от дворца. Депутации ехали со всех концов России: дворяне, купцы, мещане, крестьяне преподносили иконы, адреса, а то и просто кланялись и кричали «Ура!» Во всех газетах печатались приветственные адреса.

5 апреля состоялся торжественный молебен в Исаакиевском соборе. Там Александр Николаевич был без жены, от нервного срыва слегшей в постель. За ним стояли сыновья и братья.

6 апреля утром император устроил смотр войск, а днем по случаю чудесного спасения ему представлялся дипломатический корпус. На приеме была императорская чета со всеми членами августейшей семьи и Осип Комиссаров, превратившийся за один только день во всемирно известную личность.

Вечером 6 апреля в Мариинском театре была снята «Русалка», играли «Жизнь за царя». Театр был совершенно полон. К началу второго действия прибыл государь с семьей. Публика кричала «Ура!» и требовала гимн, который оркестр исполнил трижды. Требовали Комиссарова, как будто присутствия самого царя было недостаточно. По окончании оперы вновь трижды прозвучал гимн. Государь из своей ложи приветливо раскланивался с публикой. У подъезда, когда он садился в коляску, его приветствовала огромная толпа. Люди стояли и вдоль улиц, по распоряжению градоначальства празднично иллюминированных.

9 апреля в Мариинском вновь шла «Жизнь за царя». Откуда-то стало известно, что на этом спектакле будет Комиссаров. Билеты брались с боем. В середине первого акта в одну из средних лож вошел Комиссаров с женой в сопровождении плац-адъютанта. Вся публика поднялась с мест и, обратившись лицом к ложе, встретила вошедших громом рукоплесканий. Дамы махали платками, мужчины – шляпами, вспыхнула буря восторгов. Артисты присоединились к овациям публики. Оркестр замолчал, и тут раздался возглас:

– Гимн! Гимн!

И четыре раза подряд артисты и публика пропели гимн «Боже, царя храни!»

Восторг слепил, но когда он спал, стало видно, что чета Комиссаровых производит комическое впечатление: он в том же допотопном длинном халате, она в пестрой желтой шали. Кланялись они низко, мотая головой, причем мадам усердствовала более супруга.

Но раздались крики:

– На сцену! На сцену!

И ошалелый Комиссаров вышел на сцену и встал рядом с «Сусаниным». Эффект оказался поразительный, и вновь невольно энтузиазм овладел публикой. Люстра закачалась от рукоплесканий. Комиссаров вдруг обхватил руками голову и убежал со сцены.

Занавес закрылся, объявили антракт. Публика потянулась к дверям, как вдруг на сцену вышел седобородый господин (по залу пронеслось: «Майков, поэт») и прочитал стихи:

Кто ж он, злодей? Откуда вышел он?

Из шайки ли злодейской,

что революцией зовется европейской?

Кто б ни был он, он нам чужой,

и нет ему корней ни в современной нам живой,

ни в исторической России!

В Москве господствовало такое же настроение. Новость сообщил церковный благовест. Народ побежал по церквам и узнал. 5 апреля в полдень состоялся всенародный молебен в Пудовом монастыре в Кремле. Затем молебен был повторен на площади, где в прошлом году молились за сохранение жизни цесаревича Николая. После народ хлынул на Красную площадь. К Иверской часовне не протолкаться. Жарким пламенем горели тысячи свечей.

Благодарственные молебны шли во всех церквах. Церковь Московского университета была переполнена студентами. В Большом театре дали «Жизнь за царя», причем когда во втором акте запел «поляк», из публики раздались крики: «Не надо! Не надо! Третий акт!» Артисты побросали на сцену конфедератки и под гром рукоплесканий два раза вместе с хором пропели «Боже, царя храни!»

И все же наибольшая волна ликования поднялась в невской столице (и больше такое уже никогда не повторялось). По воспоминаниям современников, на улицы высыпал весь Петербург, дело небывалое. Кто пел гимн во весь голос, оркестры играли, при крике «Комиссаров!» все сломя голову бросались смотреть на героя.

Недели две продолжались празднества, обеды и ужины с Комиссаровым. 9 апреля ему было официально пожаловано потомственное дворянство и наименование Комиссаров-Костромской. Санкт-Петербургское дворянство дало в его честь бал, на котором герой был в дворянском мундире со шпагой и треугольной шляпой в руках. При нем постоянно находился генерал-адъютант Тотлебен, подогревая и усиливая благодарственные чувства к герою.

Тотлебен обыкновенно говорил короткое слово и со скромной улыбкой отступал в сторону. Комиссаров бормотал: «Милость государя… Я значить, чувствую… потому как истинный сын отечества… и чувствительно вас благодарю!» Эдуард Иванович Тотлебен тихонько подсказывал.

На лице «спасителя» воцарилась самодовольная улыбка. Он уже не смущался золотыми эполетами вокруг, но супруга его восседала как приговоренная к смерти, глупо улыбаясь всему.

Вскоре у дома Комиссарова стали собираться толпы просителей. Сомневающиеся вопрошали:

– Да что он может?

– Помилуйте, да Осип Иваныч!.. Да ему стоит слово сказать царю, и все тотчас сделают!

Судя по всему, Александр Николаевич вскоре понял, что Тотлебен его надул со «спасителем», воспользовавшись доверчивостью государя, но не мог же он брать назад царское слово. О Комиссарове забыли на удивление быстро. Конец «героя» оказался обыкновенен и печален: он спился и сгинул.

А в Петербурге в то время сам собой завелся обычай при проезде мимо Летнего сада снимать шапку и креститься. Как-то один приезжий помедлил снять шляпу, и извозчик вызывающе хмыкнул. К воротам сада неизвестные принесли образа, на которые крестились прохожие.

Перекрестился и приезжий.

– Молись, барин, молись, – добродушно сказал извозчик. – Благодари Бога, что помиловал вас.

– Я благодарю Бога за то, что Он спас государя.

– Да, попади он в государя, не сдобровать бы вам, господам…

Ходили упорные слухи – от кого? верно, стихийное народное чувство породило их – что злодея подослали помещики, мстя за освобождение крестьян.

3

Вернемся несколько назад. В III Отделении у задержанного при обыске нашли письмо без адреса к некоему «Николаю Андреевичу», рукописное воззвание «Друзьям-рабочим», порох, пули и яд в склянке.

5 апреля в восемь вечера начались допросы Каракозова, продолжавшиеся днем и ночью. Он не открывал своего имени и сообщников.

Каракозов назвался Алексеем Петровым, 24 лет, родом из помещичьих крестьян, показал, что в Санкт-Петербурге около года, не имеет определенного местопребывания, проживает сутками по дешевым трактирам и питейным лавкам, а то под открытым небом. Работал будто бы поденно в артелях при постройке мостов и мощении улиц. Долгоруков ничему этому не верил.

Держался террорист уверенно, и в лицо главе III Отделения заявил:

– Если бы у меня было сто жизней, а не одна, и если бы народ потребовал, чтобы я все сто жизней принес в жертву народному благу, клянусь всем, что только есть святого, что я ни минуты не поколебался бы принести такую жертву!

На князя этот драматический обдуманный монолог, произнесенный с искренним чувством, впечатления не произвел. «Преступника допрашивали целый день, не давая ему отдыха, – сообщал 6 апреля запиской князь Долгоруков Александру. – Священник увещевал его несколько часов, но он по-прежнему упорствует».

Впрочем, проницательные люди сразу увидели корень преступления. Профессор Никитенко записал в дневник: «Чудовищное покушение на жизнь Государя несомненно зародилось и созрело в гнезде нигилизма – в среде людей, которые, заразившись разрушительным учением исключительного материализма, попрали в себе все нравственные начала, и, смотря на человечество как на стадо животных, выбросили из души своей все верования, все возвышенные воззрения».

7 апреля князь рапортовал: «Преступник до сих пор не объявил своего настоящего имени и просил меня убедительно дать ему отдых, чтобы завтра написать свои объяснения. Хотя он действительно изнеможен, но надобно еще его потомить, дабы посмотреть, не решится ли он еще сегодня на откровенность».

Без сомнения, Каракозов отводил удар от своих товарищей, едва ли рассчитывая на помощь «конституционной партии». В городе возник слух, что стрелявший – «студент и поляк».

Но 7 апреля содержатель Знаменской гостиницы сообщил полиции, что постоялец из третьего номера исчез. На очной ставке он признал Каракозова. Номер обыскали. Нашли конверт с адресом Николая Андреевича Ишутина, проживавшего в Москве. Тут же телеграфировали в Москву. Ишутин был арестован у себя на квартире вместе с собранными им для совещания Петром Ермоловым, Дмитрием Юрасовым и Михаилом Загибаловым. Их доставили в Петербург.

На очной ставке Ишутин признал в «Алексее Петрове» своего двоюродного брата Дмитрия Владимировича Каракозова, родившегося в 1842 году, закончившего пензенскую гимназию, в 1862 году поступившего в Казанский университет, а после исключения за участие в студенческих беспорядках жившего в деревне у родных и служившего письмоводителем при мировом судье Сердобского уезда.

8 апреля председателем следственной комиссии был назначен генерал-адъютант граф Михаил Николаевич Муравьев, умный, властолюбивый, грубый и жестокий. Муравьев предполагал наличие широкого заговора и на первом же заседании комиссии объявил:

– Клянусь скорее лечь костьми, чем оставить неоткрытым это зло – зло не одного человека, а многих, действовавших в совокупности.

Славу усмирителя Польши следовало подкрепить весомо, и с приходом Муравьева следствие увеличило обороты. Самое главное состояло в том, что покушавшийся начал давать показания.

В 1864 году он был вновь зачислен студентом Казанского университета, но затем перевелся на юридический факультет Московского университета. Каракозов назвал свои московские адреса, рассказал, какие книги читал и как пришел к мысли о преступлении. Однако, вопреки уверенности Муравьева, он упорно стоял на том, что дело задумал один, и о том никто не знал.

Ишутин оказался не так стоек. Выяснилось имя Ивана Александровича Худякова, писателя, собиравшего народные сказки и песни. Оказалось, Каракозов бывал у него в свои приезды в Петербург. Худяков помогал ему деньгами.

Худяков отрицал, что знал о подготовке покушения, хотя признавал, что разговоры об этом слышал и убеждал Каракозова, что ничего из этого не выйдет.

Из обмолвки Каракозова между тем узнано было еще одно имя – доктора Кобылина…

Муравьев задумал побороть зло в зародыше. Он обрушился на всевозможные кружки и общества. Каждую ночь брали того, другого, привозили из Москвы и провинции. Но почти всех «сидельцев» пришлось отпустить – никакой вины за ними не было обнаружено.

Малозамеченным прошел уход всесильного князя Василия Андреевича Долгорукова. 9 апреля он был у государя и просил отставить его от должности шефа жандармов и начальника III Отделения. В обществе порицали его за «неверную тактику»: он будто бы никогда ничего не говорил государю под предлогом сбережения от лишнего беспокойства.

26 апреля в Москве под председательством московского генерал-губернатора также была учреждена временная следственная комиссия. По мнению москвичей, только это и могло спасти город от «нашествия Муравьева». Московские власти пребывали в растерянности: оказывалось, что старая столица превратилась в подлинное гнездо заговорщиков. Вольно или невольно стараясь изменить это впечатление, московское следствие обрубало все концы, не слишком усердствуя в выявлении всех причастных к делу. Обе следственные комиссии еженедельно подавали доклады императору.

16 мая Каракозов совершил неудачную попытку самоубийства, бросившись в люк отхожего места.

На следующий день его посетил великий князь Николай Николаевич. Предупрежденный о важном госте, преступник остался, однако, лежать на кровати, не обращая на великого князя никакого внимания.

– Знаешь ли ты, кто я?

– Нет, не знаю, – равнодушно ответил Каракозов.

– Я брат государя!

– С чем вас и поздравляю! – вдруг взвинченно подскочил на койке Каракозов, разозлившийся, что титулованные бездельники ездят смотреть на него, будто в Зоологический сад. – Да что мне до этого? Мне, в сущности, не только до вас, да и до государя самого нет никакого дела.

Недалекий Николай Николаевич растерялся, потоптался и ушел.

Приезжал к знаменитому узнику и либеральный князь Суворов, начал с ним толковать о гуманности, о социальных идеях, а когда, наболтавшись досыта, вышел, злодей сказал караульным солдатам:

– Вы по крайней мере дураков-то этаких ко мне бы не пускали!

Секретом эти истории не стали, вызвав злорадство в некоторых слоях общества. Впрочем, о члене царской фамилии нельзя было злонасмешничать, а судьба либерального генерал-губернатора столичного была решена. Подбирались и к другому либералу – Валуеву. В обществе ходила эпиграмма:

Куда тебе в Наполеоны,

Министр пустоцветистых фраз!

Нет, нет, французские законы

Мудрены черезчур для нас…

Граф Петр Андреевич тем не менее продержался в министерском кресле еще два года.

Следствие шло все лето. В публике ходили слухи самые разнообразные, втихомолку упоминали о пытках, «от этого Муравьева всего можно ожидать». Стало известно, что по распоряжению государя двум сестрам Каракозова, проживавшим в бедности, было послано 2 тысячи рублей. «Родственники не отвечают за преступника», – заявил Александр Николаевич.

4

В начале августа указом императора был создан Высший уголовный суд для рассмотрения данного дела, и в Петропавловской крепости состоялось первое его заседание. В роли судей были князь Гагарин, граф Панин, сенатор Корниолин-Пинский, Замятнин и в качестве секретаря суда Есипович.

– Вы вызваны в суд, – сказал князь Гагарин, обращаясь к преступникам, – для дачи вам обвинительного акта о том страшном преступлении, в котором вы обвиняетесь. Допроса вам теперь не делается, но если вы сами желаете сделать показания, то оно будет принято.

Общее внимание было обращено к Каракозову, видимо, смущенному этим и не знавшему, куда ему идти, где стать и как держать большие красные руки. Он будто не замечал за своей спиной двух солдат с обнаженными тесаками. Каракозов не понравился поначалу тем, что ни на кого не смотрел прямо, подергивал жидкие усики и бородку и говорил сквозь зубы.

– Преступление мое так велико, что не может быть оправдано, даже тем болезненным нервным состоянием, в котором я находился в то время, – объявил Каракозов и тут же потребовал вызвать из Москвы докторов для дачи показаний в его пользу. Ему отказали, и это потрясло главного обвиняемого.

Перед скамьей подсудимых сидели защитники, выбранные ими самими или родственниками. Через них были переданы копии обвинительных актов самому Каракозову, Ишутину, Худякову, Ермолову, Страндену, Юрасову, Загибалову, Моткову, Шагалову, Николаеву и Кобылину.

Одиннадцать подсудимых все были молодые люди от 19 до 26 лет. Особенное сожаление в глазах суда возбудил Петр Ермолов. Он со слезами объявил, что глубоко раскаивается, и если бы мог предвидеть, к чему приведет общество с такими людьми, то никогда с ними не сошелся бы.

Есиповича особенно тронул Дмитрий Юрасов, показавший, что он никак не ожидал, что увлечение могло вести к таким последствиям, думал, что все это на словах только и кончится одними разговорами.

На процессе выяснились и некоторые неудобные для следствия моменты. По актам следственной комиссии подсудимый Лапкин (включенный во вторую группу из 25 человек) виделся страшным преступником, сознавшимся в том, что хотел истребить царский дом, всех сановников и все дворянство. А перед судьями вместо изверга предстал тихий юноша, с плачем уверявший, что жизнь каждого человека для него священна, а наговорил он на себя таких ужасов потому, что члены комиссии угрожали отправить его к графу Муравьеву, если не сознается «во всем». Он полагал, что Муравьев его будет пытать, и «сознался». После того пытался лишить себя жизни в камере, начал резать руку разбитой склянкой, но едва потекла кровь, его спасли. Никто из судей не усомнился в искренности рассказа Лапкина. «Жалкие эти юноши и смешные, – думал Есипович, – если бы им не приходилось расплачиваться своими жизнями за нелепую и опасную игру с огнем».

Между тем сочувствие проявляли не все члены суда. Дряхлый Матвей Михайлович Корниолин-Пинский не мог даже доходить от кареты до своего кресла и был вносим в залу суда на носилках. При таком состоянии не удивительны его желчность, суровость и беспощадность. Увидев в первый раз подсудимых, он довольно громко заметил, что «все это добыча виселицы». Граф Панин подчеркнуто любезно обращался за советами к этому мизантропу. Да и князь Гагарин перед началом заседаний объявил, что не может обращаться к Каракозову иначе чем на ты, потому что нет возможности такому злодею говорить вы. Есиповичу стоило немало трудов убедить князя в неприличности такого обращения для председателя суда.

11 августа граф Муравьев уведомил князя Гагарина, что он докладывал государю о том, что все дела Санкт-Петербургской и Московской следственных комиссий о лицах, бывших в составе кружка «Ад» и общества Организация, уже окончены и переданы министру юстиции и, по его мнению, не могут уже быть отложенными. Государь изволил написать на докладе графа: «Вполне разделяю мнение графа Муравьева». Гагарин был недоволен таким понуканием, но смолчал. На следующий день он дал распоряжение о допущении защитников к свиданию с подсудимыми наедине. Члены суда погрузились в изучение материалов дела, составивших несколько томов.

Между тем распоряжение председателя Верховного уголовного суда в высшей степени удивило и расстроило коменданта Петропавловской крепости генерала Сорокина, добрейшего человека, уважаемого всеми арестантами. Почтенный генерал не мог и представить себе такую вольность в стенах крепости. В то время Алексеевским равелином заведовал неженатый офицер, живший один-одинешенек в окружении кошек и собак и отлично содержавший своих арестантов в строгом соответствии с законом. Он тоже был поражен. Есиповичу пришлось зачитать генералу Сорокину статьи Устава уголовного судопроизводства 1864 года, и тот сдался. Но, обернувшись к молчавшему начальнику Алексеевского равелина, на лице которого читался немой протест служаки, уточнил, что все-таки адвокатов в самый равелин пускать не будут, а свидания будут происходить на гауптвахте крепости.

Отношение к обвиняемым со стороны общества, света и двора заметно различалось, хотя само преступление осуждалось везде безоговорочно. В обществе указывали на необходимость продолжения реформ и задавались вопросом, почему процесс закрытый. В свете почти никто не верил сказке, сочиненной Тотлебеном, будто бы Комиссаров спас государя, но из уважения к особе императора все высказывали этому субъекту уважение. При дворе были крайне встревожены показаниями Каракозова о «конституционной партии», что и повлекло указание провести судебное расследование в закрытом порядке. Хотя если бы что и было, то граф Муравьев, ненавидевший великого князя Константина Николаевича, не упустил бы случая.

18 августа состоялось первое заседание Верховного уголовного суда, на котором прошло следствие о Каракозове и Худякове. На столе вещественных доказательств лежали пистолет Каракозова, его шкатулка и яды, у него найденные. По недосмотру Каракозов сидел близко от стола, стоило ему протянуть руку к пузырьку, и не стало бы главного обвиняемого. Заметив его внимательный и сосредоточенный взгляд, граф Панин распорядился отодвинуть стол на два аршина дальше.

В обвинительном заключении были определены главные преступления: 1) выстрел 4 апреля, 2) образование кружка «Ад», в котором, будто в Женевских комитетах, рассуждалось о возможности проводить революции посредством убийства коронованных особ и государственных людей, 3) образование общества «Организация», имевшего целью своей произвести социальный и государственный переворот в России насильственными мерами, для чего среди прочего планировалось обворовать некоего купца через подставное лицо, ограбить почту, отравить помещика Федосеева через его же родного сына и так далее, 4) следы чисто польской интриги в лице Маевского и других членов общества.

Участники процесса по обе стороны были сами поражены свершившимся преступлением, потрясены им, а ведь оно оказалось всего только первым в длинном ряду, и процессы такого рода, стойкость и слабость подсудимых, жестокость и лицемерие, а то и снисхождение чиновников – все это будет повторяться много раз, пока не сломают хребет российской государственности. Вода камень точит, а тут энергичные молодые люди…

На первых допросах Каракозов упорно отрицал само существование «Ада», но охотно признавался в том, что в Санкт-Петербурге разбрасывал по улицам и в чайных написанные им антиправительственные прокламации.

– …Мысль о цареубийстве у меня родилась от моего болезненного состояния. Достал яд – синильная кислота, стрихнин и морфий, это чтобы наверняка – чтобы принять после. Но после… возникло какое-то оцепенение… и забыл…

Его товарищи охотно воспользовались подсказанным путем. Основной мотив их ответов: нет, мы ничего не решили, мы только рассуждали о том, какое значение может иметь цареубийство.

– «Ад» вообще не существовал! – утверждал Ищутин. – Это все глупые речи от выпитого вина!.. А Каракозов все время думал о самоубийстве, он очень болен, очень, потому и купил пистолет, сам купил…

Из показаний Ермолова:

– Когда говорили об «Аде», то Каракозов однажды выразился таким образом: «То, что исполнится, будет лучше всех ваших разглагольствований!»

Выяснилось, что пистолет был куплен на деньги, данные Каракозову Иваном Худяковым – 15 рублей серебром. Худяков, поначалу не называвший даже подлинного имени Каракозова, признался, что дал ему деньги, зная о преступных намерениях и о подготовке Николаем Ишутиным особого тайного революционного общества с исключительною целью цареубийства.

Прибывший в суд новоиспеченный дворянин Комиссаров-Костромской растерялся страшно и, к смущению членов суда, путался в показаниях, пока не свел все к своей забывчивости.

– Да, этот вынул пистолет из-за пазухи, а я подпихнул его руку. Больше ничего не помню.

– Но его вы узнаете? – с нажимом спросил князь Гагарин.

– Ничего не могу узнать, – упорно отнекивался Комиссаров. – Как выстрел сделался, я испугался и ничего не помню больше.

С тем его и отпустили.

Со слов других свидетелей выяснилось, что 4 апреля Каракозов пытался войти в Летний сад через калитку у Прачечного моста, но городовой унтер-офицер Артамон Лаксин по инструкции никого не пропускал. Каракозов просил, потом ушел, вернулся и уже требовал пропустить его в сад. Но не такова была фигура молодчика в потертом черном пальто и студенческой фуражке, чтобы городовой испугался. Тогда Каракозов, возможно, увидев, как император вернулся от кофейной на главную аллею с родственниками, поспешил к главным воротам.

Помимо показаний Комиссарова, вызвавших у всех невольную улыбку, все остальные свидетели, дополняя друг друга, утверждали о ясном и упорном стремлении Каракозова исполнить свой замысел. Нет, не пустые разговоры, подогреваемые красным вином, объединяли ишутинцев. Подлинно паутина, оплетающая всякого и подчиняющая его власти вождя, образовалась на Большой Бронной в доме номер 25. Причем сознание своего бессилия перед мощью тайны порождало и недоверие друг к другу, подозрительность и решительность от отчаяния.

В одном из заседаний выяснилось, что у Моткова и его единомышленников рос страх перед Ишутиным и «Адом», в существовании которого они не сомневались. На тайном совещании решили: Ишутина и Каракозова повесить, Ермолова отравить в его имении, Страндена «послать за Чернышевским», а чтобы не догадался и не сбежал, – уничтожить где-нибудь по дороге.

Дима Юрасов был против «Ада», но по робости открыто не решался высказаться, и его судьбу группа Моткова не решила.

В ходе процесса подсудимым были предъявлены фальшивые письма якобы от имени подпольной организации «Земля и воля», которые Ишутин сам писал, чтобы «ободрить» новичков. И развязывались языки у подсудимых, пораженных обманом «генерала».

– С Чернышевского в вознаграждение за освобождение, – показывал Ермолов, – должно было взять обязательство действовать за границей в том именно направлении, какое ему предпишут. Действия его должны были контролироваться членами общества…

И это – пустые фантазии? Это план ясный и последовательный. Разработанный в деталях, он уже не мог сам по себе исчезнуть.

Каракозов наконец прямо и несколько раз повторил, что говорил Худякову о намерении цареубийства, и тот это одобрял.

– Дело в тем, что вы мне мстите, полагая, что я выдал вас и ваших товарищей, – на удивление спокойно отвечал Худяков. – Все это вздор. Я ничего не говорил ни о вас, ни о ваших товарищах.

Опрошенный председателем, подтверждает ли он показания Каракозова, Худяков твердо ответил:

– Он мне этого не говорил.

К середине процесса Каракозов впал в сильное возбуждение, держал себя развязно, многословно рассуждал, подробнейше излагал свои ответы на все вопросы:

– …Ну-с, еще потому они намеревались использовать Ермолова, что обширное имение его, доставшееся от отца, как вы уже знаете… а впрочем… да нет, больше ничего.

Каракозов был злобен и хитер. Он давно понял, что двоюродный братец захватил себе главную роль, а его держит как простого исполнителя, но терпеливо сносил это, уверенный, что придет его час. Он знал все об Ишутине, все его штучки и обманы. Потому-то в письме из Петербурга и расписывал несуществующую «конституционную партию», дабы придать себе весу и обойти, превзойти блестящего умницу Ишутина. И сам был поражен, как быстро и полно тот поверил.

Злая, черная сила водила их, побуждая обманывать друг друга и самим же верить в обман… Теперь, на суде, вдруг увидев, что он один оказался страшным преступником, а остальные пытаются отдалиться от него, Митя лишился всех сдерживающих начал. На себя он давно махнул рукой, поняв на единственном допросе в присутствии генерала Муравьева, что от виселицы ему не уйти. Так неужто он будет болтаться и дрыгать ногами, а эти барчуки пойдут чай пить? Не бывать тому! И он говорил, говорил, вынуждая князя Гагарина обрывать пустопорожнюю, истеричную болтовню.

– Намерения Каракозова я не знал, – утверждал Ишутин, – он никогда откровенно своего намерения не высказывал… Я только мог предполагать, что Каракозов мог совершить преступление, основываясь на его личном характере, на болезненном его состоянии, на его странностях.

Были вызваны доктора. Как и следовало ожидать, в медицинском заключении утверждалось, что Каракозов здоров. К болезненным проявлениям можно было отнести катар желудка и глухоту на правое ухо. Это стало очередным косвенным доказательством сознательных и обдуманных намерений Организации. Но Ишутин, блестящий и самоуверенный в квартире на Бронной, в зале суда потерялся и жалко пугался. Его многословные ответы также не раз прерывались председателем, пока граф Панин в свою очередь не сказал:

– Подсудимый! Господин председатель выразил мнение суда, что желательно, чтобы вы не отягощали своей участи изворотливыми показаниями, не согласными с тем, что вы прежде говорили!

– Благодарю вас, – наклонил голову князь Гагарий и вновь обратился к Ишутину. – Почему же вы не хотите говорить по совести? Об «Аде» я вас уже не буду спрашивать. Скажите, какое участие вы принимали в обществе «Организация»?

– Участие мое было в этом случае, было… Особенного участия моего не было, но я предлагал моим товарищам, что возьму на себя труд вместе с Каракозовым отправиться путешествовать по России для изучения быта и жизни народа… Я имел намерение освободить Чернышевского и действительно укрывал в течение двух дней Домбровского.

Панин: Когда и где вы познакомились с Худяковым?

Ишутин: Я познакомился с Худяковым по следующим обстоятельствам…

Панин: Не «по следующим обстоятельствам», а прямо отвечайте на мой вопрос.

Ишутин: В 65 году, в июне месяце, в Москве.

Панин: Кто первый сообщил вам мысль о цареубийстве?

Ишутин: О цареубийстве говорили в нашем кружке, хотя он и не составлял какого-нибудь общества. Рассуждения наши просто состояли в том, допускается ли возможность совершить преступление при известных условиях и обстоятельствах, следовательно, тут ничего не было решено о том, чтоб непременно совершить цареубийство. Я это совершенно искренне говорю… Я мог только предполагать, что Каракозов совершит преступление… Я никак не мог себе представить того… чтобы это могло сделаться величайшим преступлением, достойным моей смерти!

Тут стенограф пометил: «Ишутин почти плакал».

Замятнин: Первую мысль об устройстве «Ада» подал Ишутин?

Странден: Да, я это сказал, но это не более чем шутка. Ишутин никогда не ставил вопроса прямо.

На столе перед князем Гагариным лежало письмо Ишутина, в котором тот писал: «Во многом я виноват перед моим Государем, но не виноват в преступлении моего брата; во многом меня упрекает совесть, но я чист от преступления брата. Я никогда бы ни за какие земные блага не согласился бы принять участие в преступлении против своего Государя, даровавшего миллионам свободу. Видит Бог, что говорю правду. Когда брат мой предлагал мне участие в его намерении, я не только что отверг это предложение, но всеми силами умолял его не приводить свое предположение в исполнение, и, по-видимому, он согласился на доводы мои и дал честное слово, что не будет покушаться на жизнь Государя…»

Гагарин: Так знали вы или нет о намерении брата?

Ишутин: Я знал, что ему предлагали совершить такого рода преступление.

– Кто?

Ишутин: Он не высказывался ясно, а говорил только, что существует партия…

Томительная для суда игра в слова, за которыми Ишутин хотел спрятаться, не могла тянуться бесконечно. Как ни крути выходило, что знал, знал о намерении. И Гагарин не выдержал:

– Три месяца подсудимые обсуждали план цареубийства, а сейчас уверяют, что отрицательно к нему относились!

К концу августа судебное следствие об 11 подсудимых было окончено. Через графа Петра Шувалова, назначенного начальником III Отделения, князю Гагарину дано было знать, что если казнь Каракозова не будет совершена до 26 августа, то государю неугодно, чтобы она прошла между 26 августа (днем коронации) и 30 августа (днем тезоименитства Его Величества). Гагарин обсудил вопрос на своей даче на частном совещании с членами суда: следует ли постановить приговор о Каракозове теперь же или вместе с приговором о всех 36 подсудимых. Нашли, что следствие в отношении Каракозова закончено, вина его ясна и казнь неизбежна. Решили постановить приговор о нем отдельно от других. Тут же постановили приговор о Кобылине, который обвинялся лишь в знании о замысле Каракозова, но не в участии в тайном обществе.

Когда со всем этим согласились, князь Гагарин заметил, что после постановления приговора о Каракозове отдельно от других и после казни его уже не может быть и речи о смертной казни кого-либо еще из подсудимых, так как было бы в высшей степени неприлично ставить виселицу за виселицей. Все согласились и с этим. Граф Панин, бывший в веселом расположении духа, благосклонно заметил, что, конечно, двух казнить лучше, нежели одного, а трех лучше, чем двух, но хорошо, что и один главный преступник не избегнет кары, назначенной законом. (О реакции присутствующих на шуточку Панина Есипович не пишет.)

31 августа было вынесено два постановления: о казни Каракозова и об освобождении Кобылина.

Зала суда была полна народа, так как по уставу при объявлении приговора даже на закрытом процессе двери открываются. Кобылин в форменном платье ординатора академической клиники стоял между часовыми. Председатель начал читать. Вдруг в зал вбегает старуха, кидается посреди всего народа на колени и со слезами, голосом, разрывающим душу, кричит:

– Батюшки, пощадите!

Ее подняли и усадили на скамью. Гагарин закончил чтение и сказал:

– Часовые, отойдите прочь! – и, обращаясь к Кобылину, – Вы свободны!

Кобылин одним прыжком перескочил через барьер и оказался в объятиях матери.

Замятнин рассказал об этом государю в вагоне поезда на пути из Петербурга в Царское Село. Александр Николаевич был тронут, но промолчал. Министр доложил о прошении Каракозова о помиловании.

Мерно стучали колеса. Зелень пригородных дач и усадеб бежала за окнами, безразлично смотрел на министра с дивана рыжий сеттер.

– Я давно простил его как христианин, – твердо ответил Александр, – но как государь простить не считаю вправе.

И Замятнин убрал в портфель лист с прошением.

1 сентября у ворот Летнего сада состоялась закладка часовни. На первом плане в толпе виднелся Комиссаров, одетый в щеголеватый фрак, сидевший на нем мешковато, но украшенный какими-то иностранными орденами. Рядом с ним стоял, как шептали втихомолку, «его изобретатель», генерал Тотлебен.

2 сентября прошли похороны генерала Муравьева, не дождавшегося бриллиантовых знаков к ордену Св. Андрея Первозванного.

На 3 сентября была назначена казнь. С утра к Васильевскому острову шли толпы народа, и вскоре на Смоленском поле собралась необозримая масса народа, разделенная широкой дорогой, на которую были устремлены все взоры. Каре из войск окружило эшафот. Показалась позорная повозка, на которой спиной к лошадям, прикованный к высокому сиденью сидел Каракозов. Лицо его, по воспоминаниям, было «сине и мертвенно». Когда повозка остановилась, он вскинул было голову, но, увидев виселицу, отшатнулся. А утро начиналось такое ясное, солнечное!

– По указу Его Императорского Величества…

После этих слов забили барабаны, войска взяли «на караул», мужчины сняли шляпы. Когда барабаны затихли, секретарь суда зачитал приговор.

Протоиерей Палисадов в облачении и с крестом в руках поднялся к осужденному, сказал ему последнее слово, дал поцеловать крест и удалился.

Палачи надели саван, подвели под виселицу, поставили на скамейку и надели веревку. Тут кто отвернулся, кто закрыл глаза, пока громкое «Ох-х» не пронеслось в толпе.

Тем временем остальным осужденным позволили свидания с родными. Держались все по-разному. Худяков при встрече с женой как ни в чем не бывало посмеивался.

– Что же с тобой сделают, Ваня?

– Что… Может быть, повесят или расстреляют.

Ойкнув, жена опустилась на пол. Она была на девятом месяце.

По статье 243 Уложения о наказаниях, все, знавшие о злоумышлении против жизни Государя и не донесшие о сем, подлежат смертной казни. Но Есипович указал князю Гагарину, что от первого своего плана Каракозов отказался, а о 4 апреля Ишутин, Худяков, Странден и другие не знали, он тайно от них уехал из Москвы. Стало быть, они не могут подлежать смертной казни, и им уготованы 15 лет каторжных работ. Есипович добавил, что и Корниолин-Пинский одобрил такое заключение.

Однако в общем заседании старый мизантроп изменил свой взгляд и поспешил согласиться с графом Паниным, что знавшие о злоумышлении, даже отставленном, также подлежат смертной казни. О совещании на даче никто и не вспоминал. Большинством голосом отвергли предложение князя Гагарина и приговорили Ишутина к смертной казни, остальных подсудимых: двух к лишению всех прав состояния и казни через повешение, семерых – к лишению всех прав состояния и к каторжным работам, восьмерых – к лишению всех прав состояния и к ссылке на поселение в Сибирь, одиннадцать – к заключению в крепость до 6 до 8 месяцев, семеро судом не обвинены.

В высших сферах приговором остались недовольны. Членам суда пеняли: «Ну как это вы могли не осудить Худякова на смерть!» Правда, нашелся и другой голос: генерал-адъютант Назимов публично заявил: «Вы сделали такое дело, за которое награда вам будет не от людей, а от Бога!»

Александр Николаевич смягчил приговор, даровав осужденным на смерть жизнь.

В обеих столицах по рукам ходило стихотворение Федора Ивановича Тютчева, в котором старый поэт указал на самую печальную сторону происшедшего тогда:

Так! Он спасен! Иначе быть не может!

И чувство радости по Руси раскатилось…

Но посреди молитв, средь благодарных слез,

Мысль неотступная невольно сердце гложет:

Все этим выстрелом, все в нас оскорблено,

И оскорблению как будто нет исхода;

Легло, увы, легло позорное пятно

На всю историю российского народа!

Глава 4. Поворот

1

Признаться, после каракозовского выстрела Александр забыл было о Кате. На следующий день обеспокоился, представив ее тревогу, и послал записку, чего ранее не делал по известной причине. Всего две сдержанно-любезные фразы, не значащие ничего для постороннего, но для двух близких людей говорящие достаточно много.

Это стало вторым его открытием в страшном апреле. Первое: покушения будут. Второе: Катя – близкий, родной ему человек.

Он прекрасно понимал, какие сомнения и страхи терзают душу княжны, и при первом же свидании поспешил ее успокоить. Оказалось же, что тот самый выстрел будто разрушил плотину в душе Кати, и теперь ее чувства стремительным и неудержимым потоком изливались на него.

4 апреля при известии о покушении Катя едва не потеряла сознание, и в тот день не могла выйти ни к обеду, ни к вечернему чаю. Это объяснили девической чувствительностью и оставили ее в покое. Золовка уложила ее в постель и поставила на столик стакан сахарной воды, но Катя вскочила, едва закрылась дверь.

Она то ходила по спальне, то садилась в кресло, то пристально смотрела в окно, не видя ничего. Перед ее взором всплывало лицо государя, знакомое до мельчайших подробностей. Пленительная перемена величественно-спокойного выражения на обворожительно-любезное, чарующая улыбка, на которую невозможно не ответить… Она физически помнила твердость его руки, когда он брал ее ладонь для поцелуя. Глаза государя были голубыми, а лицо казалось совсем молодым, без морщин, хотя виски и бакенбарды были чуть с сединой. Она с умилением вспоминала и запах французского одеколона, и временами проскальзывавшую картавость в его речи, и камни на его кольцах и перстнях… Оказалось, она уже любила его всего!

С бессильным сожалением и гневом она корила себя за холодность к подлинному рыцарю чести, за сдержанные до дерзости ответы на его любезности, за высокомерное принятие как должного его изысканной доброты. И вот он, воплощение всех мужских достоинств, подвергся смертельной опасности, а она, злая девчонка, и не подумала, что погибни – не дай Господи! – Александр Николаевич, и она весь век свой горевала бы и мучилась.

В тот день в девичьей душе произошла переоценка ценностей. Любовь поколебала привычные понятия «приличного» и «неприличного» и подчинила их себе. Катя смутно представляла, насколько круто меняет свою судьбу, едва ли догадывалась о предстоящей череде вынужденных разлук и радостных тайных свиданиях, о мучительной двусмысленности своего положения в глазах света – что ей было до будущего! Она любила сейчас!

…Они все так же шли рядом по дорожке Летнего сада, но теперь он уже беспокоился о соблюдении приличий, видя пристальные взгляды любопытствующей публики и жандармов. Если бы не въевшаяся в кровь выучка, обнял бы Катю и расцеловал тут же, на просохшей песчаной дорожке возле статуи Ночи, но – нельзя. Главное же – он любим! В те минуты в Летнем саду будто вторая молодость пришла к нему.

2

В Итальянской опере давали «Севильского цирюльника». Александр Николаевич поехал, зная, что Катя будет в театре. Поговорить там нельзя, но хотя бы увидеть ее…

Он приехал после начала действия, пропустив увертюру, и сел в глубине царской ложи. Катя с братом и сестрой сидела в бельэтаже и казалась вся поглощенной пленительной музыкой Россини. Граф Альмавива начал свою каватину «Скоро восток золотою ярко заблещет зарею», а он представил, как было бы хорошо отправиться с Катей в поездку по Италии… не будь он императором.

Выход Фигаро публика встретила аплодисментами, но Александр Николаевич ждал конца первого действия. Это его чувства звучали со сцены в напевной, чуть грустной концоне Альмавивы «Если ты хочешь знать…»

В антракте зашел в ложу Эдуард Баранов, из самых близких, друг-приятель Александра Адлерберга, сын воспитательницы царских сестер Юлии Федоровны Барановой. Поболтали ни о чем, и Баранов ушел. Александр Николаевич невольно задумался о прихотях любви. Вот ведь все есть у человека – графский титул, богатство, царская милость, высокая должность (Баранов был начальником штаба Гвардейского корпуса, хотя Адлерберг и золовка Баранова Елизавета Николаевна, урожденная Полтавцева, жена бессменного командира дворцовой роты гренадер Николая Баранова, проталкивали Эдуарда на место военного министра. Александр Николаевич считал министерский пост не по Эдуарду, а тот относился к этому спокойно). Но не все в чинах и должностях смысл существования, даже в свете, даже при дворе, при августейшем внимании государя.

Граф Эдуард Баранов влюбился в жену Сашки Адлерберга, Екатерину Николаевну, урожденную Полтавцеву. Поначалу сочли это за обычный флирт, посмеивались постоянству Эдуарда. Сашка не мог понять никак, в чем дело, а потом по своему обыкновению махнул рукой, разбирайтесь сами. А генерал-адъютант Баранов нежно и платонически любил жену друга, преклонялся перед ней, не боясь показаться смешным и слабым. Чем-то уязвила его сердце насмешливая красавица. Утешение он найти мог, а счастье едва ли…

Но тут совсем другое дело! Катя – девица. И она любит его! Жизнерадостный финальный ансамбль с хором завершил оперу. Катя встала и быстро оглянулась на его ложу. Милая!..

Нам трудно представить, как подчас тяготила Александра Николаевича невозможность остаться одному, не изображать самодержца всея Руси, не ожидать постоянных советов, просьб, объяснений, не ощущать непрерывное и жадное внимание к своему слову, жесту, взгляду, а просто побыть наедине с самим собой, ибо есть же вопросы, которые человек, хотя бы и помазанник Божий, может решить только сам в полном душевном спокойствии.

Каким же трудным выдался год… Смерть сына, наследника, в которого верил и на которого в последние годы стал всерьез надеяться, сильно поразила его. Уж не предвестие ли это напрасности всех его усилий по развитию России?

Отец Василий Бажанов утешал после исповеди, говоря, что надо плакать об умершем, это облегчит скорбь, но и печали своей знать меру. Смерть общий наш удел, и нынешняя разлука лишь предвещает свидание с ним в царстве Божием. Надо молиться больше, это согревает и укрепляет отошедшую душу и утешает наше сердце. Простые и добрые слова действительно приносили облегчение и просветление духа, но проходил день, другой, и вновь накатывали думы, от которых император мрачнел без видимых причин. Впрочем, выстрел у Летнего сада надолго дал основание мрачности.

Его мягко корили в опрометчивости царской мягкости по отношению к государственным преступникам. Уверяли, что необходимо жестоко покарать, дабы иным – страшно и подумать! – неповадно было само помышление о подобном злодействе. Он ответил словами императрицы Екатерины сыну Павлу: «Нельзя победить идеи пушками».

Он теперь часто размышлял над этим, подчас не встречая понимания даже среди приближенных лиц. Уж на что умны Горчаков и Милютин, а и те не видят, за своими дипломатическими и военными заботами, что «глупые прокламации» да «вредные книжки» и есть сейчас самое опасное. Они расшатывают умы. Военный министр о том не знал, а государю регулярно представляли подборку из перлюстрированных писем, и, Боже, сколько там звучало хулы на все и на всех.

На следующий день после покушения, 5 апреля, состоялось заседание Комитета министров. На нем с резким осуждением министра народного просвещения выступил обер-прокурор Святейшего синода граф Дмитрий Андреевич Толстой. Вопрос был достаточно узкий – сопротивление Головнина политике русификации в Привисленском крае, но все понимали, что это лишь повод для выражения недовольства либеральным курсом министра. «Распустил молодежь, дал полную волю вредным журналам…» – сокрушенно приговаривали давние противники Головнина. Он пробовал возразить Толстому, но государь не дал. Головнин с надеждой смотрел на великого князя Константина Николаевича, занимавшего высший пост председателя Государственного Совета, но его неизменный заступник на сей раз молчал. Головнин попросил государя об отставке. Она была холодно принята. Министром был назначен граф Толстой.

Так более чем на десять лет дела просвещения и образования в России были вверены человеку трудолюбивому, обладавшему некоторыми познаниями, но убежденному охранителю, открыто выступавшему еще против крестьянской эмансипации. Правда, в последние годы Толстой сблизился с императрицей, которая всячески рекомендовала государю этого «верного и искреннего человека».

Князь Василий Андреевич Долгоруков ранее написал прошение об отставке, сославшись на годы и болезни. В его адрес упреков не раздавалось. Многие князя опасались, иные, напротив, симпатизировали, зная Василия Андреевича за мягкого и в высшей степени порядочного человека. Александр Николаевич пожаловал ему специальное придворное звание «обер-камергера».

За важный пост шефа жандармов и начальника III Отделения развернулась закулисная борьба. Доживавшего последние дни генерала Муравьева все боялись, а великий князь Константин Николаевич был решительно настроен против него; генерал-адъютант Чевкин был и стар, и вздорен. Сам же Василий Андреевич рекомендовал своего бывшего адъютанта, генерала графа Петра Андреевича Шувалова, успевшего к 39 годам послужить начальником штаба корпуса жандармов и Ост-Зейским генерал-губернатором. Государю граф Шувалов давно приглянулся энергией и жизнелюбием. Так вопрос был решен.

Новый шеф жандармов был преисполнен далеко идущих планов. Ловкость и осмотрительность царедворца он проявил еще в молодые годы, когда приглянулся великой княжне Марии Николаевне. Ласково улыбаясь, он всячески избегал ее, опасаясь гнева грозного Николая Павловича. Ныне он был уверен в полном доверии государя Александра Николаевича. Влияние великого князя Константина, великой княгини Елены Павловны и всей «константиновской партии» резко упало. Ему представлялась возможность стать вторым человеком в Российской империи – большего и желать было невозможно.

Александр Николаевич понимал властный и честолюбивый характер Шувалова и полагал, что сейчас нужнее престолу такой человек. По просьбе Шувалова на нужды III Отделения было выделено в три раза больше денег, чем год назад. Толстой тоже рьяно взялся за наведение порядка в министерстве народного просвещения… а ведь и нужен всего только порядок для продолжения всеми одобряемых реформ.

Милютина государь оставил на военном министерстве, доверяя ему и надеясь на успех начатых военных реформ. Александр Николаевич отлично знал генеалогию и родственные связи столичного дворянства и, вспомнив Дмитрия, перескочил в мыслях на брата Николая, женатого на Марии Аггеевне Абаза, а там и на ее брата Александра Абазу, известного либерала, протеже тетушки Елены Павловны, которого он ввел в Совет министерства финансов. Крупный помещик и делец там оказался на месте, но мысль об Абазе пришла ему не по деловым соображениям…

Вот ведь и Абаза, со всей его деловой хваткой и практичностью, женившись на Юлии Федоровне Штуббе, талантливой музыкантше из кружка Михайловского дворца, бросил ее и совершенно открыто жил с Нелидовой, сестрой генерал-лейтенанта Анненкова… Тут Александр Николаевич нахмурился. Он никак не мог забыть, что в роковой день 4 апреля этот раззява Анненков, занимавший должность петербургского обер-полицмейстера, отправился по Большой Морской обедать в клуб!.. Безвинный жизнелюб Иван Андреевич был круто обруган и заменен генералом Федором Федоровичем Треповым.

Где бы ни был Александр Николаевич в наступившие легкие майские дни, всюду теперь думал об одном… С уходом князя Василия Андреевича единственным его поверенным в делах с Катей остался генерал-лейтенант Рылеев, комендант императорской главной квартиры. Через него передавал ей записки, но медлил с приглашением приехать, хотя страстно желал этого и решил уже, что она приедет…

3

Для общества выстрел Каракозова означал конец короткой эпохи политического либерализма. Все большее значение приобретали органы сыска. На усиление заграничной агентуры III Отделения – а все зло, по мнению Шувалова, шло из-за границы – были ассигнованы дополнительные средства. Были созданы Секретные отделения при московском и санкт-петербургском генерал-губернаторах.

В период наступления реакции, вспоминал Б.Н. Чичерин, «начались произвольные аресты массами, одиночное судебное заключение без суда, административные ссылки, которые еще более озлобляли свои жертвы и разносили пропаганду по самым отдаленным краям России».

И тем не менее в рескрипте на имя председателя Комитета министров князя Гагарина Александр II, в частности, писал: «…Провидению угодно было раскрыть перед глазами России, каких последствий надлежит ожидать от стремлений и умствований, дерзновенно посягающих на все для нее искони священное, на религиозные верования, на основы семейной жизни, на право собственности, на покорность закону и на уважение к установленным властям. Мое внимание уже обращено на воспитание юношества. Мною даны указания, чтобы оно было направляемо в духе истин религии, уважения к правам собственности и соблюдения коренных начал общественного порядка и чтобы в учебных заведениях всех ведомств не было допускаемо ни явное, ни тайное проповедание тех разрушительных понятий, которые одинаково враждебны всем условиям нравственного и материального благосостояния народа… Я имею твердую надежду, что видам моим по этому важному предмету будет оказано ревностное содействие в кругу домашнего воспитания…»

Подтвердив для всех подданных полную неприкосновенность права собственности во всех видах, определенных общими законами и положениями 19 февраля 1861 года, император указал, что право это – коренное основание всех благоустроенных обществ и «состоит в неразрывной связи с развитием частного и народного богатства, тесно между собою соединенных. Возбудить сомнения в сем отношении могут одни только враги общественного порядка».

Самый ход мысли этого послания был рассчитан на благоприятное и вдумчивое отношение всего общества. Это было обращение к здравому смыслу и общегражданскому согласию, это была попытка – как вскоре окажется и безуспешная и последняя – не дать разгореться войне радикалов с властью.

Да, и при всем том Александр был жесток. Но он действовал строго в рамках закона и той государственной системы, в которой существовали государство и общество. Уже мало кто вспоминал, что он не только порвал со многими традициями николаевского времени, но и самое имя своего отца не слишком часто употреблял – чего стоит первоначальный пропуск Николая I на монументе 1000-летия России. Он менял все, а эти в него же – стрелять!

Выстрел Каракозова знаменовал собой раскол в общественном мнении России, прошедший по всему обществу, сверху донизу.

4

Совсем некстати накатил юбилей. В мае Александр Николаевич и Мария Александровна отпраздновали двадцатипятилетие своей свадьбы. От неизбывного чувства вины перед женой он хотел сделать ей приятное, вернуть ее в счастливый давний год. В гардеробе нашли его казацкий мундир, в котором венчался. Он попытался надеть и не смог – крючки не сходились на изрядно пополневшей фигуре. Когда со смехом сказал об этом жене, она чуть улыбнулась и произнесла только:

– Да, ты изменился, Александр.

При дворе были поражены, узнав о малости государева подарка: бриллиантовых запонках к рукавам и еще нескольких безделушках. Никому и в голову не пришло, что то – выражение не скупости или пренебрежения государя к жене, а пренебрежения материальной стороной жизни. Что повелителю огромной империи бриллиантики, рубины и прочее… К слову, у Марии Александровны было много драгоценностей, и к новому прибавлению она отнеслась вполне нормально, попросив государя более не дарить ей камней, а давать деньгами. Деньги нужны были ей на дела благотворительности, которым она отдавалась безоглядно… В общем, праздник соответствовал этикету, но был как-то невесел. Особенно тягостны были поздравления сыновей и дочки, которые равно любили родителей, но догадывались о некотором неблагополучии между ними.

Немногие доподлинно знали изнанку императорского супружества. Восемь беременностей Марии Александровны да суровый петербургский климат подорвали ее и без того несильное здоровье. После рождения сына Павла врачи запретили ей супружеские отношения. Она стала вести замкнутый образ жизни, с горечью сознавая глубокое, хотя и тщательно скрываемое охлаждение к ней Александра. То была ее каждодневная мука. Но это же терзало и сердце Александра Николаевича.

Он знал, что Катя ждет его, желал ее больше всего на свете, но – оттягивал решительный момент. Помня о любви жены к Москве, повез ее в старую столицу. Путешествие по ставшей привычной «чугунке», проезд по знакомым уютным Мясницкой, Лубянской площади, Никольской в родной Николаевский дворец в Кремле, прием москвичей, не надоедавших сложными вопросами, заметно подняли настроение у всех. Из-за жары переехали в купленное год назад в Звенигородском уезде имение Ильинское. Там прожили без малого месяц и отошли окончательно от гнетущего ужаса покушения.

Дела самого разного свойства не оставляли государя и на отдыхе. Ему передали письмо Каткова, издателя газеты «Московские Ведомости», закрытой из-за отказа напечатать предостережение министра внут-ренних дел за нападки на правительство. «…Ни на что не жалуюсь, ни о чем не прошу, – говорилось в письме, – разве только, чтобы Государь признал „Московские ведомости“ своими…»

Ровесник Александра Николаевича, сын мелкого чиновника Михаил Никифорович Катков к этому времени стал весьма влиятельной фигурой в общественной жизни России. Он сознавал настоятельную необходимость широких реформ, но и видел опасные крайности поднятого реформами движения. Талантливый публицист, страстная и энергичная натура, он задался мыслью влиять и на общественное мнение, и на правительство, сохраняя при этом независимость. Последнее оказалось иллюзией, а в отношении первой цели он добился успеха. В годы польских событий Катков не просто влиял на мнение общества, он его прямо формировал, побуждая к защите национальных интересов России.

В союзники он пытался привлечь то Герцена, то дворянство, а пришел к сотрудничеству с правительством, позволяя себе, впрочем, немалые дерзости. Среди его врагов были и бывший министр Головнин, и сам великий князь Константин Николаевич. Тем не менее «Московские ведомости» читались нарасхват, их редактор имел широкий круг пламенных своих приверженцев. Пренебречь им Александр Николаевич не мог.

Следует добавить и о личном моменте. Александр Николаевич испытывал к Каткову горячую благодарность за громогласно высказанное возмущение каракозовским выстрелом и требование вывести наружу тайную пружину злодейства.

Он принял Каткова 20 июня и беседовал с ним наедине. Когда же дверь кабинета распахнулась, находившиеся в приемной услышали слова государя:

– Я тебя знаю, верю тебе, считаю тебя своим!

Через несколько дней газета вновь стала выходить.

Из Петербурга сообщали о чрезмерной активности Шувалова в административных делах. На одном из заседаний Комитета министров он заявил о своем намерении «увольнять по его благоусмотрению чиновников всех ведомств», ибо уж ему вполне известны свойства и направления каждого лица. Успех своего продвижения графа Палена в министры юстиции он воспринял как поощрение к новым назначениям: погова-ривали о замене Дмитрия Милютина киевским генерал-губернатором Безаком со своим шурином графом Владимиром Бобринским в роли заместителя; в министры финансов он будто бы прочил своего двоюродного брата графа Петра Шувалова; старого графа Адлерберга на посту министра двора намерен заменить своим отцом, а царского брата Константина Николаевича в морском министерстве – Самуилом Грейгом.

Сообщили царю и свежую эпиграмму Тютчева:

Над Россией распростертой

Встал внезапною грозой Петр,

по прозвищу четвертый.

Аракчеев же второй.

Прыткого графа Шувалова явно хотели скомпрометировать в его глазах. Напрасно. Осадить его следует, но пусть хоть он грозой над Россией остается, иначе все может рассыпаться. А пока пускай себе наводит порядок. Как его назначил, так и сниму…

Александр Николаевич занимался делами и собирался пробыть в Ильинском безвыездно, но жена попросилась съездить в Троице-Сергиеву лавру. О теплоте чувств, питаемых им к Марии Александровне, дает представление такое его указание железнодорожному генералу барону Антону Ивановичу Дельвигу:

– На каком поезде нам можно ехать в Лавру?

– Полагаю, Ваше Величество, предложить поезд Троицкой дороги. Вагоны снабжены рессорами лучшего устройства и короче вагонов Николаевской дороги, движение не так тряско.

– Хорошо. Я готов ехать хоть на телеге, но надо как можно покойнее провезти мою бабу. Она больна. Поручаю это твоему особому попечительству!.. Нет, постой, – вдруг нахмурился император. – Что у тебя за медаль на шее?

– За поход на Венгрию.

– На какой она ленте носится?

– На соединенных Андреевской и Владимирской.

– На каких лентах навязана твоя медаль?

– Я не могу видеть этого, – отвечал покрасневший барон, не опуская глаз с лица императора, – но полагаю, моя медаль висит на означенных двух лентах.

– Подобного сочетания лент, как у тебя на медали, не существует. Ну, ступай.

К стыду барона, оказалось, что медаль висела на Андреевской и Анненской лентах, так он купил в магазине офицерских вещей Скосырева за два рубля и не заметил разницу между сиреневым и малиновым оттенками лент. Он поспешил снять медаль, поразившись внимательности государя.

Недлинное путешествие было совершено благополучно. Царственная чета побывала на службе, приложилась к мощам преподобного Сергия и отобедала в митрополичьих покоях. Сожалели, что митрополит Филарет по болезни не смог приехать. По возвращении в Москву Мария Александровна особенно поблагодарила барона Дельвига, сказав, что никогда так покойно не ехала.

5

По заведенному обычаю в четыре часа пополудни он ездил верхом из Царского Села в Павловск и обратно. Без этого он не ощущал привычной бодрости и ровного настроения духа. Но этим летом впервые напала странная усталость, и он приказал запрячь легкую коляску. Рыжий пойнтер Панч или черный сеттер Милорд брались в компаньоны. Больше никого он не приглашал.

Одному хорошо думалось, когда резвая кобыла стучала копытами по аллеям царских парков. Пес бежал рядом, отвлекаясь по своим собачьим делам, а после стремительным бегом нагоняя его. Он останавливался, брал пса в коляску и гладил по мягкой шерстке, ощущая теплое биение верного собачьего сердца.

Впрочем, одиночество его на прогулках было относительным. Частыми были встречи с дачниками, мужиками, солдатами, а то стайка институток встречалась возле дороги. Ему почтительно кланялись, девицы приседали, он в свою очередь поднимал руку к козырьку картуза.

Иногда брал с собой Машу, ему казалось, что она больше мальчишек любила его. Сам старался не показывать свое предпочтение, насмешливо называл «уточкой» за походку вперевалочку, но дочка будто читала в его сердце и отвечала ему полной и нежной любовью.

С ней он чаще останавливался: то сорвать цветок Маше захотелось, то птичка красивая сидела на кусте, и он со стыдом признавался, что не знает, какая это птичка.

Вдруг набегали дети дачников семи – десяти лет. Нетрудно было понять, что его проездов ждали, его караулили, и он относился к этому с пониманием. Единственное, о чем просил детей, – не брать и не передавать никаких просьб от взрослых.

– Дети, – сказал он при второй их встрече, – попросите дачников не встречать меня. Я и без того всегда на людях, а мне хотелось бы побыть вдали от них. С вами я себя хорошо чувствую.

Ребята указывали ему грибные места, наперебой зовя за собой. Девочки подносили букетики земляники, и взяв один, нельзя было обидеть кого-то и не принять другой, третий…

– Спасибо, дети. Вы нарвали для себя – кушайте на здоровье!

– Возьмите!

– Ладно, это я передам Маше.

– Ваше величество, это для государыни! – просили они. Он брал, благодарил, а после раздаривал землянику другим ребяткам. Некоторых он отметил прозвищами. Одного мальчугана, всегда нарядного и аккуратно причесанного, прозвал «Жених», другого за короткие штаны, которые ему были малы, «Шотландец», вихрастого малого за скрипучие сапоги «Музыкант».

«Жених» однажды упорно терся рядом и теребил карман царского летнего пальто.

– Я, ваше величество, женюсь! – огорошил его малый.

– На ком же?

– Да вот на Сашеньке! – малый показал на прелестную крошку в бежевом платье, из-под которого виднелись розовые панталончики с кружевами. Русые локоны выбились из-под соломенной шляпки, розовые щечки, голубые глазки – куколка да и только.

– У тебя губа не дура, – похвалил император. – Когда же свадьба?

– В воскресенье. Я приказал кухарке приготовить сладкий пирог и малиновый кисель!

– Молодец. Как это я сразу тебя угадал!

Скоро Маша перестала с ним ездить. Она завела в Царском собственную ферму с козочками, курами, утками, кроликами и все время пропадала там. Александр Николаевич сам не ожидал, что это огорчит его – вот он уже и дочке не нужен.

Однажды на пути в Павловск его застал летний ливень. Деваться было некуда, и он поспешил под высокую ель, где уже сгрудилась стайка ребятишек. Он им обрадовался. Конь мок рядом, потряхивая отпущенными поводьями и временами обдавая их брызгами. Детки гладили теплые, мерно вздымающиеся бока. Чудные запахи стояли под елью – лошади, елки и чего-то землянично-молочного от деток. Он болтал с ними.

– А где Жених?… Тут, молодец. Что-то я Шотландца гордого не вижу. Видно, штаны новые примеряет.

Детки хохотали, как колокольчики звенели. Он закуривал и шутя предлагал папиросу мальчикам, учил их пускать дым носом.

– Но вы не привыкайте, это пустое баловство.

– Ваше величество, а почему вы сегодня на гнедом коне, а не на белом? – спрашивал робкий голосок.

– Завтра буду на белом. Нравится он вам? – спрашивал Александр Николаевич. – Это подарок мне от турецкого султана… Счастливые вы, дети, вы не знаете жизни. Не знаете, как тяжело если хочешь сделать доброе дело, а тебя не понимают, противятся…

Личики вокруг посерьезнели, раздались уверения, что не всегда им бывает весело.

– И вам не всегда весело бывает?… Напрасно. Уроки, верно, учить надо, не все гулять да орехи рвать. Французский как у вас идет?… Поговорим по-французски!

Ребята засмущались, хотя двое-трое говорили почти свободно.

– Ну и хватит. Иностранные языки необходимо знать. Вот мне приходится и дома по-французски говорить, а лучше родного русского языка нет. Давайте продолжать по-русски!..

В один из дней он объявил детской компании, что переезжает в Петергоф, а оттуда отправится в столицу, и потому надобно им проститься до следующего лета. Детки так откровенно огорчились, что и он опечалился. Расцеловал каждого в лоб.

– Я люблю бывать с вами дети, я с вами отдыхаю, – признался он им, а скорее себе. – Хотите покататься?

– Да-а-а! – завопили они, впервые забыв прибавить «Ваше Величество».

– Залезайте ко мне в коляску по двое, только чур, папиросы у меня не таскать и бича не трогать!

Бич из слоновой кости с золотой короной, украшенный гранатами, был подарен ему королевой Викторией. Он дорожил им, любя такие красивые пустячки.

Александр Николаевич катал всю дружную компанию по Павловскому парку, а над последней парой решил подшутить и, не остановившись, повез их к Царскому. Один было и не заметил, а Шотландец, щеголявший в новых просторных штанах, вдруг завопил прямо у него над ухом:

– Ваше величество, пожалуйста, пожалуйства, остановите! Какой гриб у дороги!

Осмелев, ребятки просили у него на память платки, а один решительно попросил отрезать кусочек от летнего пальто.

– Дети, – засмеялся государь, – что скажет государыня, когда увидит меня оборванным? Да и платки брать нехорошо.

6

Ничто не случайно в нашей жизни. В дарованной нам свободе выбора мы мучаемся страстями и тягостями жизни, подчиняемся давлению обстоятельств, уступаем своим слабостям и помышляем, что направляем свою судьбу. Чаще всего мы не ведаем о том, что происходит рядом с нами, о людях и событиях, споспешествующих нашим начинаниям или, напротив, грозящим опасностью.

Так, в том же 1866 году, 24 июля, когда Александр Николаевич уже перебрался с известной целью в Петергоф, в тихом городе Владимире происходило прощание епископа Феофана (Говорова) со своею паствой.

Владыку Феофана любили. Он часто служил в древних Владимирских храмах, возобновлял те из них, что пришли в запустение, открыл женское епархиальное училище. Он всем сердцем жил со своими пасомыми, деля с ними радость и горе, утешая и вдохновляя в своих проповедях.

Битком набитый Успенский собор затих, когда после отслуженной им литургии на амвоне показалась высокая, худая фигура епископа с длинной седой бородой. Он помолчал, опустив глаза на крест в своих руках, а затем негромким, но ясным голосом, слышным по всему храму, заговорил:

– Дорогие мои, не попеняйте на меня, Господа ради, что оставляю вас. Отхожу не ради того, чтобы вынужден был вас оставить. Ваша доброта не допустила бы меня переменить вас на другую паству. Одно скажу, что кроме внешнего течения событий, определяющих наши дела, есть внутренние изменения расположений, доводящие до известных решимостей, есть кроме внешней необходимости, необходимость внутренняя, которой внемлет совесть и которой не сильно противоречит сердце. Находясь в таком положении, об одном прошу любовь вашу – оставя осуждение сделанного уже мною шага, усугубьте молитву вашу. И я буду молиться о вас, буду молиться, чтобы Господь всегда ниспосылал вам всяческое благо, улучшал благосостояние и отвращал всякую беду. Паче же, чтоб устроял ваше спасение. Лучшего пожелать вам не умею.

Уволенный от управления Владимирской епархией епископ Феофан был определен Синодом, согласно его же прошению, в Вышенскую пустынь, где поставлен настоятелем, но согласно новому его прошению, был освобожден и от управления пустынью. За ним были оставлены пенсия в 1 тысячу рублей и помещение во флигеле с правом служения по его желанию.

И сильно забегая вперед, скажем, что так началась на 28 лет уединенная жизнь святителя Феофана, полная непрерывных трудов.

Он затворился от мира. Все, что получал он, рассылал по почте бедным, просившим о вспомоществовании, себе же оставлял только на покупку нужных книг. Тело свое питал лишь настолько, чтобы не дать ему разрушиться, но бодрость духа сказывалась и на теле. Владыка писал образа, занимался ручным трудом, зная резьбу по дереву и слесарное ремесло.

Ощутив свое призвание, епископ Феофан отдался вполне новому служению ради нравственного развития русского общества. Приобретя великий духовный опыт, преосвященный Феофан щедро делился им со всеми, кто имел в том нужду, а также вкладывал свою великую опытность и великую силу любви в свои книги. Их было много, они расходились по всей России немалыми тиражами быстро, причем автор ничего не получал за них, стремясь лишь, чтобы они были подешевле.

Один из великих молитвенников земли Русской, епископ Феофан вполне понимал время, в которое жил, видел его соблазны и предостерегал от них:

– …Прогрессистки и прогрессисты имеют в виду все человечество, и по меньшей мере, весь свой народ огулом. Но ведь человечество или народ не существуют как одно лицо, чтобы можно было что-нибудь для него сделать сейчас. Оно состоит из частных лиц: делая для одного, делаем в общую массу человечества. Если бы каждый, не пуча глаз на общность человечества, делал возможное для того, кто у него перед глазами, то все люди в совокупности в каждый момент делали бы то, в чем нуждаются все нуждающиеся и, удовлетворяя их нуждам, устрояли бы благо всего человечества, сложенного из достаточных и недостаточных, из немощных и сильных…

Жизнь святителей русских не отделена от всего народа, они естественной частью входят в толщу народной жизни. Всяк делает свое дело, и как крестьяне пахали, купцы торговали, солдаты воевали, а царь правил, так и монах делал свое дело – молился, утешал и наставлял.

Александр Николаевич не ведал наставлений преосвященного Феофана, вероятно, что и вовсе не знал о нем, задаваясь вопросами, на которые Вышенский затворник предлагал ответы:

– Супружество имеет много утешений, но сопровождается и многими тревогами и скорбями, иногда очень глубокими. Имейте это в мысли, чтобы когда придет что подобное, встречать то не как неожиданность… Развод не вовсе запрещен Господом. Если супруги не соблюдают верность друг другу, то связывать их неудобно… В любви есть толк, если есть надежда. Тогда можно и подождать. Иначе не любовь, а страсть и злая болезнь сердца.

7

Есть в Верхнем парке Петергофа вблизи дороги, ведущей в Красное Село, небольшой павильон, украшенный парными колоннами и стоящий среди густой зелени наподобие бельведера. Название ему было Бабигон. В середине лета здесь прохладно от ветра с залива и высоких лип. Александр Николаевич очень любил липовый цвет и с наслаждением вдыхал липовый дух, от которого, кстати, совершенно проходила его астма. Павильон был не то чтобы заброшен, но не в чести у царской семьи, редко посещался. Впрочем, садовники исправно смотрели за порядком, газоны были ровны, розовые кусты в порядке, и тягучий аромат чайных роз, больших, белых, пунцово-красных и алых, постоянно витал там. Там всегда было тихо. Жужжали шмели и пчелы, по утрам и к вечеру птичье племя подавало голос, в просторной тишине по утрам было слышно, как спешили по утрам в полк гвардейские офицеры, со станции железной дороги по три раза в день доносились свистки и гудки паровоза.

Сюда, в павильон Бабигон, в полуденный час июльского дня под густой вуалью пришла взволнованная княжна Долгорукая, и здесь она отдалась нетерпеливому Александру. Влюбленные знают, что бывают иные часы, пролетающие как минуты. Так минуло и их время. Княжне надо было возвратиться в дом брата, где ее сторожила золовка. Оба не хотели расставаться. Она с удивлением поняла, что государь действительно любит ее, и ее сердце открылось навстречу его чувству, тем более что он оказался чрезвычайно ласков, добр, нежен…

На пороге комнаты он отвел ее руку, когда хотела опустить вуаль, и, прямо глядя в глаза, сказал, что отныне считает ее перед Богом своей женой, хотя сейчас не свободен, и обещает навеки соединить их судьбы, когда станет возможным.

Она не сознавала, как прошла длинную тенистую аллею, как генерал Рылеев в сюртуке без погон подсадил ее в коляску, как приехала домой, легла и тут же заснула.

Она пришла в Бабигон на следующий день и стала приходить часто.

Так прошло лето. Осень набегала косматыми серыми тучами, помрачнел залив и высокие серо-зеленые волны с белыми гребешками неприветливо накатывали на берег. Птицы умолкли, розы увяли. Двор переехал в Петербург.

Где было им встречаться? Ездить куда-либо часто он не мог, затем, что всегда был на виду. Она – другое дело. Но куда?… Огромный Зимний дворец был в его распоряжении, дворец, который он любил и хорошо знал.

Дежурные офицеры и часовые в парадной форме вытягивались по стойке «смирно» при его приближении. Он пересек галерею героев войны 1812 года и ступил в огромный Георгиевский зал… Хорошо бы с Катей сделать тур вальса, она, верно, хорошо танцует… Конечно, в парадных покоях второго этажа им было не укрыться, но вот первый этаж… Он приказал коменданту дворца разузнать, и тот спустя день доложил: точно, есть пустые помещения, более или менее подходящие, но одно особенно удобно: возле лестницы и вблизи подъезда со стороны Адмиралтейства, одна комната побольше, другая поменьше. Правда, имеется и некоторое неудобство…

– Какое же?

– В большой комнате почил в Бозе государь Николай Павлович.

– Вечером покажешь мне.

Он посмотрел комнату, столь памятную ему, и вполне оценил старание генерала. Вечером княжне Долгорукой был передан ключ от особенного подъезда, выходящего на Адмиралтейскую площадь. Шторы, портьеры, кресла были заменены, на стены повешены виды Италии. В низком шкафчике стояли бутылки вин, коробки конфект, на круглом столике, крытом бархатной скатертью, – ваза с яблоками, грушами и виноградом.

Влюбленным было хорошо в этом тесном и уютном гнездышке. Он приходил раньше и ждал милого стука каблуков сначала по плитам лестницы, а потом по паркету коридора. Александр Николаевич с умилением услышал обращение к себе на ты. Он открыл вновь, как приятно подчиняться прихотям и желаниям любимой, уступая ее слабостям и посмеиваясь над ними. Пылкий и страстный по природе, он скоро расшевелил ее чувственность, их свидания пролетали как одно мгновение, вино им не нужно было.

Нет ничего тайного, что рано или поздно не сделалось бы явным. О новой связи государя узнали. Шепотом обсуждали среди своих, не одобряя государя, но и сожалея о бедной государыне, и осуждая жену князя Михаила Михайловича за содействие в этой связи, со злорадством отмечая, что вдруг князь Михаил и княгиня Вулькано, а заодно и княжна Долгорукая стали получать приглашения на все без исключения церемонии в Зимнем дворце.

Гордая неаполитанка была оскорблена той постыдной ролью, которую ей приписывали. Княжна с ней не захотела разговаривать. Князь Михаил только разводил руками, повторяя: «Что ж тут поделаешь…» Однако где бы ни появлялась княгиня Долгорукая, урожденная маркиза де Черчемаджиоре, ей слышалось за спиной шушуканье. Так жить было нельзя. Быстро собравшись, она увезла упрямую княжну на свою родину, в Неаполь. Расчет был на то, что разлука охладит двух пылко влюбленных, царь найдет замену княжне, а та принуждена будет смириться.

Как бы не так! Слишком далеко зашла их любовь, слишком они сроднились друг с другом, чтобы разлука, хотя бы и долгая, могла охладить их сердца. Они уже не могли жить друг без друга.

Император благословлял налаженную российскую почтовую службу и европейских почтальонов, благодаря которым каждый день получал письмо от милой и сам каждый день писал ей.

Через посредников князю Михаилу Долгорукову было объявлено, что связь государя с его сестрой не постыдный разврат, не легкомысленный флирт, а подлинно супружеский союз… хотя и несколько своеобразный. Князь отступил.

Можно догадаться, с какой радостью обнялись влюбленные после насильственного разлучения, как они пересказывали свои мысли и чувства друг другу, как не могли насмотреться друг на друга, и ласкали, ласкали один другого…

Князь Долгоруков переехал с окраинной Бассейной на Английскую набережную, в чудесный особняк, и стал почти соседом государю. Его сестра заняла первый этаж особняка, имела отдельную прислугу и свой выезд. Гордая неаполитанка вынуждена была смириться, а может быть, и прониклась пониманием своеобразного варианта вечного конфликта, разделяющего влюбленных.

До обитателей петербургских дворцов не дошел слух о происшествии, случившемся неподалеку от столицы, в Сергиевской пустыне. Некий послушник несколько лет назад повредился рассудком и был отправлен в смирительный дом. Через некоторое время он обнаружил признаки нормального ума и был возвращен в пустынь. Вел себя послушник хорошо, усердно исполнял свои обязанности, правда, избегал общества других монахов.

Но вот в один из дней осени 1866 года, на ранней заутрене, когда небо только-только посветлело, богомольцев было немного, не угас еще в воздухе тонкий призывной звон с монастырской колокольни, послушник сорвался с места и выбежал из храма.

Он побежал в хлебопекарню, схватил стоявшую возле печи кочергу, раскалил ее докрасна и с какой-то необыкновенной решимостью побежал в покои архимандрита.

Братия растерялась. Вначале на его действия не обратили внимания, а теперь опасались схватить.

Послушник пробежал через прихожую и остановился в зале, перед большим портретом императора в полный рост. С криком скорее боли, чем ярости, он бросился с кочергой к портрету и выжег ноги императора до колен.

Бросив кочергу, он выбежал на монастырский двор, кричал что-то невнятно, неистовствовал, пока его не скрутили. Бедного больного вернули в смирительный дом, где он и окончил вскоре свои дни. О явно безумном действии его архимандрит не стал распространяться, ибо что ж говорить о поведении человека с помраченным умом.

Только спустя четырнадцать лет оказалось, что в тот день у послушника случилось редкостное просветление ума.

Глава 5. Дельцы и мужики

1

Странным образом в те пореформенные годы в России, почти не пересекаясь, шли два процесса, два типа хозяйственного развития: первый можно определить немецким словом грюндерство (учредительство), с неизбежной горячкой, быстрым обогащением и разорением, с жестокой скрытой борьбой и прямым использованием государственных чиновников и даже членов царской семьи в корыстных целях.

Иным путем шли недавние мужики – купцы и крестьяне, а то и смекалистые дворяне. Эти строили заводы, фабрики, завязывали связи с Европой и Азией. Дела шли тоже непросто, но тут не богатство было целью и высшей ценностью, а дело и честное имя уважались не меньше толстой мошны. В основе тогдашней хозяйственной жизни России лежал крестьянский труд.

Время для мужиков было тяжкое. Работавшая в секретном порядке комиссия Валуева по обследованию положения крестьянства пришла к следующим выводам: господствует крайнее невежество, вследствие чего велики масштабы пьянства; малость поземельных наделов во многих губерниях сочетается с большим выкупным платежом и чрезмерными налогами; общинное поземельное владение с круговой порукой ведет к дурному управлению. Констатировав неприятные факты, петербургские чиновники поудобнее уселись в мягких креслах в предвкушении наград «за правду».

Многие крестьянские семьи центральных губерний в те годы ходили за «кусочками». Они не были нищими, имели хозяйство, с лошадью, коровами и овцами, но случалось в данную минуту нет хлеба – и просили, и никто им не отказывал (нищему могли сказать «Бог подаст»), потому что на следующий год перебившийся с кусочками мужик заработает, купит хлеба и сам будет подавать «кусочки».

В черноземных и южных губерниях рост спроса на зерно привел к неуклонному возрастанию продажи хлеба крестьянами, а не только помещиками. Экспорт зерна вырос к середине 1870-х годов в три раза, составляя около 15 процентов чистого сбора. Сметливые мужики, получив самостоятельность, стали заниматься в Нечерноземье животноводством, поставляя в город молоко и мясо; на северо-западе стали больше сеять льна, на юге – сахарной свеклы. Развивались разнообразные промыслы.

Жизнь опровергала крайние оценки мужика, как идиллическое умиление перед «патриархальной простотой и чистотой» «сеятеля и хранителя», так и презрение к «вору и лежебоке». Так уж устроено, что на Руси невозможно работать на земле равномерно весь год, как в образцовой Германии. У нас зима длинна, перемены погоды быстры, и наш работник подчас совершает неимоверную для аккуратного немца работу, а после гуляет или спит. Впрочем, и деловитость, как оказалось, свойственна ему в высшей мере, что не мешает ему быть чрезвычайно добрым, терпимым, по-своему необыкновенно гуманным, как редко бывает гуманен человек из интеллигентного класса. Самые сметливые и удачливые из мужиков в то время уже шагнули далеко.

Русская промышленность росла не на пустом месте. У ее истоков стояли сметливые купцы, башковитые мужики, получившие по царскому указу волю, умелые немцы да англичане, обретшие в далекой стороне свое отечество. Отношение к мужику и купцу, правда, оставалось в обществе несколько ироническим.

Рассказывали, что известные московские промышленники Михаил Леонтьевич Королев, Алексей Иванович Хлудов, Иван Иванович Рогожин и Николай Иванович Каулин ходили обыкновенно пить шампанское в винный погребок Богатырева близ Биржи, на Корунинской площади. Степенные, длиннобородые, в сюртуках и поддевках, после трудового дня они спускались по ступеням Биржи прямо перед самым высоким зданием Москвы тех лет – подворьем Троице-Сергиевой лавры. Пройдя по шумной Ильинке десять шагов, оказывались в погребке. Усаживались за свой стол в отдельном кабинете и приказывали хозяину завести машину. Королев ставил на стол свой цилиндр, и начинали пить под приятную музыку. Пили до тех пор, пока цилиндр не наполнялся доверху пробками от шампанского. Тогда, икая и чуть пошатываясь, расходились с удовлетворением.

Забавно, но что с того? Днем-то они работали.

Александр Николаевич это понимал. В один из его приездов в Москву в Кремле от московских купцов Королев вручил царю хлеб-соль на серебряном блюде. Тот поблагодарил, передал адъютанту и спросил московского городского голову:

– Как твоя фамилия?

Патриархально воспитанный Королев понял вопрос по-своему и серьезно ответил:

– Благодарение Господу, благополучны, ваше величество, только хозяйка что-то малость занедужила.

Александр Николаевич невольно улыбнулся.

– Ну, кланяйся ей… – и вдруг, повинуясь душевному порыву, добавил, – да скажи ей, что я со своей хозяйкой приеду ее проведать.

Царское обещание мигом разнеслось по Москве и вызвало большое волнение. Многие не верили, что царь действительно приедет в гости к купцу.

Но Александр Николаевич сдержал свое слово. 4 декабря 1862 года его сани остановились у дома Королева. Без малого час государь беседовал с собравшимися купцами, а Мария Александровна действительно в гостиной пила чай с сухариками, подаваемыми смущенной донельзя хозяйкой.

По желанию Королева событие это было увековечено на картине, повешенной над диваном в гостиной, и те, кто допускался в дом городского головы, могли картину видеть и слышать рассказ хозяина о памятном посещении.

Василий Александрович Кокорев был не менее известной фигурой в купеческом мире Москвы. Родившись в Вологде в старообрядческой семье на год раньше Александра II, он не получил образования и никакой школы не окончил. Материальное благополучие обрел он, обратившись к винным откупам, и к началу нынешнего царствования сделался миллионером. Вот тут-то и сказались природный ум Кокорева, его сметливость и обретенная опытность. Он стал пионером русской нефтяной промышленности, создав в 1857 году в Сураханах на Апшеронском полуострове завод для извлечения из нефти осветительного масла, организовал Закавказское торговое товарищество, ставшее потом Бакинским нефтяным обществом. Он создает Северное страховое общество, вместе с великим князем Константином Николаевичем участвует в создании Русского общества пароходства и торговли, строит в Москве знаменитое Кокоревское подворье с торговыми складами и гостиницей, наконец, в 1870 году создает Волжско-Камский банк, сразу ненадолго занявший видное место в русском финансовом мире.

Но известен был Кокорев не только своими деловыми операциями и политическими выступлениями, о которых уже была речь. Он первым из русских купцов стал собирать картины русских художников еще в начале 1850-х годов. В 1861 году выстроил для картин специальное здание и в нем открыл собственную галерею русского и иностранного искусства. Одного Брюллова было 42 картины, Айвазовского – 23 картины, а еще – Левицкий, Боровиковский, Кипренский, Матвеев… Мужик знал толк в живописи. Спустя десять лет, когда дела Кокорева заметно расстроились, он был вынужден продать свое подворье и самый дом, а коллекцию русских картин купили частью Павел Третьяков, частью – наследник, великий князь Александр Александрович, оба тоже были собирателями русского искусства.

Но вернемся к нашей теме. Тот же Третьяков Павел Михайлович и брат его Сергей Михайлович. Они не нажили больших миллионов, но в своей среде и в народе пользовались широкой известностью благодаря как значительному влиянию в промышленности, так и своей жертвенной деятельности да благо культурно-просветительных учреждений. Род их был весьма стар, древнее иных дворянских – в Малоярославце купеческий род Третьяковых существовал с 1646 года.

Павел и Сергей жили дружно, продолжали отцовское дело – торговое и промышленное. Им принадлежала Новая костромская мануфактура льняных изделий. Дела и в торговле, и со льном шли успешно и позволяли расширять дело, но оба брата обратились к иной деятельности.

Сергей много работал по городскому самоуправлению, был городским головой, создал училище для глухонемых, а еще собирал картины. Павел же не просто собирал картины, а видел в том своего рода миссию, возложенную на него Господом. В годы, когда вся Россия шумела, волновалась и жила, казалось, только эмансипацией, Павел Михайлович, преуспевающий купец 1-й гильдии, каждое лето отправлялся в Европу. Он объезжал немецкие, голландские, итальянские городки, осматривал в них галереи и музеи. Вдумчиво и основательно познакомился он и с музейными собраниями Парижского Лувра, Берлинской пинакотеки, Дрезденской галереи. Он сделался настоящим знатоком и ценителем живописи, и все для того, чтобы исполнить главное дело – собрать картины современных русских художников.

Как не вспомнить здесь золотопромышленника и городского голову Красноярска Петра Ивановича Кузнецова. В 1868 году губернатор Павел Николаевич Замятнин просил руководство Академии художеств принять на казенный счет некоего Василия Сурикова, показавшего отличное умение в живописи. Из Петербурга ответили, что работы Сурикова, верно, хороши, но принять на казенный кошт нет возможности. И тогда Кузнецов взял на себя все расходы на дорогу и на содержание двадцатилетнего художника, выходца из бедной семьи сибирского казака.

Алексей Иванович Хлудов родился в один год с нашим главным героем в Москве, только вдали от Кремля, на Швивой Горке, где его отец Иван Иванович основал торговое дело. Четыре брата Хлудовы продолжили дело отца, создав «Торговый дом братьев Хлудовых», а затем в 1845 году и свое собственное фабричное производство. Все братья были сметливы и предприимчивы, но Алексей выделялся.

По воспоминаниям, был он человек неподкупной честности, прямой, правдивый, трудолюбивый, отличавшийся силой ума и верностью взгляда. К моменту коронации Александра II Алексей Хлудов имел звание мануфактур-советника и орден Св. Владимира 3-й степени, был старшиной московского купеческого сословия, и в таком качестве приветствовал царя. Он стал далее членом коммерческого суда, почетным членом совета Коммерческого училища, был избран первым председателем Московского Биржевого комитета, а в 1862 году выбран председателем московских отделений департамента торговли и мануфактуры. Ко всему этому вполне успешно вел дела в хлопковой торговле и хлопчатобумажной промышленности, посылал своих сыновей в Среднюю Азию и установил там прямые отношения с местными купцами. Казалось бы, чего больше?

Но есть у человека душа, есть сердце, и, подчиняясь сердечному долгу, Алексей Хлудов с братьями создал богадельню, палаты для неизлечимо больных женщин, три дома с бесплатными квартирами для малоимущих, ремесленную школу и детскую больницу, она стала университетской клиникой по детским болезням.

Для души Алексей Иванович собирал древние русские рукописи и старопечатные книги, накопив богатейшее собрание, завещанное им Никольскому монастырю.

А еще только в Москве были Бахрушины, Боткины, Алексеевы, Куманины, Щукины, Морозовы, Рябушинские, Абрикосовы, Прохоровы, Солдатенковы… И все умело занимались промышленностью и благотворительностью, без шума, а тихо, как Господь велел, хотя жили не всегда праведно, иные с французскими танцовщицами, иные с разведенными; воспитывали детей и давали им наилучшее образование, так что иные детки и членами-корреспондентами Академии наук становились. Деньги попусту, как правило, не мотали, но были хлебосольны, любили угостить хороших гостей и послушать умную беседу. Главное же, жили с ясным сознанием того, что – не ради домов и картин, а есть нечто большее, высшее… Почти все ощущали в себе тягу к искусству, что-то собирали; выискивали, строили, устраивали, оставляя после себя не только фабрики и счета в банке, но и музеи, больницы, сиротские дома.

2

Александр Николаевич не входил в подробности хозяйственной жизни, не считая это своим делом, однако знал о старых и новых крупных заводах и фабриках; на встречах с представителями русского купечества обсуждал перспективы экономического развития страны, хорошо сознавая различие между политикой фритридерства и протекционизма. Можно сказать, что он и сам был фабрикантом, ибо во владении императорской семьи находились не только тысячи десятин земли, но и знаменитые мастерские вблизи столицы, производившие отличные фарфоровые изделия. Однако целиком и полностью он был вынужден включиться в дела железнодорожного строительства, а точнее – в распределение выдаваемых государством концессий на строительство, эксплуатацию железных дорог. Причины тому двоякого рода: во-первых, подлинно жизненная важность создания надежных транспортных путей, а во-вторых, некоторые личные обстоятельства.

Дороги в России всегда были плохи. Между тем самые разные потребности требовали надежного и регулярного сообщения, и решить вопрос с развитием судоходства не представлялось возможности: большинство рек замерзало и было судоходно четыре-пять месяцев в году. Следовало строить железные дороги.

Но кому строить? Вопрос этот встал вскоре после Крымской войны. У государства не было денег и возможностей на большие проекты. Стали выдавать концессии, и вот тут-то поднялся железнодорожный бум. Сливки чиновного, делового и аристократического мира Петербурга возжаждали стать железнодорожными дельцами, почуяв «золотую жилу». То действительно был «российский Клондайк».

Четыре брата Поляковых были сыновьями кустаря из местечка близ Орши в Могилевской губернии. Самуил Соломонович начал свою карьеру в качестве мелкого откупщика, то было верное дело, но не отказывался он и от подрядов на различные работы. Устроился управляющим винокуренным заводом в имении одного помещика. Помещик был министром почт и телеграфа графом Иваном Матвеевичем Толстым. Сотрудничество оказалось обоюдовыгодным. Поляков давал деньги, Толстой помогал ему в делах. Тут подвернулась раздача концессий, и братья Поляковы выбились в крупные подрядчики.

Самуил Соломонович в полной мере использовал средства казны, которая не только гарантировала железнодорожное строительство, но и субсидировала его на льготных условиях. Во второй половине 1860-х годов Самуил Поляков – уже учредитель, концессионер и владелец нескольких железных дорог, в том числе Курско-Азовской, Козлово-Воронежско-Ростовской, Царскосельской, Оренбургской, Фастовской и других. Кажется, жить да радоваться оставалось Самуилу Соломоновичу, но точил его червь тщеславия. Мало было ему денег, ему захотелось положения в обществе. Решил он стать бароном.

Сама по себе промышленная деятельность поощрялась властью, но не давала права на такое отличие. Более верным был путь благотворительности. Поляков обратился к министру просвещения графу Дмитрию Андреевичу Толстому с предложением пожертвовать 200 тысяч рублей серебром на учреждение в городе Ельце классической гимназии. (Ранее на его деньги там уже было основано первое в России железнодорожное ремесленное училище.) Граф был приятно удивлен, получив в союзники своему «классическому направлению» в образовании железнодорожного дельца, и счел, что желаемая плата невелика.

При очередном высочайшем докладе министр изложил деяния Самуила Полякова императору и высказался за дарование железнодорожному магнату баронского титула.

Александр Николаевич ничего не имел против. Его отец даровал баронство Александру Людвиговичу Штиглицу, главе придворного банкирского дома, а сам он сделал баронами варшавского банкира Антона Френкеля и банкира Карла Фелейзена. Он полагал полезным и даже выгодным для нужд государства расширение возможностей для евреев заниматься предпринимательством и финансами, к чему у них будто природные способности.

Однако письменная царская резолюция звучала несколько неопределенно: Полякова «благодарить» и «представить к награде по непосредственному усмотрению Его Величества». Вероятно, зайди речь о главе торгового дома Якове Полякове или главе банкирского дома Лазаре Полякове, решение государя было бы более конкретно, а железные дороги…

Но закончим рассказ о Самуиле Соломоновиче. Баронство он так и не получил. Комитет министров, в который граф Толстой вошел с ходатайством, отклонил прошение на том основании, что Поляков был представлен к почетному титулу не за государственную заслугу или службу, а всего только за пожертвование, хотя и весьма значительное. Тем не менее Комитет министров счел необходимым ходатайствовать о награждении Полякова орденом Св. Владимира 3-й степени, установленным для нехристиан, с правами, которые предоставлялись орденами лицам купеческого звания.

Скорое обогащение железнодорожных дельцов не давало покоя и многим обладателям высших титулов. Притягательность концессий, бурно заливавших счастливчиков деньгами, будто шампанским из неаккуратно открытой бутылки, побуждала и тяжелодумов, и светских вертопрахов добиваться их всеми путями.

С просьбой о концессии обращались чаще к министрам. Дела делались запросто. Однажды к графу Петру Шувалову, слывшему всемогущим, приехал государев брат, великий князь Николай Николаевич, и с порога заявил:

– Видите ли, граф, на днях в Комитете министров будет слушаться дело о концессии на железную дорогу… Вы знаете, какую! Нельзя ли тебе направить его так, чтобы концессия досталась моему протеже?

– В железнодорожные дела я не вмешиваюсь, – отвечал, несколько опешив, шеф жандармов. – Да и что за охота вашему высочеству касаться подобных дел?

– Гм… Действительно, до сих пор я никогда не занимался ими, но, видишь ли, если Комитет выскажется в пользу моих протеже, то я получу 200 000 рублей. Можно ли мне пренебрегать такой суммой, когда мне хоть в петлю лезть от долгов…

– Ваше высочество, отдаете ли вы себе ясный отчет в том, что ваша безупречная репутация может пострадать?

– Вот вздор какой! Если бы я сам принимал участие в решении дела, а то ведь мне нужно только походатайствовать… Пустяки!

Великий князь уехал обнадеженный, хотя Шувалов ничего ему не обещал, а про себя решил на том заседании не вымолвить ни слова. Он не слишком уважал царского брата, зная того за человека недалекого ума, в последнее время попавшего под влияние своей любовницы, артистки балета Числовой, которая и требовала от него денег.

Шувалову, да и не только ему, было известно, что Николай Николаевич практически оставил великую княгиню Александру Петровну и заваливает подарками и деньгами свою двадцатилетнюю Екатерину Гавриловну, дочь простой кухарки. Балерина же сразу поставила себя гордо и помыкала великим князем как вздумается; чуть ли не била его туфлей.

Случилось же так, что Комитет министров постановил выдать концессию именно тем лицам, за которых ходатайствовал великий князь. Через несколько дней Шувалов увидел его на малом выходе во дворце. Николай Николаевич особенно пожал ему руку и с самодовольной улыбкой показал на свой карман. Он не стеснялся.

Шувалов лучше других представлял пределы своего влияния на императора и сознавал, что концессии вне их. И все же его коробило от нахрапистости, с которой великосветские дамы и бравые генералы вступали в компанию с сомнительными дельцами ради получения больших барышей. Он по должности знал почти все, что делалось в этой сфере. Знал и о деятельности княжны Долгорукой.

Что превратило нежную барышню в деловую даму, небрезгливо проворачивавшую разноообразные комбинации, за каждую из которых ей и ее близким перепадали десятки и сотни тысяч рублей золотом, ассигнациями, драгоценностями? Тут мы вступаем в область предположений, но многое понятно сразу.

Став фактической женой царя, формально она оставалась всего только княжной. Расходы ее оплачивались, Александр давал деньги, но глубоко гнездился страх, что все вдруг может перемениться. А рядом были те, кто наставлял на ум, что не следует теряться, надо пользоваться положением сегодня – а ну как завтра не будет? Хоть деньги останутся. И сама проживет, и деткам достанет. Концессии были самым верным делом: деньги большие, приходят сразу и получить их можно без особых трудов.

В воспоминаниях современников осталось немало историй борьбы за концессии с участием самых разнообразных, но известных нам лиц. Тот же князь Анатолий Барятинский с годами обрел немного ума и понял, что не вечно за него будут платить долги, надо самому доставать денег. Имя его было весомо, и он решил броситься в какое-нибудь предприятие, лучше всего по железнодорожному делу. Узнал князь, что имеются две концессии на Севастопольскую и Конотопскую дороги. Претендентом на последнюю был Карл Федорович фон Мекк, и Барятинский вступил с ним в компанию. Требовался хотя бы некоторый капитал. Князь проехался по друзьям, приятелям и родственникам, но смог наскрести 20 000 рублей, смехотворную сумму. С тем и приехал.

Карл Федорович при виде тонкой пачки ассигнаций удивленно поднял брови, но тут же сказал:

– Дорогой князь, без сомнения капитал важен, но для меня несравненно дороже ваше нравственное содействие нашим планам.

Барятинский был доволен. Оба понимали, что имелось в виду под «нравственным содействием».

Князь Анатолий поспешил объехать влиятельных лиц и некоторых министров. С иными он был приятелем, с другими шапочно знаком, но все же поговорить мог со всеми. Его огорчили новостью: конкурентом фон Мекка по Конотопской дороге является некий Ефимович, никому не известный купчишка, но пока в министерских комитетах ему оказывается явное предпочтение.

– Кто же за ним стоит? – прямо спрашивал князь Анатолий. Иные собеседники недоуменно поднимали брови на такой вопрос, иные улыбались в усы, а кое-кто делился сведениями. Одни утверждали, что за Ефимовичем стоит принц Александр Гессенский, брат императрицы, и потому обойти тут нельзя. Другие называли княжну Долгорукую, чье положение было хорошо известно.

Со всем этим князь примчался к фон Мекку. Опытный делец поручил ему разузнать точно, кто продвигает конкурента, а для этого напрямую переговорить с высокими особами.

Барятинский знал, что с принцем близок граф Сергей Григорьевич Кушелев, давний друг и приятель, командовавший Измайловским полком, когда князь Анатолий командовал Преображенским. И вот генерал-адъютант приезжает к генералу от инфантерии.

– Заработать хочешь? – без церемоний спросил князь Анатолий. – Ты ведь по уши в долгах, а тут есть возможность сорвать куш.

Кушелев изъявил полную готовность и положился на слово князя Анатолия.

– Тогда поезжай-ка ты, Сергей, к своему принцу и выведай у него, действительно ли есть соглашение его с Ефимовичем о Конотопской дороге, и сколько тот ему обещал дать.

– Менее чем за 10 тысяч не поеду, – твердо ответил генерал.

– Ну, друг… – Барятинский развел руками. Фон Мекк дал ему 15 тысяч. – Бери пять и поезжай!

– Да это смешные деньги.

– Вот тебе пять тысяч сразу! – Барятинский по собственному опыту знал, что один вид приятно пахнущих ассигнаций побуждает человека к согласию.

Кушелев отправился к принцу Александру Гессенскому, а сам Барятинский поехал ни много ни мало в Эмс, где находился государь и близ него была княжна.

Эмс городок небольшой, но приятный. Барятинскому он показался скучен. В средствах князь был свободен, и потому несколько дней пожил в свое удовольствие, прогуливаясь верхом по окрестностям и посещая вечерами музыкальные представления на вокзале. Навещал знакомых и вскользь задавал один вопрос: здесь ли княжна? Никто не мог ответить утвердительно.

На нет и суда нет. Барятинский уже решил было возвращаться, но поскольку денег было немало и они буквально жгли карман, решил он съездить проветриться в Баден-Баден. В казино проиграл немного, но немного и выиграл. На обратном пути в вагоне увидел графиню Ольгу Игнатьевну Гендрикову, жену графа Александра Ивановича Гендрикова, более известную как кандидатку в фаворитки государя, за которой он было ухаживал, а потом бросил, надоела своей открытой дерзостью и каким-то не женским ухарством. Муж ей давно был ничто, и графиня зажила совсем свободно.

По встрепанному виду, по тому, как шляпка сидела криво, а на щеках алели пятна, проницательный князь сделал вывод, что та проигралась в пух. И мелькнула у него счастливая мысль: Гендрикова была урожденной Шебеко, а жена брата графини Ольги Игнатьевны генерал-майора Шебеко, Марья Ивановна, была по должности фрейлиной великой княгини Ольги Федоровны, а по неофициальному положению – неразлучной подругой княжны Долгорукой. Барятинский чутьем игрока почуял удачу и поздравил себя.

Он подсел к Гендриковой и завел разговор о Бадене. Графиня не таилась: проигралась так, что не имеет средств на возвращение домой, а негодяй муж два раза дерзко отказывал в присылке денег.

– Хотите ли, – небрежно сказал князь Анатолий, – на этих же днях зашибить порядочный куш?

– Да как же это? – не скрывая волнения повернулась к нему Гендрикова, чуть не налегая грудью.

– А вот как… – И князь, чувствуя себя благодетелем, объяснил. – Я положительно знаю, что княжна Долгорукая в Эмсе, и по всему вероятию с нею ваша бель-сор. Устройте-ка мне через ее посредство свидание с Долгорукой. Скажу вам прямо, мне надобно побеседовать с нею об одном предприятии, в котором я принимаю живейшее участие.

Пока князь самодовольно изъяснялся, лицо собеседницы изменилось. Графиня Гендрикова лучше Барятинского знала, как дела делаются.

– Ну, так позвольте же вам сказать, что вы делаете порядочную глупость, – объяснила она. – Долгорукая ничего не смыслит в делах, вы уж мне поверьте. Встречаться вам с ней и неудобно, и не к чему. Всеми делами такого рода, не буду от вас таиться, занимается моя бель-сор. Верно, что обе они хотя и не в Эмсе, но в окрестностях Эмса и сохраняют инкогнито. У Долгорукой даже паспорт на имя какой-то рижской мещанки. Но если вы не шутите со своим предложением, то я обещаю вам завтра же устроить свидание с моей бель-сор.

На другой день Барятинский действительно получил записку, в которой ему назывался адрес, по которому он должен прибыть в 11 часов вечера для свидания «с известной вам особой». Как на грех, полил дождь. В коляске с поднятым верхом князь Анатолий отправился на дело.

Небольшой двухэтажный дом стоял в глубине сада. Коляска не могла подъехать ко входу и князь с графиней даже под зонтом изрядно промокли. В комнате, куда проводил их слуга, горел камин, но они не успели обсушиться. Дверь распахнулась, и в комнату влетела знакомая ему по Петербургу мадам Шебеко. Едва кивнув головой, она дружески тронула Гендрикову за локоть и уставилась на князя.

– Что вам угодно?

– У меня… э… деловой разговор, – твердо ответил князь, несколько теряясь перед этими продувными бестиями.

– В таком случае оставь нас наедине, – повернулась Шебеко к Гендриковой, и та послушно вышла в другую комнату.

Барятинский сжато и убедительно, невольно подражая Гендриковой, объяснил суть дела и задал решающий вопрос, действительно ли близкие мадам Шебеко поддерживают Ефимовича.

– Да, – не колеблясь ответила Шебеко. – Вы можете ходатайствовать о дороге Севастопольской, но Конотопскую мы вам не уступим.

– Вы, верно, шутите, – вступил в переговоры князь. – Вам должно быть известно, что Севастопольская линия окончательно обещана Губонину Петру Ионовичу. Дело это решенное, и тут все наши старания окажутся тщетными. Мне несколько человек это говорили.

– Ну, это уже ваше дело, – развела руками Шебеко. – Только знайте: Ефимовичем мы не пожертвуем!

– Да не надо жертв! Мы не просим жертв! – всплеснул руками князь. Он имел долгов на 600 тысяч рублей и если бы не обеспечил фон Мекку Конотопскую дорогу, оставалось продавать дом или просить государя, но и то и другое лишь оттягивало окончательную расплату. Это вдохновляло его на небывалое красноречие. – Мы, я и мои компаньоны, настолько заинтересованы в получении концессии, что готовы предложить вам достойное вознаграждение!

– Давно бы так сказали! – воскликнула собеседница. Оглянувшись на закрытую дверь, она шепотом обратилась к князю: – Сколько?

– Нет, лучше сами назначьте цену.

– Полтора миллиона.

– Вы шутите, конечно, – оторопел князь. – Поймите, мадам, если переговоры начнутся с такой цифры, то не приведут ни к чему. Сам я всего только посредник между вами и фон Мекком. Позвольте мне предварительно посоветоваться с его агентами. Они в Эмсе. Завтра я дам вам окончательный ответ.

Люди фон Мекка подтвердили, что больше 700 тысяч дать нельзя. С этим князь приехал в знакомый дом.

Шебеко только хмыкнула на названную сумму.

– Это нам не подходит.

– Ну, так будем бороться.

– Бороться? Пожалуй, только это едва ли будет вам по силам.

– Отчего же, – князь Анатолий не мог допустить, чтобы наглая ухарь-баба взяла над ним верх. – На нашей стороне много шансов. Бобринский очень настаивает, чтобы Конотопская дорога была отдана Мекку. А мнение министра путей сообщения что-то да значит.

– Вы имеете в виду письмо, с которым Бобринский обратился к нему? – в упор спросила Шебеко, и Барятинский машинально кивнул, ничего не зная ни о каком письме. – Так напрасно. Он читал нам это письмо. Поверьте, ничего у вас не выйдет. Впрочем, если надумаете предложить более подходящие условия, ведите в Петербурге переговоры через моего брата Александра. Вы знаете его, он служит в кавалергардах.

На берегах Невы прошли несколько совещаний, но фон Мекк не решился увеличить размер отступных, к чему его понуждал ротмистр Шебеко. Сами переговоры опытный делец вел для того, чтобы отвлечь внимание конкурентов от обсуждения концессии в Комитете министров. Там после внимательного обсуждения было принято решение в его пользу. Государь был недоволен, но министр граф Владимир Бобринский и его заместитель барон Дельвиг объяснили, что предложенные Ефимовичем условия противоречат интересам государственного хозяйства и не могут быть приняты.

В гостиных столицы с интересом обсуждались перипетии конотопской концессии. Гадали, кто же возьмет верх, уступит ли государь? И верно, государь настоял на новом рассмотрении вопроса о Конотопской дороге. Комитет проявил твердость и вновь решил дело в пользу фон Мекка.

Последствия были таковы: министр граф Бобринский и его заместитель барон Дельвиг ушли в отставку. Ротмистр Шебеко явился пред очами фон Мекка и спросил, где и когда получить деньги, а на отказ пообещал употребить все меры, чтобы повредить. И фон Мекк предпочел раскошелиться на предусмотренные 700 тысяч. А княжне Долгорукой было все равно, от кого ей передавали деньги Шебеко и другие. Деньги были нужны.

Добавим, что только такой недалекий умом человек, как князь Анатолий Барятинский, смог поделиться со знакомым довольно-таки неприглядной историей. Ну, а знакомый не преминул занести ее в дневник, а потом и в воспоминания, присовокупив свой вывод: «Реформы Александра Николаевича взбаламутили то, что лежало под спудом, и дали простор гнусным инстинктам, издавна развившимся в обществе».

Часть II. На распутье

Глава 1. Союзники

1

В своем повествовании автор не ставит целью дать полную картину царствования нашего героя, однако есть в его истории моменты, упустить которые непозволительно. Один из них – отношения с Америкой.

Сейчас это воспринимается с изрядной долей удивления, но факты остаются фактами: во второй половине XIX века между далекими соседями сложились не просто нормальные, а дружественные отношения.

Американцы помнили, что в 1863 году, в разгар гражданской войны, Нью-Йорк и Сан-Франциско посетили русские эскадры, оказавшие сильную дипломатическую поддержку правительству Авраама Линкольна. Тем самым отношения двух стран были поставлены на дружественный уровень.

Вскоре после каракозовского выстрела, в мае 1866 года, конгресс САСШ принял решение направить в Россию эскадру во главе с заместителем морского министра Г. Фоксом, назначенным главой Чрезвычайного посольства Северо-Американских Соединенных Штатов.

27 июля Александр II принял в Петергофе американцев. Государю было передано специальное послание сената и палаты представителей конгресса Северо-Американской республики с приветствием Его Императорскому Величеству. Кроме того, конгресс передал поздравление 70 миллионам «бывших крепостных» с избавлением от опасности государя, «разуму и сердцу которого они обязаны благословением своей свободы».

За обедом в Петергофском дворце Александр Николаевич поднял тост: «За благоденствие великой Северо-Американской республики и за вечную дружбу ея с Россиею!» Он был особенно признателен и благодарен этим американцам, потому что выражения сочувствия европейских монархов были много скромнее и сдержаннее. И ведь всего год назад, 14 апреля 1865 года, американский президент Линкольн был смертельно ранен в театре агентом рабовладельцев, мстящих ему за дело освобождения. Это ли не напоминание об опасности, исходящей со стороны консерваторов.

В ответном слове Фокс говорил о неизбежном сближении великой державы Востока – России и великой державы Запада – Америки, не имеющих противоположных интересов. «Разные формы правления не обязательно влекут за собой появление антагонизма. С момента нашего рождения как нации, мы всегда были друзьями. Это было в наших общих интересах».

По указанию императора гостям показывали все, что хотели увидеть любознательные американцы, даже технические новшества русского флота. Особенно торжественной и пышной была встреча американцев 12 августа на Николаевском вокзале в Москве. Под звуки гимна Hail Columbia гости сели в экипажи и отбыли в гостиницу Кокорева на Софийской набережной напротив Кремля. Хозяин отвел им три этажа и не взял платы с города. Здание было убрано флагами и гербами двух стран и гербом Москвы.

В сопровождении городского головы гости осматривали московские достопримечательности от Ивана Великого и замоскворецких церквей, Оружейной палаты до строящегося храма Христа Спасителя; в Зоологическом саду им показали фейерверк, свозили в Петровский дворец, на фабрики и в Девичий монастырь, после чего осмотрели Москву с Воробьевых гор. Генерал-губернатор князь В.А. Долгоруков дал в своей резиденции обед в честь американских гостей. Когда американцы вышли на балкон, народ, столпившийся на площади, закричал «Ура!». На обеде в Городской Думе среди многочисленных пылких речей прозвучало и воспоминание о 43 американских врачах, принявших участие в оказании помощи раненым русским солдатам в годы Крымской войны и спасших немало жизней.

16 августа делегация посетила Троице-Сергиеву лавру, где гостей принял митрополит Филарет, сильно ослабевший в свои восемьдесят два года, но пожелавший принять «заатлантических друзей русского народа».

Американцев еще свозили в Нижний Новгород, в Кострому, Углич и Тверь. Впечатлений от России у них было много. Они повидали царя, простых мужиков, военных моряков, купцов и родовитых дворян. Вся Россия оказала им полное радушие. Известие об этом скоро достигло Америки и привело к небывалому интересу ко всему русскому.

В духе такого доброжелательства был решен и вопрос о русской Аляске. Эти земли были открыты русскими землепроходцами в XVII веке, обследованы в 1741 году экспедицией А.И. Чирикова и активно осваивались Российско-Американской компанией. Но чем дальше, тем труднее становилось защищать далекие и труднодоступные российские владения на американском континенте. Претензии на них предъявили Великобритания, находившаяся в зените своего имперского могущества, и САСШ – молодая и энергичная нация, активно осваивавшая огромный континент. В Петербурге выбрали Америку.

В ночь с 29 на 30 марта 1867 года в Вашингтоне русский посол барон Э. де Стекль подписал договор о продаже Аляски САСШ за 7 200 000 долларов. 18 октября в столице края Ново-Архангельске под пушечные выстрелы был спущен российский флаг и поднят американский. Радости у местных жителей такой поворот судьбы не вызвал. Из 823 русских переселенцев остаться на Аляске пожелали лишь 90 человек. Остальные за бесценок распродали все нажитое – дома, лодки, пушнину – и тронулись в русскую Сибирь, где все приходилось начинать сызнова. Вскоре к ним присоединилось и большинство из оставшихся, поскольку добродушные американцы занялись грабежами. Новые земли были переданы под управление военного ведомства, тут и коренным жителям Аляски – эскимосам, алеутам, индейцам – пришлось несладко.

Можно пожалеть о малости суммы, за которую уступили земли, всего через десяток лет открывшие свои золотые запасы, но нельзя оспорить разумность отказа от Аляски. Не уступи ее Россия, ее бы отняли, и следствием стала бы еще одна война. Александр II всегда выбирал мир. Всегда, покуда мог. Но не таковы были его враги.

2

Впрочем, понятия «друзья» и «враги» в сфере политики и дипломатии едва ли применимы, там нет места чувствам и эмоциям, там господствует расчет. В политике имеются союзники нынешние, бывшие и будущие, баланс сил которых и определяет устойчивость любого государства на мировой арене.

В мае 1867 года Александр II отправился во Францию. Официально заявленная цель визита состояла в посещении Всемирной выставки в Париже, фактическая – обсуждении с Наполеоном III новой ситуации, сложившейся в Европе после разгрома Пруссией австрийцев при Садовой и их претензиями на будущее. Бисмарк, вершивший ныне все дела Пруссии, работал для создания Германской империи, включающей в себя и германские государства к югу от Майна. Бисмарк знал, что Наполеон III никогда не допустит присоединения этих государств к единой Германии, следовательно, дело можно было решить только победоносной войной и разгромом Франции.

Суть дела была на поверхности, и немудрено, что прожженный политикан Наполеон III забеспокоился. Спасти Францию могла лишь Россия. Наполеон знал, что российский император при всем сочувствии к Пруссии был неприятно задет ликвидацией суверенных германских монархий и захватом их территорий. Горчаков в июле 1866 года предложил Англии и Франции заявить протест Пруссии против аннексии Ганновера и других немецких государств. Но тогда Наполеон еще рассчитывал, что сможет урвать что-нибудь в результате австро-прусской войны и не хотел осложнять отношения с Берлином. Теперь же император французов занервничал. Французская дипломатия разрабатывала тонкие планы, но ей трудно было противостоять «железному» Бисмарку, подобно могучему буйволу сметавшему все препятствия на пути к своей цели.

Вокруг Наполеона III образовалась пустота. Но и тут, сознавая размеры опасности у своих восточных границ, он немного сделал для ее предотвращения. «Уже больше не осталось ошибок, которые вы могли бы наделать, потому что все возможные ошибки сделаны вами», – этот упрек известного Тьера был вполне уместен. Весной 1867 года ставленник Наполеона в Мексике император Максимилиан стал терпеть поражение за поражением, был захвачен в плен и расстрелян.

В таких обстоятельствах любезность Наполеона III по отношению к российскому императору была беспредельна. Он отвел Александру III и его свите покои в Елисейском дворце, те самые, в которых останавливался Александр I в 1814 и 1815 годах.

Коротконогий человек в военном мундире с орденами и лентами, старый, с морщинистым лицом, пышными и длинными усами и хитрыми, лукавыми глазами, постоянно полуприкрытыми веками, радушно приветствовал Александра Николаевича, осыпая его похвалами за проводимые реформы и за сочувствие к Франции.

Празднества были блестящие, ибо в Париж съехались и другие коронованные владыки Европы. В Тюильрийском дворце были даны парадный обед и бал, в Опере – парадный спектакль, в Лопшане – скачки, а на 25 мая был назначен большой смотр войск французской армии.

При возвращении со смотра, в Булонском лесу, к коляске, в которой с Александром II ехали французский император и великие князья Александр и Владимир Александровичи, подбежал бледный молодой человек с остановившимся взором и выстрелил в царя.

Он промахнулся. Пуля попала в ехавшего рядом с коляской французского шталмейстера. Конные драгуны, окружавшие коляску с императорами, ударили его палашами, он упал и был тут же подобран полицией. Злоумышленник оказался поляком по фамилии Березовский.

Пунцовый от волнения Наполеон III извинялся без перерыва. Он довез Александра II до Елисейского дворца, а вскоре туда примчалась императрица Евгения с выражением соболезнования и сочувствия. Императрицу трясло, и Александру Николаевичу пришлось самому утешать ее.

Очередное покушение сильно омрачило его настроение, но и странным образом успокоило. Два случая он пережил, оставалось еще четыре, если верить венской колдунье, а не верить ей уже не было оснований. Пока Господь хранил его.

Покушению он не удивился, хотя по дороге во Францию в Вержболово объявил о высочайшем повелении: прекращении всех дел политического свойства, касающихся последствий польского мятежа.

В разговоре со старым графом Павлом Дмитриевичем Киселевым, русским послом во Франции, Александр Николаевич сказал:

– Вчера в Булонском лесу повсюду слышались крики «Да здравствует Польша!» Я также готов произнести тот же возглас, если эти люди проникнутся своею обязанностью и сделаются тем, чем они должны быть: честными и спокойными подданными.

В России событие вызвало шумное негодование, за границей реакция была иная. Достоевский писал 28 июля из Дрездена в Петербург Аполлону Николаевичу Майкову: «…Происшествие в Париже меня потрясло ужасно. Хороши тоже адвокаты парижские, кричавшие vive la Polange! Фу, что за мерзость, а главное – глупость и казенщина!»

Парижский суд присяжных пытался оправдать Березовского, но все-таки приговорил его к пожизненному заключению.

Всемирную выставку Александр Николаевич посетил, хотя и не чувствовал большого интереса. Много было любопытного, поразительных диковин, например серебряный лебедь, плававший и поворачивающий голову совсем, как живой. Однако основа выставки была деловая, практическая. XIX век стал веком науки и промышленности. К гордости государя, Россия не ударила лицом в грязь на всемирном смотре. Публика обращала внимание прежде всего на дивные вологодские кружева, на старинные вышивки, на финифтяные изделия из Великого Устюга, но наградами выставки были отмечены ювелирные изделия Сазикова и Овчинникова, печатная продукция Сытина и многое другое. Всего же Россия получила 443 награды выставочного комитета, что составляло более трети всех наград. Не менее приятно было для самолюбия российского императора, что оркестр Кавалергардского полка на конкурсе был признан одним из лучших в Европе.

Однако реальное политическое содержание визита оказалось небогатым. Наполеон III выдвигал такие условия для поддержки требований России об отмене унизительных статей Парижского трактата, что пойти на них не было возможности.

На проводах перед Елисейским дворцом Наполеон, тяжело ступая, подошел к российскому императору и долго жал ему руку. Его неприветливый кошачий взгляд исподлобья шарил по лицу русского властелина, но на лице царя ничего, кроме любезной улыбки, нельзя было увидеть. Александр Николаевич никогда не симпатизировал ему. После дежурных фраз прощания царь с сыновьями пошел к карете, а Наполеон тяжело ступил на лестницу дворца. После покушения Орсини он постоянно носил кольчугу и посоветовал то же своему гостю, но тот отказался.

Не пойдя на сближение с Россией, озлобив Италию разгромом войск Гарибальди при Ментане, разочаровав Англию агрессивными планами в отношении Бельгии, Наполеон не смог договориться о военном союзе и с Францем Иосифом. Бисмарк был доволен, а в Петербурге поняли, что война в Европе – вопрос времени.

Домой возвращались через Польшу. В Варшаве Александр II демонстративно в открытой коляске проследовал в Бельведерский дворец.

Там он подписал два указа, облегчавших бремя тягот части польских мятежников. Польский вопрос для доброго и справедливого царя оставался большой личной трагедией. Желая блага польскому народу, он обязан был бороться с революционной партией, стремящейся к ниспровержению законного порядка.

Спустя неделю в Риге, на приеме представителей города и купечества Прибалтийского края, эстляндских дворян и депутации из Ревеля, император заявил:

– …Вы знаете, господа, с каким удовольствием я посещаю каждый раз ваш край… Но я желаю, господа, чтобы вы не забывали, что принадлежите к единой русской семье и образуете нераздельную часть России, за которую отцы ваши и братья и многие из вас самих проливали кровь!

Но вот кончились обязательные визиты, церемонии и речи. Как приятно было добраться до небольшого, но такого уютного, родного дворца в Ливадии, где были все свои, и перевести дух и снять с себя хотя бы на время тяжеленную «шапку Мономаха».

3

Яркие мимолетные зарисовки Ливадийского быта дал в своих путевых очерках Марк Твен, посетивший царскую резиденцию летом 1868 года. Будущий классик американской литературы был тогда молодым журналистом, и именно юмористические заметки «Простаки за границей» о путешествии американских туристов сделали ему имя. Когда корабль с туристами прибыл в Ялту, они просто послали телеграмму с вопросом, не примет ли их император. Вскоре пришло приглашение в Ливадию. Такая экстравагантность была у нас в новинку, туризм тогда был уделом избранных.

Американский консул предупредил, что мужчины должны надеть фраки, белые лайковые перчатки и белые галстуки, дамы – быть в светлых платьях. По его мнению, император пройдется вдоль ряда гостей, кому-то кивнет, кому-то что-то скажет, и этим прием закончится. Следовало рассчитывать на 15 минут. Но и 15 минут с российским императором многого стоили. Туристы нервничали, всю ночь сочиняли приветственные спичи, а прислуга гладила их костюмы.

Действительность оказалась иной. Когда туристы выстроились под деревьями у входа во дворец, вышел император с семейством. Раскланиваясь и улыбаясь, он приветствовал гостей. В его радушных словах, пишет Марк Твен, «чувствовался характер, русский характер: сама любезность, и притом неподдельная. Француз любезен, но зачастую это лишь официальная любезность. Любезность русского идет от сердца, это чувствуется и в словах и в тоне, – поэтому веришь, что она искренна».

Консул зачитал адрес от имени туристов, и царь «стерпел это, не поморщившись». В ответ Александр Николаевич сказал, что ему очень приятно познакомиться, «особенно потому, что Россию и Соединенные Штаты связывают узы дружбы».

Императрица Мария Александровна сказала, что в России любят американцев и она надеется, что в Америке тоже любят русских. Вот и все речи. Марк Твен был поражен такой сердечностью и простотой приема. Это изумление чувствуется сквозь юмористический тон.

Писатель не включил в свою книгу текст приветствия американцев, так как оно было написано в ином ключе. В частности, в нем говорилось: «…Одна из светлейших страниц, которую начертала всемирная история, была вписана рукой Вашего Императорского Величества, когда рука этого Государя расторгла узы двадцати миллионов людей. Американцы имеют особое право чествовать Государя, совершившего столь великое дело. Мы воспользовались преподанным нам уроком и в настоящее время представляем нацию, столь же свободную в действительности, какою она была прежде только по имени. Америка обязана многим России, она состоит должником России во многих отношениях, и в особенности за неизменную дружбу во время великих бедствий. С упованием молим Бога, чтобы эта дружба продолжалась и на будущие времена, что Америка благодарна сегодня и будет благодарна России и ее Государю за эту дружбу. Мы прекрасно знаем, что само допущение, будто мы когда-нибудь сможем лишиться этой дружбы вследствие какой-либо преднамеренной несправедливости или неверно взятого курса, было бы преступлением».

Приветствие, написанное за ночь простыми американцами, оказалось весьма близко по духу официальным бумагам американского правительства. Александр Николаевич любезно поблагодарил гостей.

Начался общий разговор запросто, кто хотел, тот и выступал вперед, говорили по-английски, ибо других языков американские гости не знали.

Кто-то другой мог растеряться вблизи царя, но не матерый газетчик. Марк Твен внимательно осмотрел костюмы царской четы. «На императоре была фуражка, сюртук, панталоны – все из какой-то гладкой белой материи… без всяких драгоценностей, без орденов и регалий… Император высок, худощав, выражение лица у него решительное, однако, очень приятное. Нетрудно заметить, что он человек добрый и отзывчивый… В его глазах нет и следа той хитрости, которую все мы заметили у Луи-Наполеона.

На императрице и великой княжне были простые фуляровые платья в голубую крапинку и с голубой отделкой; на обеих – широкие голубые пояса, белые воротнички, скромные муслиновые бантики у горла; соломенные шляпы с низкими тульями, отделанные голубым бархатом, небольшие зонтики и телесного цвета перчатки».

Марк Твен с особенным удовольствием и интересом смотрел на четырнадцатилетнюю великую княжну Марию Александровну. Ему понравилось, что волосы у нее заплетены в две тугие косы, уложенные на затылке, что глаза у нее ясные и кроткие, что держится она скромно и часто смотрит на отца.

«Всякий раз, когда их взгляды встречались, я все больше убеждался, что стоит ей, такой застенчивой и робкой, захотеть, и она может забрать над ним огромную власть».

Следует отдать должное проницательности американского писателя, ведь Мария действительно была любимицей отца. Она не то чтобы командовала им, такое и в голову ей не приходило, но когда ей чего-нибудь очень хотелось, она просила – и никогда не получала отказа.

В многочисленных фотографических альбомах царской семьи больше всего их фотографий вдвоем. Он снимался с дочкой сидя, стоя, некоторые карточки она просила переснять, потому что он смотрел не на нее, а на стену. И он послушно смотрел на нее, забывая тяжелые думы.

Император всероссийский и его семья сами показывали американским туристам свой дворец. «Полчаса мы бродили по дворцу, восхищаясь уютными покоями и богатой, но совсем не парадной обстановкой, – сообщал Марк Твен. – Наконец царская фамилия распрощалась с нами и отправилась считать серебряные ложки».

4

Между тем то, что должно было свершиться, – свершилось. В Тюильри считали единственным способом спасения Второй империи короткую и успешную войну. «Война необходима, чтобы это дитя царствовало», – говорила весной 1870 года императрица Евгения, указывая на своего сына. Влиятельная клика вблизи трона подталкивала императора к тому же, но Наполеон колебался.

Бисмарк, сознательно стремившийся к войне, подстроил одну из своих дипломатических ловушек, в которую попал последний французский император. Обманувшись видимым успехом в вопросе об испанском престоле, Наполеон III предъявил Пруссии ультиматум. Вильгельм I дал французскому послу умиротворяющий ответ. Бисмарк, получив от генерала Мольтке заверение в том, что он гарантирует победу в войне с Францией, передал в газеты фальсифицированное сообщение об ответе Вильгельма I, будто бы указавшего французскому послу на дверь. В Париже оскорбились и заявили о войне.

«Мы готовы, вполне готовы, у нас в армии все в порядке, вплоть до последней пуговицы на гетрах у последнего солдата», – бодро заявил военный министр Лебеф, сомнения скептиков отметавший афоризмом: «Прусская армия? Ее нет, я ее отрицаю!» Наивное бахвальство было жестоко наказано военным разгромом Франции и падением Второй империи.

России надлежало извлечь уроки из опыта своих союзников, и уроки были извлечены.

Глава 2. Россия на подъеме

1

Государственные дела вершатся неспешно. День за днем идет обдумывание, определение очередности задач, согласование целей, обретение сторонников в правительственных сферах и союзников в обществе, предпринимаются тонкие ходы, обходные маневры, заключаются соглашения с многозначными пунктами, выбирается подходящий момент и – бьет час, прямо и громогласно объявляется воля царская. Так в череде государственных дел в 1870-е годы произошли отмена Парижского трактата и военная реформа. Но сначала о делах дипломатических.

Князь Александр Михайлович Горчаков еще при вступлении своем в должность министра иностранных дел заявил, что ставит главной своей целью отмену нейтрализации Черного моря и открытие южных границ России. В конце 1850-х годов он поддерживал права Дунайских княжеств, действуя вместе с Францией, и много способствовал обретению независимости Болгарией, Сербией и Черногорией.

Старейший министр, он пользовался полным доверием государя, присвоившего ему в 1867 году высший гражданский чин государственного канцлера. Авторитет князя Горчакова был велик и безусловен и при дворе, и в обществе. Симпатичный пожилой человек, изысканно вежливый в обращении, блестящий и остроумный оратор, свободно изъяснявшийся на французском и немецком языках, он завоевал большой авторитет в Европе.

Для решения проблемы Черного моря Горчаков вначале полагался на содействие Франции, но события Польского восстания 1863 года показали ошибочность этой ставки. Тогда его внимание обратилось к Пруссии, хотя сам Александр Михайлович не питал к ней особых симпатий.

Фактически особые отношения с Пруссией сложились давно, но при Александре II они наполнились реальным содержанием. Россия сохраняла нейтралитет при войнах Пруссии против Дании, хотя это и нарушало равновесие в Европе на пользу Берлину. В 1866 году, во время войны Пруссии с Австрией, Россия уже ничего не могла сделать и лишь наблюдала за ликвидацией Германской конфедерации. Горчаков прекрасно понимал, что сильное милитаризованное германское государство во главе с Пруссией потенциально представляет опасность для России, однако только Пруссия могла поддержать наши усилия по отмене статей Парижского трактата. Последовали секретные переговоры, приведшие в 1868 году к заключению устного соглашения, по которому Россия брала на себя обязательства не препятствовать объединению Германии по проекту Бисмарка, а Пруссия изъявила готовность поддержать требования России об отмене ряда статей Парижского трактата. При всей своей расположенности к Франции, Горчаков проводил крайне осторожную политику, сознавая, что усиление Наполеона могло окончательно закрепить ограничительные условия Парижского трактата.

Александр Николаевич шел намного дальше. Незадолго до франко-прусской войны он подтвердил Бисмарку свое обещание: в случае вмешательства Австро-Венгрии на стороне Франции Россия выдвинет к границе трехсоттысячную армию, а если понадобится, даже займет Галицию. В августе 1870 года Бисмарк заверил Петербург, что там могут полностью полагаться на его поддержку. «Мы охотно сделаем все возможное», – уверял прусский канцлер.

Тем временем он уже умело спровоцировал Наполеона III на объявление войны первым и обеспечил для Пруссии нейтралитет не только России, но и Австро-Венгрии, Великобритании и Италии. Французская армия была ослаблена захватами далеких колоний и не готова к войне: более чем в два раза она уступала объединенным немецким войскам в численности, далеко отставая в количестве и качестве артиллерии, продуманности военных мероприятий и организации войск.

4 августа германские войска начали общее наступление и нанесли сокрушительное поражение французским армиям на всех направлениях. 12 августа Наполеон III снял с себя обязанности главнокомандующего. 2 сентября произошел разгром французской армии под Седаном. После 12-часового сражения по приказу Наполеона III над крепостью был поднят белый флаг. 4 сентября пала Вторая империя, и Франция вновь была объявлена республикой. 18 января 1871 года в Версале была провозглашена объединенная Германская империя. Прусский король Вильгельм I стал наследственным германским императором, а Отто фон Бисмарк – общегерманским канцлером.

Об отношении Александра Николаевича в ту пору к пруссакам дает представление такой случай. В 1871 году государь пил воды в Эмсе. Императрица Августа пригласила его на завтрак в Кобленце в обществе офицеров прусского полка его имени. В одной комнате был накрыт стол для императрицы и Александра II со свитами, в соседней – возле буфета закусывали офицеры полка.

Александр Николаевич вдруг нахмурился и попросил хозяйку:

– Прошу вас посадить за стол старших офицеров.

– Но нет места, – смутилась императрица.

– Сейчас я сделаю, – и Александр Николаевич повысил голос. – Эй вы, подите в ту комнату и пригласите оттуда старших офицеров!

И генералы Воейков, Рылеев, Долгоруков, Салтыков послушно вышли.

За поведением государя стояли не только родственные симпатии к дяде, русско-немецкие отношения действительно были слишком давними и разветвленными, чтобы ими пренебрегать. Стоит вспомнить и такие символические жесты, как совместная клятва Александра I, прусского короля Фридриха Вильгельма III и королевы Луизы у гроба Фридриха Великого, и такую важную деталь из жизни великого Ломоносова, как его германское обучение, а многие тысячи немцев, прибывавших в Россию в качестве солдат, ремесленников, учителей, профессоров, часовщиков, колбасников, пекарей и лекарей… При всех очевидных различиях в истории, культуре и самом мировосприятии народов, ни с одной другой страной у России не существовало столь развитой и глубокой системы взаимосвязей. Впрочем, на текущих политических делах это не всегда сказывалось.

Разгром Франции коренным образом изменил баланс сил в Европе. Горчаков заявил Александру II, что пора возбудить вопрос об отмене нейтрализации Черного моря и даже возвращении России Южной Бессарабии. Предложение обсуждалось на заседании Совета министров 15 октября 1870 года. Единства мнений не было. Опасались негативной реакции Великобритании и Австро-Венгрии, и более надежным казался путь предварительных договоренностей с европейскими правительствами.

Настал звездный час Александра Михайловича Горчакова. Он убеждал министров и государя в том, что не стоит полагаться на добрую волю Европы, не стоит обманываться поддержкой Пруссии, чья признательность недолговечна, а следует действовать самостоятельно и решительно. От вопроса Милютина, предусматривает ли он возможность возникновения «военных затруднений», Горчаков отмахнулся:

– Военная сторона меня не касается!

Дмитрий Алексеевич был не меньшим патриотом, чем князь Горчаков, но не мог не принимать во внимание возможные военные последствия действий России. Он предложил ограничиться заявлением об отмене статей Парижского трактата, относящихся к Черному морю, но не упоминать о территориальных вопросах, могущих обеспокоить Австро-Венгрию и Турцию.

19 октября в российские посольства был отправлен циркуляр министра иностранных дел о решении России отказаться от части статей Парижского трактата. Аргументация министра была красноречива и убедительна: договор неоднократно нарушался самими державами, подписавшими его, он ставил южные области России перед опасностью появления в Черном море иностранных судов. Вся справедливость аргументов была бы бесполезна, не сложись в то время выгодная ситуация: Франция выведена из игры, Пруссия только-только обещала поддержку, Австро-Венгрия косилась на Берлин, а Лондон никогда не действовал в одиночку.

Конечно же, из Вены и Лондона последовали враждебные протесты, но Бисмарк сквозь зубы поддержал. Неожиданную помощь оказали Соединенные Штаты, напомнившие, что никогда не признавали положений трактата, ограничивавших права России на Черном море.

Горчаков, чтобы не дразнить гусей, согласился на созыв международной конференции в Лондоне. 1 марта 1871 года была подписана лондонская конвенция, отменившая все ограничения на Черном море для России, Турции и других прибрежных стран. Русский черноморский флот мог возрождаться, упрочивалась безопасность Новороссийского края, и все это было достигнуто без грома пушек, без пролития русской крови. То был триумф не только России, но и лично ее министра иностранных дел.

2

Осенью 1870 года в адрес императора со всей России пошли всеподданнейшие адреса от дворянских и земских собраний, городских и сельских обществ с выражением радостных чувств по поводу возвращения России ее прав на Черном море. Государь просматривал все адреса и повелел отвечать благодарностью на каждый.

Правда, москвичи и тут сумели отличиться. Москву он любил особенно нежной любовью. После смерти матери Александр Николаевич решил оставить Нескучное с дворцом Александрия за собой и выплатил цену имения братьям. Он продал городу парк Сокольники за 350 тысяч рублей, хотя тот стоил миллион. Адрес же его огорчил.

В обращении Московской Думы по почину городского головы князя Черкасского было выражено не только удовлетворение свершившимся событием, не только верность подданных своему государю, но и сочувствие к продолжению преобразовательной деятельности монарха, как источнику новой крепости для государя и государства.

«Никто не стяжал таких прав на благодарность народа, как Вы, Государь, – говорилось в обращении, – и никому не платит народ такою горячею привязанностью. От Вас принял он дар и в Вас же самих продолжает он видеть надежнейшего стража дарованных ему вольностей, ставших для него отныне хлебом насущным. От Вас одних ожидает он завершения Ваших благих начинаний и первее всего – простора мнению и печатному слову, без которого никнет дух народный и нет места искренности и правде в его отношениях к власти; свободы церковной, без которой недействительна и сама проповедь; наконец свободы верующей совести – этого драгоценнейшего из сокровищ души человеческой. Государь, дела внешние и внутренние связуются неразрывно. Залог успеха в области внешней лежит в той силе народного самосознания и самоуважения, которую вносит государство во все отправления своей жизни…»

Не одна умная голова сочиняла обращение. Поработал тут и Иван Сергеевич Аксаков. Это он вставил фразы о том, что «внешние опасности найдут Россию тесно сомкнутою вокруг престола» и о том, что объединение всех национальных сил требует, с одной стороны, «доверия царя к своему народу», а с другой – «разумного самообладания в свободе», фраза туманная, но слово «свобода»… Адрес единогласно поддержали 150 гласных Думы из купцов и городских обывателей. Однако министр внутренних дел Тимашев его возвратил, не найдя возможным представить государю. Адлерберг отозвался о нем, как о составленном в «неуместной и неприличной форме».

Трудно было понять царя. Иван Сергеевич Аксаков разразился длинным письмом к доброму своему приятелю Константину Петровичу Победоносцеву: «…уже не говорят, а положительно известно, что этот адрес возвращен Думе официально с уведомлением, что министр внутренних дел не счел даже себя вправе представить его государю. Разумеется, нет такого слабоумного человека в России, который бы поверил, что русский министр может осмелиться посягать таким образом на права самодержавного государя, перехватывать адресованные ему письма, скрывать от царя опубликованное, письменное выражение чувств и желаний целой Москвы, которой Дума есть только законная представительница. Не понимаю, к чему понадобилось разыгрывать такой secret de comédie и на такой обширной сцене, ибо Московский адрес (отчасти именно благодаря своим злоключениям) быстро распространяется и распространяется по всей России, – но как бы то ни было, – смысл министерского заявления ясен: государь недоволен адресом и не хочет его принять.

Это известие прискорбное; оно и огорчит глубоко и смутит – смею думать – всю Россию. Оно еще раз свидетельствует о том колоссальном недоразумении, которое тяготеет на всех отношениях власти к народу…»

Аксакову казалось, что в адресе нет и тени какого-либо требования, а лишь выражение ожидания от государя установления «честности в покорности», то есть взамен «отречения от личной гражданской свободы, которою всяк живой пользуется в Европе, – мы просим только уважения к нашей нравственной свободе, к нашему человеческому достоинству. Мы готовы повиноваться и повинуемся, как ни один народ в мире, – но не заставляйте же нас лгать, раболепствовать, подличать. Наша общественная совесть наболела от беспрестанной лжи и безнравственности нашего положения, и мучительная потребность правды все сильнее и сильнее сказывается в обществе…»

Чем дальше, тем сильнее разгорался пламень негодования Аксакова: «Пошлость и подлость становятся характеристичными чертами русского общества, а с ними никнет общественный дух, меркнут таланты, тупеет ум, скудеет страна честными, талантливыми и умными. Это оскудение людьми – факт неоспоримый… Остается верить, что прочти государь Московский адрес без предупреждения и предубеждения, один, в беседе лишь с своей совестью, он отозвался бы на адрес иначе».

Письмо это до Александра Николаевича, конечно, не дошло, а жаль. В нем с предельной прямотой Аксаковым поставлен вопрос о нравственности власти, о том, что попрание нравственности губит власть и страну. Тут Иван Сергеевич имел в виду не только обстоятельства личной жизни государя, о которой был прекрасно осведомлен через жену, Анну Федоровну Тютчеву. Мягкость и доброта Александра Николаевича как человека оборачивалась его слабостью как государя, уступки своим личным страстям и желаниям – потаканию своекорыстной возне вокруг трона людей, недостойных государственных постов и милостей государя.

Константин Петрович Победоносцев в ответном письме не лукавил:

«Любезный друг Иван Сергеевич… Я не бранил адрес, а имею свое мнение, и за это упрекать меня никто не вправе.

…адрес этот огорчил меня. Мнение мое такое: адрес – это есть ошибка увлечения и неловкий поступок. Вы руководствовались идеальными предположениями, свидетельствующими только о прямоте и честности вашего политического взгляда.

Нельзя забыть ни на минуту, какая это бумага и к кому она адресована… Категорические требования свободы безусловные – неуместны, а начни обсуждать условия, сейчас поднимется туча вопросов. Нет реальных понятий… у нас же при первом столкновении с действительностью, люди всего скорее разбегаются из-под знамени, обвиняя других, что обольстили их и изнасиловали; люди станут в ежедневном деле своем разрывать на части то самое начало, которое утвердили сочувствием и подписью… Что же касается до народа, в массе его, то, конечно, среди поголовной бедности, стеснений и нужды всякого рода, мысли его недоступны политические формулы свободы, и в народе они не отзовутся…

Вот отчего я огорчился, прочитав ваш адрес. Грустно было думать, что в нем люди мелкие, своекорыстные, имеющие власть, без знания и без высоких побуждений, получат повод и предлог выставить людей, одушевленных лучшим и побуждениями, честных и умных – людьми неблагонадежными или лишенными политического смысла. Так и случилось к несчастию…

Твой К. Победоносцев.

18 декабря 1870 г. Петербург».

Победоносцев не увидел или не захотел увидеть в адресе нравственный укор и свел его содержание к политическому вопросу, и тут был, очевидно, прав.

Однако есть некий высший смысл и подлинная нравственность в том, чтобы желать блага отчизне вопреки обстоятельствам и воле власти. Так, полузабытый и полуопальный фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский 24 августа 1871 года направляет на имя государя письмо, содержание которого сводилось к «углублению крестьянского вопроса». Князь считал, что необходимо пойти на замену общинного крестьянского землевладения личным, ибо как общинное владение, так и круговая порука служат лишь к «ободрению праздности, развращению крестьян и задержке всякого экономического успеха». «Последнее слово реформы, – писал он, – будет сказано, когда полное освобождение русского народа дойдет до отдельной личности. Поощрите частную собственность крестьян, и вы задушите зародыши коммунизма, упрочите семейную нравственность и поведете страну по пути прогресса. Нет прочнее гарантии для законного преуспеяния, как собственность и свобода личности».

Пренебречь мнением старого друга Александр Николаевич не мог, однако превознесение «свободной отдельной личности» резануло его. Доездился фельдмаршал по Европе, продуло его социалистическими и либеральными ветрами… На письмо по высочайшему повелению ответил граф Шувалов. Сообщил о «сочувственном отношении» государя к содержанию письма и повелении «обсудить дело» в Комитете министров.

Ощущение распутья витало в воздухе. В 1872 году Иван Крамской выставил свою картину «Христос в пустыне», вызвавшую долгие споры. Сам художник писал о ней в письме к писателю Гаршину: «…Под влиянием ряда впечатлений у меня осело очень тяжелое ощущение от жизни, я ясно вижу, что есть один момент в жизни каждого человека… когда на него находит раздумье – пойти ли направо или налево. Итак, это не Христос. То есть, я не знаю, кто это. Это есть выражение моих личных мыслей… Одинокий Христос исполнен тяжких раздумий: идти к людям, учить их, страдать и погибнуть, или поддаться искушению и отступить…»

3

Франко-прусская война усилила внимание к проблеме армии. Милютин с некоторым удивлением отмечал, что вечный его оппонент в Совете министров Рейтерн уже не столь яростно возражает против увеличения ассигнований на нужды военного министерства. Прошедшая за несколько месяцев перекройка карты Европы с очевидностью показала всем, что возможны всякие пертурбации и следует готовиться к худшему, чтобы не оказаться в положении наполеоновской Франции.

Милютин вновь поднимает вопрос о введении всесословной воинской повинности и получает неожиданную поддержку от Петра Александровича Валуева. Разные это люди и по характерам и по взглядам, но оба думали о благе России и пеклись о ее интересах. Находясь летом 1870 года в Европе, Валуев был свидетелем молниеносного разгрома Франции, своими глазами видел отличную организацию германских войск, давивших противника не только своей численностью, но и высоким уровнем подготовки. В Пруссии давно была всеобщая воинская повинность – не пора ли ввести ее и у нас? С этим вопросом Валуев пришел к Милютину.

– Петр Александрович, без всякого сомнения, такое решение вопроса было бы самым рациональным, – с готовностью отвечал Милютин. – Но едва ли можно рассчитывать на успех, если инициативу я приму на себя. Вы знаете, достаточно моего имени в этом предложении, чтобы оно было признано новой революционной мерой.

Оба понимали, что сильным противником Милютина будет граф Петр Шувалов, и потому договорились действовать как бы в обход военного министерства. Через несколько дней Валуев передал для Александра II записку, озаглавленную «Мысли невоенного о наших военных силах» и заключавшую важнейшую мысль: необходимо немедленно приступить к увеличению вооруженных сил на основе введения всеобщей воинской повинности.

На следующий день при докладе военного министра Александр показал Милютину свою резолюцию на записке: «Совершенно совпадает и с твоими и моими собственными мыслями, которые, надеюсь, и будут проводиться в исполнение по мере возможности». Так была начата работа по завершению военной реформы в России.

Дмитрий Алексеевич предполагал, что дело пойдет нелегко, что противников будет немало, но не думал, что так много сил придется каждодневно тратить на сущие пустяки. В поход на Милютина объединился с графом Петром Шуваловым старый недруг фельдмаршал Барятинский. На страницах газет «Русский мир» и «Московские ведомости» начинается ожесточенная критика всех мероприятий военного министерства. Фактическую травлю Милютина возглавили отставные генералы – Ростислав Фадеев и Михаил Черняев.

Конечно, можно всю эту закулисную возню сановников и их клевретов против военного министра отнести к неизбежным издержкам функционирования административного мира. И все же дело обстояло серьезнее. Братья Шуваловы (Петр – шеф жандармов и Павел – начальник штаба гвардейского корпуса) находились в самых дружеских отношениях с германским посланником принцем Рейссом, который в свою очередь имел немалое влияние при дворе и на самого государя, действуя исключительно в пользу Пруссии. В сущности, вся шуваловско-барятинско-рейссовская партия орудовала, сознавая или не сознавая это, под дудку Бисмарка, который боялся развития военных сил России и усиления национального направления в ее политике. В Берлине Милютина считали «врагом Германии номер один».

Но военный министр не собирался уступать просто так. Он пошел известным путем – создал комиссию по введению воинской повинности и по созданию резервных войск. К началу 1872 года были подготовлены соответствующие документы, но Александр Николаевич не торопился с их принятием. Антимилютинская пропаганда, доносившаяся до него из дворца, из аристократических салонов, из гвардейских полков и даже со страниц газет, возымела свое действие. Он перенес на год созыв секретного совещания по военным делам.

Возможно, Дмитрию Алексеевичу вспомнился опыт брата Николая, только что скончавшегося после тяжелой и долгой болезни, как тот проталкивал через петербургские рифы и мели статьи крестьянского манифеста. Князь Барятинский приехал в Петербург летом 1872 года и сразу столковался с близкими по духу людьми. Его позицию разделяли второй русский фельдмаршал граф Федор Федорович Берг и великие князья – братья государя Николай и Михаил. Казалось, что Милютину никак не устоять.

Тем не менее он принимал участие во всех церемониях во время пребывания в Санкт-Петербурге в апреле 1872 года германского императора. День за днем устраивались парадные учения и разводы, коронованные дядя и племянник посещали смотры войск и балы. На обеде в Зимнем дворце на 600 приглашенных оба императора провозгласили спичи в том духе, что их дружба обеспечивает мир Европы. Вильгельм I принял русского военного министра.

– Я доволен, – сказал он мягким тоном, – что побывал в Петербурге и мог собственными глазами убедиться, как несправедливы были доходившие до меня слухи, будто русские войска запущены, будто они уже не в таком блестящем состоянии, как прежде.

Милютин поклонился, но не был обманут любезностью императора – по всем разговорам заметно было его предубеждение против Дмитрия Алексеевича.

Между тем набравший небывалое могущество граф Петр Шувалов смог убедить государя не только в слабости военного министра, но и в том, что он-де выбалтывает все, что говорится на секретных совещаниях в Зимнем, и это тут же становится известным за границей. Александру Николаевичу все еще нравился решительный и жизнелюбивый Шувалов, не испытывавший никаких сомнений ни в чем.

28 ноября 1872 года в Зимнем был большой обед по случаю полкового праздника. Шувалова, стоящего среди гостей, позвали вдруг в кабинет к государю.

– Так, – встретил его Александр Николаевич. – Милютин будет уволен. Кого же назначить на его место?

– Коцебу. – Шувалов был уверен, что этот семидесятилетний генерал-адъютант будет ему подконтролен.

– Да он стар, – возразил государь. – Может быть, Альбединского?

– Этот, кажется, слишком молод, – с неудовольствием ответил Шувалов, явно лукавя, но слишком уж энергичен и честолюбив был Петр Павлович Альбединский.

– А ты сам разве не одних с ним лет? – с внезапным неудовольствием спросил Александр Николаевич. – Ступай.

Граф Петр Андреевич не удержался, чтобы тут же не шепнуть своим об увольнении Милютина, но поторопился. Александр Николаевич заново все обдумал, принял во внимание мнение Марии Александровны, неизменно расположенной к Милютину, и оставил министра.

28 февраля 1873 года в Зимнем дворце открылись секретные совещания. Председательствовал государь. С большой и горячей речью выступил князь Барятинский. Он не просто негативно отозвался о вопросах, вынесенных на обсуждение, но обрушился на всю систему военного управления и организации армии. Князь умел говорить. Его горькие, едва ли не со слезой упреки в том, что «чиновничество взяло верх над военным элементом», что «армия тонет в никому не нужных отчетах», что военное министерство «безмерно завышает» свои расходы, произвели тяжелое впечатление на Александра Николаевича. Открытый и добрый по характеру государь и представить не мог, что более десятилетия фельдмаршал копил мстительное чувство к Милютину. Открытое выражение этого чувства было ему неприятно, потому и аргументы Барятинского он воспринял не в полную силу. Однако вечером во дворце братья насели на государя и смогли убедить, что есть в доводах Барятинского доля истины.

Александр Николаевич не желал сразу становиться на чью-либо сторону не только потому, что дело было слишком важно, но и не желая обострять отношения в царской семье. Он повелел создать комиссию для изыскания путей сокращения расходов по военному ведомству. Председателем назначил князя Барятинского. Тем самым противники Милютина получили формальную структуру для критики деятельности военного министерства.

Воодушевленные начальным успехом, они предложили уничтожить военные округа и вернуться к системе отдельных армий, распределив между ними все войска. Александр Николаевич втянулся в обсуждение этих вопросов, которые действительно сильно занимали его, и, к сожалению, сыграл на руку противникам своего министра.

Давно известно, что хуже незнания только полузнание. Государь имел некоторое представление о тактике и стратегии, сам командовал полком, дивизией и корпусом, участвовал в обсуждении всех военных вопросов империи, но подлинно глубоких военных познаний не имел. Тем не менее, воодушевляемый примером участников совещания, которые наперебой высказывали свои точки зрения и излагали свои предложения, и он решил выступить. Под сильным влиянием братьев и Барятинского сам составил записку о преобразованиях в армии, не заметив, что его записка будто списана с проектов антимилютинской партии.

Очередное заседание состоялось 10 марта. После того как Александр Николаевич зачитал свою бумагу и довольный откинулся на спинку кресла, услышав возбужденный гул генералов, он повернулся к военному министру. Тот сидел по левую руку, побледневший, с вытянутым лицом и, увидя взгляд государя, попросил слова.

– Ваше величество, прочитанные предложения составляют полное ниспровержение всей существующей у нас системы военной администрации. Уничтожение военных округов будет возвращением к прежней неурядице, к прежним комиссариатским и провиантским злоупотреблениям… Как бы то ни было, но предлагается ныне такое коренное преобразование, которое выработать и привести в исполнение я не чувствую себя в силах!

И один в поле воин. Резкий и горячий протест Милютина вернул государя на землю, напомнив, кто у него действительный военный работник. Александр Николаевич поспешил закрыть заседание.

Вечером во дворце был очередной прием. Император, зная горячий характер Милютина, опасался, как бы тот не совершил непоправимых резкостей. Он сам отыскал военного министра в толпе приглашенных, взял за руку и отвел немного в сторону. Нагнувшись к уху Милютина, Александр мягко и кротко сказал:

– Как не стыдно было тебе рассердиться! Приходи ко мне завтра утром, часу в одиннадцатом.

В назначенный час Милютин пришел. Александр встретил его на пороге кабинета, обнял и после минутной запинки сказал:

– Зачем ты принял так к сердцу то, что вчера говорилось? Мало ли какие приходится слушать несообразности…

Он так извинился, и мог ли Милютин не принять этого извинения?

Посчитать ли приведенный случай примером бесхарактерности Александра II? С этим мнением можно было бы согласиться, если не принимать в расчет искреннюю натуру нашего героя, поддававшегося увлечениям и слабостям, но и находившего в себе силы встать выше их ради одного дела – блага Отечества. Многажды еще придется нашему герою спотыкаться… Пусть бросит в него камень тот, кто сам не ведал греха. Как бы то ни было, Милютин смог не только устоять на посту, но и отбил атаку на свои преобразования. Правда, кое-какие жертвы пришлось принести. Были восстановлены армейские корпуса, деление дивизии на две бригады, полки переводились на четырехбатальонный состав вместо трехбатальонного, в батальоне также вводилась четвертая рота. Большого смысла в этих нововведениях не было, за исключением одного: открытия сотен офицерских и десятков генеральских вакансий.

Комиссия Барятинского, как ни тужилась, не смогла найти каких-либо серьезных упущений в деятельности военного министерства. Приводились отдельные случаи ошибок и воровства интендантов. Доклад выглядел настолько смехотворно, что некоторые члены комиссии отказались его подписать. Барятинский подписал и передал государю. Свалить своего врага он не смог и теперь надеялся хотя бы на провал предлагаемой министром реформы.

Проект закона о всеобщей воинской повинности обсуждался в несколько этапов в Государственном Совете. Неожиданным оппонентом Милютина выступил князь Горчаков. Не то чтобы князь был против проекта, он всячески подчеркивал важность переворота, совершаемого этим во всем быте народа, но, по его мнению, тут следовало проявить «осторожность и постепенность», ибо в Пруссии в начале века подобная реформа вводилась в течение десяти лет. Совсем неожиданным было возражение князя относительно призыва на военную службу «представителей образованных классов», которые могут оказать «вредное влияние на дисциплину и дух войск».

«Да ведь в той же Пруссии все образованные и идут в армию», – хотел было вспылить Милютин, но удержался и спокойно изложил возражения по пунктам.

Более серьезным противником выступил министр просвещения граф Дмитрий Андреевич Толстой. Суть его возражений сводилась, напротив, к лишению льгот лиц, имеющих высшее образование. Парадоксальность ситуации состояла в том, что министр народного просвещения как будто только и заботился о лучшем составе армии, военный же министр защищал отечественное просвещение и образование. С горькой иронией Милютин записывал вечером в дневник: «Мало того, шеф жандармов, стоящий во главе аристократической партии, клонил к тому, чтобы вся высшая и образованная молодежь поголовно была привлечена к военной службе и чтобы, в случае войны, легла целиком на поле битвы… Такая перестановка ролей могла бы показаться непостижимой загадкой для всякого непосвященного в закулисную игру и замаскированные замыслы наших ториев».

Думается, в горячности Дмитрий Алексеевич упустил из виду и политическую сторону вопроса. Шувалов и Толстой, как главари партии «охранителей», полагали, что для общественного спокойствия полезнее запереть «чрезмерно образованную» молодежь в казармы под присмотр фельдфебелей. Однако такая скалозубовская политика не прошла. Милютин смог настоять на установлении льгот по образованию при призыве на военную службу.

1 января 1874 года был издан устав о воинской повинности, согласно которому воинскую повинность должно было отбывать все мужское население, достигшее 21 года, без различия сословий.

4

За труды по разработке нового закона о воинской повинности Милютину был пожалован царский рескрипт с изъявлением благодарности. Хотя министр был скромен («Никогда я не гонялся за наградами, подобно фаворитам и придворным лакеям», – писал он в дневнике, и это было правдой), но не совсем же лишен честолюбия. Он был уязвлен малостью награды, особенно подчеркнутой одновременным пожалованием графу Адлербергу высшего ордена империи Св. Андрея Первозванного – по случаю свадьбы в царской семье. Ко всему стало известно, что и рескрипт появился на свет благодаря напоминанию великого князя Константина.

В тот день у министра было дурное настроение и не хотелось показываться на люди, зная, что «царскую милость» к нему подробно обсуждают злые языки, но не устраивать же демонстрации. И нехотя надев парадную форму, Милютин поехал в Зимний дворец на торжественный обед по случаю свадьбы царской дочки великой княжны Марии Александровны и английского герцога Альберта Эдинбургского. Но министру за столом не нашлось места. Он и уехал со свадьбы.

(Забегая вперед, скажем, что Дмитрию Алексеевичу довелось позднее делать более удивительные открытия. После отставки он предложил одному из своих курьеров остаться у него на службе, но тот отказался. Огорченный Милютин поделился своей неудачей со знакомым, связанным с департаментом полиции, и тот его огорошил. Оказалось, что курьер был секретным агентом полиции и там получал больше, чем от Милютина, почему и не захотел терять выгодное место. Таким образом, даже близость к императору не избавила Дмитрия Алексеевича от секретного надзора, видимо, по указанию шефа жандармов графа Петра Шувалова.)

В отличие от петербургского общества армейское офицерство поняло и по достоинству оценило действия своего министра, его меры по облегчению их материального положения, созданию благоприятных житейских условий и повышению интеллектуального уровня. Впоследствии при посещении гарнизонов много раз приходилось Милютину выслушивать благодарственные речи на офицерских обедах и летать под потолок на крепких руках.

Ведь в те годы большинство офицеров не имели достаточной военной подготовки. Характерно высказывание одного артиллерийского генерала, принимавшего в те годы молодых офицеров по окончании ими училища: «Прошу вас, господа, выкинуть из головы премудрости, которым вас учили; помните, что голова вам дана для того, чтоб носить каску, а не для того, чтобы рассуждать».

По плану Милютина с 1864 года помимо военных гимназий и военных училищ создаются также юнкерские училища. Без их окончания или без сдачи там экзаменов отныне никто не мог быть произведен в офицеры русской армии. С 1867 года стали создаваться учебные команды с двухгодичным сроком обучения для подготовки унтер-офицеров. Улучшилась постановка обучения в академиях Генерального штаба, Артиллерийской и Инженерной, была создана Военно-юридическая академия. Стоит отметить, что сам Милютин постоянно уделял большое внимание всем учебным заведениям своего министерства, регулярно их посещал, знал состояние дел там. Он не считал зазорным дома по вечерам самому просматривать сочинения учащихся военных гимназий или присутствовать на их музыкальных вечерах.

Были изданы новые военные уставы, наставления, учебные пособия. Ставилась задача учить солдат лишь тому, что необходимо на войне. Важной частью реформы было перевооружение армии. С 1856 года начало вводиться на вооружение в войска нарезное оружие. В 1868 году на вооружение была принята 4,2-линейшая винтовка с откидным затвором «берданка». В 1877 году на вооружение армии были приняты стальные орудия со скрепленным стволом на жестком лафете. Это потребовало полной технической реконструкции оружейных, патронных и химических заводов. Благодаря строительству новых артиллерийских заводов Россия стала крупным по мировым меркам производителем оружия, винтовок и стальных орудий.

Симпатии Александра Николаевича к прусской монархии выражались даже в мелочах. В 1874 году император провел перемены в обмундировании армии – смену цветов на погонах и воротниках. По совету герцога Георга Мекленбург-Стрелецкого также задумал заменить в пехоте русские штыки на прусские тесаки. Объяснял он это свое давнишнее желание тем, что «так у пруссаков». Великий князь Николай Николаевич, Милютин и другие генералы на специальном совещании решительно возражали, к ним присоединился наследник. Государь с великим князем Владимиром Александровичем остался в меньшинстве и повелел оставить в армии штыки, а тесаки все ж таки ввести в гвардии.

И все-таки Россия менялась!

На одних летних маневрах в черноземных губерниях по нераспорядительности квартирьеров не был подготовлен дом для отдыха императора. Как на грех, день выдался серый, дождливый, с пронизывающим ветром. После скачки по полям все немного разогрелись, но перспектива провести вечер и ночь в палатке не радовала. Между тем кто-то обмолвился, что всего в версте стоит помещичий дом. Поехали туда.

К удивлению и негодованию, обнаружили, что миленький двухэтажный дом с мезонином и небольшой верандой закрыт. Обитателей не было, кроме глухого старика сторожа, ничего не знавшего. Выходило, что хозяева специально оставили дом, не желая принимать императора, о присутствии которого на маневрах было широко известно.

– Открыть двери! – распорядился Александр Николаевич, слезая с лошади.

– Ваше величество, – мягко возразили ему, – вы не имеете права: это частная собственность.

– Что? – повысил голос царь. – Я – не имею права?

– Нет.

Бросил Александр Николаевич еще раз взгляд на дом, видимо, недавно выкрашенный в белую и желтую краску и уютно отражавший своими стеклами вышедшее из-за туч солнце. Усмехнулся и приказал:

– Артиллерийскую батарею сюда. Живо!

Через полчаса на рысях подлетела батарея. Три орудия по указанию императора были поставлены рядом с домом и заряжены холостыми снарядами.

– Огонь! – гаркнул император, и с грохотом пальнули орудия. Взлетели все вороны и галки в окрестности нескольких верст, а в уютном дворянском доме вылетели все стекла.

– Будут они помнить визит императора, – ворчал Александр Николаевич, покидая негостеприимную усадьбу.

Глава 3. Высший свет

Петербург, где сосредоточивалась официальная жизнь огромной империи, конечно же, не представлял собой всю страну, так же как придворно-бюрократическая сторона жизни Петербурга, отнимавшая много сил и времени у наших героев, шла рядом с жизнью обыкновенной, которой они вовсе не чуждались.

Обеспеченное и родовитое дворянство, штатское и военное, особенно молодежь, находило массу удовольствий и развлечений в пестроте столичной жизни. На рубеже 1860-1870-х годов театры содержались за счет Императорского двора, артистам платили весьма щедро и потому в Санкт-Петербург приезжали все знаменитости.

В Большом театре по понедельникам, средам и пятницам давали итальянскую оперу. Почти все ложи были абонированы. Самым элегантным днем считался понедельник, когда партер и ложи заполняла блестящая гвардейская молодежь. По вторникам, четвергам и воскресеньям давали балеты, куда ездила та же публика. В те годы блистала мадам Петипа, жена балетмейстера Мариуса Ивановича Петипа. В опере соперничали две европейские знаменитости: Нильсон – несравненная Маргарита в «Фаусте», и Патти – поражающая изумительным голосом в «Севильском цирюльнике», «Риголетто» и «Сомнамбуле». В обществе образовались две партии: одни отдавали предпочтение Нильсон, другие – Патти, споры были ожесточенны и принципиальны.

Театральный сезон заканчивался обыкновенно в воскресенье на Масленой неделе перед Великим постом. Прощание публики с артистами в Большом театре происходило пышно: по окончании спектакля вызовы без конца, подношение букетов и цветов, а любимцам – и ценных подарков по подписке.

Тогда же стали давать на Александринской сцене оперетки Оффенбаха, новейшее достижение европейской цивилизации – «Прекрасную Елену», «Орфея в аду», «Периколу». По позднейшим воспоминаниям Владимира Михайловича Вонлярлярского, крупного землевладельца и офицера гвардии, в этих оперетках осмеивались и религия, и мифология, и правительство, «этот театральный репертуар служил великолепной подготовкой к будущей революции».

Впрочем, в те же годы наивные исторические пьесы Кукольника, Полевого и Зотова потеснила трагедия графа Алексея Константиновича Толстого «Смерть Иоанна Грозного» (две другие части драматической трилогии «Царь Федор» и «Царь Борис» не скоро попали на сцену, публика читала их в журнале «Вестник Европы»). Тонкий лирик не случайно обратился к русской истории. Трагедии его лишены аллюзий к современности, но в них он выражал свой взгляд на то давнее переходное время для Руси, изливал свои размышления о нравственной природе власти, о цене великих переворотов в истории. Любопытно, что Академия наук отказала в присуждении Уваровской премии за первую трагедию Толстого, несмотря на горячую защиту профессора Никитенко. Негодование публики по сему поводу было велико.

Большим развлечением для молодежи были устраиваемые на Масленой неделе балаганы на Адмиралтейской площади, где позже разбили Александровский сад. В балаганах Лейферта показывали патриотические представления вроде «Взятия крепости Ах-ты» с громкой и дымной пальбой из пушек.

К балаганам привозили институток. Для девочек то была редкая возможность выйти за стены закрытых учебных заведений. В общем потоке карет пахло лошадьми, дымом, каким-то тошнотворным варевом и талым снегом, пока сильный порыв ветра с Невы не стирал эти ароматы, принося свежий и бодрый дух моря и дальних стран.

Кареты с институтками ехали шагом в общем потоке катающихся. Девочки с интересом узнавали неведомую им жизнь столицы, смотря во все глаза без бдительного присмотра классных дам, твердо знавших, что прилично, а что неприлично наблюдать воспитанницам императорских учебных заведений.

Молодые офицеры, воспитанники Пажеского корпуса, Александровского лицея (давно переведенного из Царского Села в столицу), Училища правоведения и военных корпусов – почти все имели в институтах родственниц или просто знакомых. Поток нежных девичьих лиц волновал самых впечатлительных до сердцебиения, до столбняка. Другие приходили запросто, ожидали знакомых и обменивались приветствиями, за что институтки потом получали нагоняи, если классная дама успевала из своей кареты высмотреть подобное нарушение правил приличия.

После балаганы были перенесены на Царицын луг за Миллионной улицей. Кроме балаганов, на Масленицу строили ледяные горы, но спускаться с них считалось неприличным для учащейся молодежи ввиду нетрезвого состояния катающихся, большей частью фабричных рабочих.

К зимним развлечениям, конечно же, относились балы. Стоит пояснить, что от офицеров лейб-гвардейских полков, особенно гусаров, кавалергардов и кирасир, требовалась не одна строевая служба, но и обязательные выходы в свет. Офицер, не желающий показываться в свете, был на дурном счету у начальства, и карьера его была под вопросом из-за отдаленности от сильных мира сего.

В то время, как и всегда, дети умели огорчать своих родителей. Однажды Дмитрий Алексеевич Милютин только вошел в свой кабинет после смотра войск на Дворцовой площади, как доложили о приходе киевского генерал-губернатора князя Дондукова-Корсакова. Князь был в числе коноводов враждебной военному министру партии, и казалось странным, почему он так вдруг появился.

Войдя в кабинет, князь казался крайне взволнованным и как-то неловко бросился на шею Милютину. Тот поспешно разомкнул его руки.

– Помилуйте, Александр Михайлович, что с вами?

– Любезный Дмитрий Алексеевич, – преодолевая рыдания, начал объяснять Дондуков-Корсаков, – мой сын Михаил, двадцати одного года, корнет кавалергардского полка…

Милютин подал несчастному отцу стакан воды.

Суть дела состояла том, что старший сын князя, обожаемый отцом и матерью, тайно женился на какой-то певичке, десятью годами старше себя, и вследствие этого должен был выйти в отставку. Родители отказывались видеть сына, молившего о прощении за то, что разрушил их честолюбивые планы и бросил пятно на княжескую семью.

– …Но вы же понимаете, Дмитрий Алексеевич, он просто легкомысленный и слабохарактерный мальчишка! Эта хитрая и ловкая особа его провела!.. Я только что объяснил все эти обстоятельства государю. Я просил его императорское величество о помиловании сыну за противозаконное вступление в брак, будучи на армейской службе, и о возвращении его на службу в армию. Государь сказал, что обсудит дело с вами. Так уж я…

– Не могу обещать вам ничего определенного, но даю слово сделать все, что от меня зависит в этом… щекотливом деле, – отвечал Милютин.

На следующий день он говорил с государем, и оба решили простить мальчишку. Вечером Милютин поспешил навестить князя и княгиню Дондуковых-Корсаковых и передал им повеление императора об определении их сына на службу и закрытии дела о противозаконной женитьбе. То-то было радости в княжеском доме.

Балы бывали в Зимнем дворце, в Эрмитаже и Аничковом дворце у наследника. Известно было, что Александр Николаевич ездил на балы, даваемые князьями Барятинскими, графами Апраксиными, графом Толстым, князем Юсуповым. Особенно много стало приемов и увеселений после свадьбы великого князя Владимира Александровича. Обе молодые великие княгини – цесаревна Мария Федоровна и Мария Павловна очень любили танцы.

Цесаревичу приходилось подчас оправдываться перед государем. Вот одна из его записочек, написанная на простом листе бумаги, небрежно, с пропуском знаков препинания:

«Милый па извини меня, что я не приехал сегодня к докладу Военного Министра, но мы вернулись домой после бала только в начале 4-го часа и легли в начале 5-го. До свидания до обеда. Минни здорова и не устала.

Твой Саша.

4-го февраля 1867».

Император хмурился, но прощал. Молодежь в царской семье не пропускала хороших балов, не пренебрегала и торжественными приемами. После приемов бывал парадный обед, на котором подавали, например, суп из черепахи и претанье, пирожки, мясо дикой козы, стерляди по-русски, котлеты Ришелье, пудинг Виктория, артишоки, на жаркое – фазанов, рябчиков и перепелов, салат, ананасы в мараскине, мороженое, фрукты, кофе, конфекты, чай (это меню торжественного обеда в честь 40-летия Николаевской морской академии).

В те годы высший свет, как и широкие круги дворянства, охватило принесенное из Франции поветрие – спиритизм. Имя Юма стало известно всем. Во многих домах устраивались спиритические сеансы. (Ими сильно увлекся, например, Владимир Иванович Даль.) В напряженной тишине с потушенным светом сидели за круглым столом, взявшись за руки, образуя цепь, и – крутилось блюдечко и вызванная «душа» по буквам передавала свои сообщения. Такого рода сеансы посещал и государь, считая их фокусами, занятным времяпрепровождением.

Противниками сеансов были люди верующие и просто обладающие здравым смыслом. Созданная по инициативе профессора Дмитрия Ивановича Менделеева комиссия Петербургского университета нашла, что спиритизм – не что иное, как «дикое суеверие». Синод также осудил его. Однако в своих забавах высший свет пренебрегал и наукой, и верой.

Кроме балов и вечеров высшее общество с большим разбором, по личному приглашению цесаревны, встречалось на катке в Таврическом саду. Мария Федоровна любила, когда ее на салазках спускали с ледяных гор ловкие молодые офицеры Александр Вонлярлярский и лейб-гусар граф Толстой.

Александр Александрович увлекался игрой в городки на коньках. В то время дамы еще только начинали становиться на коньки, этот спорт оставался сугубо мужским делом. Молодежь с неприязнью смотрела на первые попытки дам, мешавших их молодецким играм, но тихая и мягкая внешне Минни сумела настоять на своем, и вскоре в Таврическом саду зимние городки прекратились.

Летом столица пустела, но если император не уезжал в Эмс или Ливадию, то высший свет оставался в Петербурге, и тогда любимым развлечением были скачки. Граф Лев Толстой в романе «Анна Каренина» описал скачки, состоявшиеся вечером 4 июля 1872 года, со слов своего доброго знакомого князя Дмитрия Оболенского. Едва ли стоит соперничать с гением, но кое-что добавить можно.

Скачки были делом серьезным. Командир Кавалергардского полка граф Мусин-Пушкин считал, что кавалергарды должны быть всюду первыми, не ударить в грязь лицом ни на балу, ни в поле. Обыкновенно соперничество разворачивалось между кавалергардами и гусарами, которые чаще уступали, но в этот раз твердо решили взять верх.

Порядок скачек был известен: дистанция 4 версты с препятствиями разного сорта. Деревянный барьер был поставлен против скаковой беседки, где должен был находиться государь. Коварными препятствиями считались река, сухой ров и забор.

Едва сошел дневной жар, нарядная публика в каретах, колясках, редко кто на извозчике потянулась к ипподрому. Наплыв был большой. Люди большей частью встречались знакомые. Кто уделял преимущественное внимание дамам, кто стремился попасть на глаза великим князьям и великим княгиням, кто не упускал случая побеседовать с сановниками. В беседке выделялись длинные фигуры Николая Николаевича, командира гвардейского корпуса, главного организатора скачек, и государя, бывшего ростом чуть пониже брата. Рядом с государем стояла великая княжна Мария Александровна, в тот год еще ходившая в невестах. Поодаль наблюдал за всадниками худощавый, малоприметный генерал – военный министр, с ним здоровались, но более любезны были с графом Петром Шуваловым, как всегда велеречивым и добродушным. Светило солнце, ветер утих, духовые оркестры играли военные марши.

В скачках приняло участие 28 офицеров, что было явлением небывалым. Обыкновенно в стипль-чезе в Красном Селе участвовало не более пяти человек. Наездники представились государю, взвешивались и тянули жребий.

Первое препятствие – река. Тут мало кто сплоховал, но стало видно, чего стоят всадники и лошади. Выявились лидеры. Лев Толстой описывал главного соперника Вронского – Махотина, а в жизни это был сын военного министра Алексей Милютин, страстный лошадник и азартный кавалерист. (О том, что этой страсти действительно были все покорны, свидетельствует пример сына великого князя Константина Николаевича – Дмитрия, царского племянника. Двенадцатилетний крайне скромный и застенчивый Дмитрий готов был часами говорить о лошадях, ухаживать за ними. Его мать, великая княгиня Александра Иосифовна, со смехом говорила, что он и поселился бы в конюшне, дай ему волю. Добавим, что Дмитрий Константинович не женился отчасти потому, что весь жар сердца своего отдал лошадям.)

Публика жадно смотрела в лорнеты и бинокли, когда всадники сильно удалились от трибун. Сухой ров преодолели все, правда, тут многие запнулись и отстали от передовой группы. Самым трудным оказался дощатый забор высотой в человеческий рост – тут упали четыре офицера.

Александр Николаевич отнял от глаз бинокль и приказал великому князю Николаю Николаевичу, чтобы впоследствии таких препятствий больше не было.

– Но препятствий должно быть всего одиннадцать, ваше величество, – возразил великий князь брату.

– Пусть будет десять.

Рыжий жеребец под князем Дмитрием Голицыным упал и сломал себе спину. Знатоки утверждали, что Голицын слишком резво повел скачку и конь выдохся.

Наконец всадники собрались перед беседкой государя. Оркестр сыграл марш кавалергардского полка, и молодой Милютин, еще не отойдя от возбуждения, взбежал по ступеням царской беседки. Государь вручил ему приз и пожал руку.

При разъезде Александр Николаевич поздравил с победителем его сестру Лизу, бывшую фрейлиной императрицы, и отца, объявив, что жалует Алексея флигель-адъютантом. Дмитрий Алексеевич был, конечно, рад успеху сына, хотя его министерское жалованье с трудом позволяло содержать тех лошадей, которыми владел молодой офицер. (Массу средств поглощало строительство дома в Симеизе.)

Любезностью государя он не обольщался, зная, насколько переменчив характер самодержца. И точно, спустя несколько месяцев после скачек государь и Мария Александровна отправились в Финляндию. «Я полагал, что не избегну этой поездки, – писал в дневник военный министр, – тем более, что имеются в виду смотры войск Финляндского округа. Однако и на этот раз меня оставляют в покое: ни слова не было мне сказано о предстоящей поездке. Все больше и больше склоняюсь к тому предположению, что присутствие мое во время „высочайших путешествий“ неприятно для графа Адлерберга. Я же, конечно, не стану плакать, оставаясь спокойно дома».

В то же время нет оснований говорить о черствости Александра Николаевича. Когда тот же Милютин доложил ему печальную новость о смерти командира киевского гренадерского полка Михаила Пущина, в 36 лет умершего от тифа, царь заплакал и поручил поехать к матери, директрисе Патриотического (женского) института Эмилии Антоновне Пущиной для передачи соболезнования. Просто разные они были люди, государь и его военный министр.

Огорчения подстерегали Дмитрия Алексеевича не только на службе, но и в семье. На следующий год после памятных скачек несчастье произошло с сыном Алексеем, причем виноват тот был сам. В его полк поступил штабс-капитан Эраст Ксенофонтович Квитницкий. Молодого офицера встретили неприязненно, во-первых, из-за малороссийского происхождения, а во-вторых, из-за «чрезмерной образованности». Квит-ницкий окончил курс в двух академиях – Михайловской артиллерийской и военной, и по познаниям общим и специальным оказался на голову выше гвардейских шалопаев из знатных семей. Тем стало обидно его превосходство, и началась травля офицера, заводилами которой выступили сын военного министра Алексей Милютин и сын министра внутренних дел Николай Тимашев.

Они сумели вызвать у командира полка неудовольствие к «выскочке» и побудили в конце 1872 года перевести Квитницкого из Петербурга в Варшаву. Оскорбленный несправедливостью офицер, у которого рушились все надежды на карьеру, ударил обнаженной саблей командира полка. Он был предан суду, и процесс этот сильно занимал петербургских жителей в феврале 1873 года.

В судебных заседаниях выяснилась неблаговидная роль, сыгранная Милютиным и Тимашевым. Простая и благородная защитительная речь Квитницкого, опубликованная в нескольких газетах, вызвала к нему общее сочувствие. Александру Николаевичу отчет о суде дали братья Константин и Николай, присутствовавшие на заседаниях.

Суд приговорил Квитницкого к лишению всех прав состояния и ссылке в Сибирь, но при этом ходатайствовал перед государем о совершенном его помиловании. На это Александр Николаевич пойти не решился, но он заменил Квитницкому ссылку разжалованием в рядовые. Коноводов травли государь разослал в отдаленные части. Алексей Милютин отправился в Туркестан (через несколько лет был прощен, вновь приближен к трону, стал генерал-майором, курским и харьковским губернатором, но нравом ничуть не переменился. Спустя двадцать лет, уже будучи губернатором, он женил одного курского купца в пьяном виде на проститутке, любовнице своего приятеля, надоевшей тому.)

В дневнике Дмитрия Алексеевича мало упоминаний об этом случае, но думается, горько было отцу увидеть в сыне олицетворение пустой и тщеславной «золотой молодежи», которую сам смолоду презирал. Утешением служила работа и еще раз работа, замечали ее посторонние или нет.

Впрочем, не замечали полезной работы и у других людей. Зимой в Санкт-Петербурге снега не вывозили и только иногда разравнивали, так что к весне на перекрестках образовывались настоящие пруды, при переезде через которые извозчичьи сани черпали воду, а ездоки задирали ноги на полость саней. Ухабы на улицах были глубоки, потому что лед не скалывали.

За приведение улиц в порядок взялся градоначальник Федор Федорович Трепов, назначенный на эту должность в 1873 году. Действовал он подчас вопреки генерал-губернатору, светлейшему князю Суворову. Александр Аркадьевич был добрейшей души человеком, например, имея по должности ложи во всех театрах, он часто присылал их своим друзьям. Ничуть не похожий на великого деда, он был тщеславен и трепетно дорожил доверием царских особ. В Зимнем сиживал в детской великих князей с няньками, ревновал ко всем возможным соперникам в царской милости и едва ли не заискивал в придворных лакеях и конюхах. Однако при известной его пустоте и завистливости по характеру князь оставался сущим балованным ребенком. Он просил за всех, кто обращался к нему, не разбирая, достоин ли был проситель милости или нет. Этим злоупотребляли, и вскоре начальствующие лица перестали обращать внимание на его ходатайства.

Не то – Трепов. Будучи полицмейстером, он энергично реорганизовал столичную полицию: добился увеличения окладов полицейским, создал речную полицию, разделил город вместо частей на участки, несмотря на противодействие городского общественного управления, ссылавшегося на недостаток средств. Жители Петербурга были на стороне Трепова. С его приходом к должности город стал аккуратно освещаться, мостовые починены, мосты через Неву стали наводиться вовремя.

Деятельность Трепова способствовала ограничению пожаров в засушливое лето 1868 года и скорому устранению последствий сильного наводнения в 1873 году. В те годы в столице росла дороговизна, особенно чувствительная для малоимущих. Цена дров за сажень с 4 рублей дошла до 7 и до 10 рублей, цены небывалые. Говорили о мошенническом сговоре дровяных торговцев. Трепов принял решительные меры к облегчению положения бедняков. Дрова закупались городской властью в большом количестве и затем распродавались по меньшей цене.

С получением больших полномочий, Трепов взялся за окраины столицы. При нем улицы зимой стали очищаться от снега и льда. В его правление появились у извозчиков первые полуколяски, а ранее у них были «гитары» – повозки в роде линеек, на которых можно было сидеть верхом или боком. Теперь на задке саней и колясок прикреплялся номер извозчика.

При устрашающей внешности и голосе Трепов далеко не был тупым служакой. Он хотел порядка – это верно, но порядка по закону.

В сентябре 1875 года художник Иван Николаевич Крамской приехал к градоначальнику за объяснениями. Его вдруг несколько раз вызывали в полицию, грубо допрашивали невесть о чем, а на протест художника отвечали одно – «секретное дело». Оказалось, что уже более десяти лет, после скандального ухода из Академии художеств группы молодых художников (позднее образовавших товарищество передвижников), Крамской состоит в списке «подозрительных», почему полицейским чинам и вздумалось его допросить. Трепов приказал вычеркнуть Крамского из списка, в котором, впрочем, оставалось более 6 тысяч фамилий.

Скоро любезного и энергичного градоначальника узнал весь город. Правда, в высшем свете посмеивались над манерами генерала. Кучер его при проезде особенно кричал, так что издали было слышно. А вслед за криком кучера показывалась и коляска градоначальника, который любил (особенно в присутствии высочайших особ) ездить стоя на всем скаку.

Впрочем, из виднейших столичных фигур особенное внимание всегда привлекал граф Александр Владимирович Адлерберг. Никто не был так близок к государю, не знал его сокровенных мыслей, не делил с ним семейных радостей и печалей. Адлерберг с 1870 года исполнял обязанности министра императорского двора и уделов (фактически ранее, так как занимавший эту должность его отец граф Владимир Федорович в последние годы ослаб и одряхлел), был также канцлером российских императорских и царских орденов и членом Государственного Совета. Брат его Николай Владимирович служил генерал-губернатором Финляндии и в петербургском свете считался почти либералом: он ввел в своем крае самоуправление в городах и селах, добился принятия нового устава для сейма и отделения школы от церкви. Пригрозив отставкой, он добился согласия государя на обсуждение закона о всеобщей воинской повинности финляндским сеймом.

Братья Адлерберги в меру своего разумения следовали девизу своего рода «Вера и верность». Граф Александр Владимирович пользовался репутацией человека спокойного, добродушного, очень умного и прекрасно образованного, а также, что примечали особо, не принадлежавшего ни к одной партии.

Правда, был человеком не без странностей: отрицал полезность движения и свежего воздуха. Поставленный им самим на себе опыт принес заранее известный результат: от постоянного пребывания в запертой комнате здоровье графа ослабло, появилась одышка и ухудшилось зрение.

Имя графа Адлерберга редко упоминалось в скандальных слухах Петербурга, разве что происходил его очередной крупный проигрыш в карты. Но в апреле 1873 года в газете «Голос» появился отчет о судебном процессе по жалобе некоего титулярного советника Анучина на графа Адлерберга. Суть дела состояла в том, что ростовщик Анучин имел от судебной палаты исполнительный лист для взыскания с графа Граббе 15 000 рублей с процентами. Граф не собирался платить, и Анучин решил засадить его в долговую тюрьму до выплаты долга. Однако арест мог произойти только после увольнения графа Граббе от придворной службы. Министр двора под разными предлогами оттягивал это увольнение, находя известное удовольствие в глумлении над законом и петербургским ростовщиком.

Анучин подал жалобу в Сенат. По кто такой был титулярный советник против графа Адлерберга? Несмотря на формальную законность претензий Анучина, Сенат отказал ему в удовлетворении иска, тем самым был подтвержден закон, четко сформулированный прусским аристократом Бисмарком: «Сила есть право».

В противоположность своему отцу граф Александр Владимирович не любил заниматься канцелярскими делами и подчас просто забывал о них. Секретаря он не имел, а небрежность и рассеянность его были таковы, что иные бумаги лежали в его шкафах десятилетиями. Ходили слухи, что, накопив изрядное количество прошений на высочайшее имя и на свое, граф, не распечатывая, отправлял их в камин.

Своих помощников граф принимал неохотно, требуя от них предварительно бумагу с изложением вопросов, хотя иное дело можно было запросто решить на словах за минуту. Все это привело к тому, что подчиненные графа распоряжались по-своему, и беды от этого никакой не выходило.

Для полноты портрета стоит добавить, что при всей своей лености граф Александр вполне владел пером и с огромным усердием работал секретарем у государя, составляя проекты многих официальных бумаг.

Главный же после императора интерес вызывал наследник-цесаревич великий князь Александр Александрович. С жадностью вызнавались подробности, мелочи о нем. Например, что читал модные в ту пору романы серба Болеслава Марковича, а романов Тургенева не читал, Льва Толстого также. Говорили, что наследник туп, тяжелодум, несообразителен крайне, так что будто бы его воспитатель Чивилев при известии о назначении его цесаревичем ужаснулся, сказав: «Как жаль, что государь не убедил его отказаться от своих прав: я не могу примириться с мыслью, что он будет управлять Россией».

Правда, никто не отрицал за ним чистоты и прямоты характера, благородства и искренности. В публике менее была известна твердость цесаревича и самостоятельность в суждениях. В 1870 году, когда государь радовался успехам германской армии и даже послал Вильгельму I Георгиевский крест 1-й степени (и в армию массу российских крестов и медалей), великий князь Александр Александрович записал в дневник: «Какое ужасное известие… Мак-Магон разбит, армия сдалась, и император Наполеон взят в плен! Это ужасно!»

Думается, только отчасти такое направление мыслей цесаревича можно объяснить влиянием его жены. Ведь вот не любила Минни Победоносцева, а великий князь по-прежнему очень считался с мнением своего старого учителя. Минни отбрасывала статьи князя Владимира Мещерского, а великий князь читал их со вниманием. Разные оказались супруги: он прямодушно хранил ей верность, а она с удовольствием принимала ухаживания молодых офицеров и флигель-адъютантов, а с красавцем графом Владимиром Шереметевым затеялся настоящий флирт.

Дмитрий Алексеевич Милютин имел все возможности для понимания наследника и был о нем мнения невысокого: «легкомыслен и самонадеян, выказывает пренебрежение ко всему установившемуся ведению дел государственных», резок, решителен, безапелляционные приговоры выдает с легкостью, обрывая всякие рассуждения. Претила Милютину и открытая грубость наследника, обычными эпитетами которого были «скотина», «каналья». Но видел и знал Дмитрий Алексеевич, что великий князь не терпит лжи, хороший семьянин, нежный отец, трудолюбив. Он отличался в выгодную сторону от братьев Владимира и особенно Алексея, который по крупному играл в карты, о кутежах и амурных делах которого разговоров ходило немало.

На торжественных больших выходах в Зимнем дворце сплоченной когортой выступали они вместе, но, случись какая беда, начнись война или революция – устоит ли семья Романовых? Александр Николаевич был уверен, что устоит.

Глава 4. Царская охота

1

Обыкновенно среда отводилась государем на охоту. В этот день он отрешался от забот и тревог и полностью отдавался азартному противоборству со зверем. Охотник он был завзятый.

Долгие годы, еще от времени Николая Павловича, рядом с ним стоял Иван Васильевич Иванов. Осенью и зимой Иванов стоял за левым плечом государя, держа в руках карабин голыми руками и на жестоком морозе, когда пальцы без рукавиц мгновенно прикипали к металлу. Государь, жалея охотников, отменял охоту, если мороз случался крепче 10 градусов, но случалось всякое.

В декабре 1870 года выехали на медведя, о котором мужики сообщили в царскую контору. Верили мужикам, правда, с оглядкой, не ленясь проверять, чтобы не вызвать царского неудовольствия. Дело в том, что жители окрестных деревень, возле которых велись царские охоты, неплохо на них зарабатывали. Один из надежных источников заработка – сообщение об обнаружении зверя, того же медведя. И вот получал мужик свои законные пять рублей, а после шел в лес, прямо к медвежьей берлоге, стуком палки о деревья и криком будил косолапого, и тот перебирался в другое место. Приходят охотники – нет медведя. А мужик, загодя выследивший новую лежанку зверя, тут как тут: пожалуйте еще пять рубликов, а уж я вам покажу в точности!.. Проделки эти были известны, но сходили с рук.

На этот раз Александру Николаевичу доложили, что обнаружен крупный медведище, и охотники из придворной конторы надежно стерегут его, чтобы не ушел. Государь выехал, как обычно, вечером во вторник, ночлег имел по соседству с местом охоты, а в среду утром, после чаю, отправился в лес.

Свита царская была немалой. Граф Адлерберг и генерал Рылеев оставались непременными участниками всех охот и по должности, и по государевой симпатии, другие приглашались по выбору царя. Много раз брали художника Зичи, который делал карандашные зарисовки, составившие в конце концов целый альбом. Наконец, собственно охотники из придворной конторы и обслуга. Следом за государем в лес отправлялись на санях рано утром кухня с метрдотелем и камер-фурьером. Разбивалась палатка, устанавливали стол, плиту и готовили завтрак, а после завершения охоты и обед на скорую руку.

День выпал серенький. Солнце раз только показалось невысоко над лесом, и вновь скрылось в матово-серой пелене. Мороз был некрепок, снег не хрустел под ногами. Мягко ступая в теплых охотничьих сапогах, Александр Николаевич шел за Ивановым, отводя ветки, легкий снег с которых приятно охлаждал лицо. Одет был государь, как и все, в простой бараний полушубок, но его рослая статная фигура сразу бросалась в глаза. На плече у него висело ружье, тульская двустволка, на кожаном ремне, подпоясывавшем полушубок, болтался охотничий нож.

Вышли на место. Государь стал на первый номер, другие охотники несколько поодаль. Сняли рукавицы, взяли ружья и прикинули, откуда может выбежать зверь.

Промерзшая тишина треснула от криков и стука палок мужиков-загонщиков. Тут уж следовало быть внимательным. Зверь мог показаться в любую минуту.

Обыкновенно места для охотников обустраивались заранее: вытаптывалась площадка, обрубались ветви деревьев и кустов для наилучшего обзора. Но в этот раз по чьему-то недосмотру на месте первого номера не был вырублен куст, закрывавший часть обзора. Александр Николаевич сосредоточенно ждал, напрягшись и прислушиваясь к звукам – то крики мужиков с разных сторон, то треск сучьев, то вдруг отрывистый и громкий рев потревоженного зверя. Потом тишина… и вдруг медведь оказался совсем близко, из-за куста государь его не сразу увидел. Выстрел!

Выстрел. Зверь перекосился на один бок, тонкая струйка крови окрасила белый снег, но медведь поднялся во весь рост и бросился на государя. Их разделяло два шага.

– Государь, налево! – крикнул Иванов. – Рогатчик – вперед!

Но пока рогатчик бросился наперехват зверю, Иванов выстрелил и не промахнулся. Медведь рухнул на снег у самых ног государя, обдав его смрадным духом из пасти и царапнув полушубок громадным рыжим когтем.

Со всех сторон поспешили на звук выстрелов, и об опаснейшей минуточке стало вмиг известно. Никого, однако, не упрекали. Рогатчик и Иванов затеяли жаркий спор, кто же убил медведя: Иванов указывал на свой выстрел, а рогатчик – на нанесенный им удар рогатиной в сердце зверя, когда зверь уже поднял лапы на государя. Александр Николаевич попробовал им напомнить, что и он стрелял, но в азарте спора от него отмахнулись. Тыкали пальцами в раны, оплывавшие темной кровью на громадной туше, и повторяли один другому:

– Да ты погляди только!

– Сам гляди! Соображать надо!

Александр Николаевич, охваченный азартом не менее их, нисколько не обиделся, спор был серьезен и принципиален. Для его разрешения государь приказал отправить тушу медведя в анатомический театр. Выяснилось позже, что медведь мгновенно умер от пули Иванова, она попала в левый глаз и засела в мозгу. Рогатина же не дошла до сердца и легких, и медведь еще мог сопротивляться. Когда о том доложили Александру Николаевичу, он, чтобы не оскорблять гордость рогатчика, приказал отчеканить две медали – золотую и серебряную со своим портретом и словом «Благодарю» на другой стороне. И на следующей охоте сам повесил на шею Иванову золотую медаль, а рогатчику – серебряную.

Но это случилось спустя неделю, а в тот день с некоторым замедлением он осознал, что был на волосок от немалой опасности. Убить не убил бы, но покалечить такой зверюга мог запросто. Но не страх ощущал он, а бодрое чувство уверенности и силы. Нет, не поддадимся ни этому зверю, ни какому иному!

Стол в палатке был накрыт. Свита топталась в отдалении. Александр Николаевич по обыкновению подошел первым к столу и сделал приглашающий жест. Все подошли, обступили стол. Пили немного, сам император – два-три глотка. Тосты обыкновенные: за здоровье государя, за удачную охоту. Завязался общий разговор. Люди в палатке хорошо знали друг друга.

Пора было бы и отправляться, но по давно сложившейся традиции из окрестных деревень собирались солдаты-отставники. В старых шинелях и начищенных сапогах, многие в валенках, с бравым видом старички выстраивались в шеренгу. Как было заведено, государь к ним подошел и милостиво поговорил. Вспомнили полки, командиров, войны и маневры. Затем следовала команда:

– Выдать всем по рублю, а георгиевским кавалерам – по три!

Сегодня все было как обычно, а вот в прошлый раз один солдатик явился пьяный. Товарищи было оттащили его в сторонку, но государь, выйдя из палатки, тут же заметил и строго спросил:

– А это что там такое?

Пьяненький встал и заплетающимися ногами дошел до царя, тут ему силы изменили, и он упал ничком с криком:

– Здравия желаю, ваше величество!

– Да ты пьян! – гневно вымолвил царь. Пьяных он не любил и не жаловал.

– Точно так! – со снегу откликнулся солдатик. – С радости, что вижу ваше величество!

Несмотря на свою строгость, государь усмехнулся и отошел. У него на охотах всегда было хорошее настроение. Пьяненького подняли и дали тот же рубль, что и другим.

Охоты проводились по линии железной дороги, больше по Варшавской и Балтийской. Излюбленное место было возле деревни Лисино. От станции садились в сани и гнали. Случалось, что иной приглашенный, солидной комплекции генерал, выпадал из саней на повороте и не то что встать в размашистом тулупе, но и голоса не успевал подать. Когда замечали чье-то отсутствие, вся колонна останавливалась и ожидали, пока подберут потерянного. Александр Николаевич в таких случаях только посмеивался. В лесу с него спадали нередкие раздражительность и гневливость, неотвязные усталость и сосредоточенность. Сам он считал охоту лучшим для себя лекарством, дававшим здоровья на неделю трудов.

Впрочем, и в иные охотничьи вечера государь уделял время делам, просматривал бумаги и беседовал с нужными людьми. Иные думы были неотвязными. Приглашенный как-то Валуев приехал в мундире.

– Зачем это ты себя стесняешь? – удивился государь. – Ведь мы тут простые гости.

Кроме своих, приглашались и некоторые иностранные послы, чаще других – прусский. При большом сборе Александр Николаевич за обедом потчевал всех как радушный хозяин, уговаривая отведать и свежеприготовленной дичи и блинов с икрой. Особенно большое общество собиралось во время визитов какого-либо иностранного принца.

Их особенно любили егеря за щедрое награждение, но более других, несравнимо – обожали они государя.

Лучшие качества Александра Николаевича бывали видны на охоте: доброта, мягкость и великодушие в обращении с людьми. Он оставался прекрасным стрелком. Бывало, сделает меткий выстрел, зверь падает смертельно раненный. Сосед государя стреляет и добивает зверя и победно кричит:

– Готов! Я свалил!

С неподражаемо мягкой улыбкой Александр Николаевич поднимает большие голубые глаза:

– Так ты говоришь, что зверь твой?

– Точно так, государь!

После паузы Александр Николаевич кашлянул и кротко произнес:

– Согласен, не спорю, можешь поднять его.

А ведь охотничий азарт, гордость и честь охотника – вещи нешуточные, тут все без чинов и званий, и лучший тот, кто повалит больше зверей.

О чувствах егерей говорит такой случай. Раз в Гатчинском парке олень не шел под выстрел. Тогда егерь схватил его за рога и, прячась за ним, повел его под ружье государя. Тот сгоряча выстрелил, и пуля рикошетом ранила егеря в плечо.

– Да как тебе в голову такое пришло! – обрушился на него после охоты Александр Николаевич.

– Помилуйте, ваше величество, – с почтительной улыбкой отвечал тот. – Риску никакого. Я без всякого сомнения знал, что государь попадет в лоб или глаз оленя.

Далеко не все на царских охотах стреляли метко. В том же декабре 1870 года (на следующей после памятной медвежьей охоты) барон П.К. Ферзен нечаянно застрелил Владимира Скарятина, известного дворянского оппозиционера.

2

Несколько раз Александр Николаевич брал на охоту старших сыновей, но вскоре убедился, что только Сашка имел охотничью жилку. Владимир был послушен, стрелок, и неплохой, но не имел ни капли охотничьего азарта. То был маменькин сынок.

Некоторое представление об этом царском сыне (и не только о нем) дают письма великого князя к матери, по-прежнему нежные и сердечные, как и в мальчишеские годы, а тут Владимиру Александровичу 25 лет.

Мария Александровна зиму обыкновенно проводила в Санкт-Петербурге, а по весне отправлялась в сопровождении мужа, иногда – дочери и одного из сыновей на лечение в Германию, оттуда – в любимую Ливадию, во всем следуя советам лейб-медика Боткина. И в Кессинген, Канны, Эмс или на Южный берег Крыма по два раза в неделю спешили фельдъегери с письмами от мужа, сыновей, невесток, царских братьев и их жен, от фрейлин и немногих друзей. Письма Владимира на его личных почтовых карточках, плотной бумаги с тисненной цветной великокняжеской короной и буквами В А, приходили часто. Четким размашистым почерком сын исписывал то один, то два листа.

«Петербург 15 апреля 1872.

Благодарю Тебя от всей души, душка Ma, за письмо, полученное мною сегодня утром. Ты знаешь, как каждое слово от Тебя мне дорого и как я искренно благодарен за малейшее внимание ко мне. Грустно было провести день моего рождения в разлуке с Тобой; надеюсь, что это не часто будет повторяться. Папа доставил мне огромное, неожиданное удовольствие, назначив меня Генерал-Адъютантом. Я не могу назвать назначение наградою, ибо чувствую, что не заслужил ее; я это сказал Папа. Мои заслуги, если только таковые существуют, слишком еще маловажны, чтобы так щедро награждать их; но времени еще много впереди: надеюсь, с помощию Божию, моею верною и неутомимою службою в будущем оправдать и заслужить все пришедшие милости и всю беспредельную доброту ко мне Папа. Надеюсь также, и в том да поможет мне Господь Бог, никогда, ни при каких обстоятельствах, как бы они трудны не были, не роптать на службу мысленно или словесно. Эта неделя была особенно трудна для Папа; не понимаю, откуда хватает сил человеческих чтобы переносить те утомления, которые Папа в состоянии переносить! И это всю жизнь, без отдыха, без малейшей надежды на отдых! Пример для всех нас, и какой еще пример!

Меня радует, что братья остались довольны мною, надеюсь, что со временем мне удастся еще более сблизиться с ними и быть им насколько возможно полезным (тут речь идет о младших Сергее и Павле, друживших между собою и несколько чуждавшихся старших Александра и Владимира. – Авт.)… Папа читал нам Твое письмо к нему; читая конец письма, он не мог удержаться от слез: ему невыразимо грустно провести, первый раз в жизни, день свадьбы в разлуке с Тобою. Хотя письмо мое придет позже завтрашней телеграммы, позволю себе однако искренно, от всей души поздравить Тебя с двумя наступающими, дорогими праздниками. Мысли и молитвы мои будут с Тобою и с Алексеем. Буду просить Бога, чтобы сохранил Он Тебя для нас всех еще на многия, многия лета. Буду также молить Господа, чтобы не дал Он погибнуть тоскующей и скорбящей душе брата; чтобы рано или поздно он вернулся к нам телесно и душевно излеченным (имеются в виду сердечные смуты, охватившие великого князя Алексея во время его путешествия в Америку. – Авт.). Я уверен, душка Ma, что Твои молитвы присоединятся к моим и что Бог, в бесконечном милосердии Своем, услышит их!

Крепко, от всего сердца обнимаю Тебя.

Твой Владимир».

«Царское Село. 4 ноября 1872 г.

Милая Мама!

Прошедшая неделя опять была полна для меня самыми разнообразными занятиями. Чтобы не нарушать последовательности, начну с Воскресенья. Саша, Минни и дети прибыли совершенно благополучно и в добром здравии в Царское около полудня. Я не мог поехать к ним навстречу, так как это было время обедни, к которой они поспели ко второй половине и застали молебен по случаю благополучного возвращения всех нас. Мы в этот день обедали у них и провели вечер. На другой день, в Понедельник, Саша и я отправились по первому поезду в город. В 11 ч. я уже был на Царицыном Лугу и успел, до приезда высшего начальства, объехать мою бригаду. Погода была сносная, хотя довольно прохладная, так что у меня порядочно мерзли руки. Парад сошел совершенно благополучно и Папа остался вполне довольным войсками. С лошадей мы слезли у дома Ольденбургских (видимо, Александра и Владимира пригласил принц Александр Ольденбургский, командир лейб-гвардии Преображенского полка. – Авт.) и отлично позавтракали у Эжени. Вечером были с Папа в русском театре, пили там чай и засим отправились по Московской дороге в Тосну, а оттуда в Лисино. Погода была отвратительная: мокрый снег падал громадными хлопьями и при этом дул сильнейший ветер. В Лисине мы застали мороз, который в ночь усилился и к утру достиг 7°. Это не помешало нам однако в 10 ч. отправиться на птиц, против самого дома. По случаю снега охота была не вполне удачная. Убили весьма скромное количество фазанов и куропаток. Вернувшись домой, позавтракали и поехали в парк стрелять разнообразных животных. Эта охота была удачнее. Были дома около 3 ч. В 6 ч. обедали, играли в ералаш и в 8 ч. отправились с Папа в карете прямо в Царское, куда и прибыли около 11 ч. В четверг обедали у Папа офицеры полка принца Карла, только вернувшиеся из Берлина. Их принимали с необыкновенным радушием и угощали на славу. В Пятницу утром мы все отправились в город. Папа осматривал укомплектование гвардейской пехоты и остался совершенно доволен выбором людей. (Издавна было заведено, что солдат в лейб-гвардейские полки отбирал сам государь. В известные дни в залах Зимнего трудно было пройти меж толп мужиков, из которых выделяли по росту и цвету волос в Семеновский, Преображенский, Кавалергардский, Измайловский, гусарский и иные. С годами у государя на сам отбор хватало все меньше сил и времени, но хотя бы посмотреть новобранцев он любил – к недоумению военного министра, не понимавшего, как император может заниматься такой ерундистикой. – Авт.). Из Манежа я прямо отправился к Сергею Максимовичу… Вечером были в Фаусте. Папа был очень доволен, как играют, так и пением Нильсон; Саша и Минни от нее в восторге…

До скорого свидания, душка Ma! Крепко целую Твои ручки и от души обнимаю Мари.

Твой Владимир».

«Царское Село. 12 ноября 1872.

Благодарю Тебя от всей души, душка Ma, за Твое доброе, хорошее письмо. Ты знаешь, как я дорого ценю Твое слово и как я люблю Тебя всеми силами моей души. Когда в Ливадии все надежды на будущее счастье, надежды, которые стали для меня столь дорогими, так неожиданно уничтожились (мальчишки влюблялись один за другим, и все неудачно. – Авт.), я понял, что лучшего друга, лучшей опоры в этой жизни нет у меня. Прости меня, что я может быть так поздно пришел к этому сознанию; но случившееся со мною было первым настоящим горем в моей жизни, а в горе гораздо больше, нежели в радости, узнаешь тех, которые тебя искренно любят. А кто же меня больше любит на сем свете, нежели Ты, душка Ma? Конечно, Ты, одна Ты, больше никто. И если жизнь успела многое во мне испортить, то верь мне, Мама, Ты не ошибешься, сердце мое осталось нетронутым и всегда готово откликнуться на все хорошее, на все доброе…

До скорого свидания, душка Ma!

Твой Владимир».

3

На одну из охот в феврале 1875 года император пригласил приехавшего из Берлина со специальной миссией Йозефа фон Радовица. Было нечто странное в направлении в Петербург вместо заболевшего посла (который по донесению нашего посланника Убри почти выздоровел) вчерашнего посланника в Афинах. Однако Радовиц был близок к канцлеру Бисмарку, направление его со специальной миссией, очевидно, было продуманным шагом германского «вице-императора».

Радовиц подстрелил двух куропаток, выпил изрядное количество спиртного под блины и дичь и без устали расточал любезности в адрес царя. О делах, естественно, не говорили, но кое-какие догадки у Александра Николаевича возникли.

В начале 1870-х годов, по мере того как Франция оправлялась от военного разгрома и восстанавливала армию, в Берлине созревало намерение опередить своего противника и новым ударом добить Францию, захватить Люксембург и получить еще 10 миллиардов контрибуции. «Ни одно правительство не будет таким глупым, – писал Бисмарк германскому послу в Париже, – чтобы предоставить противнику выбор времени для начала войны и ждать момента, который покажется удобным для врага, раз оно вопреки своему желанию вынуждено считать войну неизбежной. Германский деловой мир требует ясного политического горизонта. Он еще перед войной 1870 года не раз высказывался за то, что начало войны для него менее пагубно, чем без конца продолжающаяся угроза ее возникновения».

Русский посол в Берлине Петр Убри сообщал в Петербург о «чувстве ненависти», которым Бисмарк руководствуется в отношениях с Францией. Обсуждение возникшей опасности французской стороной использовалось Берлином в качестве доказательства «агрессивных намерений» Парижа. В апреле 1874 года рейхстаг принял военный закон, увеличивавший ассигнования на нужды армии. Бисмарк без обиняков заявил русскому послу, что он взял себе за правило всегда и везде систематически противодействовать французской политике.

Но канцлер боялся России. Боялся антигерманской коалиции, войны на два фронта, стойкости русского солдата и неисчерпаемости природных ресурсов гигантской империи. Для устранения этих страхов и был послан фон Радовиц. Позднее Бисмарк изображал его миссию как нечто формально-малозначимое, но дело было далеко не так.

Горчакову посланник Бисмарка заявил, что приехал с целью «еще более выявить теплую дружбу наших дворов». Государю объявил, что его задача – установить путем обмена мнениями «единство политической линии России и Германии».

Александр Николаевич выразил радость по поводу согласия, существующего между двумя императорскими домами, и заявил о своем намерении поддерживать в Европе status quo.

– А на Востоке? – тут же уточнил фон Радовиц.

– На Востоке также.

На начавшихся в министерстве иностранных дел переговорах довольно скоро были решены неясные вопросы относительно Балканских стран, и тут фон Радовиц прямо предложил к обсуждению вопросы относительно будущего Оттоманской империи и вообще Востока. Директор Азиатского департамента Стремоухов на приманку не пошел, ограничившись заявлением, что Россия не имеет в виду ничего иного, кроме спокойствия Востока в качестве элемента общего мира. Стремоухов как угорь ускользал у него из рук, не ввязываясь в обсуждение восточных проблем.

Для Горчакова и государя стало ясным, что Бисмарк, по своему обыкновению, предлагает вознаградить Россию, щедро отдав ей то, чем не располагает: обещать поддержку на Ближнем Востоке в обмен на оставление Франции. Нужно ли это России?

Воевать русская армия пока не могла, в разгаре был процесс реформирования и перевооружения, стало быть, «ближневосточный журавль» был недосягаем. А «французская синица» даже в условиях союза трех императоров оказывалась крайне нужной России, ибо прямо сдерживала непомерные притязания агрессивной Пруссии. И как бы ни относился Александр Николаевич к Наполеону III, ушедшему в прошлое, как бы ни негодовал в отношении новой Французской республики Мак-Магона и Гамбетты, в сложившихся условиях Франция была нужна России, хотя Россия Франции была нужна много больше.

В начале марта 1875 года в Париж и Петербург пришло важное и срочное известие: 4 марта в Берлине издан указ императора Вильгельма I о запрещении вывоза лошадей за пределы Германии. В то время артиллерия и обозы передвигались на конной тяге, так что значение указа оказывалось недвусмысленным.

В апреле Бисмарк разворачивает в немецкой печати громкую и скандальную антифранцузскую кампанию (в отличие от Петербурга он держал всю печать на коротком поводке). Сам Бисмарк публично сетовал на «готовность Франции совершить немедленное нападение», а начальник Генерального штаба генерал фон Мольтке в беседах с дипломатами заявлял, что Германия должна «предупредить агрессию».

Военная обстановка благоприятствовала нападению на Францию. «Вооружение Германии завершено или находится накануне завершения», – сообщал Убри. Все войска получали винтовки Маузера, превосходящие французское ружье Шаспо, а германская артиллерия давно превосходила французскую.

Судьба Европы явно зависела от решений, принимаемых в Петербурге. Новый премьер-министр Великобритании Дизраэли, правда, также не желал чрезмерного усиления Германии, что лишило бы Лондон возможности использовать в своих интересах соперничество великих держав. Но Англия была отделена Ла-Маншем.

В Лондоне послом сидел граф Петр Шувалов, год назад неожиданно для всех и себя самого смещенный с поста начальника III Отделения. Весьма характерно для Александра Николаевича то, что, отодвинув в тень графа, слишком возомнившего о себе (осмелился делать замечания относительно Кати – ему!), он все же не лишил графа своего доверия.

10 мая Александр Николаевич в сопровождении князя Горчакова прибыл в Берлин. При первой же встрече Бисмарк рассыпался в заверениях, что в Берлине никто и не думал нападать на Францию, а все слухи на сей счет – дело рук нечистоплотных биржевиков, что генерал Мольтке – молокосос и его заявления не следует принимать всерьез. Старенький Вильгельм I послушно кивал.

Ничего большего царю и его министру и не было нужно. Горчаков послал всем русским посольствам следующую телеграмму: «Император покидает Берлин, вполне уверенный в господствующих здесь миролюбивых намерениях, обеспечивающих сохранение мира». В газеты телеграмма попала в искаженном виде, ее конец звучал так: «теперь мир обеспечен».

Телеграмма привела Бисмарка в бешенство. Он в лицо заявил русскому канцлеру, что тому, очевидно, хочется прослыть спасителем Франции, предстать миру в виде ангела-хранителя, и Бисмарк «готов отчеканить пятифранковые монеты с вашим профилем и надписью Gortschakoff protege la France („Горчаков покровительствует Франции“)».

С искренностью доверчивого человека, внезапно околпаченного ловким проходимцем, Бисмарк пожаловался царю на «нечестное поведение Горчакова». Даже в своих мемуарах престарелый Бисмарк не посмел соврать в отношении ответа русского государя: «Император согласился по существу, но закурив и смеясь, ограничился советом не принимать слишком всерьез этого vanité senile (старческого тщеславия)».

Александру Николаевичу не было нужды унижать и так разоблаченного канцлера. Дело было сделано. Следовало смягчить впечатление от дипломатической победы России, отчасти и от самоуверенности действительно честолюбивого князя. Следовало не ухудшать, а поправлять отношения с Германией, потому что она все еще оставалась союзником России.

Для полноты портрета добавим, что и наш герой не был чужд мелочного тщеславия. В последний свой приезд в Вену он громко заметил: «Надеюсь, на этот раз мне дадут орден Марии-Терезии». Адлерберг стал хлопотать, но император Франц Иосиф отказал категорически. Во-первых, каждый желающий получить орден должен был подать о том формальную просьбу, а во-вторых, проситель должен был указать на совершенный им подвиг личного мужества. Франц Иосиф дал царю медаль за 25 лет безупречной военной службы. И на что государю была эта австрийская медаль?

4

Но и дома возникало немало проблем, от которых хотелось сбежать в милое Лисино. В императорской семье одна за другой случились неприятности. С 8 ноября 1875 года весь Петербург говорил о высылке Екатерины Гавриловны Числовой, тридцатилетней артистки балета, известной не столько своим искусством, сколько скандалами с любовником – великим князем Николаем Николаевичем. Государь вызвал его срочно в Ливадию и приказал отправиться на Кавказ, некоторое время там пожить, пока возлюбленная его не будет удалена из Петербурга и толки о том не утихнут. Было решено оставить ее еще на полгода в списках солистов Большого театра.

Жена брата, чистая сердцем и простоватая великая княгиня Александра Петровна, родила двух сыновей и жила в покорности перед волей мужа. Тот имел от Числовой шестеро детей, которым была дана фамилия Николаевы. Кстати, государь повелел выслать Числову без детей. Он давно был осведомлен о романе брата, но решился пойти на радикальную меру для прекращения скандалов и предохранения брата от разорения.

Более серьезное неблагополучие в царской семье случилось полтора года назад. 18 апреля 1874 года Александр Николаевич, не скрывая слез, поведал пришедшему с докладом Милютину о позоре, брошенном на всю семью гнусным поведением великого князя Николая Константиновича. Оказывается, после разных грязных проделок за последние годы великий князь дошел до того, что ободрал золотой оклад с образа у постели матери и похищал несколько раз мелкие вещи со стола императрицы. Мелкие кражи случались во дворце, но тут государь взъярился и приказал найти вора. Полицмейстер Трепов нашел. Все краденое шло на содержание некоей американки Фанни Лир, которая обирала юношу немилосердно.

– Всего хуже то, – с печалью сказал Александр Николаевич, – что этот негодяй не только упорно отпирался от всех обвинений, но даже сваливал вину на капитана Варпаховского, состоящего при нем за адъютанта!

Милютин лично знал Николая Константиновича. Высокий, стройный красавец, едва ли не самый красивый среди молодых великих князей, лишь недавно закончил Академию Генерального штаба. Впрочем, эксцентричность некоторого рода за ним отмечалась давно.

Два года назад Николай Константинович в Павловске организовал молодежные отряды (то, что позднее было названо скаутами). Гимназисты и ученики школ 10–16 лет собраны были в «роты» с «командирами». Были даны им игрушечные ружья, барабаны, сигнальные рожки, устраивались «маневры» в Павловском парке. Недоброжелатели говорили, что молодой великий князь ищет популярности, сочувствующие отмечали его таланты и образованность. Конец молодежным отрядам был положен после «штурма крепости» – домика, в котором обитали военные инвалиды. Государю начальником III Отделения было доложено об этом, как о «штурме Бастилии», на что последовало повеление сделать великому князю внушение, а ружья и барабаны отобрать и сжечь.

В свете было известно о том, что одновременно с американкой великий князь имел длительную любовную связь с Александрой Абаза. Та была выдана замуж в шестнадцать лет за курского губернатора, страдала от дурного обращения мужа и, родив пятерых детей, развелась с ним. Великому князю Николаю родила она двух детей, но опалу его разделить не пожелала, а вышла замуж за страстно влюбленного в нее графа Павла Сумарокова-Эльстона.

…Государь несколько раз прерывал доклад министра, задаваясь вопросом, что же делать с Николаем Константиновичем: исключить из службы? посадить в крепость? предать суду?

– Ваше величество, – посоветовал Милютин, – советую не торопиться с решением и преждевременно не оглашать дела. Поступки великого князя так чрезвычайны, так чудовищны, что почти невероятны при нормальном состоянии рассудка…

– То есть поручить докторам освидетельствовать умственные способности преступника?

– Может быть, единственным средством, ваше величество, для ограждения чести царской семьи было бы признание преступника помешанным… и поступить с ним соответственно.

На следующий день три врача освидетельствовали великого князя и доложили государю, что в речах и поступках Николая Константиновича нашли «что-то странное». Приличия были соблюдены. На семейном совете великого князя лишили всех чинов, орденов и прав лица императорской фамилии, и объявили, что он будет в ссылке без срока с получением определенного денежного содержания.

Николай Константинович в свои двадцать четыре года принял совершенно равнодушно этот удар, ломающий всю его жизнь. Он казался не только не опечаленным, но даже шутил и с усмешкой принял объявленную ему высочайшую волю. На совете было решено выслать преступника за Урал. Американку арестовали, но через день освободили и выслали из России, выдав значительную сумму.

Для Константина Николаевича тут тоже был сильный удар. Жалость к негодяю-сыну мешалась с сознанием позора, легшего на репутацию генерал-адмирала и председателя Государственного Совета. Через полгода он заговорил с братом о возвращении Николаю прежнего положения. Александр Николаевич промолчал, не зная, что ответить. С одной стороны, если племянник признан умственно расстроенным, то он не может пользоваться полной свободой, принимать депутации и официальных лиц. Если же признать, что болезнь – фикция, то невозможно вновь ввести лгуна и вора в права особы императорской фамилии… Обдумав все обстоятельства, Александр Николаевич решил оставить все как есть.

Забегая несколько вперед, скажем, что этот негодяй еще принес огорчения государю. В 1878 году он тайно обвенчался с некою девицей Дрейер, дочерью оренбургского полицмейстера, сделав подложную подпись и выдав себя за отставного полковника. На совещании у государя было решено не предавать его суду на основании ранее вынесенного медицинского освидетельствования. Брак с девицей Дрейер был расторгнут.

Николая Константиновича поселили в Ташкенте, где он женился на уральской казачке, а прожив с ней почти тридцать лет, вторично обвенчался в ее отсутствие с пятнадцатилетней красивой гимназисткой – видно, все-таки правы были доктора. Он умер в 1918 году.

5

Всякий раз, как государь приезжал на охоту, все жители сбегались его встречать: мужики, бабы, девицы, ребятишки. Близко их не всегда подпускали, но увидеть царя-батюшку мог любой желающий.

Раз простая крестьянка смело подошла к государю и с поклоном дала три сота меду в деревянной чашке. Государь благодарил, мед взял, а бабе выдали 25 рублей. На царских охотах было заведено, что никто ничего дарового не делал. Государь не допускал дарового труда, все оплачивалось по заведенному порядку.

Вообще же полиция смотрела внимательно, не допуская никого постороннего. Но случилось, стоит Александр Николаевич на отведенном месте и напряженно вглядывается в заросли орешника в ожидании оленя. Вдруг шорох. Слава Богу, не выстрелил, выждал мгновение и увидел серую фигуру. Мужик, держа просьбу на голове, пал в снег на колени и вымолвил только: «Ваше величество!..» Александр Николаевич в таких случаях не оскорблялся, милостиво выслушивал прошение и приказывал просьбу принять. Иное дело у людей чиновных.

Как-то государь охотился зимой на границе Московской и Владимирской губерний, близ станции Павлово Нижегородской железной дороги. По обыкновению, на станции ему было представлено местное начальство. Ревизовавший Владимирскую губернию сенатор Александр Христофорович Катер воспользовался случаем и пожаловался на препятствия, делаемые владимирским дворянством по наделению крестьян землей в надлежащем количестве и требуемых условиях. Катер знал, что не имел права выезжать навстречу государю без получения на то высочайшего разрешения и тем более утруждать его личным докладом, но сенатор полагал, что грех не воспользоваться удобной возможностью, а в сочувствии государя крестьянскому делу он был уверен.

Однако время он выбрал неудачное. Александр Николаевич был гостем владимирских дворян, их губернский предводитель стоял во время доклада Катера рядом. Наконец, следование порядку и этикету было обязательным в царском окружении.

Государь ничего не ответил Катеру, но выслушал его с видимым неудовольствием. Лицо его сделалось мрачным. По его приказанию сенатору передали выражение высочайшего неудовольствия за столь неловкий поступок.

Далее охота пошла по заведенному порядку. Александр Николаевич убил огромного медведя, которого повезли в санях к поезду. Обед оказался вкусен и обилен, но настроение было подпорчено. Случай этот сделался известен в придворных кругах и послужил предостережением для прытких царедворцев.

А государь каждую неделю ждал среды.

Глава 5. ХРАМ

1

Как невозможно свести историю жизни общества к одному лишь перечислению войн и железных дорог, раскрытию министерских интриг и хитросплетению дипломатии, так и жизнь отдельного человека, помимо внешней стороны своей, имеет внутреннее содержание.

Странным образом жизнь нашего героя оказалась сопричастной к созданию храма Христа Спасителя, долженствовавшего стать символом славы России и залогом ее будущего процветания. Рос и мужал наш герой, вместе с ним рос храм.

Храм был заложен за полгода до рождения Александра Николаевича на Воробьевых горах. Вторично закладка храма по новому проекту Тона состоялась 10 сентября 1839 года, и уж этот день был памятен для великого князя Александра.

В создании главного собора России выражалась преемственность царской власти: завещал Александр I, начал исполнение Николай I, а завершать придется ему, Александру II.

Он путешествовал за границей, влюбился, женился, а тем временем был заложен фундамент храма. Он поехал на Кавказ, заслужил первые свои ордена, а в Москве поднялись стены храма. Родилась и умерла первая и любимая дочка, пошли дети, он уже командовал войсками гвардии, а в небе Москвы засверкал громадный шлемовидный купол храма. Умер батюшка, был заключен злосчастный Парижский мир, он принял решение об освобождении крестьян – храм очистился от строительных лесов и предстал во всей могучей красе. Он провел освобождение крестьян, предпринял важные реформы, подавил возмущение в Польском крае – храм украсился горельефами и скульптурами. Он потерял старшего сына, пережил покушение – в храме шли росписи внутренних стен, писались специально иконы, отливались колокола, по детальным эскизам Тона приготовлялась церковная утварь и обустраивалась площадь вокруг храма.

Критики архитектора Константина Андреевича Тона не умолкали, высказывая упреки в неоригинальности, официальности, в «диком византийстве». Однако высший судия в таких случаях народ, а он принял храм. Народному чувству отвечала громадность новой постройки, то был как бы храм храмов; мила была явная связь с древними кремлевскими соборами, чьим продолжением становился храм Христа. С момента появления «открытых писем» изображения храма часто появляются на них и становятся известными по всей России.

Александру Николаевичу в свой черед докладывали о ходе работ в Москве. Он знал, что для собора отлиты 14 колоколов, подлинно уникальных музыкальных инструментов, выполненных на московском колокольном заводе Н.Д. Финляндского. На самом большом колоколе (весом в 1654 пуда – более 26 тонн) были помещены изображения Спасителя, Божьей Матери, Иоанна Предтечи, а ниже в медальонах – Александра I, Николая I и Александра II. Это был первый прижизненный памятник Александру Николаевичу и прямо вещественный знак его связи с храмом.

Работы шли своим чередом. Целое десятилетие ушло на создание скульптуры на фасадах. Впервые в русском и мировом искусстве в убранстве храма сочетались сюжеты религиозные и национально-исторические. Всего было для фасадов храма исполнено 60 многофигурных горельефов.

В 1873 году император утвердил окончательный вариант интерьера храма. В нем декоративная отделка внутренних стен до уровня хор мрамором сочеталась с грандиозной настенной и накупольной росписью. Правда, по требованию покойного митрополита Филарета на мраморных панелях стен были предусмотрены медальоны для размещения икон. «Православный, обыкновенно, взирая на икону, полагает на себя крестное знамение и молится, – объяснял свое возражение митрополит Филарет. – Но если вместо икон перед глазами его будет только мрамор, то он будет в необычном и не приятном положении».

И все же строгий митрополит не мог не отдать должного красоте, предложенной архитекторами Тоном и Резановым. Для внутренней отделки употреблялись отечественные мраморы – киевский лабрадор темно-зеленого цвета и шокшинский порфир темно-красного цвета, итальянские мраморы – голубоватый, желтый, красно-пестрый, белый с прожилками и бельгийский мрамор черного цвета.

Настенные росписи и иконы изображали сюжеты, повествующие о земной жизни Христа, о величии и могуществе Господа. Иконостас был уникальный, ибо сделан был храмоподобным – в виде небольшого шатрового храма. Идея эта принадлежала митрополиту Филарету, вложившему душу и все последние силы свои в создание храма. Стоит напомнить, что иконостас был выше кремлевского Успенского собора (без куполов).

В своде глазного купола находилось изображение Господа Саваофа, сидящего, благословляющего обеими руками, имеющего на лоне Сына Божия в образе младенца с хартией, на которой написано ЛОГОС, и в персях Духа Святого в виде голубя. Изображение окружено сильным сиянием, проступающим во все стороны на голубом небе, усеянном золотыми и серебряными звездами. Пять лет художник Марков работал над росписью. Трудность была не только в высоте купола – более 70 метров, не только в размерах – одна фигура Саваофа была величиной в 14 метров. Художник писал на вогнутом своде, и важно было добиться правильного восприятия росписи зрителями снизу. Алексею Тарасовичу было уже за шестьдесят, и скоро трудненько стало карабкаться на верхотуру и там в полутьме писать, лежа навзничь. Основную часть росписи по его эскизам выполнила артель молодых художников (Иван Крамской, Борис Венич, Николай Кошелев).

Стены и своды храма в несколько ярусов были расписаны также на сюжеты, связанные с историей Вселенской Церкви.

Нижний коридор вокруг главного помещения храма было предположено украсить историческими росписями – от Куликовской битвы до взятия Хивы, от победы Александра Невского до коронования Александра II. Однако это вступало в противоречие с главным назначением храма, как памятника войне 1812 года. Александр Николаевич принимает решение: заменить живописные росписи мраморными досками, на которых высечь названия сражений с наименованием частей, в них участвовавших, руководивших боями военачальников, убитых, раненых и отличившихся в боях воинов, а также полков, получивших награды за отличия. Всего было размещено 177 мраморных плит с описаниями всех сражений 1812–1814 годов и важнейшими манифестами Александра I.

Денег не жалели. До 1860-х годов расходовалось ежегодно около 300 тысяч рублей, в следующее десятилетие – по 500 тысяч, в 1876–1877 годах – по 700 тысяч. Когда Тон указал на несообразность крыльца, выполненного из красного гранита и белого цоколя из известняка, последовало указание: облицевать цоколь заново, и он тоже был покрыт темно-красными гранитными плитами.

Пояс главного купола был расписан на темы ветхозаветных пророчеств о пришествии Мессии, о самом пришествии и служении Его роду человеческому. Однако живописная работа профессора П.В. Басина была признана неудовлетворительной. Художнику заплатили 51 тысячу рублей, но Александр Николаевич согласился с мнением митрополита Филарета о необходимости новой росписи, которую поручили Николаю Кошелеву.

Всего же самая грандиозная в России церковная постройка обошлась казне более чем в 15 миллионов рублей, сумму по тем временам огромнейшую.

2

В соответствии с программой строительства храма-памятника главный алтарь его был посвящен Рождеству Христову, приделы – Николаю Чудотворцу и святому благоверному князю Александру Невскому, наиболее почитаемым на Руси.

Храм рос, как живой, как символ могучей, полной сил новой, послекрепостнической России, но нужен ли он был ей? Страна и общество несли в себе яд разложения и распада, ибо зло уже пустило свои корни; сами создатели главного российского собора как бы закладывали в него наряду с лучшими и худшие черты свои – тут и хищения, казнокрадство, равнодушие чиновников и казенное буквоедство комиссии; апатия архитекторов и художников, зачастую относившихся к работе не как к духовному подвигу, а просто интересному заказу.

Так рос храм, так развивалась Россия.

В ноябре 1869 года произошло событие, потрясшее тихую Москву: убийство студента Иванова. Профессор Никитенко отмечал в своем дневнике спустя две недели: «Опять какие-то гнусные прокламации, обращенные к массе народа. Книгопродавец Черкесов арестован. Говорят, арестованы и еще несколько человек. В Московской Петровской академии убит один студент, говорят, своими же товарищами. Преступление это будто бы имеет политическую подкладку».

Летом 1869 года только на Петербургском почтамте чиновники задержали 560 пакетов с прокламациями, отправленными из-за границы. Но и в легальной печати сильна была обличительно-либеральная струя. В 1869 году вышла книга Берви-Флеровского «Положение рабочего класса в России», вскрывшего страшную картину народной нищеты и разорения, в «Отечественных записках» появилась работа Михайловского «Что такое прогресс?», ставшая программным заявлением народничества. В разных журналах публиковались статьи Петра Ткачева, разухабисто-наглые по отношению к идейным противникам, высмеивавшие все, связанное с понятиями «национальное», «традиционное», «государственное». Ткачев был последовательнее своих собратьев по духу: от теоретической борьбы со старым порядком он перешел к борьбе практической.

С вольнослушателем Петербургского университета Сергеем Нечаевым он возглавил радикальное студенческое движение. Впрочем, двадцатидвухлетний Нечаев быстро затмил Ткачева энергией и решительностью. В составленной им «Программе революционных действий» конечной целью студенческого движения провозглашалась ни более ни менее как социальная революция, срок которой он определил на весну 1870 года. В запале откровенности летом 1869 года Нечаев изложил план создания и деятельности тайной революционной организации под названием «Катехизис революционера». Основная мысль автора сводилась к лозунгу «Цель оправдывает средства!».

Сам Нечаев в средствах нисколько не стеснялся. В январе 1869 года, распустив ложные слухи о своем аресте, он уехал в Москву, а в марте скрылся за границу. Добравшись до Женевы, объявил себя представителем некоего «Революционного Комитета», чудом бежавшего из Петропавловской крепости. Зарубежные революционеры страсть как хотели поверить в реальность антиправительственного движения молодежи. Бакунин и Огарев открыли Нечаеву свои объятия и кошельки, несмотря на скептические возражения Герцена.

В сентябре Нечаев возвращается в Россию. В Москве объявляет себя доверенным представителем Всемирного революционного союза. В этом качестве он создает в тихой Москве отделение тайной организации «Народная расправа», якобы существовавшей уже повсеместно с целью проведения «мужицкой революции» и построения «нового коммунистического строя». Он обладал, по воспоминаниям современников, чрезвычайной, нечеловеческой энергией и покорял молодых людей, прямо гипнотизируя их, да и не только молодых людей. Самый дух нечаевщины уже воплощался чуть ранее в «Ишутинском кружке», имевшем и более раннего предтечу. Строй своей организации Нечаев прямо заимствовал у Франсуа Ноэля Бабефа (в годы якобинского террора мечтавшего об «установлении системы совершенного равенства, которое обеспечит всеобщее счастье», но казненного в 1796 году). Члены организации объединялись в замкнутые «пятерки», каждая «пятерка» знала одно лицо, стоявшее выше ее и входившее в состав некоей «высшей пятерки», а наверху был таинственный Комитет, которому все «пятерки» обязаны были беспрекословно повиноваться. Нечаев в юности был близок к кругу Ишутина, вполне усвоил приемы таинственной многозначительности, недомолвок, намеков, угроз. Он превзошел Ишутина, не остановившись, например, перед перехватом чужих писем и шантажом ради привлечения новых и новых членов.

Студент Иванов входил в одну из «пятерок», но относился к Нечаеву иронически. Это было более опасно, чем прямой протест, и Нечаев объявляет Иванова «шпионом» и приказывает его убить. На последовавшем судебном процессе самого Нечаева не было, он скрылся за границу. На скамье подсудимых оказались 87 человек, из которых 33 были присуждены к различным срокам наказания, а большая часть оправданных была отправлена в ссылку административным порядком.

Умерило ли это оппозиционные настроения? Ничуть. В Москве на студенческих сходках гремели жаркие баталии. Неистовые и пламенные речи привлекали многих. Набиралось несколько десятков человек. Обсуждали, например, вопрос, что может предпринять молодежь для исправления «неудовлетворительного положения дел в России». Что самодержавие есть зло, было всем очевидно. Обличители царизма зачитывали газетные статьи с вопиющими фактами и тонкими шпильками в адрес власти. Их скоро прерывали возгласом:

– Надо же что-то делать!

Начинался спор.

– Страждущему народу можно помочь лишь распространением образования! – уверяли одни.

– Что толку в грамоте? – страстно вопрошали другие. – Перерезать всех мерзавцев сверху донизу и делу конец!

– Одними вспышками невозможно переустроить существующий социальный строй! – внушал Марк Натансон. – Надо предварительно исследовать фактическое положение крестьянства, его настроения, а лишь после того приступать к мерам…

– Нет! – перебивал его особенно нетерпеливый и зачитывал цитату из статьи Ткачева: «Эти боязливые „друзья человечества“ забывают, что из всех теорий самая непрактичная есть та, которая стремится к примирению старого с новым, потому что она хочет примирить непримиримое»!

Кто же в семнадцать лет согласится признать себя «боязливым»? Перевес склонялся на сторону радикалов, бивших противников как негодованием, так и цитатами из своих «богов».

– Послушайте, господа, что пишет Бакунин: «Мы сами глубоко убежденные безбожники, враги всякого религиозного верования и материалисты, всякий раз, когда нам придется говорить о вере с народом, мы обязаны высказать ему во всей полноте наше безверие, скажу более, наше враждебное отношение к религии» – вот как надо говорить с народом, а не «обследовать» его!

– Да, господа, – внушительно заявлял недавно приехавший из-за границы. – Бакунин мне прямо говорил, что наш путь боевой, бунтарский. Только в него мы верим и только от него ждем спасения!

Бедные юноши и девушки возвращались за полночь в полной растерянности, раздумывая, что же лучше начать делать: распространять ли книги или убивать?…

К епископу Феофану, по-прежнему находившемуся в затворе в Вышинской пустыне, как-то пришло письмо от знакомого священника из Москвы. С сокрушенным сердцем поведал почтенный протоиерей, что вынужден был отлучить своего родного сына от церкви, ибо потерял надежду его вразумить и совсем пал духом. Вышинский затворник отнесся со вниманием к страданию отца.

«…Говорите, что это отлучение стало стеною для сына вашего между им и Церковию. – Если он не от упорства и раздражения говорит вам нечто богохульное, а по убеждению, то эта стена уже была. А если этого последнего не было… то ваши слова не могли воздвигнуть сей стены. Его речи были пусторечием, равно как слова неверия, – не неверие, а просто смятение ума. Это есть состояние брожения. Судить по нему человека нельзя. Так и сына вашего. Я полагаю, что он верует, и по ошибке считает брожение мыслей за неверие… Молитесь. Господь не даст ему остаться в этом смятении. Ибо все системы новомодные очень шатки и непрочны. Сам увидит и бросит их…»

А то мать жаловалась на неверие сына, который стал прятать иконку перед приходом товарищей. Владыка Феофан успокаивал: «…Скажите ему, что и все может прятать… А когда не удастся, пусть все внутренне делает, пусть в душе к Богу обращается и молится… И это настоящее будет Богу угодное дело».

Конфликты «отцов и детей» стали обычными. Семьи распадались на «идейной основе», хотя случались и иные причины для ухода из дома. В январе 1870 года весь Петербург обсуждал побег дочери почтенного семейства коменданта Петергофа А.М. Евреинова в Женеву – к революционерам. В действительности на красивую дочь коменданта стал заглядываться известный «знаток» великий князь Николай Николаевич, вознамерившийся приволокнуться. Отец был вовсе не прочь от ухаживаний царского брата, было даже лестно… Дочка в отчаянии собралась топиться, но подруга Соня Ковалевская посоветовала в письме: «чем топиться, лучше ехать учиться». За границей обучались многие, но многие же подпадали под влияние революционной пропаганды.

В официальном Петербурге наконец сообразили, что не стоит самим выталкивать молодежь из страны. Правительство потребовало, чтобы русская молодежь прекратила слушания лекций в Цюрихском университете и к 1 января 1874 года вернулась домой. С одной стороны, в заявлении правительства содержалась угроза о невозможности для вернувшихся позже устроиться в России, с другой – было обещано организовать высшее женское образование помимо существовавших Аларчинских курсов в Петербурге и Лубянских в Москве.

Но по-прежнему в университетских центрах России возникают молодежные кружки, куда входят не только студенты. Там читают «прогрессивные» книги и статьи, там все придерживаются «демократических убеждений», там все – «критически мыслящие личности». Члены кружка, мужчины и женщины, были тесно спаяны между собой общностью цели. Там царили взаимное уважение и личная дружба, но и в их основе лежало зло.

Постепенно кружки стали соединяться в некое более серьезное образование. Правда, мешали жандармы. Аресты в Петербурге в конце 1873 года и в марте 1874 года привели к резкому ослаблению революционеров-народников. Тогда те перенесли свою пропаганду в деревню. К этому призывал молодежь не только Бакунин, но и другой властитель незрелых умов – Петр Лаврович Лавров.

В страну нелегально переправлялся отпечатанный в Цюрихе журнал «Вперед!», в котором Петр Лаврович писал: «Мы зовем к себе, зовем с собою всякого, кто с нами сознает, что императорское правительство – враг народа русского; что настоящий общественный строй – гибель для России. Всякий, разделяющий наши мнения, обязан быть в наших рядах…» для подготовки в самом народе неизбежной революции. Принципиальное расхождение двух зарубежных теоретиков революции состояло в определении сроков: Бакунин считал, что звать к мужицкому бунту надо немедленно, а Лавров советовал подождать.

Цену этим теоретическим рассуждениям молодые, доверчивые юноши и девушки узнали непосредственно от самих мужиков. Те в лучшем случае от них отмахивались, а чаще звали станового или старосту. К величайшему удивлению «народников», оказалось, что сам народ вовсе не стремится встать на борьбу с правительством. Часть молодежи одумалась, а другая часть прислушалась к неистовому крику из-за рубежа.

Петр Ткачев в изданной в Женеве брошюре резко осудил Лаврова за его «утопический путь мирного прогресса» и призыв молодежи к «накоплению знаний» – ведь о том же печется и правительство! Не мир, но меч предлагал Ткачев: настоящий революционер, по его убеждению, «тем-то и отличается от философа-филистера, что, не ожидая, пока течение исторических событий само укажет минуту, он выбирает ее сам», поскольку «признает народ всегда готовым к революции». Непосредственного отклика идеи Ткачева тогда не вызвали, однако молодые умы были вспаханы, семена брошены, и нужно было ожидать всходов.

За тридцать лет до того гениальный юноша Лермонтов уже описал пролет демона над нашей землею, провидчески указал и силу зла, и его слабость. Все люди появляются на свет чистыми и открытыми добру. Те, кто поддаются духу злобы и сомнения, «все благородное бесславят и все прекрасное хулят», приходят к раздуванию мятежных стихий и «неизменности в злобе» ради свободы.

«Свобода есть способность и невозбранность различно избирать и делать лучшее», однако многие «хотя не в рабстве ни у кого, но покорены чувственности, обладаемы страстью, одержимы злой привычкой… люди, более попустившие себя в это внутреннее рабство – в рабство грехам, страстям, порокам – чаще других являются ревнителями внешней свободы, – сколь возможно расширенной свободы в обществе человеческом, перед законом и властью. Но расширение внешней свободы будет ли способствовать им к освобождению от рабства внутреннего? Нет причины так думать. В ком чувственность, страсть, порок уже получили преобладание, тот по отдалению преград, противопоставленных порочным действиям законом и властью, конечно не удержится от прежнего, предастся удовлетворению страстей и внешней свободой воспользуется только для того, чтобы глубже погружаться во внутреннее рабство», – это отрывок из тома III сочинений митрополита Филарета, изданных в 1861 году. Но глуха оставалась к «величавому голосу» Филарета (по словам Пушкина) «передовая молодежь», хохоча и насмешничая над кротостью и любовью русских праведников.

В 1872 году епископ Феофан ушел в затвор, прекратил все сношения с людьми, кроме настоятеля Вышенской обители и своего духовника, перестал ходить в монастырскую церковь, а устроил у себя в комнатах малую церковь. Когда по делу приходили к нему, он, сказав нужное, уже более не говорил и погружался в молитвы.

Ежедневно епископ Феофан получал от 20 до 40 писем и всегда отвечал на них. Собранные вместе его письма и иные сочинения издавались большими тиражами, быстро раскупались, но он не получал ничего. Поучения святителя просты и глубоки, отвечая на запросы духовной и общественной жизни тех бурных лет. Вот одно из них: «Делайте, что попадется под руки, в вашем кругу и в вашей обстановке, и верьте, что это есть и будет ваше настоящее дело, больше которого от вас и не требуется. Большое заблуждение в том, когда думают, будто для неба или для того, чтобы сделать и свой вклад в недра человечества, надо предпринимать большие и громкие дела. Совсем нет. Надо только делать по заповедям Господним…»

4

И вот ведь парадокс: стараниями митрополита Филарета в горельефах и внутренней настенной росписи храма была отображена почти вся Священная история и достославные деяния русских подвижников веры; волей двух царей убранство храма должно было стать не просто богатым, но богатейшим, едва ли не впервые с такой щедростью и тщанием возводился Божий храм на Руси.

Оказалось же, что внешнее великолепие, пышность убранства и многоречивость украшений создали лишь форму храма. Москвичи, отдавая должное замечательному памятнику истории и произведению искусства, оставались к нему сердцем холодны. Милее были старые, намоленные церкви. Созданную форму храма надлежало наполнить высоким духовным содержанием, которое значит много больше, чем суетный блеск.

Среди молодых художников, приглашенных для росписи храма, был Василий Иванович Суриков, которым двигало естественное для молодого художника стремление к самостоятельности и независимости. За четыре росписи он должен был получить 10 тысяч рублей, что позволило бы свободно работать над тем, что хотелось. Пока же, прочитав книги о первых четырех Вселенских соборах, он взялся за эскизы.

Работа оказалась трудной не только из-за сжатости сроков (всего год), сложности многофигурных композиций и их величины (каждая – в 7 аршин высоты и 5 аршин ширины). И здесь, как и во всей жизни России, сказывалось влияние бюрократии, иногда благотворное, иногда – вредное. Комиссия по построению храма контролировала все этапы работ и предъявляла подчас жесткие требования к живописцам, исходя, по их мнению, не из художественных критериев, а из казенной «нормы благолепия».

Сурикова увлек драматизм бурных споров о вере, где за словом подлинно стояло дело, и еретиков ссылали, а то и убивали; император Константин поддерживал то Афанасия Великого в его борьбе с арианством, а потом взял сторону Ария и сослал самого святителя Афанасия. Однако драматизм драматизмом, а все-таки храм Божий – не художественный салон. Само назначение его состоит в предоставлении человеку возможности для молитвы, сосредоточении его на обращении к Господу, и тут едва ли стоит отвлекать его драматическими сценами. Охваченный едва ли не всеобщим атеистическим поветрием, молодой художник думал иначе, но Комиссия твердо вела свою линию. Разительно отличаются первоначальные эскизы художника и одобренные картоны, с которых велась роспись. Эскизы более ярки, выразительны, характеристики действующих лиц сочны. На картонах все как бы высушено, обесцвечено, смягчено. Художник негодовал. Из-за придирок Комиссии ему не выплачивали деньги. Он переделывал бороды, прически и наряды, иногда потом втайне восстанавливал первоначальную роспись, в общем, старался делать по-своему.

Ранее Суриков достиг немалых успехов в академической живописи. Высокую оценку получила его дипломная картина «Апостол Павел объясняет догматы веры в присутствии царя Агриппы, сестры его Береники и проконсула Феста» и более ранняя – «Пир Валтасара». Царь Валтасар устроил пир, на который приказал принести золотые сосуды из хранилищницы Иерусалимского храма, и на пиру он с гостями славил древних идолов. В разгар веселья на стене дворца возникли слова «мене, текел, фарес» – «исчислено, взвешено, разделено». Призванный пророк Даниил объяснил, что кощунство над святынями и поклонение идолам будут наказаны. В ту же ночь царь был убит, а царство его вскоре распалось. Премию Сурикову за картину дали не случайно, интересны и композиция и цвет, а каков сюжет!

От пророчества на царском пиру – к яростным спорам об Истине, не тем ли жило и русское общество тех лет? Только кажется, что господа живописцы пишут, что им в голову взбредет. Дух времени всегда ощутим в работах больших мастеров.

И уже бродя по Москве после утомительной работы, раздумывал Суриков о будущем. Мечталось ему, как женится, прочно обоснуется в Первопрестольной и начнет большую картину… и он поднимал глаза на кремлевские стены, обходил Беклемешевскую башню, разглядывал Кутафью башню, Покровский собор, живые декорации русской истории…

5

Последнее посещение Александром Николаевичем храма состоялось 21 ноября 1878 года. Были закончены почти все росписи, сверкавшие свежими красками, и каждую хотелось внимательно разглядывать. Однако заботы не кончились. Оставались еще памятные доски, к которым по его желанию добавили отдельные доски с проектами храма Витберга и Тона. Взволнованный Тон поделился огорчением: Комиссия предложила ограничить обход храма, исключив из него восточную часть. Начало рассказа о войне предполагалось вести не от входа, а от жертвенника, в максимально далеком от входа месте за алтарем, и закончить также в глубине коридора с противоположной южной стороны. Здесь мелочей не было. На вопрос государя об основаниях такого решения было сказано, что эти помещения за алтарем не могут быть доступны всем посещающим храм, и потому там не может быть допущено написание манифестов, планов и прочего.

– Но митрополит покойный Филарет не возражал! – запальчиво выкрикнул Тон.

– Константин Андреевич, – успокаивающе положил ему руку на плечо царь, – полагаю, что вопрос серьезен и здесь мы его не решим. Пусть Синод вынесет свое заключение, выше арбитра нет.

Старый архитектор послушно склонил седую с проплешинкой голову.

Первоначально планировалось завершить все работы в храме к 1880 году. Тем самым освящение храма приурочивалось к 500-летию Куликовской битвы и 25-летию его царствования.

– Ну что, через полтора года устроим праздник? – весело спросил он Адлерберга, садясь в карету.

– Не получается, государь, – неожиданно возразил тот. – Коронация-то произошла в 1856 году, а не 55-м.

– Не беда, – ответил Александр Николаевич. – Освятим в 81-м… если буду жив.

Он не знал, что к тому времени в Петербурге сформировалась централизованная революционная организация. Она невелика, всего 60 человек да полторы сотни сочувствующих, но на ее основе была создана «Земля и воля», которую возглавили уже видные к тому времени революционеры – Марк Натансон, Сергей Кравчинский, Георгий Плеханов, Софья Перовская, Александр Михайлов, Андрей Желябов, Николай Морозов и другие. В конце десятилетия организация неизбежно раскалывается на сторонников террора, изверившихся в иных способах «пришпоривания» истории, и на сторонников постепенной подготовки народа к революции.

Начинается эпоха террора. В террористы шли дети из приличных буржуазных и дворянских семей, румяные барчуки, с откровенным эгоизмом считавшие любые свои мнения единственно верными; шли озлобленные нищетой и убожеством жизни разночинцы; шли немногие искренние фанатики, вознамерившиеся в помрачении души и разума, что позволительно путем малого зла построить счастье.

Создаваемый ими храм зла рос день за днем.

Глава 6. Балканская война

1

19 апреля 1877 года в Кишиневе великий князь Николай Николаевич давал обед по случаю назначения главнокомандующим Действующей армией. Обед был сугубо мужской, точнее – сугубо военный. За столом сверкали эполеты, погоны, аксельбанты на мундирах без какого бы то ни было вкрапления фраков и сюртуков.

Во главе стола сидел государь, по правую руку от него – брат Николай, по левую – наследник-цесаревич. Все гости сидели по чинам, и сын хозяина, великий князь Николай Николаевич-младший, находился среди своих ровесников.

Государь был чрезвычайно весел, с готовностью улыбался, шутил, довольный тем, что попал в среду мужественного армейского братства. Особенно развеселился он под конец обеда, когда Николай Николаевич попросил у него разрешения скомандовать, чтобы курили. Хотя сам великий князь, в отличие от старшего брата, не курил, но под конец каждого завтрака и обеда громко командовал:

– Вынимай па…

И в этот раз все присутствующие в один голос закончили:

– …трон!

Александр Николаевич этого обычая не знал и от души рассмеялся. Через день он отбыл в Санкт-Петербург через Одессу, Киев и Москву. Везде встречали его толпы народа, воодушевленные неподдельным энтузиазмом. Однако принятое решение, казавшееся ясным и очевидным среди бравых генералов и полковников, в его собственных размышлениях обрастало сомнениями и тревогами.

Неделю назад он подписал манифест об объявлении войны Турции. Конфликт назревал давно. Русское общественное мнение, естественно, сочувствовало национально-освободительной борьбе братских славянских народов, который век находившихся под властью турок.

Движение началось с того, что летом 1875 года в славянских областях на крайнем северо-западе Османской империи – в Герцеговине и Боснии произошли восстания христианского населения. Цели восстания – национальная самостоятельность и возвращение земли – встретили горячее сочувствие в России. Если бы дело касалось лишь Турции, проблем было бы меньше, но несколько миллионов славян жили в составе Австро-Венгерской империи. Австрийская буржуазия и венгерские помещики вовсе не хотели предоставлять им национальную независимость.

С одной стороны, это усложняло положение России, с другой – упрощало, ибо во внешнеполитическом плане именно Турция и Австро-Венгрия были основными соперниками России в обретении влияния на Балканах и на Ближнем Востоке. Контроль над проливами Босфор и Дарданеллы гарантировал бы России военную безопасность юга страны и беспрепятственный выход в Средиземное море. Правда, в этом в свою очередь не была заинтересована Великобритания, пекущаяся о своих интересах. Тем не менее позиция России казалась довольно прочной благодаря «союзу трех императоров» – российского, германского и австро-венгерского, на который сильно полагался министр иностранных дел.

Вначале сочувствие общества и всего народа было обеспечено благодаря простому и ясному лозунгу: «Поможем братьям-славянам!» (Показательно, что в атмосфере всеобщего воодушевления сын Н.Г. Чернышевского отправился по окончании университета добровольцем на войну, чтобы своей кровью облегчить участь отца. Молодому человеку не повезло: поступив рядовым в Невский пехотный полк, он заболел тифом и не доехал до фронта.) Вскоре выяснилось, что славянофильское течение преследует при этом в качестве конечной цели объединение вокруг России всех славянских государств. Цель явно несбыточная, но о ней писали и произносили пламенные речи московские говоруны, ее поддерживали в Аничковом дворце.

Едва ли Александр Николаевич был осведомлен о взглядах отставного дипломата Константина Леонтьева на эту проблему. Тот считал, что «болгарские демагоги» используют национальные и религиозные идеи далеко не во имя общеславянского единства и поддержания незыблемости православия, «…всегда ли и во всем это поднятие славянского духа сочувственно и полезно нам, русским?…» – задавался вопросом Леонтьев в статье «Византия и Славянство».

Умеренное прозападное течение не возражало против обретения контроля над проливами, но прежде хотело бы полюбовно договориться с западными державами, видя в согласии Европы гарантию успешного ведения в стране железнодорожного строительства, создания заводов, фабрик и рудников.

Показательно, что канцлер Горчаков, бывший сторонником строгого нейтралитета в отношении Балкан, сменил свою позицию и согласился смотреть сквозь пальцы на провоз оружия к сербам и болгарам. На российские таможни были даны соответствующие секретные инструкции.

Охранительно-реакционное течение в высших кругах бюрократии и аристократии устами отставного начальника III Отделения Петра Шувалова убеждало императора, что успех «славянского дела» не только не укрепит самодержавие, но, напротив, ослабит, ибо освободительно-демократическая волна наверняка захлестнет и Россию. В качестве предостерегающего примера приводили случай 6 декабря 1876 года, когда по окончании обедни при выходе народа из Казанского собора толпа молодых людей провела демонстрацию, а один с красным флагом даже начал произносить речь. Эта уличная проделка не напугала государя.

Тем не менее, как и всегда, он должен был учитывать и раскол среди высшей бюрократии: посол в Константинополе граф Н.П. Игнатьев осуждал деятельность министерства иностранных дел, сам князь Горчаков то уверял в прочности союза с Германией и Австрией, то вдруг пугался возможности объединения двух империй с третьей – британской; военный министр никак не желал войны, но, уязвленный газетными упреками в «нашей неготовности к войне», представил план кампании, диспозицию войск и предположения по назначению военных начальников. Министр финансов Рейтерн подал государю записку, в которой живописал финансовое и экономическое расстройство империи и в самых черных красках представил ожидаемые от войны последствия. Но не столько это огорчило Александра Николаевича. Другое поразило его и вывело из себя настолько, что при обсуждении записки министра финансов государь гневно обрушился на Рейтерна:

– Из ваших объяснений, Михаил Христофорович, можно заключить, что совершившиеся в мое царствование реформы испортили положение России! Да так, что в случае войны последствия ее будут гораздо тяжелее, чем было бы 20 лет назад!

Рейтерн пытался объясниться, но государь, что случалось крайне редко, не дал ему слова:

– Я вызвал вас не для того, чтобы узнать ваше мнение, следует ли начинать войну или нет, а чтобы отыскать средства для ее ведения!

Судя по всему, Александр II все же боялся войны, к которой его толкали славяне и – князь Бисмарк, обещая даже заем в 100 миллионов рублей на эти цели через своего банкира Бляйхредера. 15 июля 1876 года в Петергофе, во время доклада военного министра, царь вдруг заговорил об этом:

– Постоянно слышу я упреки, зачем мы остаемся в пассивном положении, зачем не подаем деятельной помощи славянам турецким. Спрашиваю тебя, благоразумно ли было бы нам, открыто вмешавшись в дело, подвергнуть Россию всем бедственным последствиям европейской войны? Я не менее других сочувствую несчастным христианам Турции, но я ставлю выше всего интересы самой России.

Милютин молчал, пораженный таким искренним излиянием затаенных тревог государя.

Взгляд императора упал на портрет отца, и тут печальные воспоминания накатили: Крымский разгром, бесчисленные упреки друзей и недругов Николая Павловича за то, что вовлек страну в эту несчастную войну. Не дай Бог такого!..

Заметив, что слезы навернулись на глаза государя, Милютин поспешил перевести разговор на конкретные вопросы: что Австрия? Германия?

– Конечно, если нас заставят воевать – мы будем воевать, – рассуждал Александр. – Но я не должен сам подать ни малейшего повода к войне. Вся ответственность падет на тех, которые сделают вызов, и пусть тогда Бог решит дело. Притом не надобно забывать, что секретный союз, заключенный мною с Германией и Австрией, есть исключительно союз оборонительный. Союзники наши обязались принять нашу сторону, если мы будем атакованы; но они не сочтут себя обязанными поддерживать нас в случае инициативы с нашей стороны, в случае наступательных наших предприятий, и тогда может выйти то же, что было в Крымскую войну – опять вся Европа опрокинется на нас…

Государь рассуждал еще долго, и министр тяготился повторениями, не смея, впрочем, показать это. Но Александр будто не замечал Милютина, горячо убеждая себя.

– …Может быть, по наружности я кажусь спокойным и равнодушным, но именно это и тяжело – показывать лицо спокойное, когда на душе такие тревожные заботы. Вот отчего я и худею, отчего и лечение мое в Эмсе не пошло впрок…

Такова она царская доля – принимать решение. Военный министр может доложить, что армия вполне боеспособна, хотя еще не закончено перевооружение. Министр иностранных дел может составить разумнейшие депеши нашим послам, полагая это средством решения проблемы, а потом вдруг огорошить опасением о непрочности «Союза трех императоров». И как тут быть?

А с другой стороны, то самое неопределенное и могучее общественное мнение, с которым он уже не мог не считаться, давило в умопомрачении и ослепленности, не в силах воспринять доводы рассудка о непомерности цены за «вызволение славянских братьев». Неожиданно определилось и давление со стороны молодого офицерства, да и не только молодого. Брат Николай решительно заявлял, что войска гвардии готовы выступить, неужто отступить перед турками, посрамить честь России как великой державы?… Императрица проявляла внимание к посылке в Сербию санитарного персонала, снаряженного Российским обществом Красного Креста. В таком же духе был настроен и наследник. И в этом была своя правда, от которой так просто не отмахнуться.

Каждодневные совещания с министрами утомляли его, но было одно средство от тягостных, неотвязных размышлений. Поздно вечером, чувствуя приближение бессонницы и мучаясь новыми для него головными болями – ну не истеричка же фрейлина он! – император поднял дежурных флигель-адъютантов и поскакал в Красное Село.

Уже сама дорога взбодрила его, а когда в ночной тишине прозвучал резкий сигнал трубы, и огромная масса людей заметалась, казалось бы, беспорядочно засуетилась, а вскорости выстроилась стройными рядами, и он угадывал знакомые мундиры гвардейских полков, узнавал голоса командиров и офицеров, живительный покой охватил его душу. Хоть здесь нет вопросов!

Собственно, больше ему ничего не было нужно, но взбудораженные полковые командиры смотрели на него с ожиданием и готовностью, и он приказал произвести общий маневр. Раньше бы не удержался и сам скакал бы по мягкой ночной дороге, лучше нет часа, прохладно и пыль прибита росой. Но – устал. Боже, как устал…

Едва дождавшись докладов о выходе полков, приказал вернуть всех в лагерь. «Благодарю вас, господа!» – с привычной внушительностью сказал император, и показалось, что они были рады этой внезапной тревоге, и прикажи он – пойдут и дальше, сильные, бодрые, веселые… О Восточном вопросе он совершенно не думал.

Но поворотив было в Петергоф, вдруг приказал собрать офицеров. На востоке уже посветлело, и утренняя прохлада заставляла многих ежиться. Слушая добродушный голос командира измайловцев, Александр Николаевич смотрел в лица офицеров. Многих не знал он, на иных читал не прежнее обожание, а что-то такое… То-то сейчас удивятся!

Раскатистым командным голосом он объявил о своем позволении офицерам выходить временно в отставку, чтобы ехать на Восточный театр войны. Помедлил и добавил, что обещает, что каждый возвратится потом в свой полк, не потеряв старшинства.

И сердце его вмиг согрелось от разом просиявших лиц и восторженных криков. Хорошо!..

Между тем сербы терпели неудачу за неудачей. Шувалов из Лондона сообщал об ужесточении позиции английского кабинета министров. Игнатьев из Константинополя писал, что реформы Мурада V еще могут увенчаться успехом и нужно лишь терпение. Из Москвы приехал князь Черкасский и передал вести об общем неудовольствии выжидательной позицией России. Хвастун и болтун генерал Фадеев получил свидание с Милютиным и объявил, что совершенно изменяет свой образ мыслей относительно военной администрации и организации войск, и прямо просил определить его снова на службу для поддержания войск в Черногории. Ответ военного министра был неопределенен из вежливости, ибо буквально за несколько минут до Фадеева Милютин принимал деятелей Славянского комитета, убедительно просивших не допускать Фадеева до участия в делах славянских вообще.

В то время в дворцовых кругах с некоторым удивлением заметили возрастание роли императрицы, которая поправилась в здоровье, хотя похудела и постарела. Мария Александровна все чаще выходила на большие и малые приемы, выходы и обеды. На осмотре картографических работ военного министерства она долго разглядывала карту Турции, где были показаны действия турецких войск против Боснии, Герцеговины и Сербии. Мария Александровна не скрывала, что принимает близко к сердцу беды турецких славян, и выражала недовольство пассивностью нашей дипломатии. Она с сожалением сказала военному министру о старческой слабости канцлера:

– Признаться, я уже избегаю входить с ним в разговоры. Это раздражает мои нервы. Однако же он после каждого совещания у государя отправляется ко мне, – печально улыбнулась она. – А между тем какое страшное кровопролитие идет там, может быть, в эти самые минуты…

– Да, ваше величество, – согласился Милютин. – Согласно последним телеграммам, инсургенты дерутся подряд четыре дня. Боевые припасы у них кончились и начали биться на ятаганах. Надобно возлагать надежды на лучший оборот дела, когда государь поедет на границу.

– А до тех пор? – вздохнула Мария Александровна. – Сколько бедствий вынесут эти несчастные.

30 июля по плану летних учений предстоял общий корпусной маневр. Наследник приехал с сыном, и император этому обрадовался неожиданно больше всех. Учение было непродолжительно и рассчитано скорее на дам – королеву греческую, цесаревну и ее сестру, принцессу Тира, сопровождаемых обоими королями и многочисленной свитой. Было скучновато. Солнце пекло нещадно.

Вдруг он вспомнил, как в такой же день, но пятьдесят лет назад – Боже, как далеко! – в первый раз надели на него мундир Павловского полка, и отец сам поставил его в строй рядом с седоусыми ветеранами.

Император оглянулся:

– Ники, поди сюда!

Робкий белокурый мальчик, миловидностью чрезвычайно похожий на мать, послушно подбежал к деду. Ему едва исполнилось восемь лет.

Сознавая величие своего действия, но и просто радуясь тому, что этот мальчуган вслед за ним и своим отцом тоже взойдет на российский престол и будет царствовать долго и счастливо, Александр Николаевич повел внука к стоявшему у подножия холма Павловскому полку. Форма не та, не было уже седоусых ветеранов. Молодые румяные лица обратились к нему. Как и отец тогда, он сделал несколько шагов перед строем и строго произнес:

– Подвинься-ка, братец! Вот вам еще солдат!

Спустя несколько минут полк штурмовал высотку, на вершине которой стоял царский шатер. Все было, как тогда, крики «ура!», жаркое дыхание сотен молодых парней, возбуждение и азарт зрителей и – маленькая спотыкающаяся фигурка, которую солдаты старательно огибали и пропускали вперед.

Ники взобрался на холм и остановился в недоумении. Солдаты строились в шеренги, но издали ему рукой махала мама. Он посмотрел на центр всего – бесстрастное, красивое лицо с бакенбардами – и подбежал в ожидании похвалы.

– Плохо! Плохо, братец! – с осуждением сказал император. – Мямля ты какой-то… Скажи-ка мне, сколько эскадронов в гусарском полку?… А в кирасирском?… Запомни: в кирасирском полку шесть эскадронов, в драгунском – десять, а в гусарском и уланском – по восемь. Это надо знать!

Он тогда ответил отцу без запинки.

Мальчик так огорчился, что губы его задрожали и крупные слезы, одна за другой покатились из глаз.

– Ну, ладно, ладно! Будет! – сконфуженно забормотал император, нежно любивший «солнечный лучик», как он называл Ники за очаровательную улыбку. – Будет из тебя настоящий солдат.

Он отер пот и крепко расцеловал внука в крепкий лобик.

Сказать Сашке, что пора взять мальчишку из бабских рук. Найти бы ему хорошего дядьку, дельного и честного, вроде незабвенного Мердера… Он поручил это Милютину.

2

В начале мая 1877 года Александр Николаевич принял решение самому отправиться в Действующую армию. Он не собирался подменять брата Николая, назначенного главнокомандующим (на Кавказе главнокомандующим поставил брата Михаила), но видел свой долг в том, чтобы быть с армией. Получив известие, что дочь Маша с дозволения королевы Виктории едет в Россию, он поклонился могиле отца (как всегда перед дальней дорогой) и с легким сердцем отбыл на Кишинев, взяв с собой наследника и Сергея, а Владимира послал вперед. Он давно замечал назревающее соперничество Саши и Володи и старался по возможности загодя разводить их, опасаясь крутого характера Сашки.

Штаб главнокомандующего находился в Плоешти. Формально Румыния объявила войну Турции и должна была выступить на стороне России, но слабая румынская армия не спешила. Великий князь Владимир Александрович прибыл в Плоешти 21 мая. Он был особенно печален после смерти своего маленького первого сына в марте. Вместе с дядей Низей они осмотрели квартиры для государя и его свиты. 25 мая Александр II прибыл к армии. Он был в отличном настроении после восторженного приема в Москве, где толпы народа все дни окружали его. Забылись былые сомнения и колебания.

В свите государя находился и военный министр. Дмитрий Алексеевич не ждал ничего хорошего от начинавшейся войны, но то, что он увидел в Плоешти, крайне огорчило его. Прискорбное отсутствие у главнокомандующего военного таланта и подчас даже здравого смысла было плохо само по себе. Но Николай Николаевич выбрал себе начальником штаба генерала Непокойчицкого, слывшего в молодости большим талантом, а после десятилетий сидения в штабах и писания историй былых сражений совершенно устаревшего и ко всему отличавшегося крайней нераспорядительностью. От дельного и опытного генерала Обручева великий князь категорически отказался «по личным мотивам», хотя кое-кто знал, что причина заключалась в отказе Обручева в 1863 году «воевать против братьев».

Без малого год назад Милютин записал в дневник: «…A по моему убеждению, война была бы для нас неизбежным бедствием, – потому что успех и ход войны зависят не от одной лишь подготовки материальных сил и средств, но столько же от подготовки дипломатической, а с другой стороны – от способности тех лиц, в руках которых будет самое ведение военных действий. К крайнему прискорбию должен сознаться, что в обоих этих отношениях мало имею надежд: дипломатия наша ведется так, что в случае войны мы неизбежно будем опять одни, без надежных союзников, имея против себя почти всю Европу; а вместе с тем в среде нашего генералитета не вижу ни одной личности, которая внушала бы доверие своими способностями стратегическими и тактическими!» Последующие месяцы показали, насколько он оказался прав в давнем пессимистическом прогнозе.

Стоит, однако, оговориться, что Милютин нисколько не сомневался в искреннем желании молодых великих князей, генералов и офицеров сражаться за правое дело. Об умонастроениях и духе, царивших в этой среде, свидетельствует, в частности, такой эпизод. В октябре прошлого года адмирал Лесовский прислал на имя государя секретное письмо. Адмирал советовал отозвать его сына, великого князя Алексея Александровича, и племянника, великого князя Константина Константиновича, с наших кораблей, находившихся в Средиземном море. Предполагалось, что с началом войны эти корабли выйдут в океан и будут действовать в качестве каперов для нанесения ущерба английскому торговому флоту. Адмирал считал, что неудобно посылать в крейсерство царского сына, так как велика опасность захвата корабля в плен. В кабинете государя сидели князь Горчаков, граф Адлерберг, генерал Милютин и наследник. Александр Николаевич, не говоря своего мнения, дал прочесть письмо наследнику и спросил его мнения.

– Скажи прежде других, как ты смотришь на это?

– Государь, – обычным спокойным тоном отвечал тот, не задумываясь, – моему брату было бы обидно, если бы у него отняли команду над фрегатом при таких обстоятельствах.

– Подойди сюда! – подозвал Александр Николаевич, обнял сына, расцеловал и заплакал. – Спасибо тебе, что ты так судишь. Таково же и мое мнение. Я не сомневаюсь, что все мои дети сказали бы то же самое. Как ни тяжело отцу подвергать сына опасности, но я уверен, что каждый из моих детей исполнит свой долг честным образом и с радостью. Они должны подавать пример.

Император был так растроган, что не обратил внимания на продолжение письма, где сам великий князь Алексей с горечью писал, что «больно с таким молодецким экипажем служить на таких плохих судах». Удаль и молодечество, а не трезвый расчет преобладали и в Зимнем, и в армии.

Молодое поколение рвалось в бой. Наследнику было дано крупное формирование, названное Рущукским отрядом, а великому князю Владимиру Александровичу – 12-й армейский корпус, командир которого, опытный генерал Ванновский, пошел начальником штаба к цесаревичу. Прибыли к армии генералы Скобелев-младший, Гурко, Радецкий, Драгомиров, Лорис-Меликов. Писались диспозиции, вырисовывались карты, воодушевление было необычайное. Серьезного сопротивления от турок не ждали.

Между тем противостоящая русской турецкая армия под командованием Абдул Керима Надир-паши была равна по численности русской. Уступая в боевой подготовке, турки превосходили в вооружениях, имея новейшие английские и американские винтовки, более скорострельные и с большей точностью стрельбы. Правда, агентурная сеть полковника Петра Паренсова обеспечила русское командование исчерпывающими данными о диспозиции турецкой армии. Это сильно помогло.

10 июня первые десять рот Рязанского полка переправились на правый берег Дуная, с боем заняв Буджакские высоты. Турки догадались о нашем намерении и возвели сильные батареи. Паренсов сообщил, что их позиции намного слабее в районе Систова. В глубокой тайне там началась подготовка к переправе всей армии.

В ночь на 15 июня совершенно неожиданно для турок основные силы русской армии начали переправу от Зимницы на Систов. Государь проснулся в тот день в 4 часа утра. Небо было пасмурное, на улице небольшой деревеньки царила полнейшая тишина. В маленькой комнате было душно, и он распахнул окно. В комнату хлынула струя свежего холодного воздуха, донеслись петушиные крики.

Наскоро выпив чаю, Александр Николаевич послал генерал-адъютанта Рылеева к главнокомандующему за новостями, но тот по дороге встретил самого великого князя.

– Какие сведения? – спросил император брата.

– Переправа идет. На систовском берегу бой, – ответил великий князь.

– Знаешь, у меня примета, – обратился к нему Александр Николаевич, – когда перед каким-либо важным событием мне снится отец наш, то всегда бывает благополучный исход. Сегодня я видел Папа. Он обнял меня и благословил, и я передаю тебе его благословение.

Император и великий князь Николай Николаевич в коляске добрались до высокого берега Дуная. Клубы порохового дыма расплывались в воздухе, затемняя освещенные ясным солнцем зеленые сады и кукурузные поля. Гул канонады усиливался. Бой шел весь день. К пяти вечера основные силы русской армии перешли Дунай. Напряженное ожидание в штабе главнокомандующего сменилось бурным восторгом, когда стало известно о полной удаче переправы. Турки решительного сопротивления оказать не смогли.

Естественной и главной задачей становилось теперь преодоление Балканского хребта, но для этого не хватало сил. Вот тут и начался штабной разброд, которого со страхом и горькой покорностью ожидал Милютин. Помимо Рущукского, были созданы Восточный и Западный отряды. Тем самым силы армии распылялись; при отсутствии единой твердой воли действия войск оказывались несогласованными.

Все перепуталось и перемешалось. Импровизация вместо нормальной организации дела стала обыкновением: в частях не было почти ни одной целой дивизии, не говоря уже о корпусах, все растрепано и разбросано, вместо постоянных соединений – временные, постоянные начальники заменяются «халифами на час», ждущими только представления к награде. Конечно, Милютин мог промолчать, но – совесть и долг не позволяли. Показательно, что одержимый самоуверенностью главнокомандующий первое время даже не сообщал в Россию официально о нахождении государя в Действующей армии, пока граф Адлерберг и Милютин не возмутились.

Однако, как ни странно это звучит, военный министр оказался совершенно бесправным в армии. Великий князь Николай Николаевич, естественно, не желал уступать никому ни пяди своих полномочий, командующие отрядами и корпусами Радецкий, Драгомиров, Скобелев-старший со своим неугомонным сыном Михаилом (не оставившим мысли о походе на Индию), грозный Гурко и другие также желали действовать по своему разумению. Государь прислушивался к мнению Милютина, но внимательно слушал и своих любимцев графа Адлерберга и светлейшего князя Суворова, а те ничего толкового присоветовать не могли.

Александр Николаевич поначалу несколько пренебрегал мнением Милютина, который, казалось ему, слишком осторожничает или ревнует к славе победителей. Победная переправа русской армии через Дунай вызвала сенсацию в Европе, сообщали о панике в Стамбуле и обеспокоенности в Лондоне. Казалось, полдела сделано, хорошее начало – залог победы. Дальше пошло тоже неплохо: передовой отряд генерала Гурко в 12 тысяч человек 25 июня занял Тырново, 2 июля перешел Балканы через Хайнкейский перевал. Вскоре был занят Шипкинский перевал, туда выдвинут вновь созданный Южный отряд, и войска захватили Стару Загору. Александр Николаевич подолгу разглядывал карту и видел очевидное: путь на Константинополь открыт. Конец краткой и победоносной войны казался близок. Но только казался.

У далеко забежавшего вперед Гурко не было сил, достаточных для продвижения вперед, где в Забалканье его ожидали основные силы турецкой армии. Вскоре в Стару Загору подошел переброшенный из Албании двадцатитысячный корпус Сулейман-паши и потеснил русские войска. Передовой отряд отошел к Шипке.

В это время Западный отряд легко овладел Никополем, но не успел занять Плевну, куда прорвался на помощь пятнадцатитысячный корпус Осман-паши. Первый штурм Плевны 8 июля был плохо подготовлен. Русские войска были вынуждены перейти к обороне.

Находившийся при штабе наследника художник Поленов, пользуясь затишьем, взялся за небольшое полотно маслом, где изобразил самого великого князя Александра Александровича, генералов его штаба, роты, идущие походом, санитарный отряд. Несколько папок он заполнил рисунками и акварелями, с жадностью перенося на бумагу арбы с лежащими ранеными; деревеньки с крытыми соломой низкими хатами, разбросанными по холмам; фигуры болгар в круглых шапочках, в шароварах, белых рубахах и коротких куртках, не доходивших до широкого матерчатого пояса. Преодолевая тошноту, зарисовал отрубленные турками головы болгар на кольях деревенского забора.

3

Александр Николаевич не сразу осознал значение неудачи под Плевной. Постепенно из донесений и рассказов очевидцев картина вырисовывалась. Второй приступ Плевны 18 июля обернулся кровавым разгромом двух наших корпусов генералов Криднера и Шаховского. То было даже не отступление, а паническое, беспорядочное бегство, удержать которое оказалось невозможным. Не прикрой младший Скобелев с одним батальоном и казаками отступавших, было бы полное истребление русских войск. У нас же при словах «турки наступают» начиналось паническое бегство. Бросали даже раненых.

Палило солнце. Жара и пыль были чудовищные. Всем хотелось пить. Обозы с продовольствием застряли, офицеры и солдаты голодали.

О том, что видел собственными глазами, рассказал государю художник Верещагин. Он, правда, не осмелился высказать свой вывод, а занес его в дневник: «И в военном деле генерал-артист встречается реже, чем генерал-ремесленник». Но если бы хотя ремесленники, добросовестно знающие дело, стояли во главе армии!

22 августа Милютин имел продолжительный и откровенный разговор с главнокомандующим и его начальником штаба по поводу бездействия и беспечности командования. Великий князь не отрицал справедливости упреков, но отговаривался, что «трудно сделать все, как было бы желательно».

– Так не следует и предпринимать дела, если не можешь или не умеешь исполнить его! – в сердцах вырвалось у Милютина.

Непокойчицкий перевел разговор на предполагаемый осенью поход за Балканы. На вопросы военного министра о диспозиции, о санитарных обозах, о теплой одежде и запасах провианта, великий князь сознался, что до сих пор ничего не сделано.

– И все же этот поход необходим! – упрямо заключил он.

– Стало быть, – глядя в глаза Николаю Николаевичу, спросил Милютин, – ваше высочество, если и будете сознавать, что погубите всю армию за Балканами – все-таки пойдете?

– Зачем же так драматизировать, генерал… – уклончиво ответил великий князь, и тем разговор закончился.

Для государя старались создать подобающие условия, но на войне как на войне, и подчас приходилось ему ночевать в грязных крестьянских избах, питаться скудно и нерегулярно. Тем не менее в свои шестьдесят лет чувствовал он себя бодро и с готовностью переносил тяготы. Смелость и тут ему не изменяла.

Не раз случалось, под Плевной ночью будили государя известием о турках:

– Прорыв!.. Наступают!.. Большие силы!

Всякий раз в сопровождении казачьего конвоя он отправлялся посмотреть, и всякий раз оказывалось, что турки уже остановлены. Его присутствие действовало на солдат воодушевляюще. Сказав несколько ободряющих слов, он отправлялся к себе и досыпал остаток ночи прерывистым, неспокойным сном.

Граф Адлерберг не раз наедине заговаривал с ним о неуместности пребывания вблизи войск передовой линии, не вызываемого необходимостью. Александр Николаевич наконец рассердился.

– Знаешь, оставь это! Я намереваюсь принять личное участие в бою.

– Да это вообще ни на что не похоже, – со спокойной рассудительностью отвечал граф. – Какая будет от этого польза? А вред очевиден: можно ли подвергать риску случайности личность императора всея Руси! Да это просто…

– Можешь идти!

Недовольство собой росло. Он теперь сознавал правоту Милютина, критиковавшего самый первый план кампании. Не обладая глубокими военными познаниями, он все же понял, что брат Николай удручающе слаб как военачальник. Он не мог поставить во главе Действующей армии Милютина, не имевшего опыта командования, а имевшего такой опыт Барятинского призвать не желал. Теперь же мог ли он, самодержавный государь, открыто признать изначальную ошибочность своих решений? Привычное сознание своей правоты, своего права решать все дела было у него в крови. Но все же проявилась тут прекрасная черта его характера: пойти на уступки, жертвуя своим самолюбием, для пользы государственного дела. После второго штурма Плевны он перестал ходить на совещания к главнокомандующему и даже перевел свою штаб-квартиру подальше, чтобы не нервировать генералов своим присутствием. Пусть они решают. Себе же он отвел роль «брата милосердия», это уж действительно был его кровный долг.

Милютин в дневнике иронически отзывался о «завтраках на позиции», но тут говорила обида военного человека, отставленного от его кровного дела. Александр Николаевич навещал госпитали, прямо там награждал раненых героев, разговаривал с солдатами. В госпитале вручил он крест раненому Верещагину.

С началом бомбардировок Плевны император стал по утрам на тройках со свитой выезжать на передний холм и наблюдать за результатами. Сидел он на маленьком складном стуле. Обыкновенно с правой стороны располагался главнокомандующий, сзади в два ряда генералы свиты, министры поближе. Младшие чины держались по сторонам пригорка, однако настолько близко, чтобы услышать призывный возглас начальства. Те и другие смотрели за стрельбой в бинокли, внимательно отмечая работу батарей.

Признаться, офицеров присутствие государя изрядно стесняло. Без него они держались свободней, расстегивали крючки у ворота мундира, полеживали на спине и на брюшке, отложив в сторону бинокли, ибо, правду говоря, наблюдение за бомбардировками, зрелищем однообразным и скучным, давно всем надоело. Молодежь болтала о петербургских делах, гадали, что делает она? когда придется свидеться? ах, кабы послали курьером!..

А впереди грозно высились плевненские редуты, которые, конечно же, теперь это все понимали, невозможно было взять прямым ударом в лоб. Высотки были выбраны турками умело, так что все подходы к городу прикрывались сильным огнем. Сделано все было солидно, не кое-как: рвы широкие и глубокие, насыпи высокие. Снаряды разрушали насыпи и рвы, но турки старались за ночь поправить их.

Кстати, офицеры и солдаты с удивлением обнаружили, что в «нищей Болгарии» царит такое материальное благоденствие, которое и не снилось нашим мужикам: крепкие хаты, отличный скот, ухоженные поля – все было справно и обильно. Болгары были в восторге от прихода русских «братушек», но те невольно вспоминали родные убогие деревеньки.

Залихватские настроения давно исчезли. Все убедились, что у турок орудия и винтовки, бесспорно, лучше наших, а запасы снарядов и патронов просто неистощимы. Генерал М.А. Газенкампф из штаба главнокомандующего с прискорбием констатировал в дневнике: «Мы ведь по обыкновению без стратегического резерва. Его никогда и не будет, потому что мы не в состоянии удерживаться от фатального стремления его израсходовать. Как мот, не знающий покоя до тех пор, пока не исчезнет последний грош, так и мы: стоило нам обзавестись хоть небольшим резервом – сейчас же явилась мысль его куда-нибудь издержать… Великое счастье, что наш противник столь неискусен и близорук!»

Верещагин после выхода из госпиталя немало дней провел у Плевны. «Турки – бравый, но флегматичный народ, – записывал он в дневник, – и у них с большинством осаждавших русских батарей было нечто вроде негласного согласия: много стреляем мы – усердно отвечают и они, помалкиваем, поберегая снаряды и людей, мы – не беспокоили и они нас».

Между тем на Кавказском театре военных действий после некоторой заминки с Баязетом в начале октября турецкая армия была разгромлена при Аладже. Позднее, в ноябре, русские войска штурмом овладели Карсом и вышли к Эрзеруму.

На Балканском театре русская армия никак не могла овладеть Плевной, а оставлять у себя в тылу мощную группировку турецких войск было нельзя.

На 30 августа был назначен третий штурм Плевны. Все понимали, что предстоит великое кровопролитие, но умы были заняты одним вопросом: возьмем ли Плевну?

Ранним утром Верещагин наскоро завтракал за столом главнокомандующего. Великий князь сидел неподалеку, опустив голову и обхватив ее руками. Он что-то бормотал. Художник чуть придвинулся.

– Как наши пойдут?… Как пойдут сегодня? – говорил сам с собой Николай Николаевич.

С утра моросил дождик, и глинистая почва до того размокла, что трудно было ходить и по ровному месту – земля на несколько вершков налипала к сапогам. Каково было солдатам бежать на холмы и насыпи, преодолевать широкие рвы да еще под жестоким прицельным огнем?

В штабе главнокомандующего раздавались голоса, что стоит штурм отложить, но великий князь, справившись с нервическим порывом, твердо повторял:

– Штурм!

Сомневающимся он объяснял, что сегодня именины императора, и это обстоятельство поможет войскам преодолеть все преграды. Он рассуждал, что первые штурмы провалились из-за прочности укреплений, теперь же часть их разрушена, войска стали опытнее… Ему очень хотелось победы. Николай Николаевич заявил своим штабным, что намерен ко дню именин государя «подарить» ему Плевну. Ответом было молчание. Почти все знали, что войск атаковавших было меньше, чем обороняющихся, что укрепления повреждены незначительно и эти участки турками уже пристреляны, что – главное – турки ждут штурма и готовы его отбить.

Тем временем в коляске четверней вороных подъехал государь. Он имел усталый вид и казался чрезвычайно задумчивым, но приветливо поздоровался со штабными.

День наступал холодный и унылый. Дождь не переставал моросить, и стоял такой густой туман, что в нескольких шагах ничего не было видно.

Около получаса государь провел в доме главнокомандующего, а в полдень начался молебен.

В воспоминаниях и дневниках военных и штатских участников этой войны рассказываются разные случаи, даются непохожие характеристики видным деятелям, разнится общий тон. Однако все (кроме Милютина), кому довелось 30 августа присутствовать при молебне перед штурмом Плевны, подробно описали его.

Заранее был поставлен церковный шатер. Перед ним стоял государь, на лице которого было выражение глубокой печали, за ним – великий князь Николай Николаевич, лица свиты, офицеры главной квартиры, кучки наших солдат, кучеров, местных болгар. Скоро все опустились на колени.

Лица были серьезны, не было слышно обычного шушуканья в свите, все молились безмолвно и сосредоточенно. Государь молился особенно горячо, слезы, смешиваясь с дождем, катились по его лицу.

Голос отца Бажанова задрожал, когда он коленопреклоненно со слезами в голосе просил за государя, просил у Господа сил «сохранить воинство его!». Упоминая о тяжких испытаниях, выпавших на долю венценосного вождя русской земли, о том, что испытаниям все еще не предвидится конца, священник молил Бога дать государю силы выпить чашу страданий до дна, «с верою, надеждою и покорностью воле Божией, ибо только претерпевший до конца спасется».

Туман стал рассеиваться. Стали видны темные облака вверху и белые дымки выстрелов внизу. Слышны стали крики «Ура!» и треск ружейного огня. Бежали по мокрой глине, с трудом выдирая ноги с налипшей на сапоги чужой землей, торопясь и оскальзываясь, русские солдаты, бежали навстречу пуле, ятагану и снаряду.

На холме начался обед. Было приготовлено сорок бутылок шампанского (из которых лакеи уворовали ровно половину). Тосты провозглашались один за другим, но все ждали решающей новости.

Государь был мрачен и на брата не смотрел. Тот потерялся, никак не мог понять реального положения дел, без конца посылал адъютантов и офицеров штаба, и все чаще слышал о неудаче. Он посылал других, не желая верить третьему провалу и надеясь на чудо. Уныние овладело всеми. Возможно, многие припомнили часто повторяемую великим князем фразу: «Решительно теперь вижу, что лучше быть кучером, чем главнокомандующим в военное время».

Потери составили 18 тысяч человек убитыми и ранеными. Единственный, кто имел успех, был младший Скобелев, но ему завидовали и преуменьшали его заслуги перед высоким начальством.

В ночь после штурма раненых была масса. Лежа и сидя, они терпеливо ожидали врачей возле санитарных палаток, размещенных в низине, куда не могли достать турецкие снаряды. Сестры милосердия в белых подкрахмаленных косыночках осматривали их. Вскоре платья, передники и рукава сестер покрывались кровавыми пятнами. Стены хирургических палаток были подняты. Видно было, как доктора без мундиров, в длинных черных кожаных фартуках поверх жилета, орудовали у операционных столов, и фартуки их сверху донизу были окрашены кровью. Хлороформа не хватало, и то глухо, то надрывно громко кричали раненые под ножом.

Милютин не выдержал и сказал в лицо великому князю все, что он думал о его управлении войсками и глупейшем плане штурма. Отношения между ними давно испортились настолько, что стало видно всем. Сам Николай Николаевич не давал себе труда это скрывать. На его добром и глупом лице при виде Милютина тут же появлялось выражение упрямства и пренебрежения, и он демонстративно отворачивался от министра, не обращался к нему лично, а только через других.

В главной квартире были вполне согласны с главнокомандующим и винили военного министра за отказ дать подкрепления из внутренних губерний, а вот ежели бы он дал несколько корпусов, то положение бы изменилось в корне и успехи были бы несомненно. Министр же лишь критикует исполнение плана боевых действий, организацию полевого управления и действия отдельных органов штаба. Так внушали государю. Никто не хотел вспоминать, что Милютин был против третьего штурма и предупреждал накануне о неминуемой неудаче.

Так проходили ежедневные встречи и совещания у государя. Александр Николаевич понял, что ему надо уехать. Помочь он не мог ничем, его присутствие нервировало весь начальствующий состав, а один вид худощавого и невысокого Милютина выводил брата из себя. Но он не мог сейчас бросить свою армию. Все равно, что подумают и скажут противники, общественное мнение в России и Европе. Он сам был частью этой армии и не мог смириться с ее бедой. И еще одно понял он с опозданием и сам себя укоряя за это: надо слушать Милютина, который никогда не боялся потерять свое место, дорожа им только ради возможности приносить пользу и направлять развитие событий в правильное русло.

Отрывок из дневниковой записи Милютина за 31 августа: «Целый день опять просидели мы на горе, смотря в бинокли вдаль, на левое наше крыло, где все время кипел жестокий бой. Турки сами перешли в наступление; пять раз возобновляли нападения на Скобелева и пять раз были отражаемы; но в шестой раз им удалось оттеснить наше левое крыло. Гривицкий редут оставался за нами; но турки успели возвести против него новые укрепления, тогда как наши, засев в редут, во весь день ничего не сделали, чтобы прочно в нем утвердиться, и даже не ввезли в него артиллерию. Во все время государь сидел рядом с главнокомандующим, по временам подзывал к себе начальника штаба Непокойчицкого; я же держался в стороне, поодаль. Душевная скорбь моя усугублялась лихорадочным состоянием, головной болью и упадком сил. Уже близко было к закату солнца, когда кто-то подошел ко мне и сказал, что государь спрашивает меня. Я встал и подошел к государю, который вполголоса, с грустным выражением сказал: „Приходится отказаться от Плевны, надо отступить…“ Пораженный как громом таким неожиданным решением, я горячо восстал против него, указав неисчислимые пагубные последствия подобного исхода дела. „Что же делать, – сказал государь, – надобно признать, что нынешняя кампания не удалась нам“. – „Но ведь подходят уже подкрепления“, – сказал я. На это главнокомандующий возразил, что пока эти подкрепления не прибыли, он не видит возможности удержаться пред Плевной, и с горячностью прибавил: „Если считаете это возможным, то и принимайте команду; а я прошу меня уволить“. – Однакож после этой бутады, благодаря благодушию государя, начали обсуждать дело спокойнее. „Кто знает, – заметил я, – в каком положении сами турки? Каковы будут наши досада и стыд, если мы потом узнаем, что отступили в то время, когда турки сами считали невозможным более держаться в этом котле, обложенном со всех сторон нашими войсками“. Кажется, этот аргумент подействовал более всех других. Решено было, чтобы войска оставались пока на занятых ими позициях, прикрылись укреплениями и не предпринимали новых наступательных действий. В таком смысле разосланы были приказания. – Мы возвратились в Раденицу к 8 ч. вечера, в настроении еще более мрачном, чем накануне. Никогда еще не видал я государя в таком глубоком огорчении: у него изменилось даже выражение лица».

Горячий характер побудил Милютина написать в дневник фразу о том, что он «умывает руки», но не таков был военный министр, он боролся до последнего во имя русской армии. 7 сентября на совещании у государя выяснилось, что главнокомандующий не располагает планом для будущих действий даже и по прибытии всех подкреплений. Тогда же от разведки стало известно, что Сулейман-паша с 40 тысячами войска идет к Плевне на выручку. Разошлись в молчании.

Два дня холодной и дождливой погоды вновь расстроили здоровье государя, он потерял голос, однако по-прежнему ездил по госпиталям и сделал смотр прибывшей бригаде.

Вдруг резко похолодало. Часовые в горах мерзли, но не покидали поста. Ходил слух, что на Шипке вымерзла целая дивизия (эти слухи вдохновили Верещагина на создание известной картины «На Шипке все спокойно»). С продовольствием по-прежнему было плохо. Офицеры, даже самые богатые, нуждались подчас в чае, сахаре, свечах, не говоря о кофе, шоколаде и сигарах. Гвардейский корпус оказался особенно в сложном положении: офицеры отказались от услуг маркитантов-евреев, а подрядчик Львов запаздывал с обозами. Когда же привез – какие были цены!..

Государь сделал смотр гвардии. Поцеловал командующего генерала Гурко, объехал войска. Потом служили панихиду на поле, где были разбросаны головы наших солдат, отрезанные турками, виднелись руки, ноги. Стаи голодных собак выжидали в отдалении, когда люди уйдут. Несколько дней работали похоронные команды.

11 сентября Александр Николаевич за утренним кофе под строжайшим секретом показал Адлербергу и Милютину письмо от цесаревича. Тот откровенно говорил о недовольстве в армии существующим командованием и предлагал немедленно принять государю командование армией, назначив генерала Милютина начальником штаба.

Дмитрий Алексеевич не столько порадовался предложенной чести и доверию со стороны наследника, всегда питавшего к нему недоброжелательные чувства, сколько усмотрел угрозу для государя в этом плане, порожденном молодостью и горячностью.

Милютин и Адлерберг, даже видя готовность государя к принятию сего плана, в один голос откровенно заявили, что велика опасность возложения лично на государя ответственности за исправление испорченной кампании. Нет гарантий, что дело пойдет лучше с переменой командования. Император согласился с ними.

Стоит здесь привести и мнение лейб-медика Сергея Петровича Боткина, по долгу службы находившегося при государе. Скептик и отчасти циник, как большинство врачей, он писал в одном из писем: «Вообще, герои как-то поприелись, потеряли свой аромат, раз воочию всякому стало ясно, что отдельный героизм ни к чему не ведет. По манере себя держать, по серьезности и честности отношения к делу самыми симпатичными личностями для меня остаются государь и Милютин. Только глядя на них, ты не встречаешь этого „я“, которое так и пробивается в большей части других высокознающих деятелей; скромность и серьезность Милютина внушают к нему величайшее почтение; он весь отдан своему делу, которому охотно готов даже жертвовать своим „я“».

Осень оказалась неожиданно холодной. 14 ноября пронеслась настоящая буря с дождем и мокрым снегом. Температура опустилась до 0°. Отмечались вспышки черной оспы. Государь оставался простуженным, но больным себя не признавал.

Плевна капитулировала 28 ноября. Великий князь Николай Николаевич торжествовал. Ему был дарован высший воинский орден Св. Георгия 1-й степени, Милютину – орден Св. Георгия 2-й степени. Дмитрий Алексеевич искренне удивился, не считая себя достойным столь высокой награды. Однако Александр II вполне оценил своего военного министра, звезда которого с «третьей Плевны» взошла еще выше, и он стал подлинно доверенным лицом царя.

В тот день граф Адлерберг с улыбкой напомнил Милютину данный им зарок: выкурить папиросу после падения Плевны, и некурящий министр впервые в жизни закурил, вызвав громкий хохот царя и его окружения.

10 декабря 1877 года государь со своей свитой вернулся в Санкт-Петербург. Приятно было вновь увидеть простор проспектов и Невы, золотую иглу крепости, бронзу, зеркала и красный бархат Зимнего, где, как всегда, отлично топили. Полегчало на сердце от вида милой, хотя и старой, печальной Марии Александровны, и цветущей, опьяневшей от радости Кати. Полуденный выстрел пушки утверждал в мысли, что все придет в норму – но у жизни правила меняются.

4

Прекращение войны не всегда означает наступление мира. Это Александр Николаевич с очевидностью понял в начале 1878 года. 2 января, после обедни в дворцовой церкви и завтрака, он провел совещание с Горчаковым и Милютиным, что стало уже обыкновенным. Государственный канцлер подчас впадал в старческую болтливость, а то становился настолько бестолков и непонятлив, что едва хватало терпения выслушивать его и объяснять простейшие вещи. Заменить же Горчакова царь не решался. Он ценил старика за прошлое и не желал наносить ему тяжелого удара. Присутствием же военного министра дело несколько облегчалось. Милютин, которого Горчаков упрямо называл «министр военных сил», сам возражал, сам разъяснял спорные моменты и настаивал на принятии министерством иностранных дел конкретных мер, избавляя государя от объяснений с канцлером.

Александр Николаевич показал телеграмму от султана Абдул-Гамида. В ней повелитель правоверных убеждал российского императора склониться на мир и умолял об остановке всех наступательных действий русской армии. Царь наложил на телеграмму резолюцию: держаться принятого плана и не начинать с султаном переговоров о перемирии прежде получения положительного согласия на заявленные Петербургом основания мира.

Однако вскоре пришла телеграмма от королевы Виктории, в которой «императрица Индии» убеждала государя согласиться на просимое Портой перемирие. Участие королевы в политике было явлением небывалым и свидетельствовало о важности совершающихся событий. Шувалов сообщал из Лондона, что воинственный первый министр Дизраэли выходит из себя, выискивая какой-нибудь предлог с российской стороны для воспламенения патриотической воинственности в британском обществе. По его настоянию кабинет министров принял решение, что Великобритания не может допустить заключения отдельного мирного договора между Россией и Портой.

Вот в этом и заключалась опасность – в возможности столкновения с «владычицей морей», вполне способной сколотить новую антироссийскую коалицию. Цели Лондона были как всегда просты: во-первых, не допустить усиления России, во-вторых, добиться упрочения Британской империи. Горчаков считал, что можно воздействовать на Лондон умиротворяющими нотами, Милютин прикидывал возможность увеличения армии, а Александр Николаевич поначалу надеялся, что обойдется. Он был обрадован успехами нашего оружия, благодаря чему место проведения переговоров о предварительном урегулировании было перенесено из Одессы в Андрианополь.

Дикой и нелепой в этих условиях была идея великого князя Константина Николаевича об обращении государя к народу с манифестом «об изгнании турок из Европы и нашем бескорыстном желании устроить судьбу христианского населения Балкан». Изысканно любезный Горчаков и тот назвал ее в разговоре с Милютиным «бессмыслицей». В те дни в петербургском свете гуляла острота: «Нынешняя война – неудачный пикник дома Романовых». Великого князя Николая Николаевича в свете почти открыто кляли, даже наши военные и дипломатические неудачи воспринимали со злорадством, по свидетельству генерала Газенкампфа.

Между тем продвижение русских войск побудило Дизраэли внести в парламент законопроект о выделении экстренного кредита на вооружение. Кабинет министров обсуждал вопрос о вступлении английского флота в Дарданеллы. Испуганный султан воспротивился последнему, опасаясь, что вмешательство Англии расстроит начавшиеся с Россией переговоры.

Начались переговоры в середине января и проходили очень напряженно. Глава русской делегации граф Н.П. Игнатьев делал ставку на раскол внутри правящей османской верхушки, часть которой соглашалась даже на занятие русскими войсками Константинополя. Однако другая часть во главе с Савфет-пашой, настроенная проанглийски, всячески затягивала переговоры. Особенно ожесточенные споры вызвал вопрос о границах Болгарии, Сербии и Черногории. Игнатьев настаивал не только на полной автономии Болгарии, но и на включении в ее состав Македонии для благополучного решения церковного вопроса и выхода в Эгейское море.

В те дни в Зимнем были огорчены, но не придали большого значения покушению на генерала Трепова, в которого 24 января стреляла какая-то стриженая девица-нигилистка.

В Лондоне взяло верх воинственное крыло. Министр иностранных дел лорд Дерби подал в отставку. 2 февраля британская эскадра, вопреки протестам султана, вошла в Мраморное море. В соответствии с полученными инструкциями Николай Николаевич распорядился о продвижении русских войск к Константинополю. По согласованию с турками было занято местечко Сан-Стефано, где разместилась штаб-квартира русского главнокомандующего и продолжались русско-турецкие переговоры. Игнатьев знал, как вести дело. После некоторых уступок он усилил давление и несколько раз угрожал прервать переговоры – это означало возобновление войны. Турки отступили и приняли большинство русских требований.

19 февраля 1878 года был заключен Сан-Стефанский мирный договор между Россией и Турцией. Хотя сам Игнатьев был разочарован им, по общему мнению, договор стал крупным достижением для России. Согласно ему, Сербия, Румыния и Черногория получали независимость и значительно расширяли свои границы. Болгария получала Македонию и становилась автономным княжеством, турецкие войска выводились с ее территории, хотя сохранялась уплата дани. В христианских провинциях Турции, Боснии и Герцеговине должны были быть проведены административные реформы. России возвращалась Южная Бессарабия, на Кавказе она получала города Батум, Карс, Ардаган и Баязет.

В те дни Милютин и весь дворцовый мир в полной мере ощутили перемену отношения государя к военному министру. 31 января Дмитрий Алексеевич заболел и должен был лежать в постели. Государь по несколько раз в этот и следующие дни присылал ему срочные телеграммы, требуя его мнений и соображений в письменном виде. Александр Николаевич как-то сам приехал к Милютину за срочным советом и просидел полчаса, обсуждая воинственные заявления Дизраэли.

19 февраля стал днем многопамятным. В Большой дворцовой церкви состоялась обедня и молебствие. «19-е февраля будет надолго великим днем в памяти русского народа, – записал в дневник Милютин. – Но государь обыкновенно в этот день неохотно принимает поздравления, а сегодня в особенности он показался мне сумрачным и грустным. Впрочем, он в таком же настроении уже несколько дней. Все замечают сильную перемену в его лице, он как будто разом постарел на несколько лет. Напротив того, императрица, несмотря на недавнюю еще простуду, имеет вид более оживленный и здоровый, чем привыкли мы видеть».

Сан-Стефанский договор вызвал возмущение в Лондоне и Вене. Военная победа России над Турцией и выгодные условия мирного договора возбудили страсти даже в Париже и Берлине. Давление на Россию усилилось, и стало очевидным, что исход окончательного мирного соглашения с участием европейских держав может оказаться и не в нашу пользу. Милютин в дневнике едва ли не каждый день почти с отчаянием пишет, насколько прискорбно нахождение в кресле министра иностранных дел человека, неспособного к ведению серьезных вопросов. Сам Горчаков болел и не вставал с постели, однако же намеревался лично ехать в Берлин и блеснуть на конгрессе перед всем миром.

Договор вызвал восторг в Болгарии, где начался сбор подписей под благодарственным адресом к русскому царю. К апрелю великому князю Николаю Николаевичу передали адрес с 230 тысячами подписей. Александр II, генералы Игнатьев, Скобелев и Гурко стали там национальными героями.

Возникали и безотлагательные внутренние дела. 24 марта у государя состоялось новое совещание о мерах против распространения социалистической пропаганды. Участвовали Милютин, Валуев, Тимашев, Мезенцов, граф Толстой, граф Пален. «Говорили много, но большею частью все давно известное и пережеванное; ничего, конечно, не придумали», – резюмировал в дневнике Милютин.

В Европе же закипела невидимая, но яростная дипломатическая борьба. В очередной раз Россия осталась без союзников в трудный для себя момент. Бисмарк в феврале заявил, что на предстоящем конгрессе выступит в роли «честного маклера», иначе говоря, не будет поддерживать Россию. Австрийский министр иностранных дел граф Андраши готов был приложить все силы, чтобы вернуть карту Балкан к тому состоянию, в каком она была до войны, с тем, однако, чтобы самим получить Боснию, Герцеговину, а по возможности и политический контроль над западной частью Балкан.

Дизраэли был скромнее в своих желаниях. Он намеревался получить для Англии только остров Кипр. Под прикрытием заверений в защите от «русской угрозы», англичане предъявили султану ультиматум. Тот согласился уступить остров, но нигде об этом открыто не заявил. Дизраэли это не смутило, и в июне Кипр был оккупирован английскими войсками. Лондон и Вена договорились о совместной линии поведения на конгрессе.

На очередном совещании у государя обсуждались нахальные действия англичан, угрожающих вступлением в Босфор. «Почему же не мы?» – гневно спрашивал государь. Все благоразумные люди понимали, что для России сейчас рисковать войной было бы гибельно, но больно было идти на уступки из-за прямого давления Европы.

Александр Николаевич, вопреки обыкновению, был раздражен и крайне нервен. Завязалась схватка между ним и князем Горчаковым по поводу протеста против действий британского кабинета. Канцлер находил это бесцельным и отказался подписать заявление такого рода. Спор окончился ничем.

– Когда честный человек ведет дело честно с человеком бесчестным, – заключил Александр Николаевич, – то всегда остается в дураках.

Причины раздражения государя знал Милютин. Было принято решение о замене главнокомандующего на Балканах. Генерал Тотлебен вначале посылался «на помощь» великому князю Николаю Николаевичу, а затем для смены его «в случае болезни». Николай Николаевич издавна находился с Тотлебеном в натянутых отношениях, и в рамках дозволенного излил свое недовольство в письме к брату, но внешне все выглядело благопристойно. Повелением государя великим князьям Николаю и Михаилу Николаевичам присваивалось высшее воинское звание фельдмаршала.

Кроме того, очередная болезнь императрицы возбудила общее тревожное ожидание. Обсуждали при дворе мрачный вид царя и возросшую надменность княжны. Плеврит у царицы усилился и превратился в сильное воспаление легких. 28 мая доктор Боткин заявил, что не ручается за исход этой болезни, особенно ввиду непомерной слабости больной.

Вероятность войны с Европой в те дни рассматривалась как вполне реальная. Милютин разрабатывал мобилизационный план, а его недруг князь Барятинский в последний раз был призван на государственную службу: император решил доверить ему командование войсками на европейском театре. К счастью, опасения были напрасны.

30 апреля на Дворцовой площади был торжественный развод. Всем было приказано прибыть в парадной форме для приветствия приехавшего фельдмаршала великого князя Николая Николаевича. Доклады командиров, прохождение батальонов и эскадронов прошли как обычно. После криков «Ура!» оба новых фельдмаршала подошли к государю и просили его принять высшее воинское звание.

Казалось бы, что можно добавить к титулу Царя-Освободителя, но – слаб человек. Перед обедом Александр II распорядился наложить на свои погоны и эполеты знак фельдмаршальских жезлов.

Мирный конгресс открылся в Берлине 13 июня. Участвовали в нем представители четырех великих держав, а также Франции, Италии и Турции.

Берлинский конгресс стал для Александра II вторым такого рода после Парижского, но, к сожалению, не столь удачным. Работа его продолжалась всего месяц, так как фактически результаты были предопределены заключенными соглашениями Англии с Россией и Австро-Венгрией. Франция и Италия просто присутствовали при сем, пытаясь по мере возможности урвать кусок от обширной Оттоманской империи.

Неудачный для России исход Берлинского конгpecca был предопределен и тем, что во главе русской делегации оказался увядший и простодушно честолюбивый князь Горчаков.

Александр Николаевич не хотел посылать его в Берлин и решил лично объявить ему это. Приехавший ранее государя к болевшему министру его заместитель Гирс застал князя в постели за чтением французского романа. Обрадованный вестью о визите царя, Горчаков бросился бриться, мыться, охорашиваться. Встретил он государя в швейцарской.

– Я счастлив, ваше величество, что Провидение позволяет мне принести последнюю жертву Отечеству. Я готов ехать в Берлин!

Озадаченный Александр Николаевич уединился с князем в кабинете, а когда Гирс вошел туда, то увидел Горчакова, вещающего с воздетой рукою:

– …Вы, ваше величество, будете в истории стоять выше Петра Великого! Вы – не только великий монарх, свершивший великие дела. Вы – святой! Благословите, государь, меня на благие деяния!

Расчувствовавшийся Александр Николаевич уехал.

– Несмотря на заботы государя о моем здоровье, – деловым тоном объявил Горчаков Гирсу, – я решился ехать в Берлин. Пошлите телеграмму, что я назначен первым уполномоченным на конгрессе.

Исполнительный Гирс так и сделал, и лишь вечером, показав копию телеграммы государю, узнал, что князь провел его и не имел согласия государя на поездку в Берлин. Показательно для характера управления Александра II, что он просто смирился с этим фактом, и Горчаков оставался на посту министра до своей кончины.

Главным его противником в Берлине оказался не премьер-министр британского правительства Дизраэли, а дуэт графа Андраши и канцлера Бисмарка. Циничный политик, Бисмарк, изображая себя «честным маклером», не только действовал с целью ослабления России, но и пытался уверить общественное мнение в неискренности и лживости русской политики.

«У меня создалось впечатление, – писал Бисмарк впоследствии, – что князь Горчаков ожидал от меня, словно дама от своего обожателя, что я отгадаю русские пожелания и буду их представлять, а России не понадобится самой их высказывать и этим брать на себя ответственность». Престарелый канцлер давал основания для иронического тона, но ведь существовали союзнические обязательства Германии. Бисмарк уверял будущие поколения, что «даже в тех случаях, когда мы могли полагать, что уверены в интересах и намерениях России, и думали, что можем добровольно дать русской политике доказательства нашей дружбы без ущерба для собственных интересов, то и тогда вместо ожидаемой благодарности мы встречали брюзжащее недовольство, так как якобы действовали не в том направлении и не в той степени, как этого ожидал наш русский друг». Бисмарк уверял позднее, что недоброжелатели «хотели представить германскую политику бесчестной и не внушающей доверия».

А между тем императрица Мария Александровна, которую нельзя было никак обвинить в германофобии, с горечью сказала ему в том же году: «Ваша дружба слишком платонична…» Бисмарк упрек не принял. В Петербурге помнили о 1870 годе, а он не мог забыть 1875-й.

Итак, война, начатая Россией во имя высоких духовных целей, благородных и бескорыстных настолько, насколько могут быть благородны государства в XIX веке, была выиграна военным путем и проиграна политически.

1 июля 1878 года был подписан Берлинский трактат, изменивший условия Сан-Стефанского договора в ущерб России и славянским народам Балкан. Он отодвигал южную границу Болгарии за Балканский хребет, а выборный глава Болгарского автономного княжества должен был утверждаться султаном. Подтверждалось признание независимости Черногории, Сербии и Румынии, но территория Черногории была сильно урезана. Австро-Венгрия добилась-таки права оккупировать Боснию и Герцеговину. Итальянская делегация пожелала получить компенсацию за такое усиление своей соседки, но не преуспела в этом. Бисмарк предложил Италии «взять» Тунис, впрочем, он предлагал его и Франции… Россия сохранила Батум, Карс и Ардаган, оставив Баязет, обильно политый нашей кровью, за Турцией.

В Германии в ту пору уже расцвел «имперский стиль» в искусстве. Альфред фон Вернер быстро написал громадное полотно «Бисмарк среди участников Берлинского конгресса». В центре картины – громадная фигура старого канцлера, он как хозяин пожимает руку графу Шувалову, а за их спинами сидит в кресле нахохлившийся Горчаков, вокруг длинного стола стоят и сидят другие участники конгресса в мундирах и фраках.

Александр Николаевич был оскорблен, чувствовал себя униженным и обманутым. За это ли воевали?… Прибывшего 4 июля графа Шувалова встретил холодный прием. Несколько часов он рассказывал государю о ходе конгресса, между прочим и о неловких промахах старого канцлера, который несколько раз портил дело. Шувалов старался снять напряжение, возникшее в Петербурге и особенно в славянофильской Москве.

7 июля князь Горчаков явился к государю в Царское Село и представился с бодрым и довольным видом. Князь пытался сделать хорошую мину при плохой игре. Александр Николаевич с трудом выдержал беседу с ним. Трескуче громкие фразы канцлера его раздражали. Тем не менее ожидаемое смещение Горчакова не состоялось.

Русское общество было оскорблено Берлинским трактатом, ругало правительство и не уставало восхищаться русскими солдатами, героями Плевны и Шипки. В Москве был начат сбор средств на памятник-часовню героям войны.

22 июля председатель Славянского благотворительного общества Иван Сергеевич Аксаков на заседании Общества произнес речь, направленную против решений Берлинского конгресса. В резких выражениях он обрушился на британскую и австрийскую дипломатию за пренебрежение интересами славянских народов Оттоманской империи. «…Весь конгресс, – говорил он, – не что иное как открытый заговор против русского народа. Заговор с участием самих представителей России».

Аксакову передали высочайшее повеление сложить с себя звание председателя Общества, а затем и само Общество было закрыто. Экс-председателя выслали из Москвы.

Не так, совсем не так представлял себе Александр Николаевич окончание войны всего полгода назад.

5

В тот 1878 год император был погружен в безостановочный круговорот государственной, дворцовой и личной жизни, приносящей больше огорчений, чем радостей, и захлестывающей множеством мелочей, поначалу кажущихся важными.

Нашему герою исполнилось шестьдесят лет. Он уже прожил на год больше своего отца и не мог не задумываться об итогах своей жизни и царствования. Пример святого Александра Невского, чье имя было дано ему по воле родителей и бабки, показывал возможность исполнения Божьей воли княжеским служением, защитой родины и трудом ради нее. Какая судьба ждет его?

С покорностью нес он государеву ношу, но чувствовал, что надорван физически, изверился в людях, слаб перед искушениями.

Тем временем жизнь готовила нашему герою новые испытания. Выстрел Веры Засулич оказался не менее значимым, чем громы пушек в Балканской войне. Пришло время террора.

Часть III. Террор

Вперед! без страха и сомненья

На подвиг доблестный, друзья!

Зарю святого искупленья

Уж в небесах завидел я!

А.Н. Плещеев

Глава 1. Мечтательная Верочка

Вечер накануне назначенного дня прошел тихо и спокойно. Все было решено загодя, определено и обговорено.

Легли пораньше. Предварительно Верочка предупредила хозяйку, что рано утром уезжает в Москву и, вероятное всего, не вернется, а оставшимися вещами распорядится подруга. Хозяйка, добродушная и говорливая вдова чиновника, пустилась было в расспросы, но Верочка сослалась на усталость и ушла в их комнату. Оправдание было естественным. Хозяйке было сказано, что две подруги обучаются на учительских курсах и скоро должны получить дипломы, а потому усиленно занимаются наукой.

Маша уже легла, а Верочка еще присела к столу, быстро написала прошение на имя градоначальника Санкт-Петербурга генерал-адъютанта Ф.Ф. Трепова о выдаче свидетельства о поведении для получения диплома и, сбросив платье, юркнула в холодную постель. В комнате вообще было холодно. Вдова при всей своей доброте была скуповата и экономила на дровах.

Маша тут же перевернулась под одеялом и начала было разговор о завтрашнем, но Верочка ее оборвала. Маша недавно опростоволосилась, хотя и не по своей вине. Подруги бросили жребий: кому стрелять в Трепова. Маше не повезло. Тогда она решила совершить покушение на прокурора Желеховского, бывшего обвинителем на процессе 193-х. Разработали план, и курсистка Мария Коленкина отправилась на прием к прокурору, спрятав в муфте револьвер системы Лефоше. Но прокурор ее не принял.

Верочка для надежности купила шестиствольный револьвер Мариэтта. Она была уверена, что у нее все получится. Эта бодрая мысль помогала устоять перед страхом, что жизнь кончена, что последний раз она спит на кровати дома, свободная и может в любой момент встать и пойти… Даже уехать может в родное поместье Михайловка в Гжатском уезде Смоленской губернии, где родилась двадцать девять лет назад в семье отставного капитана.

Обратного хода не было. Револьвер был куплен и лежал в комоде. Прошение было написано, друзья выяснили, что градоначальник завтра будет принимать. Кто-нибудь из них сейчас дежурил возле дома, охраняя и незримо помогая устоять перед постыдной тенью сомнения. Нет колебаниям!

Она стоит – он входит – она подает бумагу – он читает – она достает револьвер и стреляет – он падает – ее хватают… будут бить… Только бы он подошел близко. Достать из муфты револьвер и нажать курок. Совсем не трудно. И ничуть не страшно. Но какая гнетущая тяжесть на сердце…

Уснувшая Маша заворочалась, притиснув ее к стенке. Верочка встала и набросила на подругу плед. Легла, но спать не хотелось.

Итак, откроется дверь – он войдет, вероятно, со свитой – подойдет – громко и внятно сказать и подать лист бумаги – он наклонится… А лучше, когда он заговорит с соседом рядом, ведь тогда на нее никто не будет смотреть, можно будет заранее достать револьвер под тальмой!

Значит так: открывается дверь – он входит – подходит к одному, другому, третьему – к ее соседу – она достает под тальмой револьвер – стреляет. Только бы не испугаться и не убежать. Но она не испугается.

Свою революционную деятельность Верочка Засулич начала в Москве больше десяти лет назад. Бедный капитан умер, когда ей, младшей из пятерых детей, было три года. Спасибо, помогли родственники. Верочку пристроили в чужую семью, когда подросла – отдали в пансион. Детство, проведенное в отрыве от семьи и родных, в замкнутом обществе сверстниц и воспитателей, весьма определенно влияет на нервных и впечатлительных детей. У них вырабатывается мечта, нередко страстная мечта, определяющая всю последующую жизнь. Внешне они тихи, обособлены от сверстников, необщительны. Мало кто догадывается о бурях страстей, бушующих в их сызмальства уязвленных душах.

Верочка в пансионе и в домах подруг жадно искала стихи. Возвышенная, пламенная поэзия Лермонтова воспитала ее. Повзрослев, пристрастилась к стихам Некрасова, Плещеева и романам Тургенева. Эта литература давала возможность жалеть кого-то, кому хуже ее, и определенным образам формировала образ ее мыслей, новые нормы поведения, подчиняющиеся не привычному укладу жизни, а свободному чувству гордой девушки. Рылеевскую «Исповедь Наливайко» она знала наизусть. Ее чем дальше, тем больше влекло к себе все героическое, зовущее к борьбе и жертвам во имя великого дела Свободы.

Романтический порыв, столь свойственный юности, мирно уступил бы место любви к семье, мужу и детям, если бы не цепь обстоятельств.

Отучившись в пансионе, она впервые зажила как взрослая дама. Ходила в гости, на вечера, ездила в театр, когда приглашали, потому что ходить одной было не принято. Замкнутая и скрытная по характеру, она привыкла сама принимать решения и была готова отвечать, коли придется, за ошибки.

В Москве она вошла в кружок Ишутина, влюбилась разом во всех его участников, красивых, сильных, мужественных, далеких от легкомысленных ухаживаний и пустого времяпрепровождения большинства их сверстников. При этом сама она своих чувств не понимала. Ей дали прочитать «Что делать?», она прочитала. Они все были социалистами, и она в 17 лет стала социалисткой.

В 1866 году, после каракозовского покушения, организация Ишутина была частично разгромлена, но московские власти проводили следствие торопливо и небрежно. Верочку разгром не затронул. О ней никто не сказал, да и говорить было не о чем. Сидела на вечерах, слушала и восклицала: «Ах, как это верно!» Тихая, хорошая девушка. Верочка сдала экзамен на домашнюю учительницу и по совету знакомых на всякий случай уехала в Петербург.

Именно тогда она ощутила себя революционеркой. Она видела себя продолжательницей дела чистых юношей-ишутинцев в борьбе против произвола грубых жандармов и царского режима, враждебного народу.

Прожив полгода в Петербурге, куда перебралась к тому времени ее матушка, Верочка уже не могла вернуться в пресную и скучную обстановку девицы на выданье. Она быстро нашла выходы на студенческие кружки радикального толка и вновь вечерами спешила на назначенную квартиру и, сидя в уголке, слушала бесконечные ожесточенные споры, многословные рефераты, а то помогала хозяйке делать бутерброды. Там она впервые закурила и поняла прелесть курения. Ее устроили работать в переплетно-брошюровочную мастерскую, к серьезным делам не подпускали, присматривались.

В один из вечеров она поняла, что влюбилась. Он был Сергей Нечаев, сын маляра, своим упорством и талантом пробившийся в люди.

Нечаев служил учителем в петербургском Сергиевском приходском училище, но, конечно, не это было его главным делом. Он готовил на весну 1870 года социальную революцию в России. Работы было много, люди постоянно требовались, и он привлек Верочку, которую знал еще по Москве.

Верочка делала все, что он ей говорил. Он имел над ней какую-то колдовскую силу, темные глаза его излучали магнетическую энергию, подавляющую несогласие и слабость. Оставалось только подчиняться. Она переписывала документы, разносила письма, училась стрелять, следила за указанными ей царскими сановниками, лишь одного она не смогла – сказать, как любит его.

Ее арестовали 1 мая 1869 года в числе многих. Два года просидела в тюрьме, страдая не от ареста, к которому давно была готова и восприняла как должное. Ее волновала судьба Нечаева.

Спустя год ей передали, что он благополучно избежал ареста и находится в Швейцарии. С тех пор Швейцария стала чрезвычайно занимать ее. Географию она знала хорошо и помнила рисунки в учебнике: горы, Монблан, Женевское озеро, пастухи, шале в горах… где горит очаг, на столе козий сыр и козье молоко в глиняной кружке, у ног лежит огромный сенбернар, она держит Сергея за руку и говорит о своей любви…

В 1871 году ее освободили, оправдав по суду, ибо многого судьи не узнали. С пьянящим чувством удивления и презрения она поняла, что могучая на вид царская машина не так уж сильна. Сергей был прав!

Вскоре она была отправлена в административную ссылку и за два года переменила несколько городов и губерний. Испытания закалили ее. Теперь это была профессиональная революционерка, многое знавшая и умевшая, имевшая широкие связи. Идеи Нечаева жили в ней. Только сила, террор смогут расшатать трухлявую императорскую Россию… и наступит заря новой счастливой жизни!

А сердце ее тосковало.

В середине 1870-х годов Верочка решается и переходит на нелегальное положение. Из Харькова она переезжает в тихий Киев. Там киевские «бунтари» устраивают на квартиру, достают документы, и она работает с ними два года. Участвует в организации деревенских поселений народников, готовится войти в конный отряд агитаторов, постоянно и немало упражняется в стрельбе.

И на этот раз, в 1877 году, уцелев при разгроме организации, она избежала ареста. Переехав в Петербург в конце года, Засулич начинает готовить план освобождения Нечаева, пятью годами ранее выданного швейцарскими властями России и приговоренного к двадцати годам каторжных работ. Успешный побег князя Кропоткина сильно воодушевил ее.

Алексеевский равелин находился в западной части Петропавловской крепости. Следовало проникнуть туда самой или установить связь с солдатами-караульными… Но в ту пору случилась «Боголюбовская история».

13 июля 1877 года в Дом предварительного заключения приехал градоначальник генерал-адъютант Ф.Ф. Трепов, которого втихомолку называли внебрачным сыном императора Николая Павловича. Трепов был известен как большой грубиян и упрямец, в высшем свете и при дворе его за глаза называли не иначе как «Федька».

Проходя по тюремному двору, недовольный Трепов распекал администрацию и мимоходом увидел, что заключенные гуляют по трое-четверо. «Почему заключенные по одному делу гуляют вместе?» – взъярился Трепов. «Я по другому делу», – осмелился сказать один, по документам Боголюбов, но настоящая фамилия была Емельянов, арестованный при разгоне демонстрации у Казанского собора в декабре прошлого года. «Молчать! – крикнул Трепов. – Не с тобою говорят!» Узнав у начальника тюрьмы, что Боголюбов уже осужден, добавил: «В карцер его», и пошел далее.

Боголюбов с товарищами, обогнув здание, вновь встретился с градоначальником, но на этот раз обиженный Боголюбов не стал снимать шапку.

Высокий старик, чрезвычайно похожий на покойного императора, побагровел: «В карцер! – закричал он. – Шапку долой!» и попытался сбить тюремную бескозырку с головы заключенного. Тот отклонился.

Почти вся тюрьма была у окон, ибо приезд градоначальника стал все же развлечением в однообразном чередовании дней. Большинство решило, что Трепов ударил Боголюбова. Что здесь случилось – трудно представить. Раздались крики, стук в окна.

Трепов буркнул еще что-то и поспешил уйти.

«Теперь из-за вас Боголюбова приказано сечь!» – объявил громко начальник тюрьмы. Сечь? Политического заключенного?

Начался тюремный бунт, и очень скоро о нем и его причине стало известно в городе. Поползли слухи, что Боголюбову дали не 25 розог, как приказал градоначальник, а якобы секли до потери сознания.

Иные прибавляли, что секли не его одного, а чуть не полтюрьмы. Словом, разговоров было много. Но обыватели страшились, передовая общественность возмущалась, в свете иронически улыбались самоуправству «Федьки», а революционеры решили отомстить.

«…Зверская расправа эта произведена была не в степи, не в сибирском остроге… а по распоряжению неудобоважаемого градоначальника столицы, облеченного монаршим доверием, второго лица в империи… Какие меры возможны… для обуздания зверского произвола полновластных временщиков?!» – восклицалось в подпольно изданной прокламации организации «Земля и воля».

Мести подлежало не собственно наказание, а постыдное унижение человеческой личности по самодурству царского сатрапа. «За это надо отомстить, – решил один из ярых сторонников террора Николай Морозов, наблюдавший сцену с Боголюбовым из окна камеры. – Если никто другой не отомстит до тех пор, то отомщу я, когда меня выпустят, и отомщу не как собака, кусающая палку, которой ее бьют. Я отомщу не Трепову, а назначающим таких людей». Морозов был не одинок. В разных местах империи и разными людьми готовились покушения на Трепова.

Это трудно, но можно понять, как повышенную, но в основе своей естественную реакцию на оскорбление человека человеком. Но вот в воспоминаниях С.В. Аптекмана есть принципиально иной взгляд на наказание Боголюбова: «Партии был нанесен страшный удар, тяжкое оскорбление. Стон раздался в партии, словно из сердца ее вырвали кусок живого мяса. Крик „Месть! Месть! Смерть опричнику!“ разнесся в партии». Петербургский центр поручил дезорганизаторской группе выработать план убийства Трепова. «Этого требовала честь всей революционной партии», – не эта ли фраза Аптекмана яснее показывает характер борьбы террористов против власти.

Группа из шести человек во главе с В. Осинским установила наблюдение за Треповым и разрабатывала план покушения. Стоит пояснить, что кружок Валериана Осинского и Дмитрия Лизогуба, нацеленный на террор, действовал с осени 1877 года в Киеве, и Засулич не могла не знать о его существовании.

Между тем сам Трепов, при всем своем самодурстве, сознавал некоторый перехлест в своем приказании и на всякий случай решил посоветоваться с известным судьей А.Ф. Кони, но тот не приехал на его зов. Тогда Трепов получил задним числом санкцию министра юстиции Палена.

Пален заявил Кони в ответ на возмущение действиями градоначальника:

– Ну и что же из этого? Надо послать пожарную трубу и обливать этих б… холодною водою, а если беспорядки будут продолжаться, то по всей этой дряни надо стрелять! Надо положить конец всему этому.

– Это не конец, а начало, – устало сказал Кони, сознавая бессмысленность спора. – То, что произошло, – политическая ошибка.

Это же он повторил приехавшему к нему Трепову. Заметим, что шестидесятипятилетний градоначальник не посчитал зазорным приехать за советом к тридцатипятилетнему юристу, ибо был всерьез обескуражен последствиями своего приказа.

Выслушав Кони, Трепов покачал головой:

– Клянусь вам, Анатолий Федорович, – сказал Трепов, вскакивая с кресла и крестясь на образ в углу, – клянусь вам вот этим, что если бы Пален сказал мне половину того, что говорите вы теперь, я бы призадумался, я бы иначе взыскал с Боголюбова… Но, помилуйте, когда министр юстиции не только советует, почти просит, могу ли я сомневаться? Я солдат, я – человек неученый, юридических тонкостей не понимаю! Эх, зачем вас вчера не было?! Ну да ничего, теперь тем более все почти спокойно, а им на будущее время острастка… Боголюбова я перевел в Литовский замок. Он здоров и спокоен. Я ничего против него не имею, но нужен был пример. Я ему послал чаю и сахару.

Чай и сахар недолго были нужны Боголюбову-Емельянову. Алексей Емельянов был во многом типичной фигурой в революционном движении той эпохи. Попович, обучившись в семинарии, вдруг поступил в Харьковский ветеринарный институт. Его влекла не учеба, не тяга к знаниям, а стремление вырваться из привычного и тяготившего образа жизни. Горячий, порывистый по характеру, он познакомился с радикальными идеями и с жаром включился в движение. Воспитанный на Священном Писании, он сформировался как человек одной идеи, готовый самозабвенно подчиниться и служить ей, но при этом, увы, напрочь лишенный смирения. Горделивая мысль – человеческой волей изменить мир – соблазнила его, как и многих других. Став в двадцать лет профессиональным революционером, он вел пропаганду на юге России, в 1876 году перебрался в Санкт-Петербург, где входил в общество «Земля и воля». Появление его на демонстрации у Казанского собора не случайно, он ее готовил.

После истории с Треповым Боголюбов-Емельянов был направлен в Новобелгородскую тюрьму, и там его психика не выдержала. Он впал в состояние мрачного помешательства. В январе 1877 года был отдан на попечение отцу, старику священнику, и дальнейшая его судьба неизвестна.

Но и тогда неуклюже извинительный жест Трепова мало что значил. Впрочем, о нем мало кто узнал. Кони, например, об этом не рассказывал. Он вообще подумывал об уходе с государственной службы, но жаль было ломать удачно шедшую карьеру. 24 января 1878 года он вступил в должность председателя Петербургского окружного суда.

В тот самый день, 24 января, Верочка, проведшая бессонную ночь, встала рано. Всю ночь, едва она смыкала глаза, ее мучил кошмар: снилось, что она выходит в коридор квартиры и начинает громко кричать. Она пытается удержаться, но кричит, кричит, кричит, сознавая безумие этого крика. Лежавшая рядом Маша будила ее, Верочка просыпалась, но едва натягивала одеяло на голову – приходил тот же сон, и она кричала, кричала…

Часов у них не было, но по тому, что за окном начало сереть, а у хозяйки что-то стукнуло, решили, что пора. Следовало спешить, дабы поспеть в приемную градоначальника к началу приема – к девяти. Узнать, сам ли он будет принимать, и успеть незаметно уйти, если окажется, что прием ведет помощник.

Верочка оделась в новое платье, надела старое пальто и шляпу, а загодя купленные новую тальму и шляпу уложила в саквояж.

Длинная накидка без рукавов замечательно подходила для подготовки оружия к бою. Не будь хозяйка такой любопытной, можно было бы переодеться и сейчас, но по расчетам подруг следовало не наводить вдову чиновника на какие-либо подозрения.

Заехав на вокзал, Верочка переоделась. Саквояж со старым пальто и шляпой передала Маше. Они расцеловались.

На улице уже рассвело, но было мрачно, холодно, малолюдно. У градоначальника собралось около десятка посетителей. Всякий входивший спрашивал:

– Градоначальник принимает?

– Принимает, – отвечал дежурный офицер.

– Сам принимает?

– Сам.

Как бы для последней проверки ее хладнокровия какая-то женщина протянула ей прошение с просьбой проверить, верно ли написано.

– Да вы покажите офицеру.

– Ой, что вы, я боюсь.

Верочка заговорила с офицером, обратила его внимание на просительницу, а сама внимательно вслушивалась в свой голос – нормальный. Руки не дрожат, от ночного волнения не осталось и следа. «Ничего на душе, кроме заботы, чтобы все сошло как задумано», – вспоминала она много позже.

Неожиданно адъютант градоначальника поставил ее крайней. То, что представлялось уже много дней, вдруг мгновенно развернулось перед нею.

Трепов вошел в сопровождении свиты. Остановился напротив.

– О чем прошение?

– О выдаче свидетельства о поведении.

Он черканул что-то карандашом по бумаге и повернулся к следующей просительнице. Та, волнуясь, заговорила, протягивая бумагу.

Верочка спокойно достала из муфты револьвер, подняла руку под тальмой и, выкинув дуло, нажала спуск.

Осечка!.. Екнуло сердце, но Верочка опять нажала – выстрел, крик… Сделано!

Она бросила револьвер и стояла, ожидая. От внезапного озноба ее всю трясло.

Все сдвинулось, покачнулось и задвигалось в комнате. Посетители побежали вон, а свита набросилась на преступницу. Ее повалили и били довольно жестоко, а один принялся душить.

– Где револьвер? – раздавались крики. – Отнимите у нее револьвер!.. Остановитесь, вы убьете ее!.. Уже убили, кажется… Погодите, господа, надо же следствие произвести!..

Твердые руки подняли ее с пола и посадили на жесткий стул с высокой спинкой.

– Кто вы? – спросил какой-то чиновник.

– Мещанка Козлова, – ответила заученно.

Руки ее связали полотенцем за спиной и поставили сторожить двух солдат с винтовками. В дальнем углу комнаты взволнованные военные, полицейские, судебные чиновники о чем-то совещались, приходили новые, с любопытством осматривали Верочку, уходили… Она потеряла счет времени.

Одно она ощущала четко: сознание выполненного долга.

Новым было чувство страха и почтительного уважения, с которым на нее смотрели все, от солдат-охранников до генералов. Узнает ли Сергей о ее действии? Поймет ли, что ради него она совершила это, представляя, что не Боголюбова, неизвестного ей, а милого Сережу разложили на лавке и терзают…

30 марта 1878 года председатель суда Кони осмотрел залу судебного заседания, в которой на следующее утро должен был начаться процесс, по всем ожиданиям, долженствующий стать этапным в истории России. Дело Засулич по малопонятным ему соображениям всячески старались превратить в чисто уголовное и потому передали на рассмотрение суда присяжных. Решение это широко обсуждалось, и сторонние наблюдатели считали, что министр юстиции граф Пален руководствуется при этом желанием показать российской общественности и всему миру, что даже суд присяжных может осудить Засулич.

Получила известность фраза Палена: «Присяжные вынесут обвинительный приговор и тем дадут отрезвляющий урок безумной кучке революционеров, докажут всем русским и заграничным поклонникам „геройского“ подвига Засулич, что русский народ преклоняется перед царем, любит его и всегда готов защитить его верных слуг». Однако ни для кого не было секретом, что жители столицы проявляли скорее любопытство, а то и злорадство в отношении несчастья с градоначальником, но уж никак не сочувствие.

Кони с удивлением узнал, что в министерстве юстиции лежит телеграмма из Одессы, пришедшая на второй день после покушения на Трепова. Сообщалось, что, по агентурным данным, заранее было известно, что на петербургского градоначальника будет совершено покушение и осуществит его некая Усулич. Но эту телеграмму, ясно говорившую о принадлежности Засулич к революционерам, не приобщили к материалам дела.

Кони осмотрел залу и отправился домой, намереваясь пораньше лечь. Но не лег, долго просидел в кабинете у окна, выкуривая папиросу за папиросой. На письменном столе тихо горели свечи и мягкий кот уютно мурлыкал на коленях.

Не спалось в тот вечер и министру юстиции. Граф фон дер Пален не без оснований опасался за свою карьеру. Двенадцать лет назад приятель Петр Шувалов смог протащить его в министры. Шувалов пал, а Пален остался. Скромность и послушание или служебное рвение министра в борьбе с крамолой, а может, неустранимый немецкий акцент Константина Ивановича сыграли в том свою роль. Тонкое чутье Палена подсказывало ему, что случай с Засулич, начавшийся с сущей ерунды, может обернуться ему боком.

Вроде бы и правильно действовал он, твердо и решительно, не делая поблажек, боролся с революционной заразой, но – атмосфера в обществе переменилась. Повсеместно крепло недовольство существующим порядком, усилившееся после Балканской войны; в знакомых домах в разговорах доходили Бог знает до чего, и одной из главных мишеней стала фигура министра юстиции. Старики призывали его к большей жесткости, нечего миндальничать. Но были и иные голоса, говорившие, что надо бы действовать хитрее, привлекая на сторону правительства общественное мнение – хотя на что нужно общественное мнение в самодержавном государстве?

По тонкому расчету министра, передача дела в суд присяжных и была шагом в нужном направлении. Прокурор палаты Лопухин уверял Палена, что оправдательный приговор будет невозможен, такие староверы-купцы сидят на скамье присяжных. Но у Палена было еще одно основание для устранения политической окраски этого процесса.

Полицмейстер Трепов, которого никакая пуля не брала, выздоровел, ездил по городу и повсюду громогласно объявлял, что высек Боголюбова по поручению министра юстиции, что сам он не желает зла Засулич и даже будет рад, если ее оправдают. При рассмотрении дела в Особом присутствии неизбежно должна была вскрыться прямая причастность министра ко всей истории. А Палену было всего сорок пять лет. Он не хотел уходить в отставку.

Накануне он имел разговор с Кони, которого прямо спросил, уверен ли тот в обвинительном приговоре. «Нет», – отвечал Кони и объяснил почему. На суетливые предложения министра мягко нажать на присяжных или создать повод для последующей кассационной жалобы Кони ответил отказом. Пален уважал Кони, доверял ему, как опытному юристу. Сейчас ему открылось, что самонадеянный болван Лопухин страшно подвел его, сам оставшись в стороне. В случае оправдания Засулич весь гнев императора падет на головы его и Кони. Правда, Кони это, похоже, мало волновало. Ему что, уйдет в адвокаты, а что делать графу фон дер Палену?…

– А нельзя ли просить государя изъять это дело от присяжных и передать его в Особое присутствие?

– Граф, позвольте вам напомнить, – отвечал Кони, – что по уверению прокурора палаты в деле нет и признаков политического преступления. Даже если издать закон об изменении подсудности Особого присутствия, то и тут он не может иметь обратной силы для Засулич. Она уже предана суду судебной палатой. Теперь поздно изменять подсудность дела. Это можно было сделать только до окончания следствия.

– О, проклятые порядки! – воскликнул министр юстиции, хватаясь за голову. – Как мне все это надоело, как надоело! Ну что же делать?

– Оставить дело идти законным порядком и положиться на здравый смысл присяжных, – сказал Кони.

– Лопухин уверяет, что обвинят… – нерешительно произнес Пален.

– Думаю, что скорее обвинят, чем оправдают, – согласился Кони, но тут же добавил, – хотя оправдание возможно.

Два главных действующих лица на процессе – обвинитель и защитник считали себя в равной мере подготовленными. Обвинителем был назначен К.И. Кессель, внешне и по характеру угрюмый, замкнутый и самолюбивый, не пользовавшийся симпатиями среди коллег по прокуратуре. Двое из них, В.И. Жуковский и С.А. Андреевский, отказались участвовать в процессе, и даже Кессель колебался. Пересилило желание выдвинуться, продвинуть карьеру на деле, которое, как всем было известно, вызвало особое внимание государя. Кессель изучил предоставленные ему материалы и счел, что за очевидностью обстоятельств ему остается только четко их изложить присяжным.

Иначе думал Петр Акимович Александров, сын священника Орловской губернии, дослужившийся до должности обер-прокурора уголовного кассационного департамента Сената и вышедший в отставку в 1876 году в знак протеста против гонений на печать. Судя по тому, что из десятков адвокатов, предложивших свои услуги Засулич, она выбрала Александрова, ранее ей неизвестного, можно предположить, что это ей посоветовали сделать, а стало быть, Петр Акимович имел определенный авторитет в кругах противников правительства.

Александров знал, что большая часть его коллег видела главную задачу на процессе в речи, ярко и убедительно произнесенной. Именно выступление адвоката, рассчитанное на пробуждение жалости и сочувствия к тихой девушке, из мотивов человеколюбия и защиты поруганного человеческого достоинства пошедшей на крайнюю меру, могло склонить присяжных к вынесению оправдательного решения.

Александров был умнее многих и сознавал, что речь могла и склонить, и нет. Все зависело от того, каковы будут присяжные. Следовало их так подобрать, чтобы они были на его стороне. Вот почему по утрам он писал заключительное слово, а днем ходил в судебное присутствие и внимательно изучал всех 29 присяжных – купцов, чиновников, помещиков, лиц свободных профессий. Внимательный и вдумчивый психолог, часами он просиживал в зале, уверенный, что в этом будет состоять секрет процесса Засулич.

Никогда раньше Петербургский окружной суд не видел в своих стенах столько блестящей публики. Получить входной билет на процесс Засулич было непросто, и потому многие дамы высшего света посчитали себя обязанными там быть. Было немало высшего чиновничества. За креслами судей разместились самые почетные гости, в их числе военный министр Милютин и министр иностранных дел Горчаков. Среди журналистов сидел бледный Достоевский. За стенами суда густела толпа студентов, курсисток и иных молодых людей, ежившихся от мелкого холодного дождика, кутавшихся в шинели и пледы, но упорно стоявших.

Заседание началось в 11 утра и продолжалось весь день.

Защитнику удалось сразу взять инициативу в свои руки. Кессель отказался от права отвести шестерых присяжных, тогда Александров отвел без объяснения причин одиннадцать. Были отведены почти все купцы. Оставлены: один купец, один свободный художник, один действительный студент, помощник смотрителя Александро-Невского духовного училища, четверо надворных и один титулярный советник, один коллежский регистратор, один коллежский секретарь, один дворянин.

Купцы были слишком независимы и непредсказуемы в суждениях, слишком, по мнению защитника, верноподданнически настроены. Чиновники же, составившие большинство в составе присяжных, как отлично знал Александров, по самой сути своей были ориентированы на мнение начальства. Полный зал светских дам, штатских и военных генералов явно должен был повлиять на решение заседателей.

Речь Кесселя была дежурно-бесцветной и не понравилась публике, о чем тут же стало известно на улице, и это оживило и ободрило молодежь. От выходивших из зала им становились известны основные этапы судебного разбирательства: неявка Трепова по болезни, выступление медицинских экспертов, подтвердивших тяжесть ранения, слова Засулич: «Страшно поднять руку на человека, но я находила, что должна это сделать», слова Александрова из его блестящей речи, вызвавшие воодушевление в зале и на улице:

– …Не суждения закона о должностном действии, а наши воззрения на него должны быть приняты как обстоятельства, обусловливающие степень нашей ответственности. Пусть эти воззрения будут и неправильны – они ведь имеют значение не для суда над должностным лицом, а для суда над нашими поступками, соображенными с теми или другими руководившими нами понятиями.

Почти вся публика с удовольствием восприняла вызов свидетелей, показаниями которых был опозорен пострадавший градоначальник. С очевидным сочувствием была принята публикой – и присяжными – характеристика Александровым обвиняемой: тихая девушка, любящая дочь, с отличием выдержала экзамен на звание домашней учительницы, приехала в Петербург поддержать старушку мать, случайно познакомилась с Нечаевым, не зная, кто он такой, по доброте отзывчивого сердца оказала ему небольшую услугу, за которую поплатилась двумя годами заключения в Литовском замке и Петропавловской крепости, а затем годами странствий в качестве административно высланной…

Без всякого преувеличения, публика слушала речь защитника, затаив дыхание. Александров с очевидностью показывал, насколько характерно рассматриваемое дело для «текущего момента», насколько оно выражает «основной исторический конфликт старого и нового»:

– …Физиономия государственных преступлений нередко весьма изменчива. То, что вчера считалось государственным преступлением, сегодня или завтра становится высокочтимым подвигом гражданской доблести. Государственные преступления нередко – только разновременно высказанное учение преждевременно провозглашенного преобразования, проповедь того, что еще недостаточно созрело и для чего еще не наступило время…

Опаснейший тезис, придающий легитимность любому антигосударственному движению, Александров подкрепил лукавым примером:

– Мы, в настоящее славное царствование, тогда еще с восторгом юности, приветствовали старцев, возвращенных монаршим милосердием из снегов Сибири, этих государственных преступников, явившихся энергическими деятелями по различным отраслям великих преобразований, тех преобразований, несвоевременная мечта о которых стоила им годов каторги!..

Так на одной чаше весов оказались светлые идеалы, милосердный монарх, старцы-декабристы, юный Боголюбов и мечтательная Верочка, а на другой – генерал-солдафон с розгой в руке. Подлинное умопомрачение охватило петербургское общество в те дни, и в зале уже никто не думал о законе, о силе права, о том, какова цена достижения светлых идеалов революционеров, каковы их методы.

Утром Верочка вошла в зал в полуобморочном состоянии и мрачнейшем настроении, видя себя одинокой среди враждебней толпы. Но вскоре настроение ее переменилось, и она в душе хохотала над тупым прокурором, строгим судьей и сочувствующей публикой. Боялась она адвоката и присяжных, однако речь Александрова заставила ее разрыдаться от жалости к себе, а сочувственные взгляды со скамьи присяжных несказанно ободрили.

По словам защитника, выходило, что ей не нужны были ни жизнь, ни страдания генерала Трепова; что стреляла она, правда, на очень близком расстоянии, но не для того, чтобы наверняка убить, а дабы не пострадали посторонние. Об организации никто ни слова не сказал.

– …Ее песня была теперь спета, ее мысль исполнена, ее дело совершено, – с пафосом вещал Александров. – Нет основания в этой нанесенной ране видеть осуществление намерения причинить смерть, уравнивать этим нанесение раны покушению на убийство, а вполне было бы справедливо считать не более как действительным нанесением раны и осуществлением намерения нанести такую рану…

Не могу удержаться, чтобы и почти полтора столетия спустя не поразиться цинизму адвоката, подававшего неудачную попытку убийства как намерение чуть-чуть поранить.

А ведь и адвокат, и присяжные, и публика в зале знали, что вскоре после покушения Засулич, 30 января, в Одессе произошло вооруженное столкновение социалистов с жандармами и полицией. 1 февраля в Ростове-на-Дону был убит рабочий Никонов, подозреваемый социалистами в доносительстве. 23 февраля в Киеве стреляли в товарища прокурора Котляревского, в листовках грозили смертью жандармскому офицеру Гейкину (он был убит в мае). В начале марта произошли волнения в киевском университете Св. Владимира, 120 студентов были исключены, 15 – высланы в административном порядке в отдаленные северные губернии. Во время проезда высланных через Москву студенты Московского университета выразили им свое сочувствие, выйдя на демонстрацию. В ход ее неожиданно вмешались торговцы Охотного ряда и толпы простонародья, пришедшие на помощь полиции и кинувшиеся на студентов с криком: «Бей изменников царя русского!..»

В наэлектризованной эксцессами и ожиданиями атмосфере общественное мнение колебалось меж двух полюсов – власти и ее противников. Первая давно растеряла доверие и моральный авторитет, но оставалась единственной скрепой государства и порядка. Вторые, критикуя очевидные промашки власти, расшатывая и государство и порядок, быстро набирали авторитет и сочувствие. И все же общественное мнение штука переменчивая, его могло качнуть в любую сторону.

Защитник Александров произносил последние слова:

– …В первый раз является здесь женщина, для которой в преступлении не было личных интересов, личной мести, – женщина, которая со своим преступлением связала борьбу за идею во имя того, кто был ей только собратом по несчастью всей ее молодой жизни… Если Засулич должна понести ответственность за свой поступок, то эта ответственность была бы справедливее за зло, действительно последовавшее, а не такое, которое не было предположено как необходимый и исключительный результат, как прямое и безусловное стремление, а только допускалось… Немного страданий может прибавить ваш приговор для этой надломленной, разбитой жизни. Без упрека, без горькой жалобы, без обиды примет она от вас решение ваше и утешится тем, что может быть, ее страдания, ее жертва предотвратит возможность повторения случая, вызвавшего ее поступок… Да, она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренной, и остается только пожелать, чтобы не повторялись причины, производящие подобные преступления, порождающие подобных преступников.

После напутствия председателя суда присяжные ушли на совещание и вернулись через десять минут.

– Нет! Не виновата!.. – едва успел произнести старшина присяжных заседателей, как крики восторга, истерических рыданий, грохот аплодисментов, крики «Браво! Молодцы!» слились в один вопль. Милютин с удивлением увидел, как аплодирует седовласый государственный канцлер. Многие обнимали друг друга, целовали. Александрова качали, а затем на руках вынесли из залы суда и несли до Литейной улицы.

Засулич отправили в Дом предварительного заключения и после совершения формальностей выпустили на улицу с вещами. Друзья подхватили ее на руки, посадили в карету и, пользуясь замешательством жандармов, увезли.

Императору тут же доложили и о решении суда, и об увозе террористки. Он отдал приказ о ее задержании и заключении под стражу до особого распоряжения. Другим приказом управляющий Домом предварительного заключения М. Федоров за столь поспешное освобождение Засулич был посажен на гауптвахту.

Монарший гнев пал на всех причастных к этому делу. Отказавшиеся выступить обвинителями В.И. Жуковский и С.А. Андреевский были наказаны: один был переведен товарищем прокурора в Пензу, другой уволен от должности. Конечно, первым следовало уволить Кони, но по судебным уставам 1864 года судья был административно несменяем. Нарушать закон император не желал. Некоторые ретивые сенаторы предлагали отрешить Кони от должности по приговору суда, но власти не решились пойти на эту меру. Пален пытался уговорить Кони добровольно подать в отставку, тот отказался и, будучи в немилости, продолжал служить. Палену же пришлось вскоре проститься с министерским креслом.

В мае 1878 года Сенат постановил удовлетворить кассационный протест товарища прокурора Кесселя и отменил оправдательный приговор Петербургского окружного суда. Дело было направлено на новое рассмотрение в Новгородский окружной суд, но второй процесс не начался: Засулич уже была в Швейцарии.

Можно было потребовать от швейцарских властей ее выдачи, как это было ранее с Нечаевым, но Александр Николаевич не видел в том смысла. Шеф жандармов А.Р. Дрентельн сообщил по этому поводу новому министру юстиции Д.Н. Набокову, что «по делу Веры Засулич Государю Императору благоугодно было повелеть ограничиться формальным вызовом Засулич, но не требовать выдачи ее от Швейцарского правительства».

Интересно мнение Достоевского о приговоре. В момент совещания присяжных он сказал соседу, журналисту Градовскому:

– Осудить ее нельзя, но как бы ей сказать: «Иди, но не поступай так в другой раз». Нет у нас, кажется, такой юридической формулы, а чего доброго, ее теперь возведут в героини…

Так и случилось. 31 марта можно назвать поворотной точкой, когда опьяневшее от брожения русское общество поддалось влиянию даже не оппозиционно-либерального, а откровенно антигосударственного течения, презирающего царскую власть и открыто борющегося с ней. Сочувствие общественности было на стороне террористов.

Не так уж не прав был Трепов, сказавший вечером в день своего ранения посетившему его царю: «Государь! Я принял пулю, которая предназначалась Вам!»

31 марта 1878 года проложило дорогу 1 марта 1881 года.

Глава 2. Можно ли верить цыганке?

Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит.

Мф., 18, 7.

Нет доброго дерева, которое приносило бы худой плод; и нет худого дерева, которое приносило бы плод добрый. Ибо всякое дерево познается по плоду своему…

Лк., 6, 43, 44.

1

На прокламациях, выпускавшихся революционерами по поводу террористических актов, с марта 1878 года появилась печать с изображением пистолета, кинжала и топора – знак красноречивейший, открытое объявление своих целей.

Власти ответили тем же. 24 июля 1878 года военный суд в Одессе приговорил революционера Ковальского за вооруженное сопротивление жандармам при аресте к смертной казни.

В пятницу 4 августа в кабинет военного министра вошел его случайный знакомый Бодиско и, смущаясь, рассказал, что только что, в начале десятого утра из окна своей квартиры на Михайловской площади он увидел покушение на шефа жандармов. Генерал-адъютант Николай Владимирович Мезенцов имел привычку по утрам гулять пешком в этой части города вместе с приятелем своим Макаровым. Два неизвестных человека, подъехав на дрожках, бросились на Мезенцова и Макарова. Один ударил тяжелым охотничьим кинжалом в грудь Мезенцову, нанеся ему глубокую рану, другой выстрелил в Макарова из револьвера, но промахнулся, после чего оба вскочили на дрожки и благополучно скрылись.

Пораженный Милютин поехал навестить раненого. Он считал, что это преступление «не извиняется никаким поводом со стороны жертвы: Мезенцов вел дела гуманно, не имел личных столкновений с преступниками. Мне даже всегда казалось, – записал Дмитрий Алексеевич позднее в дневник, – что он по своей натуре совсем непригоден для своего emploi. С молодых лет он был bon vivant и в то же время набожен. Убийство подобного человека не может быть иначе объяснено, как сатанинским планом тайного общества навести террор на всю администрацию. И план этот начинает удаваться. Малодушные люди, подобные, например, графу Левашову в Одессе, прячутся, бездействуют и потакают самым опасным для общественного спокойствия преступлениям».

Мезенцов скончался в тот же день в шестом часу вечера.

Убийце Степану Кравчинскому удалось скрыться за границей. Сам военный министр продолжал получать анонимные предостережения и угрозы. 8 августа, в день погребения покойного шефа жандармов, адъютант Чичерин принес Милютину полученное им самим такое же угрожающее письмо, а из III Отделения сообщили, что днем во время панихиды какой-то подозрительный человек выспрашивал у подъезда, какой из проходивших генералов военный министр. «Тяжелое чувство испытываешь в этой атмосфере, как бы пропитанной миазмами тайных замыслов и преступных попыток подпольной шайки невидимых врагов общества, посягающих не только на нынешние государственные порядки, но на весь общественный и даже семейный строй», – записал в дневник Милютин.

Александр Николаевич был крайне озабочен. Тут уже не сумасбродные планы дворян или смущение мужиков, а прямая война, в чем-то потруднее Балканской. Царским указом от 8 августа право арестовывать лиц, заподозренных в государственных преступлениях, было распространено на офицеров корпуса жандармов, полицмейстеров и уездных исправников. Отныне местом ссылки стали назначаться не европейские губернии, откуда революционеры вскоре сбегали, а отдаленная Восточная Сибирь и в случае побега – Якутия.

Назначенный исполняющим обязанности шефа жандармов генерал-лейтенант Селиверстов еженедельно отправлял в Ливадию доклады.

«Имею честь всеподданнейше донести Вашему Императорскому Величеству нижеследующее.

В городе спокойно; нового ничего нет.

Третьего дня во время шествия погребальной процессии и вчера при погребении покойного шефа жандармов у Сергия публика выразила трогательное сочувствие убитому. В городе, в среде масс стоявшего вдоль тротуаров народа, сотни не только дам, но и мужчин плакали, а в обители весь путь от ворот до храма был засыпан цветами.

Меры предосторожности, мною принятые в видах ограждения погребальной колесницы и гроба от случайностей, оказались ненужными: народ срывал шапки с тех, которые по рассеянности или злонамеренно забывали обнажить голову, и громогласно проклинал всех злодеев и нарушителей общественной безопасности.

Исполняющий должность шефа жандармов

генерал-лейтенант Селиверстов

Санкт-Петербург. 10 августа 1878 г.».

Александр Николаевич на полях донесений выражал свое отношение. Так, на сообщении Селиверстова об аресте с 4 августа 27 человек, из которых в настоящее время осталось под арестом 6 подозреваемых лиц, царь написал: «Но, как всегда, все эти арестования не привели еще ни к какому результату!»

Доклад от 20 августа вызвал немалое раздражение государя, «…есть поводы полагать, что убийцы поехали в Америку», – пишет генерал. «Почему?» – вопрошает царь. «…Ожидается прибытие в столицу некоего „Митьки“ с большими запасами». – «Чего?» – раздраженно спрашивает царь. Селиверстов его явно не устраивал. Докладывает, что появилась на днях брошюра, надо полагать, отпечатанная подпольной типографией того же злодейского кружка – и все. «Стыдно, что до сих пор не могли ее открыть!» – выговаривает Александр Николаевич.

Он вызвал в Ливадию генерал-адъютанта Дрентельна из Бухареста, где тот командовал войсками, и предложил ему должность шефа жандармов и начальника III Отделения. Дрентельн попробовал отказаться, ссылаясь на свою неподготовленность к полицейской службе.

– Давно тебя знаю и уверен, что ты с этим делом вполне справишься, – отвечал государь. – Вспомни, в какой хорошей школе ты был у генерала Муравьева, который тебя ценил и любил.

(В 1863 году Дрентельн командовал войсками, расположенными в Виленской губернии, и его действия, точно, одобрялись верховным усмирителем Польши.) Отказаться было невозможно. Революционеры объявили войну правительству, следовало дать им надлежащий отпор.

Пока же Селиверстов продолжал регистрировать злоумышления. Сообщал о попытке пропагандистов возбудить брожение в умах молодежи и рабочих, подбивая их к демонстрациям. «Для предотвращения таковых принимаются меры, направленные преимущественно против подстрекателей… На днях арестован крестьянин Ярославской губернии Григорьев, его выдали рабочие прокатного завода…» – «Это хороший признак», – помечает царь.

Он со вниманием прочитывал донесения о личностях террористов и пропагандистов, и, как правило, они оказывались из студентов.

Шур Шейна (она же Хася Шейна) Мовшевна, рождения 1861 года, из Могилева, обучалась естественным наукам в Берне. Арестована 20 сентября 1878 года в пограничном пункте Вержболово для проверки, при которой были обнаружены на теле под рубашкой письма от швейцарских эмигрантов.

Сентяпин Александр Евграфович, рождения 1856 года, из дворян Екатеринославской губернии, студент Горного института. Арестован 29 августа 1878 года в Харькове по обвинению в принадлежности к социально-революционной партии и распространении литературы противоправительственного содержания.

Медведев Александр Федорович, рождения 1852 года, в феврале 1878 года в Киеве совершил с соучастниками покушение на прокурора Котляревского, принимал участие в освобождении Войнаральского. Был арестован 2 июля 1878 года на вокзале в Харькове, из харьковской тюрьмы бежал, но был пойман. Харьковским военно-окружным судом приговорен к смертной казни, замененной бессрочными каторжными работами.

Селиверстов: «Все работают с полнейшим рвением».

Александр II: «Желал бы видеть успех».

Селиверстов 4 сентября 1878 года: «В городе спокойно; розыски продолжаются энергично, но все-таки не столь успешно, как бы желалось».

Александр II: «Пока не вижу никакого результата».

Селиверстов: «Руководителем самым опасным в Петербурге несомненно, представляется Кравчинский. Мы имеем положительные о том данные и вероятно, на этих днях, со страхом и трепетом, чтоб дело не загубить поспешностью или неловкостью исполнителей, приступлено будет к серьезным арестам и обыскам у нескольких лиц, начиная с матери Веры Засулич».

Александр II: «Дай Бог, чтобы оно удалось и имело бы положительные результаты».

Селиверстов: «16 сентября: К несчастию, развитие пропаганды приняло размеры громадные, о чем почти всякий день с разных концов империи доносят начальники жандармских управлений. Кроме сего из заграницы сообщают, что партия польско-русских социалистов, проживающих в Швейцарии, затевает покушение, направленное против особ августейшего дома… однако едва ли тревожные заграничные вести имеют серьезные основания. Можно надеяться, что это подлое запугивание». Оптимизм шефа жандармов понятен, но на полях сам Александр II, первая и главная мишень всех террористов, помечает: «И я так думаю».

Селиверстов (еще не знающий о скором смещении): «К зиме Петербург будет очищен от кинжальщиков, и прочие шайки пропагандистов будут стеснены в их преступной деятельности». Для ускорения дознания генерал просит у царя позволения самому давать указания о помещении арестантов в одиночное заключение.

Предложение разумное, но крайне жестокое, учитывая условия одиночного заключения для молодых людей с издерганной психикой, которые в одиночках психологически ломались, сходили с ума, покушались на самоубийство. Царь оговаривает: «Да, но не иначе как с моего разрешения каждый раз».

В отсутствие реальных достижений Селиверстов все же пытается обнадежить государя: «30 сентября… Общее положение дел, относящихся до распространения пропаганды в России, отменно серьезно, но не безвыходно». «Грустно было бы думать противное!» – не без юмора пишет на полях Александр Николаевич.

О нежелании власти действовать лишь насилием свидетельствует и предложение шефа жандармов от 23 сентября о допуске к занятиям студентов, находящихся под надзором полиции из числа оправданных по судебному процессу «193-х», при условии ручательства ректора Петербургского университета. Опасались, видно, и студенческих волнений по корпоративным соображениям. «Меру эту одобряю», – поддерживает Селиверстова царь.

Донесения Селиверстова содержат подчас мелкие подробности различных дел, которые, однако, интересовали царя, и он побуждал генерала к изложению деталей своими вопросами на полях.

12 октября 1878 года Селиверстов сообщает о слежении за рисовальщицей Малиновской, за домами, которые она часто посещает, об обыске в двух таких домах в ночь с 11 на 12 октября. В одном дочь губернского секретаря Федорова, оказавшаяся Коленкиной Марией Александровной, рождения 1850 года (та самая подруга Засулич), стреляла в жандармского полковника Кононова, когда он, проводя обыск, разбирал бумаги. Не попала. «Слава Богу», – помечает Александр Николаевич, великодушно не задавая вопрос, что же это за жандармский полковник, занявшийся перебиранием бумаг до обнаружения револьвера. Полковник Кононов, видимо, только на своей шкуре ощутил, что он на войне, где не соблюдают правила, и опасаться следует не только страшных «российских карбонариев», но и тихих девушек.

Итак, молодежь была главной опасностью, откуда исходили угрозы террора и смуты. Второй опасностью была печать. Выводы Селиверстова это подтверждали: «Вообще печать в последнее время хотя сдержанно, но чаще и многостороннее проводит антиправительственные идеи; „Новое время“, „Русский мир“, „Санкт-Петербургские ведомости“, „Новости“ и некоторые другие постоянно возбуждают самые жизненные государственные вопросы… и обсуждение газет постоянно направлено к порицанию предложений правительства». А отменить гласность уже нельзя.

13 октября 1878 года генерал Дрентельн прибыл в Петербург и приступил к исполнению новых обязанностей.

2

Летом 1878 года в Петербург пришли туманы не хуже лондонских. Ветер с Невы несколько разносил их, но в центре столицы по утрам воздух был заполнен тусклой мокретью, едва-едва расходившейся к полудню. В Зимнем дворце лампы и свечи горели почти весь день.

Поводом для сбора всей императорской семьи стала свадьба племянницы царя – великой княжны Анастасии Михайловны и великого герцога Фридриха Мекленбург-Шверинского. Торжественное бракосочетание проводилось дважды, по православному и протестантскому обряду к удовлетворению обеих сторон. За свадебным столом собралась вся разросшаяся семья. Сверкала золотая посуда и хрусталь; пунцовые, нежно-розовые, белые, темно-красные до черноты розы издавали пьянящий аромат. Камер-лакеи без устали обносили гостей изысканными блюдами и винами, немалая часть которых исходила из новой крымской коллекции государя.

Сохранились воспоминания двенадцатилетнего в ту пору великого князя Александра Михайловича об этом парадном обеде. Они примечательны не только свежестью взгляда, но и любопытством и внимательностью фактического чужака, проведшего всю жизнь на Кавказе и впервые видящего императорскую семью.

Царь поразил и восхитил его. Мальчик очень любил свою старшую сестру Анастасию, вместе с другими братьями по-рыцарски служил ей и был оскорблен ее замужеством. Великого герцога Фридриха он невзлюбил сразу. Но когда государь Александр Николаевич возглавил величественную процессию, ведя за руку Анастасию, умопомрачительно красивую в венчальном платье, и подвел ее к жениху в парадном военном мундире, ревнивый взгляд брата увидел, что и великий герцог взволнован донельзя, что он тоже молод и красив и, наверное, любит Анастасию.

За свадебным столом великий князь Александр Михайлович сидел не со своими сверстниками, а как было заведено в семье, среди взрослых. Он не мог похихикать, пошутить или развалиться. Прямо откинувшись на высокую спинку стула, он церемонно ел приносимое камер-лакеями и поддерживал беседу со своими соседом и соседкой из Константиновичей, а тем временем внимательнейше разглядывая родственников.

По-прежнему больше всех ему нравился государь, мягкость души которого отражалась в его больших, полных нежности глазах. Наследник цесаревич, великий князь Александр ему не понравился мрачным и властным видом, громадностью фигуры, делавшей его старше своих лет. Великого князя Владимира он определил как «сурового и изящного», безусловно более привлекательного, чем его старший брат.

Мальчик не знал, что его государь был поглощен тем же самым делом – наблюдением за членами семьи. Уж он-то знал все о всех. Оглядывая братьев, сыновей с женами и детьми, он не переставал думать о Кате, об их детях, которых не было за праздничным столом… хотя почему? Почему он не мог привести их сюда?

Худая и бледная императрица Мария Александровна сидела на противоположном конце стола как живое воплощение укоризны.

Наследник-цесаревич Катю не любил, а его Минни, кажется, еще больше, мгновенным чутьем жены распознав силу обаяния русской красавицы. Владимир и его Мария относились, как было известно императору, более терпимо к его второй семье, но едва ли открыто поддержали бы его первыми. Алексей – тот был признанный в Петербурге повеса, кумир красавиц Вашингтона, в который по положению морского начальника наведывался ежегодно и в котором имел разнообразные приключения. Сергея в высшем свете при дворе не любили из-за подчеркнуто высказываемой им скуки и презрения ко всему. Александр Николаевич, жалевший сына, видел в нем сонное равнодушие к себе и своим волнениям. Павла, самого красивого и самого простого, он особенно любил, но как-то так получилось, что они не сближались. Не могли сойтись сначала из-за малости Павлуши, потом из-за его собственной занятости, и Павел постоянно смотрел на него из-за спин старших братьев. «Он, пожалуй, встал бы на мою сторону, – прикинул Александр Николаевич, – но – юн и неавторитетен в семье».

Впрочем, понятие авторитета было весьма относительно. Казалось бы, Костя – уж кого, кажется, уважать больше, а его самого и всех Константиновичей в семье не любили и относились ко всем с подозрением в либерализме, злорадно поминая случай с великим князем Николаем.

С другой стороны, брат Николай и Николаевичи имели большое уважение, но их почему-то невзлюбили Михайловичи. Император не раз имел возможность перехватить взгляды, полные почти ненависти, которые бросали Михайловичи на высоченного, выше его самого, самого высокого мужчину в Зимнем дворце – Николая Николаевича-младшего…

Внешне блистательно сплоченную семью Романовых разделяли многие, крупные и мелкие, но оттого не менее важные конфликты и противоречия, симпатии и привязанности. Пока он жив, он все это удержит в рамках, а как пойдет после? Впрочем, Сашка вполне сможет взять вожжи в свои руки, у него достанет силы и воли. Был бы жив Никса, тот бы действовал не силой, а иначе… Но Александр Николаевич отогнал печальное воспоминание. Он провозгласил последний тост «За здоровье молодых!». Торжественный ужин закончился, и счастливая пара отправилась на вокзал, чтобы предстать перед родителями жениха.

3

На войне как на войне. Если давнее каракозовское покушение громом прогремело по России, ошеломило и потрясло всех, то в нынешней напряженной обстановке никто не удивился покушению на Дрентельна, а вскоре и на государя.

2 апреля 1879 года Александр Николаевич прогуливался, как обычно по утрам. Он прошел Миллионной улицей, свернул к Мойке и вышел на Певческий мост. Отсюда открывался вид, который он любил: величественная перспектива Дворцовой площади, Александрийский столп, выросший на его глазах в давний год, военное министерство и вдали громада Адмиралтейства… Он замедлил шаг и рассеянно взглянул в лицо человека, шедшего навстречу. Человек, одетый в потертое пальто и чиновничью фуражку с кокардой какого-то ведомства, остановился и отдал ему честь. Что-то поразило Александра Николаевича в лице этого прохожего, какое-то судорожное напряжение, какая-то страшная усмешка на губах… Он оглянулся и увидел дуло револьвера, направленное в его грудь.

И он побежал к спасительному дворцу, который был так близок и так далек. Бежал, отбрасывая полы тяжелой шинели и чувствовал, как ствол злодея следует за ним.

Выстрел!

Император метнулся влево.

Выстрел!

Он отскочил вправо.

Выстрел!

Навстречу уже бежал кто-то из дворца. Рядом, через Зимнюю канавку, были квартиры жандармов. Но где же они?!

Выстрел! – и фуражка слетела с его головы.

Тяжело дыша, он замедлил шаг и тут грохнул еще один выстрел. Пуля ударила в стену дворца и отбила кусок лепнины.

Рядом появилась коляска. Петр Шувалов предложил довезти до подъезда Зимнего. Он жил рядом и выскочил на выстрелы.

– Вы не ранены, государь?

– Нет, слава Богу, – ответил Александр Николаевич спокойно.

Да, уж чего-чего, а выдержки у него хватало. Все мемуаристы отмечают его «совершенно спокойный вид» в тот день.

Во дворец примчались братья Николай и Михаил. Он успокоил их и пошел к императрице. Мария Александровна была совсем плоха. Она страшно исхудала, из-за слабости почти все время проводила в постели, и доктора говорили, что сильные волнения крайне опасны для больной.

– Что там? – тихо спросила она.

– Не волнуйся. Господь в третий раз спас меня от руки убийцы, – сказал он и нежно поцеловал ее в лоб.

Министр внутренних дел Маков доложил, что преступник был схвачен жандармским офицером Кохом, но успел ранить переодетого стражника Милошевича. Пытался вскоре отравиться цианистым калием, спрятанным в ореховой скорлупе, его стало рвать, а потом ему дали антидоты.

В тот день государь принял депутацию петербургского дворянства. Гремело «Ура!», многие плакали, слыша благодарственные слова государя.

На Дворцовой площади днем собралась толпа. Он вышел. «Ура!» кричали, но не так дружно, как ранее, будто часть публики раздумывала, кричать ли приветствие или что иное.

И вновь сомнения охватили его, то ли делает? А сомнение – вещь страшная. Тихо и незаметно оно овладевает человеком и парализует все его помыслы, отвращает от деятельности, оставляя в неопределенном и напряженном состоянии.

Итак, он пережил три из предсказанных цыганкой покушений, но можно ли ей верить? Надо ли верить? Положиться ли на волю судьбы или принять меры для жестокой борьбы со злодеями? Нельзя покорно ждать новых выстрелов (он не знал, что выстрелов больше не будет).

Новое покушение сильно повлияло на здоровье императрицы. Правда, Александр Николаевич сознавал, что само нахождение княжны Долгорукой рядом во дворце сильно угнетало жену, но тут ничего изменить был не в силах. Он стал частенько жесток и небрежен к жене, но в ту весну то ли предчувствие скорой разлуки, то ли сознание вины, то ли непреходящая жалость к далекой принцессе Марии, беззаветно любящей его, заставили его покинуть столицу вдвоем.

Царская чета отбыла в Крым, в Ливадию. Особому совещанию, созданному в рамках Комитета министров, было поручено исследовать причины столь быстрого распространения среди молодого поколения разрушительных учений, а также изыскать практические меры, чтобы положить конец их растлевающему влиянию.

Он все еще надеялся, что можно, не уступая своей самодержавной власти, умиротворить недовольное дворянство, молодежь и лишить революционеров пассивного сочувствия в обществе. Он был уверен, что есть такое средство, которое разом вытащит социалистическую занозу, грозящую государству тяжкими бедами. Он не мог понять, что своей волей уже необратимо изменил Россию, главная беда которой состояла ныне в переходности: общество стронулось со старых устоев и не могло сразу укрепиться на новых, его пошатывало и волновало. Требовались терпение и время.

6 апреля 1879 года в «Правительственном вестнике» был опубликован указ Сенату, в соответствии с которым Петербург был объявлен на военном положении. Генерал Гурко, приобретший популярность в Балканской войне, был назначен помощником к командующему войсками великому князю Николаю Николаевичу-старшему с правами генерал-губернатора. Усилена власть московского и киевского генерал-губернаторов. В Одессу и Харьков также были назначены генерал-губернаторы с широкими полномочиями.

4

Теперь фельдкурьеры привозили ему донесения генерал-адъютанта Дрентельна. Новости все неутешительные. Следствие шло медленно, преступник упорствовал, не желая назвать своего имени и уверяя, что действовал один, без сообщников. На станции Вишера какой-то молодой человек после подозрительного разговора с крестьянами в чайной застрелился, у него нашли подложный паспорт. В Оренбурге пронесся большой ураган, вызвавший сильные пожары. В Ростове произошли волнения, погромы публичных домов и полицейских участков, но причиной было повальное пьянство. В Орловской губернии три молодых человека из Одессы наняли лодку, заявив, что намерены плыть в Сибирь, убили двух лодочников, вскоре были арестованы и один сознался в принадлежности всех троих к социально-революционной партии. Ведется расследование, личности проверяются. 20 апреля в Петропавловской крепости по приговору суда повешен подпоручик 86-го пехотного Вильманстрандского полка Дубровин Владимир Дмитриевич, двадцати четырех лет, за революционную пропаганду в войсках и вооруженное сопротивление при аресте.

Открылось, что стрелял в государя Соловьев Александр Константинович, сын бывшего подрядчика при конторе двора наследника-цесаревича; окончил 3-ю классическую гимназию, два года проучился в университете, служил семь лет учителем в Торопецком уездном училище, в Петербург вернулся в декабре 1878 года и проживал у отца на Каменном острове.

8 мая закончилось предварительное следствие по делу Соловьева, сообщников которого найти не удалось. Дрентельн сообщил также, что агент III Отделения в Берне прислал копии с писем русских эмигрантов, из которых стало очевидным чрезвычайно вредное влияние Засулич, которая, однако, до сих пор опасается, что ее могут выдать царским властям. Выяснилось определенно, что убийцей генерала Мезенцова был Кравчинский.

В переписке между царем и шефом жандармов обсуждался вопрос о привлечении на службу некоего бельгийца Майна, предложившего свои услуги. По его словам, он с пятью агентами за 150 тысяч франков готов открыть систему организации революционных комитетов в Петербурге и провинции, указать подготовляющих покушения на царя, а также убийц Мезенцова и Кропоткина. «Все, им предпринимаемое, обещает так много, что невольно не верится в возможность исполнения», – ревниво заключал Дрентельн. Он поделился с царем и сомнениями: Майн настаивает на освобождении трех политических арестантов с тем, чтобы путем слежки за ними выйти на сами организации. Уж не связан ли он сам с революционерами? Правда, постоянное наблюдение за иностранцем ничего подозрительного не выявило.

Государь также скептически отнесся к предложению бельгийца, но об этом узнала Мария Александровна и вынудила его пригласить Майна. Сразу скажем, что ничего стоящего для безопасности империи бельгиец не сделал, хотя получил от казны 75 тысяч рублей.

28 мая Соловьев был казнен.

Дрентельн сообщал о двух нападениях на почту, о пожаре в Вязьме, новых арестах, о донесениях внутренних и зарубежных агентов, о проверке подозреваемых и – в каждом письме – отмечал: «в университетах спокойно».

Александр Николаевич отчеркнул на полях следующее место в одном из донесений шефа жандармов: «По полученным из-за границы сведениям, положение наших эмигрантов в Швейцарии в экономическом отношении весьма бедственное; многие с трудом могут добывать средства для дневного пропитания… Однако с повинною никто из них не является и они в своем безумии все еще ожидают какого-то переворота в России в их пользу. Смею выразить уверенность, что недалеко то время, когда эти несчастные прозреют и отрезвятся. По крайней мере, если судить по переписке революционеров, то нельзя не видеть, что они стали как-то менее тверды в своих убеждениях и менее жестки в их выражении». «Дай Бог! – пишет Александр Николаевич и прибавляет, – что все покуда спокойно, не есть доказательство, что революционная работа прекратилась, и потому дремать нам не следует».

Летом пришло сообщение об аресте Владимира Васильевича Дриго, управляющего имением молодого помещика Дмитрия Лизогуба. Дриго дал вполне откровенные показания о Лизогубе, находившемся под следствием в Одессе, и объяснил, кого именно он снабжал деньгами своего хозяина. Лизогуб, которому едва минуло тридцать лет, по отзывам друзей, «человек редкого душевного благородства», был повешен в Одессе 10 августа.

Также летом среди прочих был арестован в Петербурге Кавский Иван Дмитриевич за создание нелегального студенческого кружка для распространения прокламаций среди петербургских рабочих. Его выслали на родину в Тверскую губернию под надзор полиции… Все новые и новые юноши и девушки пополняли удручающий список революционеров, противников власти царя-реформатора. Молодые, открытые добру и не скованные традициями, кажется, что мешает им понять и оценить в полной мере благие намерения императора?…

Тяжелые думы не оставляли Александра Николаевича в Крыму. Во второй половине июня было получено заключение Особого совещания. Не ожидая многого, все же с нетерпением раскрыл пакет. Пропустив формальные вещи, нашел главное: «…Особого внимания заслуживает наружное безучастие почти всей более или менее образованной части населения в нынешней борьбе правительственной власти с небольшим сравнительно числом злоумышленников, стремящихся к ниспровержению коренных условий государственного, гражданского и общественного порядка. Большинство само встревожено, но оно как будто выжидает развязки борьбы, не вступая в нее и не заступаясь за правительство. Напротив того, оно почти всегда недоброхотно относится к распоряжениям правительственных властей, находя принимаемые ими меры то слишком слабыми, то слишком стеснительными или строгими. Что же касается не рассуждающих масс, то в них заметны две противоположные наклонности. Они готовы по первому призыву оказать содействие правительству против его врагов, но действие беспорядочное, насильственное, всегда граничащее со своеволием и потому слишком опасное, чтобы на него можно было рассчитывать. В то же самое время эти массы легкодоступны самым злонамеренным толкам, слухам и обещаниям, относящимся до предоставления им каких-нибудь новых льгот или материальных выгод и под влиянием таких слухов и обещаний способны отказаться от повиновения ближайшей к ним правительственной власти и сами отыскивать врагов в среде, где эта власть их не усматривает. В разных губерниях уже заметны признаки действующей в этом направлении подпольной работы. Вообще во всех слоях населения проявляется какое-то неопределенное, всех обуявшее неудовольствие. Все на что-нибудь жалуются и как будто желают и ждут перемены. Разнообразие сетований и неопределенность ожиданий тем более заслуживают внимания, что по заявлению министра внутренних дел, надлежит ожидать к концу года возникновения неудобных ходатайств в среде земских и дворянских собраний».

Министр финансов С.А. Грейг доказывал, что причина всех бед – малая плата за обучение, что «способствует искусственному увеличению числа лиц, стремящихся к перемещению из одного слоя общества в другой». Материальные же трудности во время учения, неизбежные при малых или недостаточных средствах, ожесточают их, и они легче поддаются влиянию злонамеренной агитации. Комитет министров большинством голосов принял эту точку зрения. Министр народного просвещения граф Толстой, правда, настаивал также на ужесточении университетских уставов, дающих «слишком много прав» учащимся и преподавателям.

Вот и все, на что оказались способны министры. Толковые чиновники смогли написать разумную бумагу, столь же резкую, сколь и правдивую, но министры, исключая Дмитрия Милютина, не были в состоянии признать новую реальность в России и действовать, исходя из новой реальности. И не так уж стары были они, но думали и решали в худших традициях николаевской системы «держать и не пущать!»

Военный министр испытывал глубокое разочарование, но не оставлял надежд на возможность повлиять на государя. У них все же были особые отношения, сравнимые с отношениями его дяди Киселева и Николая Павловича, хотя столь же одиноким чувствовал себя Дмитрий Алексеевич в попытках смягчения власти, как и граф Киселев.

Казалось, царствование зашло в тупик. Недавний реформатор сам окружал себя охранителями и ревнителями чистоты принципов самодержавия.

Генерал-губернаторы действовали, широко используя новые полномочия. Во всех крупных городах был усилен контроль за пропиской и введены дежурства дворников. Особое внимание обращалось на хранение и продажу оружия, на деятельность многочисленных частных типографий. Аресты проходили повсеместно. В 1879 году было выслано 575 человек, сослано на каторгу – 66, казнено – 16 человек. Взаимное ожесточение нарастало. Действовал уже не разум, а логика войны, азарт борьбы.

Ответом революционеров стало ограбление харьковского казначейства. Вскоре, однако, из похищенных 1580 тысяч рублей было найдено без малого полтора миллиона, а виновные пойманы и осуждены.

В субботу 27 октября 1879 года в Публичной библиотеке швейцар увидел, как некий молодой человек бросил бумажку, оказавшуюся газетой «Земля и воля». Швейцар крикнул дворника, и его задержали. В карманах пальто Виленского мещанина Аарона Исааковича Зунделевича, двадцати пяти лет, нашли пять экземпляров газеты и другие подобные издания. Был осужден к бессрочной каторге, но дожил до глубокой старости. Также к бессрочной каторге был приговорен Михаил Родионович Попов, убивший в начале года Николая Рейнштейна, выдавшего полиции немало революционеров.

Их сажали в тюрьмы и крепости, ссылали на родину и в Сибирь, но никак не желали молодые люди покориться и сотрудничать с законной властью.

Один из таких юношей, будучи арестованным, так описывал движимое им чувство: «Меня поражает русский мужик своей забитостью, угрюмством, бедностью и рабской покорностью своему положению. Он терпит все и всякие притеснения от местной администрации… Я мечтаю посвятить себя улучшению благосостояния русского народа, как один из его сынов».

В ту пору в Петербурге в революционных кругах стал известен статный шатен выше среднего роста, чрезвычайно симпатичной наружности. Румянец во всю щеку, глаза темные, глубокие, взгляд пронизывающий, изящные усы, небольшая бородка. Что-то театральное иногда прорывалось в нем, но покорял гордый, повелительный тон его пламенных речей. Он был в ссылке с Петром Заичневским, от которого получил петербургский адрес Елизаветы Николаевны Оловянниковой, милой и скромной слушательницы фельдшерских курсов. Имя его было Андрей Желябов.

Глава 3. Ливадия

Весной 1878 вода тяжко больная императрица отправилась в любимую свою Ливадию. Врачи продолжали говорить о возможности улучшения, но сама Мария Александровна с покорностью ожидала конца. Порывы свежего морского ветра привели к тому, что императрица задыхалась до обморочного состояния. Доктор Боткин посоветовал отправиться в Киссинген, а оттуда в Канны. Так и поступили. В Крым Мария Александровна вернулась в конце лета.

Александр Николаевич был рядом с больной женой, жалел ее, не в силах отделаться от неотвязного чувства вины, но и оправдывая себя извечным: так уж получилось, а Господь милостив.

К тому времени стараниями императрицы вокруг дворца были достроены Министерский дом, Свитский дом, церковь Воздвижения Честного Креста, большая оранжерея, Чайный домик и Турецкая беседка, разбиты виноградники и заведены винодельни.

В отсутствие императрицы Александр Николаевич с Катей бродили по аллеям парка и издали производили впечатление молодой и счастливой пары: он – высокий, с гордой осанкой, в неизменном белом сюртуке и белой фуражке с высокой тульей, она – тоже высокая и стройная, несколько пополневшая, но сохранившая девическую свежесть лица и гибкость движений. Никто из близкого круга о Кате не говорил, ее будто не было. Таков был известный всем «секрет».

Дела не оставляли императора и на отдыхе, однако он с большим удовольствием брался за них, освобожденный от петербургского церемониала. Уклад жизни в Ливадии был более свободным, чем в Зимнем дворце. Царская семья была плотно изолирована от внешнего мира, и этикет внутри был упрощен. Впрочем, нравы царского двора оставались своеобразными.

Например, не дозволялось появление перед государем в партикулярном платье, и посол в Англии граф Шувалов, приехавший из Ялты в сюртуке, нетерпеливо ждал идущий следом багаж, дабы надеть мундир.

За большим семейным обедом как-то в отсутствие императора, бывшего в Севастополе, собрались вместе великие князья с женами и детьми. Зашла речь о том, кто кем собирается стать. Маленький великий князь Георгий Михайлович робко сказал, что хочет стать художником. За столом воцарилось зловещее молчание. Мальчик понял, что некстати высказал искреннее желание, и покраснел. Он был наказан за намерение, невозможное для члена царской семьи – лишен малинового мороженого за десертом. По указанию старших, лакей пронес мимо него поднос с серебряными вазочками.

Кстати, в семье было заведено, что за обедом дети сажались между взрослыми. Это побуждало их вести себя серьезно и незаметно впитывать манеры и нормы поведения. Конечно, это стесняло мальчиков и девочек, которые в отношениях между собой оставались просто детьми.

Двенадцатилетний великий князь Александр Михайлович в первый день своего приезда в Ливадию очень стеснялся всего, дичился даже детского общества, предпочитая одиночество. Как-то после полдника он весело скакал по мраморным ступеням дворца, спускающимся к морю, и вдруг налетел на мальчика его возраста в распахнутой на груди розовой рубашке. Оба внимательно оглядели друг друга.

Мальчик первым протянул руку:

– Ты, должно быть, мой кузен Сандро? Я не видел тебя в прошлом году в Петербурге. Твои братья говорили, что у тебя скарлатина. Ты не знаешь меня?… Я твой кузен Ники.

Добрые голубые глаза мальчика и милая манера обращения сразу расположили к нему. Сандро крепко пожал руку Ники.

Тот показал на стоявшую невдалеке няньку с младенцем, укутанным в розовое покрывало:

– Это моя маленькая сестра Ксения. Она еще ничего не понимает. Хочешь, я покажу тебе фонтаны?

– Да!

И они побежали смотреть замечательные ливадийские фонтаны – «Мария», названный так в честь героини поэмы Пушкина и одновременно в честь дочери императора, «Мавританский» фонтан с лежащими рядом сторожем-львом из белого мрамора, фонтан «Нимфа», возле которого любит отдыхать император.

Потом они сидели рядом на ступенях дворца и смотрели, жмурясь от солнца, за плывшими на горизонте кораблями и мечтали, как сами поплывут в дальние страны. (Через два десятка лет Александр Михайлович стал близким и верным другом своего племянника, императора Николая II, и женился на его сестре Ксении.)

Жизнь в Ливадии шла давно заведенным образом, не допуская отклонений от строгого и монотонного порядка. Те же часы завтрака, прогулки, обеда, вечернего собрания. Все делалось как по уставу, и никому из обитателей не позволялось открытой независимости. Однообразие ливадийского существования прерывалось какими-нибудь памятными датами или торжественными празднествами. То отмечали годовщину событий Крымской войны, то государь устроил угощение для гвардейской конвойной роты, несшей охрану дворца, то отправился на новой, роскошно отделанной яхте «Ливадия» в Севастополь для смотра Преображенского и Семеновского полков, возвращавшихся домой с Балкан.

Распорядок дня государя не слишком переменялся по сравнению с петербургским: те же прогулки по утрам (с заходом в Бийюк-Сарай к Кате), завтрак с крепким кофе, работа с бумагами, привозимыми фельдъегерями из Петербурга почти каждый день, прогулка, полдник, прием посетителей и близких, а после раннего ужина игра в карты, если не устраивалось чего другого. Ему нравилось такое времяпрепровождение, нравилось море, чистое небо, легкий воздух; нравилось купаться каждый день и пить красное и белое вино из своих подвалов.

Мальчишкам было скучно. Они то устраивали поход в горы, то катание на шлюпке, то по подсказке цесаревича часами играли в городки. Наконец, царские сыновья Сергей и Павел затеяли спектакль. Решили поставить гоголевского «Ревизора» и сразу предложили отцу роль Городничего. Тот посмеялся и сказал: «Нет, стар уже». Впрочем, актеров набрали без труда. Необыкновенно живой, ловкий и неугомонный Павел играл Хлестакова, а Городничего – Сергей, подчас пугавший отца своей сумрачностью и сосредоточенностью, а так малый был добрый.

Репетиции шли почти месяц. Много было шума, смеха, криков. Привлекли живших рядом Константиновичей, молодых флигель-адъютантов, нескольких барышень, и каждый день после обеда во дворце, а чаще в парке устраивались репетиции, на которых веселились вовсю до темноты, когда пьеса незаметно забывалась, появлялись гитары, и звонкие тенора и баритоны распевали романсы…

Спектакль был назначен на 16 октября и прошел с большим успехом. Все очень хвалили великого князя Павла и умалчивали о неловкости его брата.

Другой наш герой, Дмитрий Алексеевич Милютин, в то время жил вблизи Ливадии в своем имении Симеизе и, подобно государю, испытывал страдания и радости отцовства.

Впрочем, радость первая относилась лично к нему. Вечером в среду 30 августа полковник Фуллон принес в Симеиз конверт с высочайшим рескриптом о пожаловании графского достоинства. Жена и дети были поражены и обрадованы без меры. Прибавка почетного титула, возможность появления графской короны на их письмах и визитных карточках доставили им изрядное удовольствие.

Сам же новоиспеченный граф был скорее удивлен неожиданностью награды. Мелькнула мысль, уж не вспомнил ли государь старое намерение князя Барятинского о приобщении «ненавистника дворянства» к родовитой аристократии… Но как бы то ни было, следовало благодарить.

Ради такого случая Милютин верхом отправился в Ливадию, где государь с милостивой улыбкой его встретил на аллее парка. И как ни равнодушен был Дмитрий Алексеевич к титулам, а все же само желание Александра Николаевича отметить его многолетнюю деятельность, конечно же, было приятно. Рескрипт был составлен в самых лестных выражениях, видно, поработал граф Адлерберг. Выпили шампанского за здоровье нового графа Российской империи и за здоровье государя, и Милютин возвратился домой.

Следом за радостью пришло огорчение. Старшая дочь Лиза вошла утром в кабинет и решительным тоном заявила, что «в силу некоторых обстоятельств» не может больше находиться в свите императрицы и намерена удалиться от света. Так вот какова оказалась причина ее грусти, замкнутости и сухости с ним в последнее время!

– Да почему же? – недоумевал отец.

Ответом было молчание.

Тут Дмитрий Алексеевич вскипел и потребовал от дочки полного отчета. Не место вблизи «солнца» было ему дорого, не должность фрейлины, а пугало сумасбродство – как можно просто поломать налаженную жизнь? А каково будет отношение государыни?

Тут Лиза во второй раз удивила отца. По ее словам, она уже переговорила с Марией Александровной и встретила с ее стороны понимание и полное сочувствие. Трудно представить печаль и обиду отца, вдруг открывающего, что его дитя, такое еще маленькое, несмышленое, вдруг самостоятельно – и втайне! – принимает решение, меняющее всю жизнь ее. Добро бы вышла замуж, хотя и изменение судьбы, но все как у людей…

На адрес военного министра между тем лился поток поздравлений – телеграммы, письма, адреса, одни от начальствующих лиц, другие от подчиненных, третьи – от близких приятелей и знакомых. Изъявляемые в поздравлениях чувства были столь сильны, что Милютин записал в дневник: «Можно подумать, что те и другие более радуются моему титулу, чем я сам и моя семья».

Спустя два дня Лиза покидала Крым. Было решено, что она будет жить отдельно от семьи. Мария Александровна рассталась с Лизой (как должен был признать Дмитрий Алексеевич) «с нежностью доброй любящей матери». Сам император, молодые великие князья и все ливадийское общество выказали ей при прощании много сочувствия и сердечной доброты.

Что же это было – сердечный роман или увлечение эмансипацией? Второе предположение мы сразу отметаем, ибо оно не встретило бы сочувствия в Ливадии. Тайна первого погребена в глубоких семейных тайниках. Лиза Милютина уехала в Кострому и занялась благотворительностью, однако, отдалившись от двора, она не утеряла внимания царской четы.

Спустя год Лиза отправилась в качестве сестры милосердия в Туркестан, где, по отзывам боевых офицеров, показала мужество и самообладание, спасая жизни раненых и больных солдат и офицеров под Геок-Тепе. А вскоре в Петербург пришла телеграмма, в которой дочка сообщала о своем решении выйти замуж за князя Сергея Владимировича Шаховского. Он был моложе ее на восемь лет, но из очень родовитой, патриархальной семьи. Дмитрий Алексеевич должен был бы привыкнуть к манерам современной молодежи, но такое вот извещение по телеграфу его обидело. С дочками оказалось трудно. Средняя Надя вдруг отказала князю Евгению Голицыну-Головкину, служившему морским офицером, человеку доброму, честному и мягкому до застенчивости. Почему?…

Утешали Дмитрия Алексеевича жена Наталья Михайловна и младшая дочка Леля, раньше старших сестер вышедшая замуж за военного офицера Федора Константиновича Гершельмана. Правда, Федю послали служить в Оренбург, и с Лелей пришлось проститься, но служба есть служба.

Государь в том году предложил, чтобы Милютин всю неделю оставался в Ливадии, где его присутствие требовалось часто, а субботу и воскресенье проводил с семьей. Министр нехотя покорился.

Но так ли уж был искренен в своем недовольстве Дмитрий Алексеевич? Думается, при всем его стремлении к покою, он втянулся в дела государственные настолько, что жил ими. Он имел достаточно опыта, чтобы убедиться в невозможности поколебать мнения или предрассудки, укоренившиеся в царской семье, а значит, и в государе. Идти против них было безрассудством, но уступки им позволяли Милютину проводить хотя бы часть своих планов и предположений.

С государем они обсуждали последние известия из Петербурга, сообщения шефа жандармов и донесения губернаторов. В Ливадию приглашались военные и государственные деятели: генералы Радецкий и Тотлебен, послы Шувалов и князь Лобанов, а управляющий делами министерства иностранных дел Гирс подолгу жил рядом с царской резиденцией. С ними велись беседы, прояснялись неясные вопросы, уточнялась внешнеполитическая линия на будущее.

Обсуждались беспокоящие смуты в Европейской Турции, донесение Тотлебена о резне, начинающейся с уходом русских войск с Балкан, радостная телеграмма великого князя Михаила Николаевича о занятии Батума и огорчительные известия из Лондона, который по-прежнему поощрял Порту к пассивному сопротивлению России. Британский кабинет не мог смириться с тем, что афганский правитель Шир-Али не только прислал свое посольство в Ташкент с просьбой о принятии Афганистана под покровительство России, но и заявил английским эмиссарам в Кабуле, что не примет их без «разрешения» генерала Кауфмана, правителя Туркестанского края. Кауфман просил инструкций. В Ливадии были обеспокоены действиями Шир-Али, могущими повлечь осложнения в отношениях с Великобританией.

Милютин обратил внимание, что все чаще чтение депеш и телеграмм государь устраивает в кабинете императрицы, получившем название «Китайского». С печалью Милютин замечал, как изменилась Мария Александровна, «худоба чрезвычайная, старческое лицо».

В кабинете Александра II у Милютина уже было свое место – возле окна под круглыми часами, висевшими на длинном шнуре. Кабинет был меньше петербургского и более уютен. Письменный стол стоял в выступавшем «фонарике» и освещался из двух окон. Окна закрывались бархатными шторами, смягчавшими яркость солнца (у императора от постоянного чтения зрение несколько ухудшилось, и он берег глаза). В углу между окнами висел большой портрет покойного государя Николая Павловича, на столе – фотографии жены и детей. Император обычно сидел либо за столом, либо рядом со столом в глубоком кресле, и эти места никто другой не осмеливался занять.

21 октября в субботу великие князья Сергей и Павел Александровичи отправились около полудня на императорской яхте «Ливадия». Сергей должен был через Одессу ехать в Кобург для свидания с замужней сестрой, великой княгиней Марией Александровной, а Павел – через Севастополь домой в Петербург. С Сергеем отправились также граф Шувалов и генерал-майор Столетов. В Ялте устроили великолепные проводы.

Утром следующего дня императору доложили, что ночью яхта наткнулась на подводный риф у Тарханкутского маяка. Было сильное волнение, и гибель людей стала реальностью. Великие князья Сергей и Павел, все другие пассажиры и экипаж успели перебраться на берег в катерах, вещи их с большим трудом удалось спасти, перетягивая с борта на канатах. Жертв не было. Посланные на помощь пароходы не смогли помочь яхте, которую сильный прибой разбивал о камни.

Великие князья со спутниками должны были добраться через Евпаторию до Симферополя, где и сели на поезд.

Пришло ли в голову Александру Николаевичу, что крушение яхты есть еще один знак и предупреждение ему? По самому своему названию и назначению яхта служила символом царской династии. Ее неожиданная гибель вблизи тихих крымских берегов с очевидностью символизировала слабость власти, ведь как ни коварно море, опытный капитан знает, как обойти рифы и мели…

Вероятнее, что не склонный к метафизике Александр Николаевич подобными вопросами не задавался, ограничившись благодарственным молебном в дворцовой церкви.

Глава 4. Министры и террористы

1

Незаметно для жителей обширнейшей страны наступала новая эпоха, не отмеченная в календарях затем, что не только составители календарей, но и ревностные стражи безопасности империи у Цепного моста не поняли ее прихода. А эпоха эта была эпохой террора.

Общественное мнение оказалось крайне переменчиво. После некоторого отрезвления в 1870-е годы, пришедшего на смену реформистскому энтузиазму шестидесятых годов, с выстрела Засулич все явственнее проявлялось сочувствие к противникам государственного порядка. Незаметно для себя Александр II стал заложником начатых им же реформ, порожденных им же надежд. Скорая демократизация, широкое распространение всевозможных идей, отказ от многих основ патриархального русского общества – явления, необходимые для успешного проведения преобразований, имели своим следствием формирование революционного радикализма на марксистской и народнической теоретической платформе. Оно бы ничего, марксисты появились по всей Европе, но в России смесь двух начал дала совсем не европейские всходы.

Среди революционной молодежи возникло убеждение, что необходимо энергичнее бороться за освобождение всего трудящегося населения России от ига эксплуатации всякого рода. И кто был бы против наступления такого времени, когда «не будет ни твоего, ни моего, ни барыша, ни угнетения, а будет работа на общую пользу и братская помощь между всеми»? Такая ясная и понятная цель и, главное, убеждение в легкости ее достижения ослепили многих. Они досадливо отмахивались от сомнений: да возможно ли вообще такое общественное устройство? Соблазнительная мечта поманила за собой сотни чистых и искренних молодых сердец.

Одними мечтами дело, разумеется, не ограничивалось. 9 февраля 1879 года был застрелен харьковский генерал-губернатор князь Кропоткин, двоюродный брат революционера, пользовавшийся доверием и любовью царя. 26 февраля в Москве был убит полицейский агент Рейнштейн, 13 марта в столице среди бела дня неизвестный стрелял в нового шефа жандармов генерала А.Р. Дрентельна.

Последнее покушение оказалось дерзким до крайности. Щегольски одетый всадник возле Летнего сада нагнал карету генерала, ехавшего в Комитет министров, заглянул в окошко и выстрелил. По счастью, не попал, пуля пробила оба стекла. Бравый генерал не растерялся и погнал карету за злоумышленником, но, конечно, не догнал.

Дрентельн с опозданием приехал на заседание и с замечательным спокойствием все рассказал.

– Сегодня же соберите совещание и обсудите меры по недопущению подобного! – приказал государь.

Совещание закончилось ничем. Министр внутренних дел Маков и министр юстиции Набоков спорили о правах своих ведомств, приехавший из Лондона граф Шувалов предложил расширить полномочия городской полиции. С этим согласились. Рекомендованная им другая мера – обещание денежных наград за сообщение о преступниках («в Европе это обычная вещь!») – не нашла ни в ком сочувствия, равно как и предложение о выдворении из города нескольких сот «подозрительных людей».

На следующий день Дмитрий Алексеевич Милютин заехал специально в Военно-топографическое училище. Собранным в актовом зале учащимся старшего курса он сделал отеческое внушение по поводу найденной на днях у одного из юношей пачки подпольных листков «Народная воля». Выслушали министра в молчании и разошлись. «Не разыграл ли я роль повара в басне „Кот и повар“?» – невесело усмехнулся Дмитрий Алексеевич, выходя из училища.

Но не он один был великодушен и милосерден. Дрентельн получил от покушавшегося на него Льва Мирского, схваченного в Таганроге, «извинительное» письмо и посодействовал замене смертной казни преступнику тюремным заключением.

А между тем не могли не понимать министры, что за всеми последними покушениями стоит организация, действующая планомерно и неотступно.

Жители Петербурга продолжали посещать для прогулок любимый всеми Летний сад. Они прохаживались по аллеям, слушали вальсы и польки, исполняемые военным оркестром, поругивали буфетчика Балашова, дравшего большие деньги за бифштексы, и пониженным голосом отмечали: «А государя-то не видно…»

Перестал Александр Николаевич прогуливаться в Летнем саду. Его возили в небольшой парк при Аничковом дворце, огороженный высокой оградой. Более он и пешком пройтись по своей столице не мог – опасался. Отныне экипаж императора сопровождал казачий конвой и петербургский полицмейстер. Впрочем, ездил Александр Николаевич по-прежнему в открытом экипаже, и весь Петербург знал куда и когда.

2

В июне 1879 года в тихом Липецке Воронежской губернии, известном своими водами, как-то собрались несколько близко знакомых людей: Александр Михайлов, Александр Квятковский, Лев Тихомиров, Григорий Гольденберг, Николай Морозов и другие, общим числом одиннадцать человек. Вместе они составляли часть верхушки народнической организации «Земля и воля», напрочь разочаровавшейся в ее деятельности. Съезд в Липецке был созван ими тайно от своих товарищей для обсуждения главного вопроса: как ускорить развитие России?

Тихомиров говорил давно продуманное:

– Хождение в народ бесполезно. Лица, живущие в народе в виде учителей, волостных писарей и так далее, становятся все менее революционны. Чем более они обживаются и сходятся с мужиками, тем менее думают о бунте и тем более вдаются в мысль о легальной защите интересов мужика…

Светлая голова Михайлов сформулировал основной тезис: необходимость политической борьбы с самодержавием, как первоочередной и самостоятельной задачи. Участники съезда с радостью объявили себя Исполнительным Комитетом Социально-революционной партии. Михайлов настоял на принятии устава партии, основанного на принципах централизма, дисциплины и конспирации. Было решено, что в случае несогласия общего съезда «Земли и воли» с новой программой Исполнительный Комитет берет на себя осуществление террора.

Сомневающимся пламенно возражал Желябов:

– Социально-революционная партия – и я в этом убежден – должна уделить часть своих средств на политическую борьбу. Практический путь один – это путь насильственного переворота путем заговора. Тут необходима организация революционных сил в самом широком смысле. Ранее я не видел надобности в крепкой организации, но раз поставлена задача насильственного переворота, следует озаботиться подготовкой громадных организованных сил… Пока же – главная задача состоит в казни царя. В случае неудачи – повторение покушений. Совершение удачного покушения во что бы то ни стало!

Так одиннадцать человек вынесли «приговор» Александру II. Они говорили о казни, но – где суд? где гласное обвинение? где адвокат и право на защиту?… Молодые люди сами обманывали себя. Они готовили убийство и ни в коей мере не отдавали себе отчета в возможных его последствиях.

В тихом Липецке в те июньские вечера жители и приезжие прогуливались по набережной, хвалили виды на реку Воронеж, местные грязевые курорты и удивительную дешевизну уездной жизни. Отцвела черемуха, и вошла в полное цветение сирень.

В августе произошел окончательный раскол организации на «Народную волю» во главе с Михайловым и Желябовым и «Черный передел» с Георгием Плехановым. 26 августа Михайлов, Желябов и Перовская со товарищи приняли решение готовить покушение на царя не только на железной дороге по пути из Ливадии, но и в самом Петербурге. Сделать подкоп по пути в Михайловский манеж и заложить побольше динамиту…

Один человек может промахнуться, устать, ошибиться, но организация – никогда. Часы истории начали отсчитывать последние дни жизни Александра II.

3

14 ноября 1879 года на станции Елисаветград весовщик Полонский сказал станционному жандарму Васильеву, что в багажном отделении прибывшего поезда оказался один странно тяжелый чемодан, на вид небольшой, а едва поднимешь. Васильев руководствовался указанием начальства о проявлении особого внимания за пассажирами и багажом в период возможного прохождения царского поезда. Ожидалось, что на днях царская чета проследует из Ливадии в Петербург. Поэтому Васильев велел весовщику чемодан не выдавать, а обождать.

Обычная суета была на станции. Господа проходили, дымя папиросами и раскланиваясь с приехавшими знакомыми, иные шествовали в ресторан при зале для пассажиров первого класса, куда простому люду вход был закрыт. Простой люд довольствовался чаем с баранками, пирогами, блинами. Посвистывал маневровый паровоз. Ударил первый звонок на посадку в поезд Харьковско-Николаевской дороги…

Вот тут бодрой рысью к багажному отделению подбежал носильщик Фурсиков с квитанцией и билетом пассажира. Квитанция была на тот самый чемодан. Пассажир имел билет до Курска.

– Пригласи-ка пассажира, – велел жандарм, – но так…

А Фурсикову что? Он метнулся на перрон, и вскоре возле весовщика показался высокий, широкоплечий, темноволосый и темнобородый господин приличной наружности и вопросительно на него уставился. Тут вышел жандарм. Паспорт господина оказался на имя потомственного почетного гражданина Тулы Степана Петровича Ефремова и подозрения не вызвал, приметы, указанные в паспорте, сходились с тем, что видел жандарм. На вопрос о чемодане потомственный почетный гражданин небрежно ответил, что чемодан не его, он понятия не имеет, что там, а просто один знакомый просил отвезти в Курск, вот и все. Он спешит, поезд вот-вот отойдет, так что позвольте…

Уверенность пассажира, его спокойное и несколько высокомерное отношение к вопросам поколебали сомнения жандарма, но он был добросовестный служака и предложил пройти в комнату при станции и там посмотреть чемодан, после чего господина Ефремова отпустят на все четыре стороны.

Ефремов колебался, но дюжий весовщик с одной стороны, хмурый жандарм с другой и верткий носильщик с третьей сопроводили его в станционное жандармское отделение. Как на грех там никого не оказалось. Васильев послал носильщика за начальством, а сам открыл чемодан. Там был динамит. Как потом оказалось, полтора пуда динамита.

Ефремов понял, что попался, отпихнул вскочившего Полонского и побежал по перрону. Он рассчитывал уйти от преследования в вокзальной сутолоке, но не сумел.

На запасных путях его окружили мужики и гусары местного полка. Он не подпускал их к себе, целя из револьвера. Надеялся, что в наступающей темноте удастся скрыться, но худенький, ловкий рядовой Буригин кинулся на него, вырвал револьвер. Толпа с ожесточением набросилась на пассажира, оказавшегося явным злодеем, и стала его бить. Васильев и пришедшие жандармы насилу смогли остановить самосуд.

Несмотря на побои, незнакомец оказался силен. Шесть человек едва связали его. Он вырывался, дрался ногами и кусался, кипя отчаянной злостью.

Допрошенный тут же, на станции, Ефремов отказался назвать свое настоящее имя, но заявил, что «имеет честь принадлежать к числу членов социально-революционной партии в России» и прибыл из-за границы.

О задержанном революционере сообщили, как водится, ближнему начальству, те в Петербург, но особого внимания к нему начальство не проявило до 19 ноября.

19 ноября прогремел взрыв близ подмосковного Александрова на Московско-Курской дороге. Царский поезд чудом остался целым. Дрентельн отдал приказ проверять всю дорогу, версту за верстой и, кстати, вспомнил о задержанном на Елисаветградском вокзале с полутора пудами динамита.

Ефремов держался дерзко и молчал. Случайно узнали, что он еврей. Разослали карточки по губернским жандармским управлениям, и в Киеве полковник Новицкий аж подскочил в кресле: на карточке был Григорий Гольденберг, один из виднейших революционеров-террористов, член Исполнительного Комитета «Народной воли», организатор убийства князя Кропоткина и, по агентурным данным, прямо причастный ко всем покушениям последнего времени. Все же точных данных у жандармов не было. Дать их мог только сам Гольденберг. Вызвали его отца для опознания.

И тут начинается полицейско-революционная эпопея борьбы за Гришу Гольденберга. В одесской тюрьме его посетил генерал-губернатор Тотлебен. Герой Крымской и Балканской войн имел в те годы большой авторитет и широкую известность. Его по-отечески прямые увещевания произвели некоторое впечатление на двадцатичетырехлетнего революционера. Тотлебен предложил простой выбор: виселица или сознаться во всем. Гордый революционер продолжал молчать.

В Одессе ему подсадили в камеру провокатора Федора Курицына, недавнего революционера, ставшего агентом. И Гриша, твердо храня молчание на допросах, все рассказывал сокамернику, обладавшему хорошей памятью, впитывавшему, как губка, имена, клички, адреса, пароли, даты, детали споров и разногласий, личные характеристики. Гриша был наивен и прост при всем своем душевном уродстве. Он считал себя вправе убить человека по своему решению, как убил князя Кропоткина, но часть души его, которая еще не поддалась злу, хотела верить в добро, в отзывчивость и доброту. Он устал от злобы и в душевной тоске, отчасти усиливаемой природным хвастовством, изливал душу «брату-революционеру»…

III Отделение получило почти исчерпывающую информацию. Когда Грише об этом сказали, он был ошеломлен, а деваться оказалось некуда. Однако ум человеческий изобретателен. Власть протянула Грише соломинку, и тот поспешил уцепиться за нее, пытаясь выбраться из трясины предательства.

13 апреля 1880 года государственного преступника Григория Гольденберга в строжайшей тайне и под чужим именем привезли в Петербург и заключили в Петропавловской крепости. Ему не говорили, какие события потрясли в ту пору столицу. Открытие Гриши замкнуло его уста, а еще оставалось немало вопросов, на которые жандармы хотели бы получить ответы. И однажды в камеру Гриши вошел сам всемогущий «диктатор» Лорис-Меликов (о нем речь впереди). И всемогущий, обратившись к Грише запросто, предложил ему обсудить, как бы попробовать договориться власти и революционерам. А почему нет, Гриша? Ведь и мы и вы хотим одного!..

В государственном преступнике проснулся доверчивый и сентиментальный еврейский мальчик, гордыня которого была удовлетворена полностью – первый человек в империи после царя обсуждает с ним, Гришей, дела России. Видели бы его мамаша и папаша! Ах, они бы не поверили своим глазам, решили бы, что это сон. Видели бы его умники Александр Михайлов, Лев Тихомиров и Жорж Плеханов, считавшие Гольденберга неспособным к серьезным делам, а вот – глава Верховной распорядительной комиссии генерал-адъютант Лорис-Меликов считает способным!

И Гриша после двух встреч с генералом стал писать свои предложения, разъяснения, а заодно и свое кредо, названное традиционно «Исповедь». Думал ли он о спасении своей жизни? Вероятно, но полагаю, не это было для него главным.

В ту пору сомнения в правильности избранного пути посещали не только Гольденберга. Осип Аптекман, один из активных деятелей «Земли и воли» в конце 1870-х годов, пришел к невеселым выводам:

«Завеса стала спадать с моих глаз… Если не считать единичных успешных случаев пропаганды, то в общем результат ее, пропаганды, в народе почти неуловим… Для меня стало ясно, что на пропаганде социализма в народе мы далеко не уедем, что буду ли я один работать, или нас будут работать десятки, сотни и тысячи пропагандистов, – все равно, мы сим не победим народа, с места не сдвинем его…»

Деятельность «дезорганизаторской группы» Аптекман поначалу одобряет как достойный «ответ царским опричникам», но когда она окончательно обособляется и под названием Исполнительного Комитета ставит своей единственной целью террор, он задумывается – то ли нужно стране? народу? Прямо скажем, нелегко было усомниться в правоте террора в условиях жестокого противоборства революционеров и жандармов, однако Аптекман, Плеханов, а за ними и недавний убийца Кравчинский исключили револьвер и динамит как средство борьбы, оставляя их как средство защиты. «Мы хотим предостеречь наших товарищей, – писал в газете „Земля и воля“ Кравчинский, – от слишком сильного увлечения этого рода борьбою, так как есть признаки, показывающие возможность такого рода увлечения». В другой статье он же писал: «Революция – дело народных масс… Революционеры ничего направлять не в силах…»

Иного рода сомнения внушал Гольденбергу Лорис-Меликов. Он, не жалея времени, разъяснял плохо образованному и мало знающему молодому человеку, что было сделано в царствование Александра II, с каким трудом и в какой борьбе с реакционерами проводились реформы и как необходимо сейчас в обществе спокойствие для проведения первых перемен…

– Не того ли хотите и вы, господин Гольденберг?

А Грише нужно только счастье народа, генеральская шинель ему не нужна. Как не откликнуться на такой призыв?

По уходе генерала Гриша брал бумагу, перо, чернила, которые ему предоставлялись без ограничения, и быстро писал. Он старался объяснить товарищам и далеким потомкам, что «руководствовался главным образом любовью к товарищам, желанием спасти их от многих страданий, а некоторых от смертной казни, хотел только как можно скорее освободить молодежь и все общество от того тяжкого и ужасного положения, в котором они находятся теперь, хотел, чтобы то лучшее будущее, которое, несомненно, должно быть и будет, настало, во-первых, как можно скорее, а, во-вторых, чтобы было как можно меньше жертв, чтобы не проливалась дорогая для нас всех и России молодая кровь (видно, и тут кровь царская в расчет на бралась. – Авт.) хотел спасти правительство от новых преступлений (свои действия таковыми не считая. – Авт.), чтоб правительство не говорило, что оно вынуждено прибегнуть к крайнем мерам, чтобы водворить тишину и спокойствие, хотел дать возможность прийти к этому без жертв и без кровопролития…»

В Петербурге и провинции пошли аресты. Жандармы точно знали, кого и где надо ждать. Подложные паспорта и отсутствие улик их не останавливали. Волна арестов захлестнула немалую часть организации. Верхушка партии не хотела верить, но источник информации Михайлова был надежен: выдает Гольденберг.

Срочно наладили связь с Зунделевичем, сидевшим в крепости. Денег на подкуп не жалели. Зунделевичу передали: заставь Григория замолчать.

Между тем Гриша, который рассказал уже так много, что скрывать что-либо казалось бессмысленным, откровенно поведал о роли Квятковского и в подготовке взрыва в Зимнем дворце, о чем жандармы и не подозревали. В качестве поощрения Грише дали по его просьбе свидание с давним знакомым Зунделевичем.

Едва войдя в камеру, тот сразу выпалил:

– Ты предатель!

Жандармы его скрутили и вытолкали, а Гриша застыл. В беспрерывной гонке откровений и задушевных бесед с генералами, полковниками и прокурорами он никак не мог остановиться. Тут задумался. Перечитал свои многолистные показания, ставшие своеобразным дневником: «…Был у меня два раза тот, на кого я возлагал столько надежд, в ком я хотел видеть спасителя и избавителя от всех зол и бедствий – граф Лорис-Меликов…» Подумал, не порвать ли, ведь смеяться будут… Но было уже все равно.

15 июня 1880 года Гольденберг повесился, привязав полотенце к крану рукомойника.

4

Но вернемся на несколько месяцев назад.

Дмитрий Алексеевич Милютин окончательно стал если и не самым близким к государю человеком (таким оставался граф Адлерберг), то во всяком случае самым доверенным министром. Влияние Милютина было велико как в военных, так и дипломатических делах. И прежде государь интересовался мнением военного министра, но после ухода князя Горчакова в длительный отпуск по состоянию здоровья решение основных вопросов внешней политики России окончательно переместилось из левого крыла Главного штаба в правое. Управляющий делами министерства Гирс согласовывал с военным министром все принципиальные вопросы.

Неторопливость, основательность и здравый смысл видны в подходах Милютина к Восточному вопросу. В переданной государю записке «Мысль о возможном решении Восточного вопроса» он размышляет о перспективах, открывающихся в случае окончательного распада Оттоманской империи, в каковом мало кто сомневался. Задачей России становилось в таком случае, с одной стороны, удовлетворение законных интересов и стремлений населения Балкан, а с другой – «поддержание спокойствия и порядка в этой части Европы».

В записке твердо сказано об отказе от Константинополя:

«…вопреки вкоренившемуся в Европе убеждению о каких-то давнишних замыслах России на Константинополь, для нас желательно лишь одно – чтобы ни одна из европейских держав не присвоила себе преобладания на Балканском полуострове и в особенности не захватила бы в свои руки входа в Черное море». Для этого следовало бы ограничить владения Турции лишь азиатской территорией с Константинополем и способствовать созданию «Балканской конфедерации» из нескольких самостоятельных государств с выборным союзным сеймом. Проливы, при всей их важности для России, Милютин считал возможным оставить под международным контролем.

Та же сдержанность и трезвость расчета видны и в отношении Германии. Но в Берлине ему не верили. Бисмарк писал в письме к императору Вильгельму I: «Министр, который теперь имеет решающее влияние на Александра, это Милютин. Он известен своей затаенной ненавистью к немцам». Во многих немецких газетах летом 1879 года утверждалось, что именно в результате влияния Милютина на царя наступило охлаждение в отношениях России и Германии (стоит ли напоминать, что германской печатью дирижировал рейхсканцлер). Для Александра Николаевича вопрос был нешуточный не только из государственных, но и личных соображений. Милютин был вынужден давать объяснения.

Некоторое основание для обеспокоенности было: в 1879 году по распоряжению военного министерства была произведена передислокация войск, в результате чего их количество вблизи германской границы увеличилось. Однако мера эта была оправданной, ибо что бы ни говорил германский император, его армия представляла для России реальную потенциальную угрозу.

«Разве мы спрашиваем, почему Пруссия затрачивает громадные суммы на укрепление Кенигсберга, Познани, Торна и сооружает новые специально стратегические линии железных дорог, ведущих параллельно к нашей границе и связанных между собою несколькими поясами поперечных рельсовых путей? – писал военный министр в своей записке на имя императора. – Эти меры, конечно, должны бы озабочивать нас гораздо более потому, что в Германии, как всем известно, мобилизация армии может быть исполнена в половину времени против нашей мобилизации, а сосредоточение массы войск к границам потребует у нас вчетверо более времени, благодаря громадности расстояний».

Во всеподданнейшем докладе военного министра от 29 февраля 1880 года Милютин обосновывает необходимость российской активности в Туркестане: «Судя по фактам, Англия еще очень далека от мирных заявлений, напротив, до сих пор, она систематически преследует наступательную против нас политику, которая с каждым годом получает все обширнейшее развитие. Подчинив себе Азиатскую Турцию, разрушив Афганистан, завязав тесные связи с туркменами и усиливаясь склонить также на свою сторону и Персию, она осязательно начинает угрожать Каспийской области. Поэтому оставаться с этой стороны в бездействии признается невозможным, тем более что это бездействие пагубно отразилось бы на все соприкосновенные нам азиатские народы…»

Милютин председательствует в Комитете по делам Польши, в Особом совещании по урегулированию отношений с Ватиканом. Другие министры вполне сознают его влияние, просят о помощи и поддержке. Председатель Комитета министров Валуев просит походатайствовать перед императором об оставлении отставного министра Тимашева в звании члена Государственного Совета, и Милютин помогает, невзирая на былые разногласия с Тимашевым.

Стоит сказать, что рядом с Милютиным были совсем другие люди. Князь Сергей Николаевич Урусов, главноуправляющий II Отделением С.Е.И.В. канцелярии вошел как-то к государю с докладом и увидел на письменном столе пистолет. Князь сделал испуганный вид и, сжавшись, прикрылся папкой. Александр Николаевич с улыбкой взял пистолет и прицелился, сделав страшное лицо. Урусов стал бегать по комнате, то прижимаясь к шкафу, то прячась за кресло, и наконец укрылся под столом рядом с царской собачкой Милордом. Александр Николаевич хохотал.

Но более, чем раболепство князя, удивительно то, что он после сам рассказывал этот случай, заключая так:

– …Как мне приятно было возбудить искренний от сердца смех в этом удрученном событиями человеке.

5

Действительно, осенью 1879 года Александр Николаевич вернулся в Петербург в дурном расположении духа. Обычно пребывание в Ливадии действовало на него умиротворяюще, но этот год оказался иным. Он позволил себе поместить Катю с детьми рядом, ближе, чем обыкновенно делалось, чтобы подольше бывать в своей второй семье. Он старался уделить внимание и Марии Александровне, жалость к которой томила его сердце. Словом, он старался умалить свою вину перед женой законной и незаконной и доставить себе побольше радостей. Получилось плохо. Обе были недовольны, и обе не трудились скрывать это.

Главная же причина дурного настроения императора состояла в делах политических. Террористы не унимались, взрывом они пустили под откос свитский поезд при подъезде к Москве, очевидно, зная, что по обычному распорядку первым должен был следовать его поезд. Последствия голода еще сказывались в ряде губерний. Финансовое положение оказалось плохо, следовало менять министра финансов, но первым кандидатом был Александр Абаза, считавшийся приятелем военного министра, и потому близкие люди отговаривали Александра Николаевича. И все же Грейга следовало заменить…

В поисках ответов на возникавшие вопросы, за которыми угадывалось нечто большее, чем частные неурядицы, Александр Николаевич прочитывал помимо деловых бумаг немало писем и проектов, лично ему адресованных. Показателен его обмен мнениями с шефом жандармов Дрентельном по поводу записки отставного генерал-майора Фадеева. Дрентельн сообщил, что согласно повелению передал бумагу статс-секретарю Валуеву. «Записка эта, по моему крайнему разумению, носит на себе ту же печать, как и все ей подобные, – констатировал шеф жандармов, – она очень красноречиво и убедительно указывает слабые стороны нашего положения, но как только доходит до способа помочь горю, кроме общих мест ничего в ней не оказывается». «Справедливо», – написал на полях государь. Но кто-то же должен был знать ответ на вопрос, как бороться с террористами!

В международных делах, к немалому удивлению сторонних наблюдателей, возник кризис в русско-германских отношениях. Заключение 9 октября австро-германского союза никак не отвечало интересам России. Посаженный на болгарский трон племянник Марии Александровны принц Баттенбергский повел себя совсем не так, как ему советовали из Петербурга. Прежние сомнения императора относительно Балканской войны превратились в удручающую уверенность в полной ее ненужности для национальных интересов России. Сейчас это понимали не все, но по прошествии некоторого времени те же ура-патриоты и охотники за Константинополем обрушатся на правительство, виня его в неудачах, к которым сами же рьяно подталкивали власть.

Проблема подпирала проблему, сплетаясь в неразрывную цепь, опутывая его по рукам и ногам. Невольно вспоминалась батюшкина война в Крыму, приведшая к вскрытию гнойника… Первое, в чем не следовало повторять ошибок батюшки, – не допускать изоляции России. Как ни самоуверен Бисмарк, как ни велико недовольство Парижа и Лондона, а надо договариваться с Берлином и Веной, коалиция эта ненадежна, но хотя бы знаешь, чего можно ждать. Париж мы успокоим, а Вильгельма следует укрепить на правильном пути… и тогда можно будет обратиться к делам внутренним.

Следует действительно вернуться к делу реформ и, может быть, увенчать его… не конституцией, конечно, и не парламентом, пустой говорильней дворянских краснобаев, одержимых зудом честолюбия… Но земства – это другое дело. Назначение Петра Александровича Валуева председателем Комитета министров стало первым знаком на пути к предстоящим переменам.

В начале декабря Александр Николаевич с нетерпением ожидал вестей из Лондона. Предстояла смена кабинета, и его крайне интересовало направление политики Гладстона относительно России и Турции, ибо от поддержки Лондоном решений Берлинского конгресса в немалой степени зависела твердость положения России на Балканах. На разводе флигель-адъютант сказал, что телеграммы из министерства иностранных дел пришли. Император не ускорил обычный ход развода, как всегда доставлявшего ему удовольствие, но с видимым нетерпением сел в коляску, ждавшую его у входа. Коляску сопровождали казаки-донцы конвойной роты.

Пройдя в кабинет, император увидел там какого-то мужичка, склонившегося у книжного шкафа. Тот так и замер на корточках, увидя над собой громадную фигуру царя.

– Работай, работай, – сказал Александр Николаевич, и прошел к письменному столу. Он надел очки, чего не позволял себе на людях, и углубился в телеграммы.

– Виноваты, ваше императорское величество, – пояснил офицер дворцовой стражи. – Тут шкаф был поцарапан, так что не успели до вашего возвращения поправить.

– Ну, так потом доделаете, – отмахнулся Александр Николаевич. Офицер цыкнул на столяра, тот поспешно собрал свои тряпки и ножички в мешок, и, пялясь на императора, топтался возле шкафа. Офицер подтолкнул его, оба вышли. Александр Николаевич на минуту отвлекся мыслью о простоватом мужичке-столяре, но тут же вернулся к лондонским телеграммам.

Знал бы он, что столяр дворцового ведомства был не кем иным, как активнейшим революционером, одним из основателей Исполнительного Комитета Степаном Халтуриным, взявшим на себя подготовку и исполнение центрального акта террора – убийство царя.

6

Двадцатитрехлетний столяр-краснодеревщик Степан Халтурин жил в Петербурге уже четыре года. Вначале он работал на мебельных фабриках, но вскоре связался с революционными пропагандистами и потянулся к ним всей душой. Душа его была обуреваема злобой и ненавистью. Он ненавидел несправедливое устройство мира, при котором те, кто тяжело работают и делают все – от стульев до миндального пирожного, живут плохо, а те, кто сидят на мягких стульях, обитых малиновым бархатом, и кушают вкусные пирожные, совсем не работают, а только эксплуатируют рабочих. Семена классовой борьбы тут упали на подготовленную почву.

Стоит добавить, что Халтурин был болен чахоткой. Болезнь обостряла его чувства и ожесточала его. Девушки-курсистки восхищались про себя красивым столяром с гривой каштановых волос и ярким румянцем на щеках. Они его жалели.

Землевольцы быстро приметили столяра, и главный организатор Александр Михайлов определил его в пропагандисты. Халтурин оказался смышленым и бойким агитатором, быстро стал известен на многих петербургских заводах. Его слушали со вниманием и верили, видя, что не барин, а свой брат, мужик. Он смог организовать Северный союз рабочих, объединявший сотни работников разных заводов и фабрик. Показателем веры в него служил простой факт: никто из многих сотен рабочих его не выдал, никто не донес о столяре-пропагандисте.

Но Халтурину казалось мало его просветительской и организационной деятельности. Нетерпение распирало его, болезнь жгла его. Он предложил убить царя. На одном из заседаний Исполнительного Комитета в сентябре 1879 года Халтурин рассуждал:

– Александр II должен пасть от руки рабочего. Пусть знают все цари, что и мы, рабочие, не настолько глупы, что не можем оценить достойно те услуги, которые цари оказывают рабочим.

Александр Квятковский и Лев Тихомиров его горячо поддержали, идея была замечательной. Желябов согласился, и Михайлов приговорил: пусть так. Обреченный ими на смерть царь должен был пасть где-то на железной дороге, но пусть Халтурин подготавливает запасной вариант.

План Халтурина был прост. Завоевав некоторый авторитет в качестве умелого краснодеревщика, он смог получить заказ на работу на императорской яхте, полировал там филенки дверей. Работу сделал хорошо, оценил сам великий князь Алексей Александрович. Его приметили чиновники дворцового ведомства, столяров из дворца он хорошо угостил, и в октябре поступил в штат Зимнего дворца. Он рассчитывал пронести во дворец динамит и, выбрав момент, взорвать царя. От предложенной Михайловым помощи отказался.

– Вы мне только побольше динамиту дайте! – просил Степан.

В дворцовой неразберихе он быстро освоился. Это только стороннему человеку казалось, что в царском дворце полный порядок, а на деле все было наоборот. Многочисленная челядь считала царское как бы своим и пользовалась вовсю. Таскали свечи и керосин, разворовывали продукты, вина из царского погреба. Устраивали даже свадьбы во дворце с приглашением знакомых, которые после буйных торжеств и засыпали под столом, потому как на ночь двери дворца закрывались и выйти было нельзя.

Степан и сам понемногу приворовывал то рыбки, то бутылку мадеры, ибо не воровать значило оказаться «белой вороной», привлечь внимание, а этого он никак не хотел. Паспорт Халтурина был на имя крестьянина Олонецкой губернии. Он и изображал из себя косолапого и тяжелодумного нескладеху, вызывая насмешки и презрение сотоварищей и жандармов.

– Что ж ты, дурачина, чесался, когда разговаривал с полковником, – поучал его один из жандармов. – Надо было руки по швам опустить и смотреть в глаза начальству. А ну как царя встретишь, тоже будешь чесаться? Эх, не служил ты в солдатах!

В царские покои Халтурин попал довольно скоро и бывал там не один раз. То собаки поцарапали кресла, то внук императора великий князь Николай своей сабелькой повредил книжный шкаф в кабинете, и тогда звали Степана. О нем говорили, что после его полировки на филенках и блоха не сможет прыгнуть, ножки разъедутся.

Халтурин хорошо узнал все покои царской семьи. Он видел царские драгоценности – золото, серебро, драгоценные камни и удивлялся только, как это еще не украли? Несколько раз видел самого императора, однажды работал немного в его присутствии и больше никого рядом не было.

После этого случая на встрече с Квятковским он предложил:

– А ну как я топориком?…

– Не глупи, – осадил его Саша Квятковский. – Царь посильнее тебя, даром что старик. Он топорик вырвет и самого тебя зарубит. Бери динамит.

И Халтурин нагружал большую корзину баночками с вязким, похожим на мыло веществом, а сверху прикрывал чистыми подштанниками, рубахами. Каждую субботу их отпускали в баню, и каждую субботу он проносил во дворец динамит. Жандармы у входа хорошо знали одного из лучших столяров и пропускали его запросто, слегка пошевелив чистым бельем. Баночки он складывал в свой сундучок. Запаха динамит не издавал, и никто ничего не подозревал.

Вдруг случился переполох. Собственно, уже после взрывов на железной дороге дворцовая полиция ужесточила режим для всей обслуги. Теперь всякий раз, входя и выходя, следовало записываться и говорить, куда и зачем идешь. Завели внезапные обыски, то днем, то ночью врывались жандармы… Но люди были свои, друг друга знавшие и друг друга не опасавшиеся. Один старик жандарм даже симпатизировал простоватому Степану, рассчитывая выдать за него свою дочку.

24 ноября был арестован Квятковский. Во время обыска у него нашли план Зимнего дворца, точнее царских покоев на втором этаже, и маленькая столовая на плане была помечена красным крестиком. Жандармы допытывались, что сие означает, но Квятковский отговаривался полным незнанием, он, дескать, и бумаги этой не видал раньше. План же сохранился по его небрежности после обсуждения убийства царя с Михайловым. Было решено, что удобнее всего взорвать именно столовую во время царского обеда, время которого неизменно. Халтурин помещался в подвале прямо под столовой, их разделяла лишь находившаяся на первом этаже кордегардия, где размещались солдаты караульного полка. Было сомнение, достанет ли силы взрыва до столовой, но по расчетам Кибальчича выходило, что вполне достанет. Тогда-то и была помечена красным крестиком столовая.

Жандармы тщательнейшим образом обыскали ее, но естественно, ничего не нашли. Обыскали кордегардию и комнату столяров. Ничего. Никому и в голову не пришло заглянуть в сундучок столяра, а там уже накопилось два пуда динамита.

После провала покушений на железной дороге вся надежда террористов возлагалась на Халтурина. Сменивший Квятковского Желябов ходил по субботам на встречу со Степаном. Тот появлялся мрачный и объяснял горячо, что всякий раз что-нибудь да мешает: то царь уедет на охоту, то садятся обедать, а в комнате столяров кто-то толчется. (Нужно было время для того, чтобы зажечь специальные взрывные трубки, горевшие несколько минут, после чего взрывался динамитный заряд.)

– А как во дворце, не подозревают ли тебя? – спрашивал Желябов, но Халтурин только отмахивался.

– Какое там… Наградных вон сто рублей дали. Я жандармам вина хорошего купил.

– Молодец. Ты не огорчайся, наберись терпения.

– Не могу я ждать!

– Ждать следует еще и потому, чтобы избежать лишних жертв.

– Это кого же лишних? – возмутился Халтурин. – Количество жертв должно быть огромным. Человек пятьсот будет убито наверное, что тут жалеть динамиту, лишь бы не ускользнул тот, кому он предназначается!

Так прошел январь 1880 года. От приятелей жандармов Халтурин услышал, что столяров намечают перевести в другое помещение, где условия получше. Вроде бы решение такое есть, но министр двора граф Адлерберг по обыкновению тянет и его не утверждает. Это означало бы провал всего дела. А у Степана все уже было готово: сундучок поставлен между несущими стенами, трубки расставлены между банками с динамитом, спички лежали под подушкой…

5 февраля была очередная встреча с Желябовым. Андрей поеживался в бараньем тулупе возле Адмиралтейства, выходя изредка, чтобы увидеть Халтурина, и возвращаясь под прикрытие стены, надежно укрывавшей от ветра с Невы. Вдруг он увидел Степана, спокойно шедшего с обычным угрюмым видом.

– Готово, – будничным голосом сказал тот и пошел, не останавливаясь. Желябов за ним. Отойдя в сторону Невского, они остановились и уставились на дворец.

В эти минуты в малой столовой Зимнего дворца был накрыт стол для обеда. Император находился в Фельдмаршальском зале в ожидании приезда принца Александра Гессенского и его сына князя Болгарского. Он предвидел достаточно скучный и натянутый разговор, но родственники запаздывали.

Пунктуальный Александр Николаевич хмурился. Наконец доложили, что принц и князь Болгарский подъехали ко дворцу. Император помедлил, чтобы не оказаться первым на лестнице. Было шесть часов вечера. Обед был назначен на пять тридцать.

Затаив дыхание, смотрели Желябов и Халтурин на дворец… и грянул взрыв. Свет мгновенно погас во всем дворце. До них донеслись крики, вокруг зашумел народ, все бросились туда. Из подъезда стали выносить убитых и раненых, женские голоса запричитали… повелительные крики жандармов, команды, топот солдатских сапог, дым, кисловатый запах взрыва…

Террористы поспешили подальше, хотя тянуло узнать ответ на главный вопрос. Им надо было спасать свои жизни, нужные для революции.

Глава 5. Запоздалая решимость

1

Взрывом 5 февраля 1880 года было убито 11 и ранено 56 человек нижних чинов лейб-гвардии Финляндского полка, несших в тот день караул во дворце. Однако разрушительное действие заряда распространилось от подвального этажа не далее первого, где в кордегардии отдыхал от смены караул. В полу столовой на втором этаже образовалась лишь небольшая трещина.

Новая волна страха, смешанного с негодованием, пронеслась по столице. Передавали, что раненые солдаты не пожелали сойти с постов до конца смены, пока за ними не пришел также раненый разводящий. Через два дня состоялись похороны солдат. Александр Николаевич проследовал за гробами пешком до кладбища. Следом шла вся императорская семья, кроме Марии Александровны.

В те же дни в Петербурге прошли первые стачки фабричных рабочих, произведшие тяжкое впечатление. Гвардейские офицеры рассуждали о Парижской Коммуне и задавались вопросом: неужели придется воевать с народом? Такое казалось невозможным, ужасным.

В атмосфере смятения наступало двадцатипятилетие царствования Александра II. В связи с приближавшимся юбилеем Валуев напомнил ему о своем давнем предложении относительно созыва общегосударственного Земского собрания. О том же заговорил и великий князь Константин Николаевич. Адлерберг поначалу отговаривал его, упирая на то, что непозволительно уступать давлению революционеров, а общество именно так и воспримет нововведения, однако вскоре смягчил свои возражения. Граф Александр Владимирович был человеком тонкого ума. Ранее он делал ставку на силовые методы сохранения самодержавной власти, но теперь счел возможными и некоторые уступки.

В начале января 1880 года в Мраморный дворец как-то утром нежданно приехал государь и объявил брату Константину, что решился дать ход его записке, поданной 14 лет назад. 25 января вопрос в глубокой тайне обсуждался на Особом совещании министров. Выгоды предлагавшегося нововведения состояли в привлечении к решению судеб страны ее наиболее достойных представителей, что должно было послужить усилению поддержки государя и расширению опоры правительства. (Помимо дневников Милютина и Валуева, интересные записи о тех событиях оставил Ефим Абрамович Перетц, сын известного откупщика и еврейского общественного деятеля, дошедший до высокой должности государственного секретаря.) Великий князь Константин Николаевич горячо говорил о благе бессословности, о реформах русских и английских, и прочем, прочем. Большинство министров высказывались осторожно и выжидательно посматривали на императора. Тот молчал, слушал.

Убежденно высказался против нововведений, «противных духу коренного государственного строя России», наследник-цесаревич. Великий князь Александр Александрович заявил, что созыв представительного собрания в лице крикунов-адвокатов не поведет к желанной цели, и, вместо того чтобы вызвать успокоение, еще больше возмутит умы. Члены Особого совещания с облегчением согласились с этим мнением. Государь повелел тогда оставить это дело без последствий, однако после взрыва необходимость перемен была им окончательно осознана.

Александр Николаевич понял, что для удержания общества и страны от грозящего хаоса, необходима сильная власть. Он предложил создать Общую комиссию во главе с наследником, а в заместители дать военного министра и энергичного генерала Лорис-Меликова. Наследник отказался от должности, предложив на место главы Верховной распорядительной комиссии с самыми широкими полномочиями – графа Михаила Тариеловича Лорис-Меликова, отлично показавшего себя в Русско-турецкой войне и на посту Харьковского губернатора. Александр Николаевич согласился. Ему граф нравился светской любезностью, приятной внешностью, знанием России и ловкостью в обращении с обществом.

15 февраля Лорис-Меликов опубликовал в «Правительственном вестнике» обращение «К жителям столицы», в котором обещал, с одной стороны, «не допускать ни малейшего послабления» революционерам, а с другой – «оградить законные интересы… благомыслящей части общества».

Пришел юбилей. 19 февраля соединенный хор всех гвардейских полков пел на Дворцовой площади торжественные и радостные пьесы, на набережной Васильевского острова гремели фейерверками орудия, Александр Николаевич выходил на балкон дворца и, сняв каску, приветствовал ликующие толпы, правда, не столь многочисленные, как хотелось бы… Потом был прием военных в Белом зале, прием сенаторов в Георгиевском зале, благодарственный молебен в Большой дворцовой церкви.

Все отметили, что государь выходил очень расстроенный, хотя на вид спокойный. Он говорил коротко. Перед сенаторами сказал несколько слов, которые не мог закончить без слез:

– …Надеюсь, что народ поможет мне сокрушить крамолу. Господь спас меня еще раз, и прошу у всех вас помощи, ибо это зло необходимо искоренить!

А 20 февраля Лорис-Меликов в третьем часу дня возвращался домой, и некий дурно одетый молодой человек на углу Почтамтской и Большой Морской выскочил из засады и выстрелил в упор в правый бок графа. Пуля скользнула по шинели, разорвав ее в трех местах и повредив мундир. Граф остался невредим, и даже сам помогал схватить преступника, оказавшегося неким Млодецким, из выкрестов, находившимся под надзором полиции.

Спустя час у него собралась едва ли не вся царская семья: приехали наследник, великие князья, министры, послы. Лорис держался молодцом, говорил: «Меня пуля не берет, а этот паршивец думал убить меня!»

В ночь с 21 на 22 февраля к Лорис-Меликову пришел писатель Всеволод Гаршин с одной просьбой-мольбой: помиловать Млодецкого. Двадцатипятилетний писатель рыдал, умоляя пощадить террориста. Усталый граф со всей любезностью успокаивал гостя, и тот ушел просветленный.

Суд по новому положению был скорый. Млодецкий держался крайне дерзко, жалел, что не попал, но уверял, что при новой возможности не промахнулся бы. Узнав о смертном приговоре, несколько смутился, но ел с большим аппетитом. Последний обед его состоял из мясных щей с фунтовым куском мяса, телячьей котлеты и блинов без варенья.

Спустя три года будет опубликован рассказ Гаршина «Красный цветок», рассказ о сумасшедшем: «…Он сорвал этот цветок, потому что видел в таком поступке подвиг, который он был обязан сделать… В этот яркий красный цветок собралось все зло мира… Нужно было сорвать его и убить…» Прогрессивная критика поняла рассказ как «драму самоотвержения и героизма», общество все еще тешилось красивыми аллегориями.

22 февраля Млодецкий был повешен. Полиция задержала в толпе несколько человек, порицавших правительство и одобрявших действия преступника. Да что революционеры – архиблагонамеренная генеральша Богданович, прилежно заносившая все мало-мальски важные события в свой дневник, и та писала о революционерах с некоторым почтением: «…28 февраля. Сегодня Иславин рассказывал, что опять вышел номер „Народной воли“. Вот люди неугомонные! Неужели у них есть еще типографии? Как они умеют действовать! Их девиз: l’union fait la force („В единстве сила“). Никогда своего не выдадут. Ляжет костьми, умрет – ничего не скажет». И это жена старосты Исаакиевского собора.

По настоянию русского правительства в Париже 28 января 1880 года был арестован Лев Гартман, под именем Сухорукова участвовавший с Перовской в подготовке покушения на царя под Александровом. Петербург требовал выдать преступника для предания его суду, а французское правительство колебалось, оно боялось своего общественного мнения. О духе того времени во Франции дает представление фраза из газетной статьи Феликса Пиа: «…Чтобы установить демократию на земле, нужно свергнуть с престола того, кто на небесах».

Виктор Гюго, в 1863 году призывавший русских солдат «вновь стать людьми», бросать военную службу, которая в России «более тягостна, чем каторга в иных странах», и выступить против «своего тирана и палача-царя», в 1880 году призвал не выдавать Гартмана:

«Вы – правительство честное. Вы не можете выдать этого человека.

Между ним и вами стоит закон.

А над законом есть право.

Деспотизм и нигилизм представляют собой две чудовищные стороны одного и того же явления, относящегося к области политики. Законы о выдаче преступников не затрагивают политическую сферу…

Вы не выдадите этого человека.

Виктор Гюго».

Замечательна логика этого послания, где как будто равно осуждаются партии и самодержавие и терроризм, но почему-то милосердие проявлено лишь ко второму. С такими же требованиями выступили вождь республиканцев Леон Гамбетта, лидер республиканской левой Жюль Ферри, а уж когда к ним присоединил свой голос Джузеппе Гарибальди, французское правительство сдалось. Гартмана выпустили из тюрьмы, он уехал в Америку, где вскоре занялся бизнесом.

В те месяцы во французских и английских газетах появились статьи, объявляющие падение династии Романовых вопросом времени. Нетерпеливое ожидание переворота в России усиливало внимание к революционерам. Помимо сочувствия к героям, жертвовавшим своими жизнями, за границей и в России крепло убеждение в их могуществе. Генеральша Богданович, да и многие верили, что террористов – десятки тысяч, что они могут взорвать весь Петербург, что их организация покрыла собой всю империю, что в ней состоят многие близкие к царю люди, иные прямо называли великого князя Константина – иначе отчего же он избегал всех покушений последнего времени, не было его ни в царском поезде, ни на злополучном обеде с Гессенским… Так страхи незнания питали невольное уважение к революционерам, укрепляя легенду о «чистых сердцем героях».

А что бы графу Лорис-Меликову опубликовать бумагу, полученную им вскоре после суда над очередной группой террористов:

«Его сиятельству главному начальнику Верховной распорядительной комиссии генералу-от-кавалерии, генерал-адъютанту графу Лорис-Меликову

приговоренного к смертной казни

Андриана Федорова Михайлова

Прошение

Ваше сиятельство! Суд признал меня виновным в принадлежности к преступному сообществу, совершившему в последние годы ряд самых тяжких, самых ужасных преступлений, принесших так много зла России. Во все продолжение заседаний суда я неоднократно заявлял суду и старался доказать полное отсутствие всякой солидарности между моей любовью к русскому народу и убеждениями людей террора, людей кинжала, револьвера и динамита, людей, заменивших разумное человеческое слово орудиями смерти. Суд, приговорив меня к смертной казни, показал, что он не поверил моим заявлениям, между тем, как мое поведение на суде и мое постоянное прошение к Вашему сиятельству могли бы показать мою полную искренность.

Ваше сиятельство! Если и Вы не верите полной искренности моего заявления, что я не участвовал не только фактически, но даже нравственно в тяжких преступлениях, совершенных в последние годы людьми, которых я считаю, и до последней минуты буду считать злейшими врагами русского народа, – то пусть и меня постигнет кара правосудия, назначенная людям, с которыми у меня нет ничего общего. Но и тогда, Ваше сиятельство, я обращаюсь к Вашим чувствам гуманности и великодушия, о которых я так много и так часто слышал в течение восьмилетнего своего пребывания в Ставропольской гимназии от сотоварищей своих, горцев Терской области, и прошу Вас разрешить мне в последний раз и навеки проститься с многолюбящей и так много выстрадавшей, пережившей такие мучительные минуты семи дней судебного заседания, сестрой моей.

В полном доверии к Вашим чувствам остаюсь

Андриан Михайлов.

Мая 14 дня 1880 г.».

Лорис-Меликов не мог остаться равнодушным к этому страдальческому и искреннему воплю смертника. Он посетил Михайлова, убедился в искренности его раскаяния и обратился к государю с просьбой о помиловании.

16 мая император распорядился: «Андриану Михайлову даровать жизнь и сослать в каторжную работу в рудниках на 20 лет». Этот двадцатисемилетний преступник участвовал в попытке освобождения Войнаральского, в убийстве шефа жандармов Мезенцова и был известен, по агентурным данным, как «особо опасный», но помилованный царем, дожил благополучно до такого возраста, до которого цари не доживают – до семидесяти шести лет.

Сомнения посещали революционеров не только в тюрьме. Вполне типична судьба Льва Тихомирова, еще недавно рьяного сторонника террора и одного из организаторов Исполнительного Комитета. С юных лет усвоив миросозерцание, господствовавшее в «прогрессивных» слоях, не имея своего жизненного опыта и глубоких знаний, он подпал под влияние книжной пропаганды, составлявшей по его позднейшему признанию «большое зло».

Изведав на собственном опыте долю пропагандиста и агитатора, редактора газеты «Земля и воля» и организатора террористических акций, Тихомиров задумывается: «Настоящая причина бессилия наших политических программ состоит в том, что они слишком теоретичны, слишком мало национальны, слишком мало сообразованы с условиями нашей страны», – еще бы, идеи классовой борьбы и кинжальная практика итальянских карбонариев куда как далеки от нужд российских.

Тихомиров разочаровывается как в «детском примитивном воображении, которое наслаждается фейерверком трескучих фраз», так и в терроре, который «или не нужен, или бессилен». К концу 1880 года один из главарей партии оказался в кризисе. Он недоумевал: «Страна полна жизненной силы – но почему же чахнет революционное движение?» Ответ на нелегкий вопрос пришел не сразу. «Революционное движение есть не причина, а только признак зла, от которого главнейше страдает современная Россия. Зло это… – недостаток сериозно выработанных умов в образованном классе, вследствие чего вся умственная работа этого класса отличается не очень высоким качеством». Полуобразованность – приговор жестокий, но верный, хотя сами революционеры с ним никак не могли согласиться, почитая свое учение верным, потому как оно было их учением.

Михаил Тариелович Лорис-Меликов не мог знать о размышлениях Льва Тихомирова, но суть процесса, происходившего в революционной среде, он чувствовал: движение зашло в тупик. В то же время глава «диктатуры сердца» прекрасно понимал шаткость своих планов и своего положения, признавшись как-то Ефиму Абрамовичу Перетцу: «Раздайся снова какой-нибудь злополучный выстрел, и я пропал, а со мной пропала и система моя».

Вот почему он предлагал государю проведение немалых послаблений в отношении противников власти, вот почему решительно настаивал на ускорении продвижения своего проекта, который и враги и союзники Лориса называли «конституцией Лорис-Меликова».

Но в то же время и могущественная партия «охранителей» сознавала, что идет в тупик и от отчаяния прибегла к крайним средствам. В том же августе 1879 года, что и «Народная воля», была создана и не менее года действовала «Тайная Антисоциалистическая Лига». Поразительно, что весьма откровенная эпоха не сохранила ни одного имени членов Лиги. Известно лишь, что Лига была построена тайно от полиции и ставила своей целью «парализовать зло», «железным кругом» встать вокруг самодержца для его защиты. Данные обстоятельства – сверхсугубая тайна, верноподданническая риторика и практическое отсутствие реальных дел – позволяют предположить, что Лига была если не мистификацией, то плодом фантазии близких двору людей, хотевших успокоить императора – и не его одного.

Сохранились письма «великого Литера», обращенные к княжне Долгорукой, с описаниями структуры Лиги, обрядов заседаний и ее деятельности. В них не названо ни одной фамилии членов Лиги, но содержатся характеристики некоторых государственных деятелей и совет: уговорить государя не ездить на развод в Михайловский манеж, ибо террористы могут по пути устроить взрыв. Совет хорош, но полиция знала о такой угрозе. Видимо, Лига была порождена членами царской семьи и близкими ко двору аристократами из желания хоть что-то сделать, да делателей в этом кругу не было.

Обсуждая перипетии борьбы за будущее России в придворной и административной сферах и в сфере подпольной, революционной, мы не должны забывать, что обо всем этом думал и государь. Он оставался самодержцем, его слово и его решение были законом.

Стоит привести здесь мнение Перетца, считавшего, что в те годы Александр Николаевич был «замечательно добросовестный работник. Вся представленная масса дел рассматривалась безотлагательно. По вторникам ему направляли мемории Государственного Совета, если объем листов 40–50, то получали назад часам к 4-м, если до 80 листов, – то к вечеру или на следующее утро. Александр Николаевич не прерывал своих занятий и в путешествиях, читал на пароходах, железных дорогах, в городах, где оставался короткое время…».

Судя по всему, в 1880 году Александр Николаевич пришел к мысли, что пора отбросить страхи и сомнения и завершить начатое им здание великих реформ. Заминка январского Особого совещания его не смущала. Милютин хорош в военных и дипломатических делах, Горчаков, к сожалению, впал в старческое помешательство, Валуев ослабел духом, взялся вдруг за писание романа «Лорин» – ну могут ли они переломить сопротивление «охранителей», переубедить наследника, вдохновляемого Победоносцевым?… Все надежды император возложил на другое. Видимо, не только решительность, ловкость и организаторские способности привлекли Александра Николаевича в Лорис-Меликове. Было еще что-то, сказанное обоими, что создало между ними особые отношения.

Сведущий в переплетениях правительственных сфер, Перетц 18 февраля записывал в дневник: «Против Лориса большая оппозиция в высших кругах. Главною виною ставится ему то, что он в погоне за популярностью совершенно распустил печать, дозволяющую себе судить не только свободно, но и дерзко и резко про все и всех. Несмотря на все эти обвинения, Лорис всемогущ». Секрет был прост – за Лорисом стоял царь.

2

О Лорис-Меликове стоит сказать особо. Его влияние на самого государя и на все важнейшие решения тогда было огромно, недаром позднее некоторые историки говорили об «эпохе Лорис-Меликова». В периоды кризисов и затруднений любая разумная власть стремится не только к поддержанию нормальных условий жизни, но и установлению новых, более удобных и выгодных для нее и общества. «Хитрый армяшка», как называл себя сам Лорис, вскоре ощутил усталость царя и пассивное отношение к идее преобразований, которая буквально носилась в воздухе, была в уме и на языке у многих. Лорис вознамерился осуществить то, чего давно желали многие. У него вполне доставало знаний и практической сметки для проведения государственных преобразований. Не менее важно то, что он обладал и ловкостью царедворца, знающего, на какие рычаги следует нажимать для приведения в ход государственного механизма.

Лорис-Меликов зачастил к княжне Долгорукой. Злые языки говорили, что он едва ли не часами у нее сидит и то поет романсы, то рассказывает занятные байки. На слухи и сплетни Лорис большого внимания не обращал. Он призвал к себе редакторов ведущих петербургских газет и побеседовал с ними, щеголяя либеральными фразами. «Всемогущий диктатор» объявил о смягчении цензурного гнета и обратился к обществу за «поддержкой». По его словам, исполнение намеченной им программы потребует от 5 до 7 лет, в течение которых будут расширены права земств, полиция будет поставлена под контроль закона, печати будет позволено обсуждать действия правительства и т. д. Со следующего дня поддержка общества ему была обеспечена. Влиятельная пресса окрестила его правление «диктатурой сердца».

Большое внимание Лорис уделял и наследнику. С великим князем Александром Александровичем он не мог сойтись запросто, однако тот все глубже входил в государственные дела, и образовалась основа для сближения. Лорис-Меликов нередко получал такие записочки:

«21 февраля 1880.

Аничков дворец.

Любезный граф, если Вы не слишком заняты, и если Вам будет возможно, прошу Вас очень заехать ко мне сегодня в 81/2 часов вечера, – мне бы хотелось поговорить с Вами.

Александр».

«27 февраля 1880.

Любезный граф, можете ли Вы заехать ко мне сегодня вечером в 9 часов? Если же Вы заняты и Вам нет времени, пожалуйста, не стесняйтесь: я могу назначить другой день. Давно с Вами не виделся и не говорил.

Александр».

Лорис находил время заехать в указанный час. Он передавал великому князю документы о террористах, в частности, полную копию показаний Гольденберга; передавал то, что считал нужным из своих докладов государю, на которые Александр Николаевич не всегда приглашал наследника. Лорис твердо рассчитывал обрести в Александре Александровиче союзника и ослабить антиреформаторское, охранительское влияние Победоносцева, чьими идеями до недавнего времени только и питался великий князь.

Ему было известно, что все реформаторское направление, олицетворением которого помимо него оставался в известной мере великий князь Константин Николаевич, чернили Победоносцев и генерал Баранов. Директор императорской Публичной библиотеки Иван Давыдович Делянов открыто говорил, что «преданные Лорису люди – пьяная, угорелая толпа, не понимающая, что она влечет Россию к пропасти». Но граф был уверен в себе.

«9 апреля 1880.

Согласно полученному мною разрешению, имею честь представить при сем на предварительное прочтение и для личного сведения Вашего Императорского Высочества записку, составленную для Государя Императора.

С первого дня назначения моего на должность главного начальника верховной распорядительной комиссии я дал себе обет действовать не иначе, как в одинаковом с Вашим высочеством направлении, находя, что от этого зависит успех порученного мне дела и успокоения отечества.

Буду счастлив, если Ваше высочество соизволите одобрить записку вполне или сделать какие-нибудь замечания на изложенные в ней мысли, которые, несомненно, приму к руководству.

В этих соображениях довольно себе представить Вам записку вчерне. Она будет окончательно переписана лишь по возвращении от Вас.

Смею надеяться, что, по прочтении, Ваше высочество разрешите мне явиться к Вам для представления устных объяснений и дополнений.

Генерал-адъютант граф Лорис-Меликов».

«11 апреля 1880.

Аничков дворец.

Любезный Михаил Тариелович, можете ли Вы заехать ко мне сегодня до 9 ч. вечера переговорить о Вашей записке?

Александр».

Дело было нешуточным. Лорис-Меликов составил обширный всеподданнейший доклад, в котором предельно откровенно показал неутешительную картину состояния России в сельском хозяйстве, финансах, внешней торговле, а также во взбаламученном обществе. Граф предлагал ряд мер для восстановления «взаимного доверия общества и правительства». Наследник должен был считаться не только с ним, как с главой Верховной комиссии, но и с тем, что его идеи встречают понимание и одобрение государя. По настоянию Лорис-Меликова печально известный граф Дмитрий Андреевич Толстой был уволен от должности министра народного просвещения и главы Святейшего Синода. На заседаниях Совета министров Константин Петрович Победоносцев, заменивший Толстого в Синоде, не решался в одиночку выступать против Лориса, хотя и оставался его непримиримым противником.

Заметим, что Петр Александрович Валуев презирал «выскочку-армянина», называл его «ближним боярином Мишелем I», а его проект – «монументом нравственной и умственной посредственности», однако не мог не поддерживать общее направление деятельности Лорис-Меликова.

«12 апреля 1880.

Слава Богу! Не могу выразить, как я рад, что государь так милостиво и с таким доверием принял Вашу записку, любезный Михаил Тариелович.

С огромным удовольствием и радостью прочел все пометки государя; теперь смело можно идти вперед и спокойно и настойчиво проводить Вашу программу на счастье дорогой родины и на несчастье гг. министров, которых, наверно, сильно покоробит эта программа и решение государя, да Бог с ними!

Поздравляю от души и дай Бог хорошее начало вести постепенно все дальше и дальше и чтобы и впредь государь оказывал Вам то же доверие!

Я Вам очень благодарен за это приятное сообщение; мне государь не говорил ничего про записку, так что я ничего не знал о ее судьбе.

От души Ваш

Александр».

Небольшое письмецо это весьма показательно. Оно свидетельствует, что Александр Николаевич не подпускал наследника к решению действительно важных, принципиальных дел государства. Более важно то, что весь тон письма говорит о полной и безусловной поддержке наследником «программы» Лорис-Меликова, а направленность ее состояла в продолжении Великих реформ в сфере государственного управления. Их переписка обретает большую степень доверительности, что служит доказательством не просто доверия великого князя к адресату, но и полного расположения к нему.

«Гапсаль. 1880 г. 18 июля.

Любезный граф Михаил Тариелович, возвращаю Вам оба номера De la Nouvelle Revue, которые Вы мне одолжили перед нашим отъездом в Гапсаль.

Я прочел статьи с большим интересом и могу сказать откровенно, что они сделали на меня самое отвратительное впечатление.

Ясно видно, из многих фактов, что все источники идут от великого князя Николая Николаевича, и решительно никто, кроме его и Непокойчицкого, не могли знать многого, что напечатано теперь. Есть вещи справедливые, но рядом с этим самая наглая ложь и выдумка, что доказывает тенденциозность этих статей и для чего они были напечатаны.

Если Николай Николаевич не был бы просто глуп, я бы прямо назвал его подлецом, потому-то все эти статьи не что иное, как явная ложь и великая подлость!

Не понимаю только одного, кто этот мерзавец, который мог предложить Николаю Николаевичу подобную статью, или это его собственная инициатива в этом милом деле.

Пожалуйста, сообщите мне все подробности этого дела, которые Вы могли собрать, меня весьма интересует знать, кто эта личность, которая предложила свои подлые услуги.

Слава Богу, у нас все благополучно, и мы продолжаем наслаждаться чудной погодой, морскими купаниями и, главное, тишиной и спокойствием симпатичного Гапсаля!..

До свидания, любезный граф Михаил Тариелович. Жму Вам крепко руку. Ваш

Александр».

В следующем своем письме Лорис-Меликов сообщил, что статьи о Русско-турецкой войне, позорящие русскую армию и бросающие тень на государя, написаны при посредничестве доктора Шершевского, почетного лейб-медика, лечившего великого князя Николая Николаевича. Граф сообщал, что статья «не могла не огорчить государя», но подробности наследник узнал по возвращении в Петербург.

Письма Лорис-Меликова наполнены сведениями о том, что более всего интересовало наследника – о нигилистах, террористах, революционерах. (Стоит отметить, что в этой переписке нет упоминания о Пушкинских торжествах в Москве в мае-июне в связи с открытием памятника поэту, о потрясшей всех речи Достоевского, с которым наследник и великая княгиня Мария Федоровна были знакомы лично. Литература оставалась вне круга интересов двора, равно как и подполья.) Но граф не ограничивается информацией об арестованных, о подробностях их показаний, он исподволь проводит определенные идеи, пытаясь изменить заметно упрощенные взгляды великого князя.

«…Я коснулся этих явлений, так как они приводят к прискорбному заключению, что на исцеление людей, заразившихся социальными идеями, не только трудно, но и невозможно рассчитывать. Фанатизм их превосходит всякое вероятие; ложные учения, которыми они проникнуты, возведены у них в верования, способные довести их до полного самопожертвования и даже до своего рода мученичества…»

Великий князь рассказал в ответном письме, что государь написал ему о неприятном объяснении с братом Николаем, прибавив, «не знаю, что он сделает теперь, но если будет проситься уйти, я его не удержу». «Значит, – делал вывод наследник, – государь весьма недоволен поведением своего брата, и я могу откровенно Вам признаться, что я очень рад, что, наконец, государь энергично начал действовать с семейством, а то они позволяют себе все и безнаказанно.

Теперь бы не мешало и старшему брату государя, при удобном случае, тоже дать хорошего нагоняя!..»

Полагаю, в этом месте Лорис-Меликов призадумался. Что наследник недолюбливает высокомерного дядю Константина Николаевича, было известно (а тот считал племянника «безголовым оболтусом»), но для графа Константин Николаевич был важной опорой в предпринимаемых преобразованиях. Выход один: вести дело так, чтобы племянник не знал о поддержке Лориса дядей.

11 августа 1880 года Лорис-Меликов вошел к государю с всеподданнейшим докладом о назначении сенаторских ревизий в нескольких губерниях. Граф загодя знал, какими будут результаты ревизий, и полагал, что это дает ему основания для постановки вопроса о некоторых улучшениях в государственном управлении. Думается, Александр Николаевич вполне понимал лукавство Лориса, но доклад утвердил. Он сделал свой выбор.

Несмотря ни на что, Лорис-Меликов твердо продвигал свой проект, не упуская из виду никаких мелочей, способных помешать. Недавно овдовевшая сестра княжны Долгорукой княгиня Мария Мещерская вознамерилась вновь выйти замуж. Ее акции, естественно, поднялись, и предложение сделал князь Святополк-Мирский, член Государственного Совета, близкий кругу покойного фельдмаршала Барятинского. Княгиня Мария была не прочь принять его предложение, но все же обратилась за позволением в Ливадию. Только узнал об этом Лорис-Меликов, бывший с Мирским в давней вражде, немедленно поехал в Крым и добился отказа.

Возможно ли было достижение намеченных им целей? Валуев не верил и заносил в дневник раздраженные замечания об удачливом сопернике: «18 сентября. Обвала не остановить, если его не остановит неземная сила. Правительство в осаде, а воображает, что оно само осаждает, или что самобичевание есть способ обороны».

После посещения Лорис-Меликова: «3 октября. Впечатления сегодняшния не только прискорбныя, но и жалкия. И победитель Карса выходит в Хлестаковы. Невообразим сумбур в речах и понятиях, и все переплетено придворною стрункою. На столе разбросаны телеграммы от Высочайших особ; он их прочитывает, вам на них указывает; забалтывается до того, что говорит: „вот я сейчас при вас получу, они обычно в этот час приходят“».

«13 октября. Не был в Государственном Совете. Глупо бывать. Слышал, что заседание продолжалось приблизительно десять минут».

Неблагополучие в государстве чувствовали многие. 4 ноября в Петропавловской крепости были повешены Андрей Пресняков и Александр Квятковский, осужденные по «процессу 16-ти», первый за убийство швейцара на Васильевском острове, второй за взрыв в Зимнем. Эти двое были не первые и не последние. Уже не впервые выпадало более десяти казней за год. Бесполезность жестокости стала очевидной, но нельзя было не бороться с покушавшимися на «красный цветок». Главный вопрос состоял в том, останется ли государь со сторонниками перемен или примкнет к охранителям?

3

Поступки людей, даже самых видных, не свободны от влияния их человеческой природы, их слабостей и страстей. Лорис всегда был внимателен к княгине Екатерине Михайловне, но в последнее время особенно. Однажды решился и завел с государем разговор наедине, что княжна безусловно имеет право на более прочное официальное положение. Потом бросил осторожничать и прямо рубанул: «Народ был бы счастлив иметь царицу русскую по крови». Следовало бы фактическую жену государя – при изменившихся обстоятельствах – признать императрицей и короновать. Государь выслушал Лориса молча.

Лорис-Меликов прекрасно знал, что его недвусмысленные намеки и продуманная импровизация пали на подготовленную почву, хотя и не подозревал о глубине сомнений государя. Долгие размышления Александра Николаевича о своей жизни, о реформах, воспоминания о кончине отца, слухи о старце Федоре Кузьмиче – все это однажды привело императора всероссийского к мысли, которой он сам поразился: а не уйти ли? Оставить престол Сашке, а самому уйти в жизнь частного человека с женой и детьми. Конечно, не по подобию дядюшки, на что не согласилась бы княжна, да и сам Александр Николаевич плохо представлял себя с палкой в руке и котомкой за плечами. Но короновав Катю после ухода Марии Александровны, дав ей предельно высокое положение и достаточные средства, на это можно было пойти. Сам он устал от гнета власти, от ответственности за свои слова и решения, от страха за свою жизнь – подумать только, приходится по Петербургу ездить с охраной, в Царское пускать людей по билетам, на всех углах часовые… Кате власти не надо, думал он.

Природная его доброта вкупе с многолетней усталостью породили благодушное отношение к внутренним делам, которыми он занимался скорее по инерции, основное внимание уделяя дипломатии. Только Валуев и брат Константин решились напомнить ему о высоком звании Царя-Освободителя и тем всколыхнули природную гордость и самолюбивое упорство в достижении поставленной цели. Невзгоды последних лет не испугали его, но охладили к преобразованиям. Не они были его целью, а благо России. Теперь же оказывалось, что с некоторым успокоением в обществе возможно вернуться к недооконченным реформам. Так уверял Лорис.

Беда Александра Николаевича состояла в том, что он всегда оставался в одиночестве. Не было у него верной «правой руки», первого министра, каким был Ришелье во Франции, а в России Меншиков. В разные годы разные люди вставали рядом с престолом, но вскоре и уходили.

Ярким примером мягкотелости царя стало оставление в правительстве Льва Саввича Макова, снятого с должности министра внутренних дел. Маков находился в приятельских отношениях с генерал-адъютантом Рылеевым (своим соучеником по кадетскому корпусу), который имел при дворе особое влияние не только в силу поста коменданта главной императорской квартиры, но и благодаря особому доверию со стороны княжны Долгорукой. Таким образом, сообщали друг другу шепотом в салонах, «выскочке Макову» специально придумали министерство почт и телеграфов, выделив его из состава МВД. За Львом Саввичем осталась прекрасная министерская квартира на Большой Морской и не менее прекрасный оклад в 26 тысяч рублей в год. Лорис был недоволен, но ничего поделать не мог.

Глава Верховной комиссии не завидовал Макову, но опасался влияния этого беспринципного человека на государя, ибо в руках Макова оставалась перлюстрация писем, которой государь придавал немалое значение и с которой очень считался.

Правду говоря, Александр Николаевич никому не верил. Почти никому. В юные годы он увидел, как царя обманывают из страха, из корысти, из лучших побуждений, но всей правды никогда не говорят. Он с этим сжился, иногда с изумлением обнаруживая вполне искренних людей (если они не излагали неприятные вещи). А потому часто обижал людей скрытностью и подозрительностью, видимым лицемерием и переменчивостью мнений. Даже верный Милютин, не раз порывавшийся оставить пост министра, но не решавшийся из-за установившихся личных отношений с императором, даже он втайне судил царя строго, считая, что Александру II недостает «твердости убеждений и железной воли» того же Петра Великого.

Что верно, то верно, Александр Николаевич не умел и не хотел ломать судьбы миллионов людей, кнутом загоняя их в «новую Голландию». Не железом и кровью пытался укрепить государь страну, а любовью. Использовав полицейские и административные строгости, он вполне убедился в ограниченности их воздействия.

Да, признаться, и сердце его к ним не лежало. По воспоминаниям всех без исключения близко знавших его людей, был Александр Николаевич благодушен и кроток, мягкость его сердца была широко известна. Этот наполовину немец по крови, ощущавший Европу как свой родной дом, отгороженный от народа стенами дворцов и тысячами чиновников, в немалой степени был пропитан тем неопределенным и таинственным русским духом, который двигал и мужиками-пахарями, и солдатами, и молитвенниками-монахами, и хитроватыми купцами, и удалыми разбойниками из темной чащи. И необъяснимо здравой логике трезвые доводы отметались одним хотением, многосложные расчеты рушились от твердой воли, а необходимость планомерного и методичного устроения дел откладывалась «на потом» в надежде, что все как-нибудь образуется. Сколько всего разного перемешалось в нашем герое – честность и снисхождение к чужим грехам, простота и мелочное тщеславие, искренность сердца и блуд, смелость и наивные страхи, непритворная вера и компромиссы с совестью – вот уж действительно широкая натура. Впрочем, вернемся к занимавшим государя планам.

Подсказанный братом и Валуевым и поддержанный Лорисом путь возобновления законодательных работ в развитие его реформ был ему по сердцу. Правда, полного согласия все ж таки не было, но спорные вопросы можно было обсуждать и решать к обоюдному удовлетворению.

Наконец, была и личная причина, побуждавшая императора вернуться к реформам, и ее верно почувствовал Лорис-Меликов. В обстановке начавшихся преобразований в государственной жизни намного легче будет провести коронацию Кати. Так он думал, но когда решился посоветоваться с Сашкой Адлербергом, встретил неожиданный протест.

Следует пояснить, что Александр Николаевич не то чтобы стеснялся друга детства, тая от него Катю, но обходил этот вопрос во всех разговорах. Они были слишком близки, оба помнили время молодой принцессы Марии, нежной девочки с флер д’оранжем на груди и, каждый по-своему, любили Марию и были ей верны. Катю Адлерберг терпел и только. Зная это, Александр Николаевич не знакомил их и подчас пускался на наивные хитрости. Так, при переселении княжны в Зимний дворец он призвал к себе дворцового коменданта генерала Дельсаля и лично отдал ему приказания, прибавив, чтобы он ничего не говорил графу Адлербергу.

Само собой разумелось, что без ведома министра двора Дельсаль не мог сделать никакого распоряжения. Адлерберг распорядился надлежащим образом об отведении княжне назначенных покоев, выделении мебели и необходимой утвари.

Доктор Сергей Петрович Боткин приходил к государю каждое утро в 9 часов. И каждое утро старик Подтягин, камердинер императора, отвечал ему: «Еще почивают», а через несколько минут приглашал зайти в спальню. Боткин знал, что Александр Николаевич ночевал у княжны и лишь для него спускался по подъемной машине, да и все во дворце знали.

Тем не менее Адлерберг был благодарен Александру Николаевичу за деликатность, избавившую обоих от тяжелых минут. Однако решительное объяснение можно было лишь оттянуть.

22 мая 1880 года в седьмом часу утра скончалась Мария Александровна, одна, будучи без сознания. Государь накануне вечером уехал в Царское к своей Кате, несмотря на просьбы сыновей остаться.

– Государь, умоляю вас не ездить в Царское, – просил наследник. – Матушка в отчаянном положении.

Константин Николаевич выступил вперед:

– Что вы все его мучаете! Вы не понимаете, что тут вопрос не частной, семейной жизни, а отдохновение от государственных трудов на государственную пользу.

Обрадованный такой поддержкой Александр Николаевич тут же отправился из дворца. Впрочем, и сами дети уехали на Елагинскую Стрелку. Им о смерти матери сказали только после приезда в Зимний государя. Стоит ли говорить, что такие сцены сыновнее сердце не прощает никому…

С приближением сорокового дня после кончины императрицы Александр Николаевич вдруг объявил графу Адлербергу о своем намерении вступить в брак с княжной Долгорукой.

– Помилуй! Да ведь еще года не прошло! – возмутился Адлерберг. – По всем законам Божеским и человеческим любому следует обождать, тем более императору всероссийскому. Вредные последствия такого шага неминуемы…

Александр Николаевич слушал с недовольным видом и прервал друга:

– Ты не сознаешь всего! Я должен, я обязан сделать это! Чувство чести, совести и религии побуждают меня к этому шагу… Я люблю ее. Она единственная отрада моего сердца. Она и дети.

– Оставим людские толки, но есть закон, есть традиции российского императорского дома. Возможно ли главе дома нарушать их?

– Что закон, ты бы видел, как страдает Катя, как мучительно переживает она свое невыносимое положение. А дети?

– Извини меня, но у тебя есть, еще раз извини, твои законные дети. Их интересы и их чаяния следует учитывать в первую очередь!

– Да у этих и так все есть, от звезд до дворцов. А у маленьких – ничего. Погибни я завтра от пули или бомбы, и они останутся без имени, без положения в обществе.

– Но ты подумал, как воспримет наследник-цесаревич появление нового брата и сестер? Какие сложности могут возникнуть, избави Боже, при престолонаследии?

– Пока я – царь, решаю я!

– А память Марии?

– Оставь это!..

Горячий спор шел больше часа. Адлербергу показалось, что он смог поколебать государя в его намерении. Тот вышел из комнаты взволнованный и разгоряченный, но в задумчивости. Однако граф имел дело лишь с одной половиной.

Прошел сороковой памятный день с панихидой, пением певчих в соборе и ровным горением толстых свечей у надгробия. При очередном докладе Адлерберга Александр Николаевич слушал его невнимательно, было приметно волнение государя. Едва граф закончил доклад и протянул необходимые для подписи бумаги, государь отмахнулся от них и объявил, что намерен вскоре вступить в брак, «безотлагательно и секретным образом».

– …И прошу тебя, старинного и верного друга моего, помочь мне.

Адлерберг в некотором недоумении стал повторять доводы о неприличии такого поступка до истечения годичного срока после кончины Марии Александровны. Он давно не видел Александра Николаевича в таком нервическом состоянии: государь то молчал, то порывался что-то сказать, но замолкал, руки его дрожали, он был явно смущен и почему-то оглядывался на прикрытую портьерами дверь во внутренние покои. Портьеры колыхались, вероятно, от обычного в коридорах Зимнего сквозняка.

Вдруг государь встал и, не сказав ни слова, вышел. Адлерберг поколебался и решил также уйти, но едва он сделал шаг к двери, как распахнулись портьеры и из внутренних покоев государя стремительным шагом вышла высокая красивая дама. Граф никогда не встречался с княжной, но понял, что это она. Государь пропустил княжну в кабинет, затворил за ней дверь, но сам не вошел.

Придворные сплетни ничуть не преувеличивали, княжна точно была на диво хороша. Но сейчас, когда она с надменно поднятой головой и гневно сжатыми алыми пухлыми губами уставилась на Адлерберга, тот несколько опешил.

– Как можете вы, граф, о котором государь неизменно говорит с такой любовью, осуждать его? Какое право вы имеете отговаривать его от исполнения долга чести?… Или, по-вашему, такое понятие для государя не обязательно? Я много разного слышала о вас, граф, но не ожидала такого отношения – не ко мне, отвергнутой вашим светом, но к вашему первому и единственному настоящему другу!

– Княжна, ваши упреки не вполне основательны, – едва успел начать Адлерберг, но Екатерина Михайловна не дала ему возможности оправдаться. Она продолжала резкие обвинения, пока взбешенный такой нахальной и глупой бесцеремонностью Адлерберг не повысил голос.

В момент бурного объяснения раскрылась дверь, и государь, не переступая порога кабинета, кротко спросил:

– Не пора ли мне войти?

– Нет, оставь нас докончить разговор! – резко ответила княжна.

Александр Николаевич появился после ее ухода, когда княжна, излив всю злобу, выбежала из кабинета. Друзья долго смотрели друг на друга. Они молчали, что тут было еще сказать…

В Летнем саду как-то остановились два мастеровых и смотрели издали на царя и княжну Долгорукую.

– Вишь ты, какая она мамзель, – осуждающе заметил один.

– Да как же быть без хозяйки? – возразил другой. – Матушка-царица умерла, так делать нечего – пришлось повенчаться с другою.

Глава 6. Семья Романовых

6 июля 1880 года полковник Владимир Вонлярлярский, адъютант великого князя Николая Николаевича, прибыл в Царское Село с докладом о ходе маневров гвардии. Камердинер сказал, что государь его скоро примет, и вполголоса посоветовал спороть с погон траурные черные полоски.

– …Это может опечалить Его величество в такой радостный день.

– Да какая же радость?

И пораженный полковник узнал, что сегодня в 3 часа дня в малой церкви Царскосельского дворца протопресвитер Василий Бажанов обвенчал самодержца всероссийского с княжной Долгорукой, получившей титул светлейшей княгини Юрьевской. Венчание прошло втайне, без псаломщика и певчих и без гостей. Шаферами были у государя Николай Трофимович Баранов, у княжны – генерал Рылеев, свидетель – граф Адлерберг.

17 августа государь уехал в Ливадию. Впервые Катя ехала с ним в царском поезде (к недоумению всех придворных чинов) и поселилась не в Бийюк-Сарае, как раньше, а во дворце. В прозрачной теплыни осеннего Крыма время летело незаметно. Лишь в начале ноября Александр Николаевич покинул Ливадию, не зная, что больше сюда не вернется.

Вторая женитьба государя встретила резкое недовольство и осуждение в императорской семье. В придворных сферах шепотом передавали, что наследник-цесаревич узнал о событии, будучи с семьей в Гапсале, и будто бы вознамерился уехать в Данию, подобно царевичу Алексею, но сдался на уговоры графа Лорис-Меликова и отправился в Ливадию к «молодым». (Видимо, не случайно за этим последовал царский указ о даровании графу Андреевской ленты.)

Косвенным свидетельством отношения к событию служат воспоминания того же полковника Вонлярлярского. Как-то раз в Ропше свита великого князя вечером в поисках ужина зашла в одну из комнат и увидела роскошно сервированный стол. Несколько удивившись тонким винам и изысканности убранства, голодные офицеры уселись и приказали слугам подавать. Только они прикончили последнего рябчика, как дверь распахнулась, и они увидели государя под руку с княгиней Юрьевской. То был их ужин, по халатности отданный свите царского брата. Александр Николаевич в гневе выгнал офицеров и после сделал выговор брату.

Впрочем, как уже упоминалось, к брату, великому князю Николаю Николаевичу, у него были и более серьезные претензии. С его ведома была опубликована во французском журнале статья, в которой бывший главнокомандующий обелялся и прославлялся, а все неудачи – намеком – списывались на государя. Возмущенный Милютин организовал во Франции контрпубликацию, а Александр Николаевич долго не мог прийти в себя от такой непорядочности брата.

В середине июля в Красном Селе состоялся смотр государем всей кавалерии. При проезде Александра Николаевича на военное поле Николай Николаевич, как положено, встретил его рапортом, но после того император не протянул ему руки, и поданная рука великого князя повисла в воздухе. Александр Николаевич грозно посмотрел на брата и поехал по фронту войск. Все были поражены.

Мало кто знал причину инцидента, но еще меньшее число было тех, кто узнал о последствии: после серьезного объяснения государя с Николаем Николаевичем, в результате которого тот был удален от дел, государя хватил удар, отнялись левая рука и нога. С рукой потом наладилось, а ногу он до самой смерти подволакивал. Боткин опасался еще больших осложнений.

Возможно, следствием инцидента стало потепление отношений с братом Константином. Сразу по возвращении из Ливадии 22 ноября государь позвал к себе великого князя Константина Николаевича, горячо обнял его и сказал: «Какой вздор распустили в городе! Все эти слухи о тебе не имеют никакого основания», – разумелись аварии кораблей нового типа («поповок» по фамилии адмирала А.А. Попова), обошедшихся казне дорого, но тонувших один за другим, вследствие чего и ожидали снятия генерал-адмирала со всех постов.

Во время этого свидания цесаревич стоял в приемной и старался не слушать разговор из оставленной приоткрытой двери.

Взрыв в Зимнем дворце крайне взволновал Кавказского наместника великого князя Михаила Николаевича. Недолго прособиравшись, он со всем семейством отправился в Петербург.

Михаил Николаевич постоянно находился в тени старших братьев, держался скромно, но, судя по всему, имел все основания для скромности. «Эгоист, завистливый и фальшивый в полном значении этого слова, – пишет о нем в частном письме Лорис-Меликов, – великий князь боязлив и робок, как заяц, не только на поле брани, но и в мирное время. Робость его доходит до болезненных проявлений, прирожденных ему с детства… Все вышесказанные недостатки князя маскируются для публики весьма благообразными наружными формами великого князя и вежливым, мягким обращением его со всеми. Не доверяя собственным способностям и будучи неучем, он охотно подчиняется влиянию всех окружающих его лиц, и таким образом, является слепым исполнителем желаний и указаний жены своей… докладчиков своих, адъютантов и прочее». Несмотря на явный перехлест эмоций, характеристика в основном верная, к которой стоит добавить важную черту: Михаил Николаевич искренно любил и почитал брата Александра, был верен ему как человеку и государю.

Великий князь был наслышан о проектах брата Константина, Валуева и Лорис-Меликова, но не знал, что о них думать. Озабочивали царского брата, однако, не только проблемы государственные. Так, по дороге в столицу сыновья великого князя были призваны к отцу в вагон, и Михаил Николаевич объявил им, что княжна Екатерина Долгорукая десять месяцев назад стала супругой государя и княгиней Юрьевской и будет коронована императрицей.

– …Вам следует целовать ей руку и оказывать все знаки уважения как супруге царствующего императора. Будьте добры и к их детям.

Стоявшая у окна великая княгиня Ольга Федоровна негромко сказала по-французски:

– Вы слишком далеко заходите.

Сыновья недоумевали, пораженные новостью.

– А сколько лет нашим кузенам? – одиннадцатилетний Сережа любил точность.

– Мальчику семь лет, а девочкам шесть и четыре года, – сухо ответил отец.

– Но как же это возможно… – начал Сережа, но отец поднял руку:

– Довольно, мальчики! Можете идти в свой вагон!

В вагоне среди мальчишек возник спор, и согласились на том, что отец ошибся или оговорился, и по-видимому, государь женат на княгине Юрьевской дольше, чем десять месяцев. Правда, тогда выходило, что у него было две жены одновременно… и дети остановились в недоумении перед странными поступками взрослых.

На один из воскресных вечеров Александр Николаевич назначил парадный обед, на который распорядился пригласить всю императорскую семью. Он решил, что пора ввести Катю в семью не только формально, но и на деле. Он вполне представлял враждебные чувства, питаемые к ней, но как все искренне любящие, полагал, что лишь только люди увидят Катю, как сразу проникнутся к ней любовью и уважением, поймут ее долгие и мучительные страдания и простят нарушение Божеских и человеческих законов. Он оказался наивен, бедный государь император, но он любил…

Голос церемониймейстера дрогнул, когда старик, стукнув об пол три раза жезлом с ручкой из слоновой кости, громко провозгласил:

– Его Императорское Величество и светлейшая княгиня Юрьевская!

Александр Николаевич быстрым шагом вошел в зал, ведя под руку свою дорогую красавицу. Окинув зал быстрым взором, он порадовался тому, что явились все без исключения, и не обратил внимания на то, что жена наследника потупилась, жена брата Михаила смотрела в сторону… Молодая и веселая радость распирала его, и ему не хотелось огорчаться. Испытующе глянув на Сашку, он обошел с Катей семью. Катя любезно отвечала на вежливые поклоны.

Сели за стол, и на мгновение мертвенная тишина придавила всех. Взгляды были устремлены на светлейшую княгиню, которая непринужденно опустилась в кресло покойной императрицы. Недоброжелатели не хотели видеть на лице Юрьевской печаль и откровенное волнение.

Она часто обращалась к государю, и тот успокаивающе поглаживал ей руку. Он чувствовал себя вполне свободно на этом семейном обеде. Оглядывая братьев и их семьи, усмешливо думал, что его Кате вполне удалось бы покорить сердца всех мужчин… если бы за ними бдительно не следили жены.

Ох уж эти завистливые бабские сердца, никак не могут простить Кате ее счастья. Всякая попытка светлейшей княгини принять участие в общем разговоре встречалась вежливым и холодным молчанием. Катя осеклась раз, другой и потерялась.

Александр Николаевич перестал обращать внимание на надутые физиономии великих княгинь. Он отдавал себе отчет в усиливающемся разъединении семьи, но полагал, что пока жив – это не страшно. Известная доля эгоизма позволяла ему пренебрегать внешней фальшью, усилившейся в императорском кругу после кончины Марии Александровны. Несколько бокалов отличного крымского шампанского подогрели его радость. Он заметил, что мальчишки Михайловичи, особенно Сандро, с сочувствием поглядывают на Катю, и порадовался – эти чистые сердца смогли полюбить ее.

Доброжелательство он увидел и во взглядах Константиновичей, Кости и Дмитрия. Оба, впрочем, были скромные ребята, в отличие от беспутного старшего брата. Дмитрий не брал в рот ни вина, ни водки по зароку, данному матери. (Зарок был вызван помощью Александры Иосифовны в переводе сына из флота в кавалерию. Отец, как генерал-адмирал, естественно хотел, чтобы сыновья служили во флоте, но Дмитрия постоянно укачивало, стоило ему ступить на борт корабля. Он на коленях молил отца позволить ему надеть шпоры, тот никак не уступал, пока не вступилась мать. Александра Иосифовна смогла устыдить мужа, напомнив ему о его второй семье, о всем известном позоре, который она вынуждена сносить. Константин Николаевич сдался, он не терпел женских слез.) Правда, вскоре сыновний зарок пришлось нарушить с согласия самой великой княгини: Дмитрий Константинович стал командиром гвардейских гренадер и обнаружил, что необычная в военной среде трезвость затрудняет его общение с офицерами полка.

Светлейшую княгиню очень смешила застенчивость Дмитрия, вот и сейчас он пунцовел при одном взгляде на нее… Она под столом взяла руку мужа и крепко сжала, так что камни на его перстнях больно впились в ладонь. Александр Николаевич успокаивающе улыбнулся. Все будет хорошо!

В нем вдруг проснулся восемнадцатилетний юноша. Он нашептывал что-то Кате в маленькое розовое ушко и едва удерживался, чтобы не поцеловать его. Он несколько раз громко интересовался, нравятся ли ей вина и хорош ли его крымский мускат. Он соглашался со всем, что она говорила, обманываясь с готовностью, что ей тоже весело. Он смотрел на всех родных за столом с дружеский улыбкой: сам того не сознавая, он просил их полюбить его Катю и порадоваться их счастью. К концу обеда он стал громко шутить с Сандро и его братьями, называя их «дикими кавказцами», спрашивал, сколько у них кинжалов и не падают ли они со спины стоящего коня.

После десерта возникла некоторая пауза. Все смотрели на Александра Николаевича, а он с ожиданием поглядывал на двери. Наконец гувернантка ввела в зал их детей, двух девочек и мальчика.

– А вот и мой Гога! – воскликнул гордый император, высоко поднял крепкого мальчугана и посадил себе на плечо. – Скажи-ка нам, Гога, как тебя зовут?

– Меня зовут князь Георгий Александрович Юрьевский, – ответил заученно громко Гога и стал теребить ручонками бакенбарды государя.

– Оч-чень приятно познакомиться, князь Юрьевский! – шутил государь. – А не хочется ли, молодой человек, вам сделаться великим князем?

– Саша, ради Бога, оставь!.. – нервно сказала светлейшая княгиня, сказала тихо, но в полной тишине ее слова услышали все. Екатерина Михайловна понимала, что государь шуткой хотел проверить отношение семьи к упрочению положения ее и детей, к тому, что было предметом их долгих и мучительных разговоров, но сейчас, когда это прозвучало вслух во враждебно напряженной атмосфере, она едва не расплакалась.

Александр Николаевич по доброте и мягкости своей натуры сильно полагался на братьев. Брат Костя всегда стоял особняком, Николай и Михаил постепенно отдалились друг от друга, между ними не стало сочувствия и доверия. Сыновья? Сашка все меньше и лишь по видимости считался с мнением дядей, гнул упрямо свою линию при обсуждении государственных дел и важных военных назначениях. Владимир полностью поддерживал отца, подчас излишней горячностью и самонадеянностью переходя границу приличий. Государь все чаще приглашал братьев и старших сыновей на доклады министров и важные совещания. Хотелось сплотить их на общем деле. Но и сыновья не были откровенны при всей любви к отцу.

Между тем семейный вечер продолжался так, как был задуман государем. Взрослые перешли в гостиную. К облегчению Александра Николаевича, брат Костя поспешил занять Катю разговором, к которому привлек Сашку, мрачного по-прежнему, и Петра Ольденбургского, на доброе сердце которого вполне можно было положиться.

Детям показали представление итальянского фокусника, чьи проделки привели их в состояние бурного восторга. Затем младшим Гога в соседнем зале показал свое умение и ловкость в езде на трехколесном велосипеде и в катании на коврике с русской горки. Тут же нашлись желающие повторить его опыты, и мальчик с готовностью приглашал всех кататься. Он очень старался подружиться со всеми и с ожиданием вглядывался большими коричневыми глазами в лица детей.

Тринадцатилетнего Ники забавляло, что у него есть семилетний дядя. Он не понимал всего в отношениях родителей и деда, но Гогу пожалел и похвалил его за смелость и ловкость. Тот расцвел от слов Ники и не отходил от него. Впрочем, маленькие великие князья и княжны были приучены вести себя церемонно и не слишком расходились.

О силе эмоций, переживаемых в тот вечер членами императорской семьи, дает представление диалог брата царя Михаила и его жены Ольги Федоровны. Чувства настолько переполняли их, что они начали разговор в карете в присутствии сына Сандро, чего ранее никогда себе не позволяли.

– Что бы ты ни говорил, – возбужденно сказала Ольга Федоровна, – я никогда не признаю эту авантюристку. Я ее ненавижу! Она достойна презрения… Как смеет она в присутствии императорской семьи называть Сашей твоего брата!

– Ты не хочешь понять, – мягко отвечал Михаил Николаевич, – не хочешь понять до сих пор, моя дорогая, хороша она или плоха, но она замужем за государем. С каких пор запрещено женам называть уменьшительным именем своего законного мужа? Разве ты называешь меня «ваше императорское высочество»?

Но Ольга Федоровна не приняла шутливого тона:

– Как можно делать такие глупые сравнения! Я не разбила ничьей семьи. Я вышла за тебя замуж с согласия твоих и моих родителей! Я не замышляю гибели империи!

Тут великий князь оставил кротость:

– Я запрещаю тебе повторять эти позорные сплетни! Будущей императрице всероссийской вы и все члены императорской семьи, включая наследника и его супругу, должны и будете оказывать полное уважение! Это вопрос конченый!

Из диалога в карете следует, что Александр Николаевич обсуждал, хотя бы и в предварительном порядке, с братьями вопрос о возможности коронования Кати. Константин высказался положительно, Николай неопределенно, а Михаил по слабости характера так, как хотелось государю. Единственное, что удерживало Александра Николаевича от решения возложить на голову Кати большую императорскую корону, было резкое несогласие наследника и скрытая оппозиция высшего света.

Петр Александрович Валуев на одном из царских обедов в декабре 1880 года увидел за столом светлейшую княгиню Юрьевскую и был разочарован ее манерами. «Впечатление печальное, – записал он в дневник. – Видимо, с одной стороны, последствия долгого полузатворничества и полуотчужденности от света, с другой – следы привычки, притупляющей впечатлительность, и последствия решимости не давать себе ясного отчета в свойстве созданного положения».

О «губительном влиянии» княгини Юрьевской открыто говорили в зиму 1880–1881 годов во всех салонах. Ее обвиняли в намерении передать диктаторские полномочия своему любимцу Лорис-Меликову и установить в империи конституционный образ правления. Женщины были особенно безжалостны, осуждая, впрочем, не подрыв княгиней государственности, а ее «вопиющую аморальность». С удовольствием передавали из уст в уста откуда-то явившееся пророчество некоего старца о пагубности для Романовых союза с Долгорукими, и разве не умер Петр II накануне венчания с княжной Долгорукой… Возражений никаких и слушать не хотели. Княгиня Юрьевская была объявлена причиной всех нынешних и будущих бед, а граф Лорис-Меликов – послушным орудием в ее руках.

Во вздорных слухах и сплетнях все-таки есть что-то такое, что не позволяет просто отбросить их, в особенности зная конец этой истории. Ничто не дается людям просто так. И за суетные, мимолетные радости нам может выпасть после немалое наказание, смысл которого мы подчас и не сознаем. Нашему герою выпало на долю не только душевными муками искупить свои грехи и прегрешения… а пока он надеялся, жарко надеялся на лучшее.

Правда, случались огорчительные мелочи: угрожающие письма, а 13 декабря на охоте в Лисино опять подстрелили человека.

Глава 7. Екатерининский канал

1

Новый 1881 год решили встретить вместе. Большая часть революционеров жила по нанятым квартирам под чужими документами, часть – в рабочих кварталах, если была уверенность, что не выдадут. Впрочем, все они знали рабочие предместья Петербурга, исходив их в своих агитационных походах.

Широкая улица под разными названиями тянулась на десяток верст. Ряды домов с одной стороны не украшали ее, то были ветхие домишки, покосившиеся и осевшие в землю едва ли не по окна. Правда, встречались, и поновее, с недавно покрашенными ставнями и палисадниками, в которых по весне буйно расцветали сирень и черемуха. Местность была влажной от Невы, текшей здесь свободно и лениво без гранитных ограждений, и от широкого болотистого пространства, за которым виднелись трубы фабрики. Ближе к ней находились фабричные казармы, большие и однообразные пятиэтажные дома, до отказа набитые фабричным людом. Между домами и казармами встречались особняки фабрикантов, окруженные высокими заборами с прочными воротами, впрочем, всегда распахнутыми. Чаще попадались кабаки и трактиры, и редкий работяга доходил до дома, не заглянув туда за водочкой или за парой чаю. Улица на фабричной окраине была дурно вымощена. Тут не мечтали о знаменитой торцовой мостовой центра, довольствовались гнилыми досками, обозначавшими тротуары. Проезжая часть весной и осенью тонула в грязи, а летом – в облаках густой пыли.

Но молодые пропагандисты питали нежные чувства к нищей окраине. Здесь они впервые в жизни занялись важнейшим и нужнейшим (так были уверены!) для России делом. Опасность ходила за ними по пятам, они убегали от нее.

Я помню дом за Невскою заставой;

Там жили бедность, дружба и любовь.

Нужда друзьям казалася забавой,

И часто кровь их грела вместо дров…

Эту песню пели они, закутавшие в пледы и одеяла, сидя кто на кровати, кто вокруг простого некрашеного стола. Полдюжины разбитых стульев и карта России на стене. В спальне продавленная кровать под ветхим покрывалом и зеркало на стене, иногда украшенное бумажной розой. Дощатые стены с оборванными обоями, грубый, некрашеный шаткий пол. На кухне два-три глиняных горшка на большой русской печи, топор на полу, охапка дров возле печи, самовар, ведро для воды.

Такая жизнь была куда как далека не то что от роскоши, но и простой обеспеченности семей, из которых вышло большинство их – из семей священников, чиновников, средней руки помещиков. Обедали редко, чаще – селедка, кислая капуста, редька, студень да хлеб. Иногда яичница, макароны, но чай непременно по три-четыре раза на дню. Ни вина, ни водки не пили.

Рабочие приходили по вечерам. Их учили тому, что успели узнать сами. (А знания эти были не слишком велики. В свидетельстве об окончании гимназии Александра Михайлова, одного из вождей «Земли и воли», значилось: «Закон Божий – три, русский язык и словесность – три, математика – три, физика и математическая география – три, история – три, география – три, немецкий язык – три, французский язык – три». Впрочем, и знания троечников чего-то стоили.) Пересказывали учебники математики и физики, иногда показывали опыты. Правду говоря, желающих учиться после трудного десяти-двенадцатичасового дня было немного. Тогда сами шли в казармы.

Обстановка там была одинаковая на всех пяти этажах: общая зала, обставленная дощатыми лежаками, на которых вместо матрацев были навалены мешки да тряпки. В каждой казарме помещалось около ста человек. По вечерам было почти темно, чадили огарки свечей, воздух был тяжел. Плакали малые дети, мужская брань и женские вопли доносились с разных сторон.

Девушек в казармы не допускали, шли молодые люди. Не обращая внимания на косые взгляды, на насмешки, а то и угрозы позвать сторожа, начинали говорить:

– Ложь и несправедливость царствуют в мире! – ближние примолкали и придвигались к агитатору. – Такой порядок вещей окончится лишь тогда, когда народ будет достаточно образован и сможет сам управлять собою. Мы хотим лишь помочь такому преобразованию.

Начинали всегда с этого, зная, что рабочие тянутся к знаниям, хотят учиться, удивляясь лишь, что учат даром. Так набирался кружок, человек восемь – десять постоянных учеников да еще кто-то приходил от раза к разу. Они по вечерам шагали в неприметный домик, такой же, как и рядом стоящие неказистые развалюхи, но имевший необыкновенных постояльцев. В углу комнаты бросали верхнее платье, садились вокруг стола на стульях, ящиках, поленьях. Комнату освещали две керосиновые лампы.

Начало было простым – география и арифметика. Учили чтению и письму. Какие же старательные встречались ученики! Отработав подчас четырнадцать часов на фабрике, одурев от отупело-тяжелого труда, они все-таки шли учиться. Правда, больше часа не выдерживали. Кто начинал по сторонам смотреть, а кто и тихо задремывал, уронив голову на грудь. Тогда учитель или учительница прекращали занятия, пели песни или читали стихи Некрасова, Курочкина, Огарева.

На втором-третьем занятии примечали самых смышленых и бойких. Затевали окольные разговоры, что-де царь не стоит за народ, не хочет принимать ходоков, слушает только своих министров, а те пекутся о своей выгоде. И земли царь не дает мужикам всей, мироволит дворянам, потому что и сам – помещик…

Бывало, что прямо на следующий день полиция нагрянет с обыском. Если не успевали сжечь бумаги, спрятать документы и сбрить бороды – могли опознать. Тогда Петропавловка или Кресты, одиночка, Евангелие или Четьи-Минеи в библиотеке, на завтрак – кружка чая, хлеб и два маленьких куска сахара, днем прогулка 15–20 минут. К захворавшим приглашали доктора. Обед, вечерний чай, иногда баня. Главное же – допросы. И там пропадало удивление от недавно выстроенной тюрьмы, где всегда тепло, светло, просторные коридоры, все блестело…

«Я был молчалив и много думал. Размышляя, я совершенно самостоятельно напал на мысль и идею, которую принято теперь называть социализмом», – так через несколько месяцев будет описывать свой путь к революционерам Иван Емельянов в показаниях жандармам. Учился Иван в гимназии, пристрастился к чтению книг, особенно – запретных. Попала в руки газета «Земля и воля» – он поразился, там писалось то, что он сам придумал втайне ото всех. Съездил за границу, увидел, что тамошние мужики живут лучше наших. В ноябре 1880 года был принят в русскую социально-революционную партию и отмечен Александром Михайловым как возможный кандидат для акта террора.

Обо всем этом вспоминалось в тепле и дружеском уюте новогодней ночи. И пока они были вместе, все казалось нестрашным. Пели веселые песни Курочкина и самодельные:

У царя у нашего

Все так политично.

Вот хоть у Тимашева —

Выпорют отлично.

Влепят в наказание

Так ударов со ста,

Будешь помнить здание

У Цепного моста…

(А ведь этим только пугали себя: не пороли жандармы, не пороли, запрещены были законом телесные наказания.)

Новогодний вечер сложился беззаботно и весело. Пришло всего два десятка человек, но многолюдства и не хотелось. Тут все друг друга знали.

Главным распорядителем вечера стал Желябов. Впрочем, иначе и быть не могло, он всегда и везде становился центром общества – высокий, громкоголосый красавец с окладистой бородой и озорными глазами, весельчак и умница. Он не был ограниченным человеком, напротив, признавал крестьянскую реформу Александра II великим благом для народа хотя бы потому, что она нравственно возвысила мужика. Тем не менее Желябов страстно ненавидел царизм, самый принцип самодержавия, и в том была роковая загадка. Отрицая неограниченную и бесконтрольную власть, которая даровала крестьянам волю, он фактически стремился к замене ее такой же по характеру.

Достоевский в «Бесах» и Лесков в своих проклятых «передовым обществом» романах куда как ясно предсказали все. «Я писал, что нигилисты будут и шпионами, и ренегатами, безбожники сделаются монахами… – с горечью говорил Николай Семенович Лесков немногочисленным оставшимся друзьям. – Если исправничий писец мог один перепороть толпу беглых у меня с барок крестьян, при их собственном содействии, то куда идти с таким народом? „Некуда“!.. Удивительно, как это Чернышевский не догадывался, что после торжества идей Рахметовых русский народ, на другой же день, выберет себе самого свирепого квартального…» Если уж умница Николай Гаврилович не был в состоянии такое вообразить, то куда Желябову?

Он ненавидел Лорис-Меликова за его уступки, за «туманно-либеральные фразы, вводящие в заблуждение доверчивых людей». «Революционерам остается одно, – убеждал Желябов на заседаниях членов организации, – продолжать начатую борьбу во что бы то ни стало, ибо только она может дать какие-нибудь результаты и вывести общество из инерции… Это средство исключительное, героическое, но зато и самое действительное, лишь бы только эта борьба велась последовательно без перерывов… У правительства вне его самого нет опоры… Мы должны идти форсированным маршем…»

Он, как и все сподвижники его, знал «одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть» – и, войдя в них, эта злая страсть придавала им силу, упорство, хитрость. Они готовились убить одного человека.

…Желябов командовал, переходил из комнаты в комнату, балагурил, встревал в разговоры, запевал песню, и все время за ним следила взглядом Соня. Он больше года назад сошелся с Перовской, жили как муж с женою, сознавая непрочность и мимолетность своего счастья, но не в силах отказаться от него. Худенькую, небольшого росточка, неказистую на вид Софью Перовскую красили необыкновенные глаза, большие и глубокие. Она была горда и честолюбива и покорилась Андрею потому, что невозможно было не признавать его превосходство во всем, его силу и красоту.

Но если в нормальной жизни человеческой любовь созидает, образует семью, рождает детей, то их запретная, напрасная любовь питала энергию разрушения.

Погода в тот день выдалась убийственная, по воспоминаниям Льва Тихомирова: свирепый ветер с Невы, сильная метель с холодной снеговой крупой. Но тем милее было тепло от печки-голландки и стакан чая из рук Перовской. В квартире было шумно.

– Господа, – сразу предупреждал входящих Желябов, – сегодняшний вечер без дел. Ни слова о делах, иначе – штраф!

И это было так странно, все только о деле и думали. Оттого впадали в нервическую возбужденность и выплескивалось то, что задавливали в себе – желание покоя, уюта, радости, участия.

Заботливая хозяйка квартиры наготовила угощения. Гости приносили с собой кто бутылку вина, кто пирог, кто еще что-нибудь. Желябов превзошел себя. Он появлялся во всех комнатах, поддерживал разговор, не допускал остаться задумчивой ни одной физиономии, угощал пирогами и подносил рюмку, затевал песни, танцевал, заставлял каждого развертывать свои таланты.

– Ну какое-нибудь стихотворение ты знаешь?

– Басню Крылова помню, с гимназии.

– Читай Крылова!

То-то было смеху! Танцы начались кадрилью, закончились трепаком. Дурачествам не было конца.

На новогодний вечер собрались, помимо Желябова и Перовской, Лев Тихомиров, Николай Кибальчич, Николай Саблин и еще с десяток близких лиц.

«На всех напало какое-то страшное веселье…» – так написал позднее Тихомиров и тем невольно проговорился, выдал то, что сам и другие чувствовали: страх от сознания зла, в котором увязли напрочь.

Чего они ждали от наступающего года? Крови, смерти. Кому могли желать счастья и здоровья, уверенные что рано или поздно будут арестованы и казнены, в лучшем случае отправлены на сибирскую каторгу. Их тосты были таковы: «За революцию! Смерть тиранам!»

Веселились до утра и разошлись уже при свете дня, первого дня 1881 года.

2

А жизнь шла своим чередом и никто-то не подозревал о близких планах свирепых революционеров. В редакционной статье «Московских ведомостей» за 1 января 1881 года говорилось: «Истекший год был годом кризиса и перехода… Перехода к чему? В истории бывают переходы лишь к тому, что неизбежно, к тому, что должно быть, стало быть к лучшему…

Истекший год был годом юбилея и траура…

Истекший год был год взрыва в Зимнем дворце и учреждения „диктатуры“, быстро покончившей с затруднениями и успокоившей всех, – год призыва новых людей к государственному делу, перехода власти из рук в руки, многих падений и многих возвышений, – год неурожая и дороговизны хлеба, отмены соляного налога и многообещающих начинаний, – год либерального словоизвержения и реакционных попыток к понижению уровня русского образования, – год, который не досказал своего слова и передает теперь своему преемнику неизвестное наследие…»

Скоро, совсем скоро будет досказано «недосказанное слово», но когда вчитываешься в пожелтевшие большие страницы газет, там не находишь и тени предчувствия перемен. Жизнь, поставленная на новый путь в годы реформ, неостановимо шла и озабочивалась своими собственными делами. Ее отражение на газетных страницах, конечно же, неполно, но как еще мы можем попробовать ощутить и понять ту жизнь?

30 ноября в Тамбове открыта общественная богадельня на капитал в 15 000 рублей, пожертвованный купцом Бочкаревым. «В богадельню уже помещено 20 человек мущин и женщин, не имеющих никаких средств к существованию».

В Скопине городская дума 30 декабря постановила ассигновать из городских средств на цели благотворительности: для удешевления продажи хлеба отпустить городской управе 10 000 рублей с тем, чтобы она до нового урожая ежедневно продавала хлеб «недостаточным местным жителям» на третью часть дешевле против базарной цены.

В том же Скопине почетный попечитель общества попечительства бедных И.Г. Рыков сообщил о намерении продолжить в новом году предоставление ежедневных бесплатных обедов для ста человек в устроенной им особой столовой.

В Петербурге на Лиговке молодой парень 17 лет, служивший в лакеях, пытался убить кухарку и хозяев с целью ограбления. На крик прибежали дворники, преступник скрылся.

В Екатеринославе некий г. С., аптекарь, в припадке умопомешательства застрелил свою сестру, после чего явился к местному становому приставу и просил арестовать себя.

И объявления, объявления почти на всех страницах…

Птичий магазин на Софийке. Какаду, неразлучники, английские голуби и куры, большой выбор редких обезьян, разные породы маленьких дамских собачек, золотые рыбки и аквариумы.

Подписка на журнал «НИВА».

Комиссариатская часть Кронштадтского порта приглашает желающих к торгам на поставки плавающим командам гороху, вина, чаю, сахару, соли, мыла, уксусу, табаку, мяса и свинины особой посолки. «Требуемые продукты должны быть самого лучшего качества».

С января 1881 года возобновляется ежемесячное издание Ф.М. Достоевского «ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ» (двенадцать выпусков в год).

Продаются и высылаются ПО НЕБЫВАЛО ДЕШЕВЫМ ЦЕНАМ карманные часы знаменитой акционерной фабрики в Швейцарии, прочностью и точностью превосходящие все сорты до ныне находящиеся в продаже.

Лес строевой продается с землей. В даче земли 325 десятин, в том числе лесу 146 десятин. Тверская губерния, Калязинский уезд, сельцо Желдыбино.

ОПТОВО-РОЗНИЧНЫЙ СИБИРСКИЙ МЕХОВОЙ МАГАЗИН А. Михайлова – Москва, Кузнецкий мост, 44. Щедрый ассортимент готовых крытых вещей: новомодные дамские шубки, пальто-дипломат, ротонды, муфты, тапочки и горжетки.

В Манеже 1 и 2 марта откроется Московским Обществом любителей птицеводства первая выставка птиц.

НА ЕЛКУ – конфеты и украшения в магазинах товарищества А.И. Абрикосова и сыновья. Коробки с шоколатом от 30 к. до 3 р.

3

Дмитрий Алексеевич Милютин, придя 3 января с первым докладом в 1881 году, нашел государя в состоянии бодром и несколько приподнятом, в каком давно его не видел. После обсуждения нужд военного министерства и некоторых вопросов нашей политики в отношении Германии, Александр Николаевич закурил папиросу, что служило окончанием официальной части встречи.

– Знаешь ли, Милютин, я в последние дни с большим вниманием читаю биографию твоего дяди графа Павла Дмитриевича Киселева, написанную Заблоцким-Десятовским. Ты, верно, знаешь об этом?

– Труд этот мне известен. Автор давал прочитывать некоторые отрывки, советовался по отдельным вопросам, целиком же я рукопись не читал.

Александр Николаевич откинулся в кресле.

– Покойный отец очень любил и уважал Павла Дмитриевича и не раз готов был приступить к осуществлению заветной мысли его – освободить крестьян. Но беда в том, что большая часть людей, окружавших батюшку, его пугала и обманывала. Впоследствии меня также старались запугать, и даже до такой степени, что я два раза почти решался отказаться от начатого… Но Господь спас меня.

Это последнее, известное по воспоминаниям, высказывание Александра II о главном деле его жизни. Без иллюзий и умаления своей роли видит он свершенное. Думается, ясность цели и пришедшее понимание средств и путей достижения цели побуждали его к завершению реформ.

О тогдашнем настроении петербургского общества дает представление запись в дневнике генеральши Богданович за 3 января: «Все газеты полны разными пожеланиями на Новый год, в каждой проглядывает желание, чтобы в России было другое правление. Одни за конституцию, другие за Земский собор – та же конституция под другим именем».

28 января Лорис-Меликов представил государю всеподданнейшую записку, в которой вполне выразил свой проект. Высказавшись против введения в России народного представительства по западноевропейскому образцу, он предлагал организовать для завершения реформ и решения стоящих на очереди вопросов центрального управления – временные подготовительные комиссии по образцу Редакционных комиссий 1859 года, с тем чтобы работы комиссий были подвергаемы рассмотрению в Общей комиссии с участием представителей земств и городов.

«Я уверен, – писал Лорис-Меликов, – что если Россия и переживает опасный кризис, то вывести ее из этого кризиса всего доступнее твердой самодержавной воле прирожденного государя. Но, Государь, по глубокой преданности Вам, дерзаю всеподданнейше высказать, что задача эта не может быть исполнена только карательными и полицейскими мерами…»

Проект был рассмотрен Особым совещанием. В его поддержку кроме автора решительно выступили великий князь Константин Николаевич и Абаза, новый министр финансов. С оговорками и умолчаниями проект поддержали Валуев и князь Урусов. Наследник цесаревич большей частью отмалчивался, но прения слушал со вниманием.

Все знали, что в обществе растет доверие к Лорис-Меликову. Его инициатива с отменой верховной комиссии и упразднением III Отделения вызвала взрыв энтузиазма. В ноябре 1880 года в столице резко подскочили цены на хлеб и муку. Граф был уверен, что такое повышение отчасти вызвано стачкой крупных торговцев. Он их пригласил к себе и ласково уговаривал опустить цены.

Торговцы возражали, ссылаясь на неурожай во многих губерниях.

– Так что, ваше высокопревосходительство, – заключили они, – поскольку цена на хлеб и муку не определяется законом, имеем полное право… и нас нельзя принудить к ее снижению.

– Ну-с, милостивые государи, тогда решаем так, – встал со своего кресла Лорис-Меликов и твердым командным голосом продолжил. – До сих пор я говорил с вами в качестве министра внутренних дел, заботясь о народном продовольствии. Теперь же – как шеф жандармов. Нынешние чрезвычайно высокие цены на хлеб могут вызвать народные волнения, поэтому решительно предупреждаю всех хлебных торговцев: если в течение 24 часов вы не опустите цены – будете высланы из Петербурга административным порядком!

Речь эта купцам не понравилась, но назавтра в газетах появилось объявление, что «в видах облегчения пропитания людей недостаточных» торговцы Духанов, Полежаев и другие понижают цену на муку. Граф не делал секрета из этой истории, и она принесла ему новый прилив популярности. Это тоже принималось в расчет высшими лицами империи.

Во всяком большом историческом деле существует как бы несколько слоев. Прежде всего, это самая суть дела, касающаяся миллионов подданных русского царя, и отношение к этой сути дела определялось взглядами и убеждениями царедворцев. Более глубокий слой затрагивал борьбу различных течений внутри правительственного аппарата.

Известно было, что Абазу продвигал Лорис. Их союз был выгоден обоим как по принципиальным, так и по личным причинам. Валуев же, постарев и растеряв многие иллюзии и надежды, все-таки рассчитывал на реализацию своих планов, но под своим же именем и руководством. Разделяя общий пафос проекта Лориса, он предпочел бы его переделать по-своему, и этим объясняется его позиция. Еще более глубокий слой – личные амбиции, страсти людские, овладевшие тем же Маковым, протеже Валуева, всегда выступавшего вместе с Петром Александровичем, но чутко высматривавшего возможность обойти графа на повороте. Маков знал свою силу.

Все эти и многие другие мелкие и мельчайшие обстоятельства также влияли на ход больших исторических дел, тормозя их или в чем-то видоизменяя, но не в силах задержать общий ход и изменить направление. Проект Лорис-Меликова после рассмотрения Особым совещанием был утвержден государем.

В субботу 28 февраля Александр Николаевич, говевший на первой неделе Великого поста, причастился Святых Тайн вместе с домашними.

Утром 1 марта первым был доклад министра внутренних дел. Доклад Лорис-Меликова звучал успокаивающе: наступило затишье в общественной жизни. Месяц, другой – нет выстрелов, взрывов, листовок или демонстраций. Стихийно многолюдные похороны писателя Достоевского прошли поразительно спокойно (Александр Николаевич за заслуги покойного перед русской литературой назначил вдове с детьми пенсию в две тысячи рублей ежегодно). Наконец захвачены активные деятели пресловутого Исполнительного Комитета – действительный студент Тригони и крестьянин Таврической губернии Андрей Желябов. Император остался доволен. Александр Николаевич утвердил проект правительственного сообщения о созыве «Особой комиссии», правда, приказав обсудить этот проект до напечатания 4 марта в Совещании министров. Лорис ушел.

Подписав бумагу, одну из важнейших за все свое царствование, Александр Николаевич повернулся к сыновьям Александру и Владимиру:

– Сознаете ли вы, что это – первый шаг к конституции?… Впрочем, послушаем, что скажут господа министры.

– Батюшка! – задорно заговорил Владимир. – Как жаль, в комитете министров будет вероятна оппозиция со стороны Победоносцева.

– Что же за беда! Тем лучше! – тут же возразил Александр. – Разные взгляды могут только способствовать разъяснению вопроса.

Молча смотрел император на сыновей, предвидя, что непросто будет им договариваться, если Сашка решительно не заявит свою волю, как это он умеет, грубо и твердо, ну а Володька тогда с обычной ленцой согласится, стушуется и вернется домой к своей смазливой женке и роскошным обедам. Но прежде он сам должен довести дело до той черты, за которой попятное движение станет невозможным. Прежде – он сам.

– Ну, ступайте, – приказал он. – Увидимся за обедом.

Он заглянул к Кате, предупредил, что поедет на развод, оттуда заедет в Михайловский дворец к кузине и сразу домой. Женушка взялась уговаривать его не ездить, а вдруг террористы… будто государь может затаиться в своем дворце. Бабьи страхи!

Правда, в приемной Кати он встретил Лориса, и тот также порекомендовал сегодня не ездить на развод. Не потому, что угрожала какая-либо прямая опасность, но чтобы просто не напрашиваться на нее.

– Это мое дело, – ответил царь.

Уже надев шинель, по дороге к подъезду он встретил Адлерберга, так и не простившего ему Катю, но так же преданно любящего его самого.

– Знаешь, – вдруг вырвалось у Александра Николаевича, – я давно так хорошо себя не чувствовал!

4

День 1 марта выдался пасмурным. Низко нависшее над городом свинцовое небо с утра сеяло мокрым снегом, но ближе к полудню распогодилось. Из-за серых туч проглянул шпиль Петропавловского собора, а после полуденного выстрела пушки ветер, будто по команде, размел низкие облака.

На центральных улицах и проспектах столицы шла воскресная суетливая жизнь. Обычная на Невском толпа растекалась на несколько потоков. Немало людей спешили на позднюю обедню. В церквах служба шла своим чередом, и едва ли кто придал особое значение читаемому в тот день Евангелию от Матфея. Это то место из 27 главы, когда иудеи кричат: «Распни! Распни Его!» – «Какое же зло сделал Он вам?» – вопрошает Пилат. Но они еще сильнее кричали: «Да будет распят!» И свершилось то, что должно было свершиться…

Другой поток вливался в модные магазины Невского, в последние годы сравнявшиеся с европейскими, а роскошью, пожалуй, и превосходящие их. Чего стоит хотя бы шикарный гастрономический магазин Елисеева, куда иной студент или мастеровой и зайти не решится, да и не пустит их бородатый швейцар у входа. Темнели лишь окна закрытых банкирских контор.

Немалым был поток спешащих в гости и по делам, ибо в деловом городе и образ жизни у людей был соответствующий. Просто гуляющих почти не было, в такую-то погоду редкий любитель свежего воздуха отважится совершить променад.

Но все же пришел первый день весны. Свежестью веяло в воздухе. Отвердевший за зиму снег, плотным покровом закрывший знаменитые торцовые мостовые, где посерел, где пожелтел, и под первыми жаркими лучами солнца готов был потечь в Неву, Мойку и Фонтанку тонкими ручейками.

В десятом часу утра, под звон колоколов, звавших прихожан к поздней обедне, в доме Юсупова на Невском открылась десятая передвижная выставка русских художников. «Гвоздем» выставки должно было стать огромное полотно Сурикова «Утро стрелецкой казни», о котором ходили неопределенно-восторженные слухи. С открытием дверей в залах появились громадный старик Мясоедов, Иван Крамской в щеголеватом костюме, но с серым лицом и совсем седой; горделивый и самоуверенный Владимир Маковский, сдержанно-строгий и изящный Поленов, приветливый Прянишников, худенький, небольшого росточка Репин, медлительный величавый красавец Виктор Васнецов. Ждали президента Академии художеств великого князя Владимира Александровича.

А в это самое время Софья Перовская привезла два снаряда в дом № 5 по Тележной улице в квартиру, хозяевами которой были под чужими именами Николай Саблин и Геся Гельфман. Спустя полчаса запыхавшийся Кибальчич принес других два снаряда. Таким образом, как и было намечено вчера, на дело выходили четыре метальщика.

Перовская еще раз нарисовала на подвернувшемся под руку конверте план Малой Садовой. При проезде там царя должен был произойти взрыв такой мощности, что самого Александра Николаевича, карету, кучера и конвой (и массу прохожих) разнесло бы на мелкие куски. Однако Желябов продумал все до мелочей. Он учел, что кучер царя ездил очень быстро, и могло так случиться, что взрыв не достиг бы цели. В этом случае должны были выступить метальщики и с четырех сторон «добить зверя». В случае если царь поедет не по Малой Садовой, а по Инженерной улице вдоль Екатерининского канала, действовать должны только метальщики в любом порядке, кому как будет сподручнее. Точками на плане Перовская пометила, где кто встанет.

И вот в одиннадцатом часу утра государь вышел из Императорского подъезда и сказал старому своему кучеру Фролу:

– В Михайловский манеж, через Певческий мост.

В доме Юсупова художники, а за ними и публика повалили к картинам.

Софья Перовская заняла свой пост на углу Большой Итальянской улицы и Михайловской площади. Она то прохаживалась вдоль домов, то заходила в кондитерскую Кочкурова, то останавливалась у афишной тумбы и делала вид, что читает афишу о репертуаре итальянской оперы. Прошло почти два часа. Увидев, что после развода карета государя не поехала по Малой Садовой, а направляется в Михайловский дворец, Перовская поспешила к Михайловской улице.

Там, вдалеке друг от друга, прохаживались метальщики. Опасаясь жандармов, да и просто прохожих, друг с другом не разговаривали. Перовская достала из муфты носовой платок и, сморкаясь, подала сигнал: нужно идти на Екатерининский канал. Рысаков, Гриневицкий Тимофей Михайлов и Емельянов побрели к каналу.

Сама Перовская снаряда не имела. Не потому, что не хватило бы решимости, а сил недоставало для того, чтобы метко бросить. Она простыла за последние дни, когда ездили за город тренироваться в метании и часами следили в центре столицы за обычными выездами императора, уточняя детали плана. Носовой платок был действительно нужен. Слегка лихорадило, не то от волнения, не то от температуры. Однако действовала Перовская точно как заведенный автомат, ни о чем не думала, кроме одного: убить царя.

Она не разрешала себе думать, но не могла не думать все время об Андрее, так нелепо, так глупо арестованном 27 февраля в квартире Тригони. Перовская не сомневалась, что Желябов сразу был опознан и вырваться ему не удастся. И все же она обладала средством для его спасения, она одна. В человеческих понятиях невозможно объяснить, на чем основывалось ее убеждение, что успешный террористический акт напугает правительство и те освободят революционеров – прежде всего Андрея! – но она так страстно хотела этого, что верила.

Перовская вышла на Невский проспект, по Казанскому мосту перешла на противоположную сторону канала и встала напротив Инженерной улицы. Из носа текло, но она не смела достать платок. Платок она достанет, когда увидит скачущих казаков императорского конвоя и карету.

В это время на художественной выставке посетители обходили выставленные картины. Все останавливались перед превосходными портретами Крамского. Он был мастер, и граф Валуев, генерал Исаков, лейб-медик Боткин удались ему вполне. Владимир Маковский стоял возле своей картины «Крах банка» в ожидании Павла Третьякова. Он уже обещал ему картину для коллекции и гадал только о цене, он всегда запрашивал с походом. У всех вызывала добрую улыбку сценка, изображенная Прянишниковым: молодой человек смущает игрой на гитаре и пением чувствительного романса простоватую девицу-мещаночку. Репин выставил поразительный по проникновенности портрет старого писателя Писемского и сцену вечеринки в украинской хате с красивыми молодыми персонажами.

Центром выставки действительно стало полотно Сурикова. Сам он жестоко простудился в феврале на этюдах и остался в Москве. Отсутствие автора развязывало языки зрителям. Драматизм самой сцены захватывал сразу. Волшебный динамизм действия, казалось, на миг замершего, был поразителен. Яростный спор взглядов неукротимого рыжего стрельца и гневного царя, плач стрельчих – все волновало сердце. Однако знатоки держались скептически.

– Здесь нет простора! Толпа сгрудилась, никакой перспективы.

– Помилуйте, непревзойденная картина!

– Да что вы, батенька, посмотрите, фигуры возле Петра – да они просто намалеваны кое-как! Ничего не прорисовано.

– Но драматизм-то, драматизм!

– Какой там драматизм… Полно виселиц и ни одного казненного. Где же кровь?…

В эти минуты Александр Николаевич в малой гостиной Михайловского дворца пил чай с великой княгиней Еленой Михайловной и братом великим князем Михаилом. Он просил подъехать и Катю, но она почему-то не захотела. После чая кузина и брат проводили государя до подъезда. Александр Николаевич предложил подвезти брата, но тот отказался.

В 2 часа 30 минут Александр II сел в карету.

– Домой и той же дорогой, – приказал он кучеру Фролу.

Ворота Михайловского дворца распахнулись. Шесть казаков лейб-гвардии конвойной роты выехали на улицу. За ними вывел карету Фрол Сергеев, и карета понеслась за вскачь мчащимися казаками. За нею ехали друг за другом в санях полицмейстер полковник Дворжицкий и начальник конвоя отдельного корпуса жандармов капитан Кох ротмистром Кулебякиным.

5

Перовская увидела. Достала из муфты платок, не суетясь, спокойно взмахнула им перед лицом, как бы расправляя, чтобы поняли.

Первым стоял Рысаков. Николаю Ивановичу Рысакову было 19 лет. Два года назад он поступил в Горный институт. Сблизился с революционерами и успешно вел агитацию среди рабочих. Желябов его приметил и в январе 1881 года предложил участие в нелегальной деятельности, пообещав материальную помощь в размере 30 рублей ежемесячно. Под названием «боевой дружины рабочих» Желябов организовал отряд боевиков, из которых и выбирал террористов. Рысаков был отобран в группу метальщиков. 28 февраля они ходили за город в пустынное место за Смольным монастырем, где опробовали действие снаряда. Бросал Тимофей Михайлов. Снаряд взорвался с грохотом, на месте взрыва образовалась здоровенная яма. Удовлетворенные метальщики отправились по домам.

…За спиной накатывал глухой конский топот. Рысаков оглянулся.

По набережной в это время шел взвод флотского экипажа, который при виде кареты государя остановился и с барабанным боем отдал ему честь.

А Коля Рысаков взял в обе руки снаряд, завернутый в белую тряпку, и сделал шаг вперед. Казачьи кони пронеслись совсем рядом, и он невольно отшатнулся, потому бросил снаряд не как учили, а вслед карете.

В 2 часа 45 минут на расстоянии 50 сажен от угла Инженерной улицы под каретой раздался страшный взрыв, распространившийся как бы веером.

Полицмейстер ехал в санях стоя, но когда испуганные лошади встали на дыбы, упал на кучера. Выскочив из саней и в то же мгновение заметив, что прохожие на панели канала схватили какого-то человека, полковник Дворжицкий бросился к императорской карете. Он отворил дверцу и увидел невредимого Александра Николаевича.

– Что там? – тихо спросил государь.

– Ваше величество, преступник задержан!

Все растерялись в это мгновение. Ни государь, ни Дворжицкий не услышали слов кучера Фрола Сергеева:

– Можно ехать, ваше величество!

Правда, колеса кареты были повреждены, но, учитывая, что ее дно и стены были особо укреплены, действительно еще можно было уехать. Но не мог Александр Николаевич бежать. Он увидел двух раненых казаков из конвоя, невдалеке громко кричал, скрючившись на снегу, какой-то подросток, рядом стояла корзина с ватрушками, какой-то прохожий в потертой шинели сидел посреди тротуара, недоуменно смотря на свою окровавленную руку.

– Проводи меня, – приказал Александр Николаевич Дворжицкому. Они пошли по тротуару к тому месту, где находился уже окруженный толпою народа задержанный. Капитан Кох успел обыскать его и обнаружил револьвер и небольшой кинжал.

– Господи!.. – ахали в толпе. – Да что же это такое!

– Что с государем? – взволнованно спрашивал проходивший случайно мимо подпоручик Рудыковский, не замечая, кто стоит рядом с ним.

– Слава Богу, я уцелел, – обернулся к нему Александр Николаевич, снял каску и перекрестился, – но вот…

Он указал на лежащих около кареты раненых казаков и кричавшего мальчика.

Рысаков стоял от них в шагах в десяти. Он услышал слова государя и вызывающе воскликнул:

– Еще слава ли Богу…

Он проговорился, нетерпеливый мальчик. Он выдал сразу и свою ненависть к царю, и то, что тот обречен, но – никто этого не понял.

Александр Николаевич подошел к Рысакову и увидел того, кого и ожидал увидеть, – невысокого, худенького студентика с ошалелыми глазами за стеклами очков и дергающимся ртом, стиснутого железной хваткой двух солдат Преображенского полка.

– Ты ли стрелял?

– Я.

– Кто таков?

– Мешанин Глазов, – заученно ответил Рысаков, вспомнив, что его товарищи тут, рядом, смотрят на него и надо держаться гордо перед «тираном-самодержцем». По показаниям свидетелей, он стал «совсем спокоен», «смеялся даже».

Три других метальщика и Перовская видели все происходящее, чувствовали запах пороха, слышали крики раненого мальчика и голоса возбужденной толпы. Что они чувствовали? Ничего.

Во время этого покушения были опасно ранены 20 человек, из которых вскоре умерли трое, в том числе крестьянский мальчик Николай Максимов, четырнадцати лет, служивший в пекарне и несший свежую выпечку в булочную. У камер-пажа Косинского была обожжена левая сторона лица, и он оглох на одно ухо.

Дворжицкий предложил государю пересесть в его сани и вернуться в Михайловский дворец. Александр Николаевич, шедший к карете, замедлил шаг и задумался. Он не обратил внимания на высокого бородатого молодого человека, в неестественно спокойной позе опершегося на решетку канала.

Гриневицкий бросил свою бомбу в ту самую минуту, когда государь проходил мимо него, под самые ноги.

В материалах судебного процесса по «Делу 1-го марта» об этом рассказано так: «Затем, как только Государь, желая посмотреть место взрыва, сделал несколько шагов по панели канала по направлению к экипажу, сзади у самых ног Его раздался новый оглушительный взрыв, причем поднятая им масса дыма, снега и клочьев платья закрыла на несколько мгновений все пространство. Когда же она рассеялась, пораженным взорам присутствующих, как пострадавших, так и уцелевших, представилось ужасающее зрелище: в числе лиц, поверженных и раненных взрывом, находился и Государь Император. Прислонившись спиною к решетке канала, упершись руками в панель, без шинели и без фуражки, полусидел на ней возлюбленный Монарх, окровавленный и трудно дышавший. Обнажившиеся ноги венценосного Страдальца были раздроблены, кровь сильно струилась с них, тело висело кусками, лицо было в крови. Тут же лежала шинель Государя, от которой остались лишь окровавленные и обожженные клочья. Раненный рядом с Государем Императором полковник Дворжицкий, приподнявшись с земли, услышал едва внятно произнесенные слова Государя: „Помоги“ и, вскочив, побежал к Нему вместе со многими другими лицами. Кто-то подал платок. Государь, приложив его к лицу, очень слабым голосом произнес: „Холодно, холодно…“»

Во время взрыва Дворжицкого, по его собственным словам, «точно кипятком обдало», он упал. Гриневицкий, чье имя не скоро стало известно, рухнул как подкошенный и умер через 8 часов от множественных ран. Вскочив, полковник подбежал к императору и, схватив его под руки, попытался приподнять, полагая, что Александр Николаевич только ранен, и вдруг увидел обрубки ног.

– Помогите! – крикнул Дворжицкий, и его повелительный призыв сдвинул с места испуганных людей.

Подбежали рядовые Терского конвойного эскадрона Козьменко и Луценко, шедшие мимо младший фельдшер лейб-гвардии Павловского полка Горохов, штабс-капитан Франк, адъютант крепостной артиллерии Кюстер, подпоручик Рудыковский, штабс-капитан Новиков, камер-паж Косинский, мещанин Павлов, крестьянин Назаров, поручик граф Гендриков и – Иван Емельянов.

В качестве метальщика Емельянов стоял на углу Невского и Малой Садовой, а затем у Театрального моста. Когда увидел, как шагах в двадцати царь упал и кто-то позвал на помощь, то совершенно инстинктивно Иван бросился вместе с другими вперед – помочь, слева держа под мышкой завернутый в газетный лист снаряд.

Начавшего терять сознание государя понесли к саням Дворжицкого. Подоспевший в одном мундире великий князь Михаил спросил:

– Слышишь ли ты меня?

– Слышу… – едва выговорил император.

– Как ты себя чувствуешь? – от растерянности нелепо спросил великий князь, совсем потерявшийся от кошмара происшедшего.

– Скорее… во дворец, – прошептали губы императора.

Между тем среди окружавших лиц не было единого мнения. Кто предлагал нести в Михайловский дворец, кто в ближайший дом для немедленного оказания медицинской помощи. Но за спорами все они не сводили глаз с Александра Николаевича, и все услышали его слова:

– Несите меня во дворец… там… умереть…

Штабс-капитан Кюстер, оставивший в карете на Невском жену, с которой ехали на именины тещи, снял с себя шинель и укрыл императора. Графу Гендрикову показалось, что Александру Николаевичу тяжело от надетой каски, он снял ее и прикрыл голову государя своей фуражкой. Штабс-капитан Новиков хотел обтереть от крови лицо государя, но кто-то из-за его спины положил свой платок, быстро ставший из белого алым.

Два казака держали голову императора, Кюстер держал правую руку, ротмистр Кулебякин, сидя спиной к кучеру, придерживал обрубки ног, из которых все текла и текла теплая кровь.

Сани понеслись по набережной Мойки, повернули на Миллионную, вот уже Зимняя Канавка…

Государь вдруг открыл глаза и, взглянув на ротмистра Кулебякина, у которого по лицу текли кровь и слезы, внятно спросил:

– Ты ранен, Кулебякин?

У того не было сил ответить. Только голову опустил, давя рыдания.

Сани остановились у Императорского подъезда. Четверо на руках понесли императора. В коридорах Зимнего пахнуло холодом смерти.

Александра Николаевича внесли в его кабинет и положили на походную кровать. Он едва дышал и был все время в бессознательном состоянии. Доктора вдували ему кислород, бинтовали раздробленные выше колен ноги.

Разом постаревшая, с остановившимся взором светлейшая княгиня Юрьевская стояла на коленях у изголовья супруга. С другой стороны, также на коленях, стоял великий князь Александр Александрович, пока еще наследник. Протоиерей Василий Бажанов, едва успев причастить умирающего, прочел отходную. Вокруг стояли братья, их жены, сыновья с женами, Адлерберг, Лорис-Меликов. За спинами взрослых не был виден невысокий четырнадцатилетний подросток – «солнечный лучик» императора, великий князь Николай Александрович. В коридорах дворца громко, не стесняясь, плакали. Горе было непритворным.

В 3 часа 35 минут пополудни императора Александра II не стало.

Эпилог

Провидение – лучший драматург. Как ни изощряется фантазия автора, жизнь так просто и неожиданно переплетает человеческие судьбы, так последовательно и драматично выстраивает события, что остается только руками развести.

Без малого шестьдесят три года жизни Александра II прошли перед нами, десятилетия, наполненные трудом, любовью и пестрой суетой человеческой обыденщины. Десятилетия, в которые император всероссийский, вдохновляясь чувством Долга и Справедливости, совершил переворот в жизни России.

Как же распорядился его сын с наследием Царя-Освободителя? Это выяснилось спустя неделю после кровавой бойни на Екатерининском канале.

1

Новый император Александр III назначил на два часа пополудни 8 марта 1881 года заседание Совета министров, совещательного органа при императоре. В повестке не было указано предмета обсуждения, но собравшиеся за полчаса до назначенного срока министры узнали, что предполагалось обсудить предположения графа Лорис-Меликова об учреждении Редакционных комиссий с участием представителей от земств и городов.

Министры, как было указано, собрались в умиротворяюще торжественной Малахитовой гостиной, но настроение было невеселым не только вследствие недавней трагедии. Опытные люди, они ощущали некоторые подспудные движения, некоторые потаенные переговоры и решения, и это тревожило их. За высокими окнами сизые косматые тучи стремительно неслись над Невой и Петропавловской крепостью. Высоко над рекой чайка боролась с ветром, пытаясь одолеть его силу и долететь к устью, но не смогла и свернула к Петроградской стороне.

Ровно в два часа император прислал узнать, все ли собрались. Были все, кроме великого князя Николая Николаевича, приславшего сказать, что он заболел. Так и доложили.

Александр III вышел в Малахитовую гостиную и остановился у дверей. Его высокая плечистая фигура обрела величие. Император был в казацком мундире.

– Здравствуйте, господа! Прошу вас перейти в назначенную для заседания залу, – негромко сказал он и оглядел собравшихся.

Министры потянулись к двери. Каждому Александр крепко пожимал руку и внимательно всматривался в лицо, хотя всех собравшихся давно знал. Но и министры с новым чувством всматривались в недавнего великого князя. То было первое после 1 марта деловое собрание высших руководителей империи. Назначение этой даты кажется случайностью, но, конечно, только кажется.

Об этом дне, имевшем историческое значение, оставили воспоминания несколько его участников, по ним можно вполне ясно представить ход заседания.

В небольшой гостиной, именовавшейся ранее Малиновой гостиной императрицы Александры Федоровны, стоял большой овальный стол, накрытый малиновым сукном. Вокруг стола расставлено было 25 кресел, перед каждым на столе лежали листы бумаги и карандаш. Собравшиеся расселись. Из-за отсутствия царского дяди одно кресло осталось незанятым.

Александр сел в середине стола, спиной к окнам, обращенным на Неву, выждал несколько минут, пока старики рассаживались, пока слуги и адъютанты не вышли, плотно прикрыв двери. Несколько смущаясь, он заговорил мягким баском:

– Господа, я собрал вас сегодня, несмотря на переживаемое нами крайне тягостное время, для обсуждения одного вопроса, в высшей степени важного. Граф Лорис-Меликов, озабочиваясь возможно всесторонним рассмотрением предположений, которые будут выработаны после окончания сенаторских ревизий, а также для удовлетворения общественного мнения, докладывал покойному государю о необходимости созвать представителей от земств и городов… Мысль эта в общих чертах была одобрена покойным моим отцом, который приказал обсудить ее подробно в особом совещании под председательством графа Валуева, при участии моем, великого князя Константина Николаевича и некоторых других лиц. Журнал совещания, которое в сущности согласилось с проектом, был представлен его величеству и одобрен им… Покойный государь сделал, однако, некоторые заметки относительно частностей. Нам предстоит теперь обсудить эти заметки… Но прошу вас быть вполне откровенными и говорить мне ваше мнение относительно всего дела, нисколько не стесняясь. Предваряю вас, что вопрос не следует считать предрешенным, так как покойный батюшка хотел прежде окончательного утверждения проекта созвать для рассмотрения его Совет министров… Прошу вас, граф.

Во вступительном слове нового государя все присутствовавшие ясно уловили сомнение относительно ранее принятого решения, но истолковали его неодинаково и выводы для себя сделали различные.

Граф Лорис-Меликов зачитал свою давно написанную записку. Не так он представлял себе это рубежное совещание, не то виделось ему летом прошлого года, когда то напрямую, то окольными путями он выискивал себе союзников и мягко подталкивал государя (так ему казалось) к решению важнейшего после крестьянского вопроса. По своей близости к покойному государю и наследнику Лорис-Меликов знал несколько больше остальных, внимательно слушавших его чтение. Он знал, как был напуган новый государь, несмотря на весь свой молодецкий вид, напуган не за себя, конечно, а за страну. Знал, какое влияние вдруг обрел Константин Петрович Победоносцев, казалось бы, человек вполне разумный, участник недавней судебной реформы, но вдруг откатившийся на самый край охранительного направления.

Тем не менее глава мимолетной «диктатуры сердца» рассчитывал, что его влияние, авторитет великого князя Константина Николаевича и Дмитрия Алексеевича Милютина, а главное – фактическое положительное решение вопроса Александром Николаевичем приведут к успеху. Он не обратил большого внимания на подчеркнутые оговорки нового государя относительно «откровенности без стеснений» и «непредре-шенности» вопроса, хотя намек на сомнения покойного государя его резанул. Не было сомнений, не было! Но возражать царю нельзя.

В течение получаса чтения в зале стояло молчание, которое прервал однажды Александр III. При фразе об успехах примирительной политики последнего времени он прервал докладчика:

– Кажется, мы заблуждались.

Лорис-Меликов спохватился и по ходу чтения стал пропускать иные выражения, могущие показаться наивными или двусмысленными после 1 марта. Говорил он о вещах, известных собравшимся: о замеченных беспорядках в местном управлении, которое пора устроить на лучших основаниях; для изучения вопроса проводятся сенаторские ревизии, собран богатый материал; на очереди составление важных законодательных проектов, и, дабы они соответствовали ощущаемым потребностям, – тут граф выделил голосом, – необходимо их составление и обсуждение при участии людей практических, знающих условия губернской и уездной жизни.

– …И потому прошу Вас, государь, о соизволении на учреждение особой Редакционной комиссии, в которой кроме должностных лиц правительственных ведомств участвовали бы представители земств: по два от каждой губернии и городов, по одному от каждого губернского города, а от столиц по два человека. Комиссия должна подразделяться на отделы для первоначального обсуждения отдельных проектов, а затем уже соединиться в общее собрание. Далее проекты выносятся на рассмотрение Государственного Совета, сохраняющего всю полноту своих полномочий.

Большинство сидевших за столом понимало, что настойчивое подчеркивание графом сходства предлагаемой комиссии с Редакционными комиссиями времен крестьянской реформы мнимое, поверхностное. Там были явно временные учреждения, здесь же предлагалось постоянное и с правами намного более широкими.

Лорис-Меликов сел и положил бумаги в синюю бархатную папку. Место его за столом было прямо против государя, и на него смотрел граф. Но избегал государь взгляда Михаила Тариеловича, спокойно было его лицо и ничего на нем не читалось.

– Граф Сергей Григорьевич, – подчеркнуто любезно обратился Александр к старику Строганову, сидевшему по левую руку от него. – Что думаете вы о предполагаемой мере?

Строганов не занимал государственных постов и ранее лишь изредка приглашался на важные совещания в силу своего авторитета и родственных связей с царской семьей. Он выражал мнение весьма влиятельных петербургских сфер. Всем было известно, что к его голосу Александр Александрович постоянно прислушивается.

– Ваше величество, – с легким полупоклоном начал Строганов, – предполагаемая вами мера, по моему мнению, не только не своевременная при нынешних обстоятельствах, требующих особой энергии со стороны правительства, но и вредная. Мера эта вредна потому, что с принятием ее власть перейдет из рук самодержавного монарха, который теперь для России безусловно необходим, в руки разных шалопаев, думающих не о пользе общей, а только о своей личной выгоде… путь этот прямо ведет к конституции, которой я не желаю ни для вас, ни для России.

Как не вспомнить здесь вопль протеста провинциальной Коробочки при слухе об эмансипации: «Но я этого не хочу!» – а тут граф Строганов, 86-летний старец, уважавшийся государем Николаем Павловичем, государем Александром Николаевичем и наставник нынешнего царя с детских лет. С его выступлением определились позиции за и против предлагаемых преобразований. Участникам заседания предстояло избрать свое место. Первым это сделал Александр III, громко, прямо и недвусмысленно:

– Я тоже опасаюсь, что это шаг к конституции. Граф Петр Александрович, прошу вас.

Валуев достиг пика своей карьеры, став председателем Комитета министров, однако влияние его было несравнимо с давними, славными шестидесятыми годами. Он внешне несколько усох, ссутулился, голос звучал глухо.

– Ваше императорское величество, я с моей стороны не могу разделять тех опасений, которые только что были высказаны глубоко уважаемым мною графом Сергеем Григорьевичем. Предполагаемая мера очень далека от конституции. Она имеет целью справляться с мнением и взглядами людей, знающих более, чем мы, живущие в Петербурге, истинные потребности страны и ее населения, до крайности разнородного. В пределах необъятной империи, под скипетром, вам Богом врученным, обитают многие племена, из которых каждое имеет неоспоримое право на то, чтобы верховной власти вашего величества были известны ее нужды…

Валуев говорил подчеркнуто почтительно, строй его речи был привычен, изложение гладко и логично, но невольно Петр Александрович впал в поучительный тон, не в силах отрешиться от памяти о нынешнем государе в облике добродушного грубоватого юнца, на которого мало кто обращал внимания в годы его первого министерства. Александр чувствовал это, и это раздражало его.

Все собравшиеся, исключая брата Владимира, были старше его и все его поучали. От раздражения он уже был не в состоянии воспринимать аргументы и внимать рассуждениям. Впрочем, он был загодя убежден в правильности одной точки зрения и теперь старался не слишком показать предрешенность вынесенного на обсуждение вопроса. За ним было последнее слово, и он знал, каким будет это слово. Заседание требовалось лишь для того, чтобы надлежащим образом оформить царское решение, продиктованное ему Победоносцевым и Строгановым. До него доходили слухи о том, что общественное мнение обвиняло именно Строганова в ранней смерти брата Никсы, но он в это не верил. Он любил графа Сергея Григорьевича и верил ему полностью. А Валуев пусть себе говорит.

– …Вам, государь, небезызвестно, что я давнишний автор, могу сказать, ветеран рассматриваемого предположения. Оно было сделано мною в 1863 году во время польского восстания и имело, между прочим, привлечь на сторону правительства всех благомыслящих людей. Покойный император, родитель вашего величества, изволил принять мое предложение милостиво, однако не признал своевременным дать ему тогда ход. Затем я возобновил свое ходатайство в 1866 году, но и на этот раз государь не соизволился на осуществление предложенной мною меры. Наконец, в прошлом году я дозволил себе вновь представить покойному государю императору записку по настоящему предмету. Участь ее вашему величеству известна. Особым совещанием, состоявшимся под председательством его императорского высочества великого князя Константина Николаевича признано было опять-таки несвоевременным призывать представителей земств к торжествам 19 февраля 1880 года…

Мерное и несколько занудное перечисление графом Петром Александровичем своих неудач невольно подводило к мысли, что коли и раньше отвергали его предложение, то тем больше резона пренебречь им и теперь. Граф был силен в логике, но не в тактике.

– …Я постоянно держался одного взгляда на настоящий вопрос и не изменяю своих убеждений и теперь. Нахожу, что при настоящих обстоятельствах предлагаемая нам мера оказывается в особенности настоятельною и необходимою. Говорят, в газетах пишут Бог знает что. Поэтому-то и необходимо озаботиться, чтобы самозваным представителям общественного мнения в лице журналистов был создан противовес настоящих, законных представителей общества, которое без сомнения мыслит и чувствует иначе, чем авторы газетных статей.

Валуев поклонился государю и сел. Поскольку он располагался за Строгановым, получилось, что поклонился он и графу Сергею Григорьевичу, который, напротив, отворотил от него лицо.

Государь обернулся направо, где возле него сидели великие князья Константин Николаевич, брат Владимир и Михаил Николаевич. Последний не поднимал глаз от листа бумаги, исчерченного замысловатыми завитушками. Владимир был, видимо, взволнован, но смотрел на дядю Костю. Константин Николаевич предложил, чтобы они имели возможность высказаться после министров. Александр согласился и вопросительно обвел глазами собравшихся. Военный министр прямо глянул ему в глаза.

– Прошу слова, ваше величество!.. Предлагаемая вашему величеству мера, по моему мнению, совершенно необходима и необходима именно теперь, – твердо произнес Милютин. – В начале каждого царствования новый монарх должен заявить народу свои намерения и виды относительно будущего… Покойный государь по вступлении на престол предпринял целый ряд великих дел. Начатые им преобразования должны были обновить весь строй нашего отечества. К несчастию, выстрел Каракозова остановил исполнение многих благих предначертаний великодушного монарха. Кроме святого дела освобождения крестьян, которому покойный государь был предан всей душой, все остальные преобразования исполнялись вяло, с недоверием к пользе их, причем нередко принимались даже меры, несогласные с основной мыслью изданных новых законов. Понятно, что при таком образе действий нельзя было ожидать добрых плодов от наилучших даже предначертаний; в России все затормозилось, почти замерзло, повсюду стало развиваться глухое неудовольствие… В самое последнее только время общество ожило, всем стало легче дышать, действия правительства стали напоминать первые лучшие годы минувшего царствования. Перед самой кончиной императора Александра Николаевича возникли предположения, рассматриваемые нами теперь. Слух о них проник в общество, и все благомыслящие люди им от души сочувствуют…

И не хотели министры, но невольно тыкали нового царя в прошлое, ставя ему за образец покойного батюшку. Едва ли сознавали они, какие сложные чувства к отцу испытывал Александр Александрович, как любил его и презирал за княжну, как уважал и сознавал равнодушие отца к себе. Новому государю было необходимо утвердиться и показать себя. Отец, провозгласив верность политике Николая Павловича, вскорости отверг эту политику. Так намеревался поступить и он сам с политикой отца, которая и привела батюшку к гибели (в том был свято убежден). Прямо говорить не следовало, и он сказал только:

– Верно, Дмитрий Алексеевич, но император Вильгельм, до которого дошел слух, что батюшка хочет будто бы дать России конституцию, умолял его в собственноручном письме не делать этого.

– Ваше величество, не о конституции идет у нас теперь речь, – с мягкой укоризной продолжил Милютин. – Нет ее и тени. Предлагается устроить на правильных основаниях только то, что было и прежде… Теперь предстоят важные законодательные труды по окончании сенатских ревизий. Естественно, что для успеха дела необходимо сообразить всесторонне, то есть не с канцелярской только или бюрократической точки зрения. Предстоит решить вопрос об обязательном переходе на выкуп крестьян нечерноземных губерний, все еще остающихся временнообязанными. Страшно подумать, что люди, надеявшиеся на достижение мирным путем благих целей, могут отшатнуться от нас и примкнуть к массе, сочувствующей революционерам. Ввиду этого, ваше величество, я позволю себе горячо поддержать предложение графа Лорис-Меликова.

Старый министр опустился в кресло. Он был видимо взволнован. Прекрасно понимая природу раздражения и нелюбви, питаемых к нему нынешним государем, он все же рассчитывал на успех дела, достойно венчавшего царствование Александра II. Он-то знал, как часто государственным мужам приходится поступаться личными чувствами при решении насущных дел. Не понял Дмитрий Алексеевич сосредоточенного и мрачного молчания своего соседа справа, графа Адлерберга, объясняя его состояние горем от утраты государя и друга. А граф Адлерберг не только горевал о покойном государе, но и верно предвидел курс нового, которому он был явно не ко двору. Граф Александр Владимирович вскоре будет грубо отправлен в отставку и уедет странствовать за границу, а спустя семь лет окончит свой земной путь в Мюнхене.

Пылкий и доверчивый, несмотря на опытность и прожитые годы, Милютин тоже будет отправлен в отставку. Ему, правда, будет предложен пост царского наместника на Кавказе, что достойно бы венчало карьеру генерала, начинавшего там свою службу. Но Дмитрий Алексеевич никогда не гонялся за должностями и почестями ради них самих. Предложение он отклонит и отправится в свое крымское имение Симеиз, где проживет еще немалые годы почти безвыездно, а скончается в 1912 году и будет похоронен в Москве на кладбище Новодевичьего монастыря.

…Слово попросил Лев Саввич Маков, министр почт и телеграфов, протеже Валуева, пятидесятилетний карьерист, лелеявший далеко идущие планы.

– Ваше величество, предложения графа Лорис-Меликова мне не были известны. Я ознакомился с ними впервые в настоящем заседании. Сколько я мог понять, основная мысль министра внутренних дел – ограничение самодержавия. Доложу откровенно, что я всеми силами моей души и моего разумения решительно отвергаю эту мысль. Осуществление ее привело бы Россию к погибели… Но кроме того, по долгу совести, считаю себя обязанным высказать, что не в такие минуты, как те, которые к несчастию, переживаем мы, возможно заниматься проектами об ослаблении власти и об изменении формы правления, благодетельной для отечества!

Признаться, речь Макова может быть сочтена образцом раболепной угодливости и нахрапистого карьеризма. Ложь о том, что он не знал предложений Лориса, о которых толковали во всех гостиных столицы, просто смешна. Генеральша Богданович в те дни записала в дневник: «Теперь все общество разделилось на два лагеря: одни говорят, что только репрессивные меры приведут дело в порядок… другие же того мнения, что теперь вернуть порядок, бывший при Шувалове, немыслимо, что это поведет к гибели России, что нужно созвать народных представителей, что нужны строгие меры, но разумные… Этих гораздо больше».

Однако Маков чутко уловил перемену ветра в Зимнем. Выступление Строганова, которому государь не случайно дал слово после Лориса, выражало явно мысли и чувства царя, что тот и не скрывал. А коли так, что толку в говорениях устаревших константиновцев, сила-то на стороне самодержца всероссийского.

Но все же Маков промахнулся. Слишком грубым оказалось его выступление. Он тоже был отправлен в отставку, а через два года умер.

Настроение в Малиновой гостиной между тем изменилось. Если речь Строганова могла быть сочтена отрыжкой замшелого охранительства, то речь Макова говорила о существовании современного направления, прямо враждебного предложенному Лорис-Меликовым. Слово взял министр финансов Александр Аггеевич Абаза. Громко, возбужденно, с видимой горячностью он отводил явное запугивание государя:

– Я бы понял возражение министра почт и телеграфов, если бы угроза исходила из народа. Но мы видим совершенно противное. Смута производится горстью негодяев, не имеющих ничего общего с народом, исполненным любви и преданности своему государю… Но для борьбы с шайкой злодеев нужны не недоверие к обществу и всему народу, не гнет насилия, а совершенно иные средства. Проектируемые Редакционные комиссии должны иметь значение учреждения только совещательного. Без совещания с представителями общества обойтись невозможно, когда речь идет об издании важных законов. Только посредством такого совещания познаются действительные нужды страны. Трон не может опираться исключительно на миллион штыков и армию чиновников…

Мертвая тишина стояла в гостиной. Абаза сказал еще о новых налогах и сел. Оглянувшись на соседей, он увидел: бледный как полотно Константин Петрович Победоносцев шевелит губами, будто потеряв дар речи. Государь дал ему слово. Глуховатым голосом, с огромной силой чувства, прямо обращаясь к Александру III, сидевшему почти напротив него, Победоносцев заговорил:

– Ваше величество, по долгу присяги и совести я обязан вам высказать все, что у меня на душе. Я нахожусь не только в смущении, но и в отчаянии… При соображении проекта, предлагаемого на утверждение ваше, сжимается сердце. В этом проекте слышится фальшь, скажу больше: он дышит фальшью…

Нам говорят, что для лучшей разработки законов надо приглашать людей, знающих народную жизнь. Эксперты вызывались и прежде, но не так, как предлагают теперь. Нет! В России хотят ввести конституцию и если не сразу, то, по крайней мере, сделать к ней первый шаг… А что такое конституция? Ответ на этот вопрос дает нам Западная Европа. Конституции, там существующие, суть орудие всякой неправды, орудие всяких интриг… Разве те люди, которые явятся сюда для соображения законодательных проектов, будут действительными выразителями мнения народного? Я уверяю, что нет. Они будут выражать только личное свое мнение и взгляды.

Победоносцев перевел дыхание.

– Я думаю то же, – негромко сказал Александр. – В Дании мне не раз говорили министры, что депутаты, заседающие в парламенте, не могут считаться выразителями действительных народных потребностей.

И вновь заговорил Победоносцев, заговорил, как тяжело страдающий человек, молящий его мучителей о снисхождении, но не уступающий им.

– И эту фальшь по иноземному образцу, для нас непригодную, хотят к нашему несчастию, к нашей погибели ввести и у нас. Россия была сильна благодаря неограниченному взаимному доверию и тесной связи между народом и его царем. Так называемые представители земства только разобщают царя с народом…

Кто помрачнел за столом, кто сохранил невозмутимый вид, а Михаил Николаевич все рисовал завитушки, будто не слыша, как задыхающийся от волнения Победоносцев обличал зло:

– …предлагают устроить нам говорильню, вроде французских états generaux (генеральных штатов). Мы и без того страдаем от говорилень, которые разжигают только народные страсти. В земских и городских общественных учреждениях разглагольствуют люди безнравственные, не живущие со своим семейством, предающиеся разврату и помышляющие лишь о личной выгоде. В новых судебных учреждениях – говорильни адвокатов, которые оправдывают самые ужасные злодейства. Печать, самая ужасная говорильня, разносит хулу и порицания на власть, разжигает страсти и вносит во все всякую смуту. И теперь нам предлагают учредить новую верховную говорильню, – с брезгливым презрением произнес он. – Теперь, когда по ту сторону Невы лежит в Петропавловском соборе непогребенный еще прах благодушного русского царя…

Он показал рукой на крепость, и невольно все сидевшие подняли головы, и мысль о государе Александре Николаевиче разом всех опечалила.

– Все мы должны каяться, – повышая голос заключал Победоносцев, – все мы виновны в том, что в бездеятельности и апатии нашей не сумели охранить праведника! Все мы должны каяться!

– Сущая правда, – раздался голос Александра III, взволнованного, как и все. – Я первый обвиняю себя.

Воздействие страстной речи Константина Петровича, известного как человека безусловно искреннего, порядочного, нечестолюбивого, обладавшего немалыми познаниями и опытом жизни, произвело весьма сильное впечатление. И хоть говорил он как бы о другом, а трудно было и возразить. Но вновь попросил слова Абаза.

– Ваше величество, речь обер-прокурора Святейшего Синода есть, в сущности, обвинительный акт против царствования того самого государя, которого безвременную кончину мы все оплакиваем. Если Константин Петрович прав, если взгляды его правильны, то вы должны, государь, уволить от министерских должностей всех нас, принимавших участие в преобразованиях прошлого – скажу смело – великого царствования.

Решительный тон Абазы ошеломил всех. Ранее безразличный ко всему Адлерберг стал внимательнее слушать, Лорис-Меликов поднял опущенную было голову, великий князь Владимир аж рот открыл, уставясь на министра финансов, а тот продолжал.

– Смотреть на наше положение так мрачно, как смотрит Константин Петрович, может только тот, кто сомневается в будущем России, кто не уверен в ее жизненных силах. Я с моей стороны решительно восстаю против таких взглядов и полагаю, что общество наше призвано к великому еще будущему. Если при исполнении реформ, которыми покойный император вызвал Россию к новой жизни, и возникли некоторые явления неутешительные, то они не более как исключения, всегда и везде возможные… в положении переходном от полного застоя к разумной гражданской свободе… Свершившееся цареубийство ужасно, но разве оно есть плод, возросший исключительно на русской почве? Разве социализм не есть в настоящее время всеобщая язва, с которой борется вся Европа? Разве не стреляли недавно в германского императора, не покушались убить итальянского короля и других государей?…

Он сел на свое место, оборвав свою речь и бегло поклонившись государю, толстый, грузный, отдуваясь от волнения и вызывающе поглядывая на соседа, но Константин Петрович не поднимал глаз от пустого листа бумаги.

Градус совещания заметно повысился, тем больший эффект произвело выступление государственного контролера Сольского, совершенно спокойно и невозмутимо начавшего свою речь:

– Ваше императорское величество, обер-прокурором Святейшего Синода было высказано много такого, с чем совершенно согласны все. Между нами нет коренного различия в убеждениях. Разногласия происходят главным образом от недоразумения.

Надо признать, что Дмитрий Мартынович Сольский был одним из немногих, кто не поддался азарту схватки, а помнил, что главная задача их совещания состоит в убеждении государя продолжить дело покойного отца. Впрочем, он не лукавил. Александр III оценит Сольского, сделает его графом, а при Николае II Сольский займет пост председателя Государственного Совета.

– Никто и не помышляет о конституции или об ограничении самодержавия. Предлагается созвать около ста человек. Нельзя сомневаться, что избранные лица будут люди вообще умеренные. Если бы это собрание увлеклось, русское правительство имеет средства остановить их… Константин Петрович нас всех расстроил, раскритиковал все, но сам не предложил ничего. Но нам предложен план действий.

Речь Сольского произвела сильное впечатление спокойной разумностью, она вернула всех к предмету обсуждения и побудила волей-неволей высказываться именно о нем. Мнения собравшихся разделились: министр путей сообщения Посьет высказался против предложения графа Лорис-Меликова, председатель департамента законов Государственного Совета князь Урусов предложил обсудить дело заново в Комитете министров и с довольной улыбкой глянул на графа Валуева, считая, что поддержал того. Управляющий министерством народного просвещения Сабуров подал голос за, министр юстиции Набоков так тихо, что на другом конце стола его не слышали, также поддержал проект. Принц Петр Георгиевич Ольденбургский, чей голос был особенно значим по его положению двоюродного деда Александра III, одобрил предложение князя Урусова. Сорокалетний князь Ливен, управляющий министерством государственных имуществ, счел проект опасным и высказался против него.

Александр III с явно утомленным видом оглядел совещание. Государственный секретарь Перетц, решивший было высказаться за проект, предпочел смолчать. Граф Адлерберг, Гирс и граф Баранов также не просили слова. Царь повернулся к дяде, с достоинством выжидавшего позволения выступить.

– Ваше величество, – спокойно и уверенно заговорил великий князь Константин Николаевич. – Я, не зная о предположениях Петра Александровича в 1866 году, счел обязанностью предоставить покойному императору записку, в которой выражал убеждение свое в необходимости привлечения сил общественных к рассмотрению важнейших законодательных дел… Только в январе прошлого года записка подверглась обсуждению в особом совещании при участии вашего величества… Главный противник предлагаемой меры – обер-прокурор Святейшего Синода. Но и он не отрицает пользы привлечения к рассмотрению важных дел людей практических, как справедливо заметил государственный контролер. Следовательно, и Константин Петрович признает полезным, чтобы существовало звено между государем и его народом. Такое звено, я считаю, безусловно необходимым.

Великий князь Михаил Николаевич, как и ожидалось, пробормотал, что не может высказаться, ибо недостаточно знает предмет обсуждения.

Великий князь Владимир начал с видимым жаром:

– Ваше величество, всеми сознается, что нынешнее положение наше – невозможное. Из него необходимо выйти. Нужно сделать или шаг вперед, или шаг назад. Я убежден, что назад идти нельзя, поэтому нужно сделать шаг вперед. На это нужно решиться. Если против меры, предложенной графом Лорис-Меликовым, и были возражения, то, как оказывается, возражения возникли собственно в отношении к подробностям, а не относительно основной мысли. Ввиду этого, не позволите ли, ваше величество, признать полезным повелеть, чтобы проект был пересмотрен? Но отвергать его, по моему мнению, не следует.

Обсуждение при ловком ходе Сольского зашло явно не туда, куда планировали его привести противники проекта, и потому граф Строганов поспешил подсказать несколько медлившему царю правильный ход:

– Государь, я тоже не возражал бы против пересмотра проекта в Комитете министров.

Александр Александрович, приняв на себя пятнадцать лет назад миссию наследника цесаревича русского престола, много думал, много слушал своих советчиков. И Строганов и Победоносцев порицали деятельность великого князя Константина Николаевича и указывали, что чрезмерная активность царского брата была помехой государю Александру Николаевичу. Естественным был вывод – нужно лишить братца Владимира соблазнительной роли первого советчика царя. Александр вполне признавал первенство покойного Никсы, но этот толстячок, моложе его на два года, чем он лучше? А ведь батюшка его привечал наравне с ним, законным наследником. Лавры реформатора его манят… не будет тебе лавров! (И великий князь Владимир Александрович в предстоящие тридцать лет жизни так и останется в стороне от больших государственных дел… что, может быть, было и справедливо.)

Новый государь обладал крепким, здравым, но несколько упрощенным складом ума. Решив, что ныне спасение России состоит в укреплении самодержавной власти, он видел первый шаг к тому в недопущении каких-либо попыток ослабить власть, а стало быть, следовало удалить троицу либералов – Лорис-Меликова, Милютина и Абазу, и стукнуть крепко кулаком, дабы никчемные болтуны не трепали языком о помиловании цареубийц (об этом публично заявил известный в Петербурге философ В.С. Соловьев). Александру Александровичу недоставало еще опытности в ведении дел, но он не смущался.

Александр III поймал вопросительный взгляд Строганова и повернулся в его сторону:

– Я не встречаю препятствий к такому решению. Граф, не соблаговолите ли вы на себя принять председательство в составе небольшой комиссии для рассмотрения проекта?

Известно, что лучший способ угробить любой проект – передать его на рассмотрение специальной комиссии, имеющей нужного главу. Но Строганов вдруг не поддержал ход:

– Я всегда и во всем готов служить вашему величеству, но позвольте заметить, что 86-летнему от роду нельзя быть председателем.

– Так не согласитесь ли по крайней мере стать членом комиссии? – настаивал Александр.

– Охотно, государь, – улыбнулся в длинные белые усы Строганов.

Встал с места взволнованный Валуев. Решенная, казалось, судьба преобразований вновь зависла в неопределенности, и можно было еще одним ловким ходом повернуть ее в их русло.

– Ваше величество, не изволите ли определить состав комиссии?…

А все уже встали. Государь сделал вид, что не слышал слов Валуева, но тот обратился прямо к нему:

– Или вы соизволите определить ее потом?

– Да, – нехотя сказал Александр. – Мы можем окончить заседание. Благодарю вас, господа.

Перетц посмотрел на часы: было 4 часа 45 минут.

Константин Николаевич обнял пунцового от волнения Владимира и расцеловал его.

Абаза с возбужденным видом негромко разговаривал с Валуевым. Маков, на которого никто не смотрел, поспешил к двери, но его остановил громкий голос:

– Лев Саввич, поди-ка сюда!

Маков не мог не подойти на зов председателя Государственного Совета. Великий князь Константин Николаевич прилюдно отчитал его за «глупую речь» в сегодняшнем заседании. Бедный генерал-адмирал, он еще думал, что его голос много значит. Как бы не так. Великий князь переоценил себя и недооценил своих противников и племянника. Он полагал, что после гибели Саши все будут в рот ему смотреть, за ним будет последнее и решающее слово. В тот день он записал в дневник о заседании, о позициях государя, министров, лакейской речи Макова. «…Я доказал необходимость нового пересмотра этого дела. Владимир очень мило говорил. Воротился ужасно утомленный и отдыхал». Скоро и он уйдет в отставку и уедет на Южный берег Крыма, станет соседом Дмитрия Алексеевича Милютина.

Кто не испытывал никаких иллюзий в благоприятном исходе дела, так это Лорис-Меликов. Он шел на это заседание с некоторой надеждой, зная разумный и основательный характер нового царя и рассчитывая поколебать его предубежденность к предлагаемым нововведениям, но все поведение Александра III, все слова царя говорили о невозможности принятия перемен. Приговор реформам был вынесен, правда, оглашение отложено.

28 апреля был опубликован манифест нового царя, написанный Победоносцевым в духе вызывающе твердом и даже угрожающем, с подтверждением веры «в силу и истину самодержавной власти, которую мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений».

29 апреля Лорис-Меликов направляет царю прошение об отставке, указав на плохое состояние здоровья. На следующий день он получил ответ царя.

«1881 г. 30 апреля. Гатчина

Любезный граф Михаил Тариелович, получил Ваше письмо сегодня рано утром. Признаюсь, я ожидал его, и оно меня не удивило. К сожалению, в последнее время мы разошлись совершенно с Вами во взглядах, и конечно, это долго продолжаться не могло. Меня одно очень удивляет и поразило, что Ваше прошение совпало со днем объявления моего манифеста России и это обстоятельство наводит меня на весьма грустные и странные мысли.

Так как Ваше здоровье, действительно, сильно расстроилось за последнее время, то понимаю вполне, что оставаться Вам трудно на этом тяжелом посту. Итак, любезный граф Михаил Тариелович, мне остается одно: поблагодарить Вас от души за то короткое время, которое мы провели вместе и за все Ваши труды и заботы. Искренно Вам благодарный

Александр».

В начале мая граф Адлерберг в один из докладов прямо спросил нового царя, не пора ли ему просить об увольнении? Тот отвечал самым успокоительным образом, что граф оказал такие услуги царской семье, такой верный друг семейства, что об увольнении и думать не следует. А спустя день Адлерберг получает от Александра Александровича записку: «После вчерашнего нашего разговора я обдумал и нахожу, что действительно для Вас было бы удобнее теперь оставить должность министра двора».

12 мая при докладе военного министра государь был разговорчивее обыкновенного и довольно долго распространялся относительно предполагаемых перемен в военной форме. Милютин решился спросить о своей просьбе об увольнении от должности.

– Да, я очень сожалею, что должен лишиться вашей опытности, но что же делать? – с готовностью ответил Александр III. – Не считаю себя вправе удерживать вас и понимаю, что вам нужно отдохнуть и поправить свои силы, истощенные двадцатилетним трудом.

Дмитрий Алексеевич поехал в министерство, посетил напоследок родные свои Инженерное училище и Пажеский корпус и сердечно простился с учащимися. Когда сошел он к дверям, собравшиеся юнкера внезапно подхватили Дмитрия Алексеевича и с криком «Ура!» понесли к экипажу. Милютин заплакал, глядя на добрых мальчиков, и расцеловал тех, кто оказался рядом.

А в это самое время на квартиру военного министра прибыл генерал из дворцового ведомства с требованием описи казенной мебели. Наталья Михайловна Милютина была поражена. В долгие годы министерства мужа она переживала с ним все треволнения, знала, как беззаветно был предан Дмитрий Алексеевич службе, только ею живя, и вызывающе грубое требование оскорбило ее.

– Можете, ваше превосходительство, передать тем, кого интересует результат вашего посещения, что граф Милютин ни одного казенного стула из этого дома не увезет!

Генерал ушел. Об этом случае Наталья Михайловна мужу рассказала не скоро.

Таков был конец эпохи Великих реформ.

Но неужто невозможен был другой исход?

2

Если бы Александр Николаевич послушал жену и не поехал на развод, если бы Перовская поскользнулась на углу Инженерной улицы, если бы император не вышел из кареты после первого взрыва, а приказал гнать во дворец, если бы Гриневицкий замешкался, был окружен толпой прохожих и схвачен за руку каким-нибудь лавочником…

Тогда вслед за подписанием журнала Особого совещания Александр Николаевич утвердил бы предложения Лорис-Меликова, брата Кости и Валуева о создании Редакционных комиссий от земств на выборной основе.

Созыв своеобразного предпарламента направил бы все внимание и всю энергию общества в это созидательное русло. Дворянство, купечество и крестьянство приглашались к некоторому участию в управлении государственными делами. Интеллигенция начала бы служить не абстрактной идее, а идее народной и государственной. Так постепенно развивался бы еще один центр власти.

Нет сомнения, что Александр Николаевич никогда бы не поступился принципом самодержавности, напротив, он смог бы в новых условиях поддержки общества использовать полноту власти для завершения и упрочения начатых реформ.

Земское движение получило бы новые импульсы для своего развития и способствовало бы экономическому и социальному развитию России Европейской, а потом и национальных окраин, Сибири, поддержало бы стремление Финляндии, Прибалтики и Польши к более полной автономии.

Более чем вероятно, что Александр II вскоре отказался бы от престола, уступив его сыну Александру, а сам ушел в частную жизнь. С княгиней Юрьевской и детьми он уехал бы в Италию, жил там, изредка наведываясь домой.

Получив престол таким образом и в таких обстоятельствах, Александр Александрович чувствовал бы себя иначе, по-другому думал и действовал. У него уже не было бы возможности резко изменить курс, заданный отцом и ни в ком не вызывавший протеста.

Вероятнее другое. Воодушевленный доверием отца и преисполненный энергии, честолюбия и любви к отечеству, он включился бы в процесс реформ, что-то меняя, что-то дополняя, но в рамках начавшихся преобразований.

И Абаза стал бы председателем Государственного Совета, а то и первым председателем Совета министров, как высшего распорядительного органа. Милютин остался бы членом Военного совета. Константин Петрович Победоносцев сыграл бы положительную роль в отсечении крайностей преобразований и укреплении Александра III на пути подлинно народного и национального развития России.

Революционеры были бы лишены опоры в обществе, во всяком случае в большей его части. Вероятно, многие из них отозвались бы на благие намерения власти и пошли бы на сотрудничество с нею. Вечно клокочущая нетерпением молодежь все равно была бы недовольна, но объект ее критики был бы уже иной и накал страстей поменьше. Возникло бы широкое русло для проявления энергии самой активной части общества.

Спустя 20–25 лет Российская империя превратилась бы в могучую державу, первую в мире, лидера в экономическом развитии, науке и технике, законодателя идейных поисков в искусстве и литературе. Некоторое расширение прав Государственного Совета и образование на основе Редакционных комиссий Государственной Думы становилось очевидным. По воцарении Николая II, что случилось бы не в самом начале XX века, возрастание участия общества в делах управления произошло бы плавно, без больших эксцессов и издержек.

Усиление контроля общества и сила печати увеличили бы эффективность государственной машины. Развитие армии гарантировало бы безопасность империи. Политическая стабильность и экономическое благополучие облегчали бы положение азиатских народов ее.

Предложение Николаем II всеобщего разоружения было бы воспринято иначе. Россия возглавила бы процесс объединения наций. Правда, Германия все равно развязала бы мировую войну, но новая Россия смогла бы реализовать отличные планы русских генералов: разбить Австро-Венгрию и принудить Германию к капитуляции под угрозой войны на два фронта.

Война вызвала бы значительные потрясения в русском обществе, в 1920-е годы страну не миновала бы мировая депрессия, но все эти катаклизмы были бы преодолимы, ибо не угрожали самому существованию России. В четвертое столетие своего правления династия Романовых вела бы страну вперед…

Утопия? Как сказать. Нет в истории мертвящего, фатального предопределения. Нам дарована свобода выбора, и от нашего выбора зависит наше земное существование. Немалые основания имелись для благоприятного варианта развития России, но…

Но Гриневицкий оказался один у решетки канала, был сосредоточен и решителен.

Но Александр Николаевич не боялся смерти и не мог пройти мимо человека, умиравшего от бомбы, предназначенной царю.

Но Перовская, одолеваемая любовью и злобой, была в высшей степени собрана.

Но светлейшая княгиня Юрьевская могла только любить Александра Николаевича, но не диктовать ему поведение; он уступал лишь в мелочах, как всякий сильный мужчина.

Так было определено Провидением. И Россия пошла наихудшим из возможных путей развития. Взрыв 1 марта в полную силу ударил по Зимнему дворцу 27 февраля 1917 года, а 25 октября стало его последним аккордом.

А за 36 лет до того, 8 марта 1881 года, государь Александр Александрович на совещании Совета министров в Малиновой гостиной Зимнего дворца после доклада графа Лорис-Меликова предоставил слово графу Строганову…

1992–1994 гг.

Основные даты жизни и деятельности Александра II

1818 17 апреля – рождение великого князя Александра Николаевича.

1825 12 декабря – провозглашение великого князя Александра Николаевича наследником престола Российской империи.

1826 – назначение В.А.Жуковского наставником великого князя Александра.

1834 17 апреля – принесение великим князем Александром присяги на верность императору.

1837 2 мая – 10 декабря – путешествие великого князя Александра по России.

– завершено строительство железной дороги Санкт-Петербург – Царское Село.

1838 2 мая – 1839 23 июня – путешествие великого князя Александра по странам Западной Европы.

1839 6 сентября – участвовал в церковном параде по случаю закладки храма Христа Спасителя в Москве.

23 ноября – начало участия в работе Государственного Совета.

1840 4 апреля – помолвка с принцессой Гессен-Дармштадтской Марией.

10 ноября – начало участия в работе Комитета министров.

5 декабря – миропомазание принцессы Гессен-Дармштадтской Марии, по принятии в лоно православной церкви нареченной великой княжной Марией Александровной.

6 декабря – произведен в чин генерал-лейтенанта. Обручение с великой княжной Марией Александровной.

1841 16 апреля – бракосочетание великого князя Александра Николаевича и великой княжны Марии Александровны.

1842 – рождение дочери, великой княжны Александры Александровны.

1843 8 сентября – рождение сына, великого князя Николая Александровича.

1845 26 февраля – рождение сына, великого князя Александра Александровича.

1846 17 апреля – произведен в чин генерала от кавалерии (полного генерала).

1847 10 апреля – рождение сына, великого князя Владимира Александровича.

1849 – кончина старшей дочери, великой княжны Александры Александровны.

1850 2 января – рождение сына, великого князя Алексея Александровича.

26 октября – участвовал в стычке с горцами при посещении Кавказского корпуса, за что награжден Георгиевским крестом 4-й степени.

1851 – завершено строительство железной дороги Санкт-Петербург – Москва.

1852 – назначение главнокомандующим Гвардейским и гренадерским корпусами.

1853 – рождение дочери, великой княжны Марии Александровны.

1855 18 февраля – кончина императора Николая I.

1855 19 февраля – вступление на престол императора Александра II.

Осень – путешествие в Новороссию, посещение Одессы и Николаева, частей Действующей армии.

1856 18(30) марта – заключение Парижского мирного договора, издание высочайшего манифеста.

30 марта – прием императором представителей дворянства Московской губернии.

26 августа – коронация Александра II в Москве.

1857 3 января – начало деятельности Секретного (Главного) комитета для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян под председательством князя А.Ф. Орлова.

август – назначение великого князя Константина Николаевича членом Секретного (Главного) комитета.

20 ноября – высочайший рескрипт виленскому генерал-губернатору В.И. Назимову об открытии губернских комитетов по крестьянскому делу.

– начало военной реформы: сокращение срока службы в армии с 25 до 15 лет.

1858 5 мая – высочайшее повеление Святейшему Синоду о начале перевода Священного Писания на русский язык.

28 мая – Айгунский договор России с Китаем, возвращение России земель по левому берегу Амура.

30 мая – освящение Исаакиевского собора в Петербурге в высочайшем присутствии.

1 августа – 21 сентября – поездка императора Александра и императрицы Марии Александровны по центральным и западным губерниям России.

1859 4 марта – начало деятельности Редакционных комиссий под председательством Я.И. Ростовцева.

1860 12 февраля – назначение председателем Редакционных комиссий графа В.Н. Панина.

31 мая – основан Государственный банк.

21 сентября – рождение сына, великого князя Павла Александровича.

10 октября – начало председательствования в Главном комитете по крестьянскому делу великого князя Константина Николаевича.

18 октября – кончина вдовствующей императрицы Александры Федоровны.

26 октября – указ об отмене системы винных откупов, замена их акцизной системой с 1863 г.

2 ноября – Пекинский договор России с Китаем. Включение в состав Российской империи Приморья. Основание Владивостока.

1861 28 января – речь Александра II на заседании Государственного совета.

19 февраля – Александр II подписал Манифест и Положения об освобождении крестьян от крепостной зависимости.

5 марта – обнародование документов об отмене крепостного права.

12 апреля – подавление крестьянского недовольства в с. Бездна Казанской губернии.

сентябрь – студенческие беспорядки в Петербургском университете.

– создание подпольной революционной организации «Земля и Воля».

1862 апрель – распространение в Петербурге прокламации П.Г. Заичневского «Молодая Россия».

16-28 мая – страшные пожары в Петербурге.

22 мая – утверждение новых Правил о финансовой системе государства.

7-10 сентября – пребывание с семьей в Великом Новгороде; открытие памятника в честь 100-летия России.

– начало проведения военно-окружной реформы: создание военных округов.

1863 11 января – начало мятежа в Польше.

17 апреля – указ об отмене телесных наказаний.

18 июня – принятие нового университетского устава.

– принесение присяги наследником цесаревичем, великим князем Николаем Александровичем.

1864 1 января – подписание указа о введении в действие «Положения о губернских и уездных земских учреждениях».

май – окончание Кавказской войны (1817–1864).

19 ноября – утверждение нового устава гимназий.

20 ноября – утверждение новых Судебных уставов.

21 декабря – утверждение новых правил деятельности Государственного контроля.

– завершение подавления мятежа в Польше.

1865 6 апреля – утверждение Временных правил о печати, ослабление контроля цензуры.

12 апреля – кончина в Ницце наследника престола великого князя Николая Александровича и провозглашение наследником второго сына императора, великого князя Александра Александровича.

20 июня – принесение присяги наследником цесаревичем, великим князем Александром Александровичем.

июнь – взятие Ташкента русскими войсками.

1866 4 апреля – покушение Д.В. Каракозова в Петербурге.

1867 18 апреля – конвенция России с США о продаже российских владений в Северной Америке (Аляска).

15 мая – подписание нового Военно-судебного устава.

25 мая – покушение А. Березовского в Париже.

1870 16 июня – утверждение нового Городового положения.

1871 1(13) марта – заключение Лондонской конвенции, отмена статей Парижского мирного договора.

15 мая – утверждение нового проекта гимназического устава.

1872 июль – новый Закон о печати.

1873 апрель – договор между Россией, Германией и Австро-Венгрией («Союз трех императоров»).

1874 1 января – введение всеобщей воинской повинности.

1875 10 мая – прибытие Александра II в Берлин и предотвращение агрессии Германии против Франции.

– договор России с Японией о разграничении владений на Дальнем Востоке.

1877 12 апреля – 1878 19 февраля – Русско-турецкая война, освобождение балканских народов от турецкого ига.

1877 октябрь – 1878 январь – судебный «процесс 193-х».

1878 24 января – покушение В. Засулич на петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова.

начало марта – массовые волнения студентов в Киевском университете.

31 марта – оправдание В. Засулич на судебном заседании Петербургского окружного суда.

1 июля – подписание Берлинского мирного трактата по результатам русско-турецкой войны.

4 августа – убийство С.М. Кравчинским начальника Третьего отделения Н.В. Мезенцева.

1879 9 февраля – убийство Харьковского генерал-губернатора князя Д.Н. Кропоткина.

13 марта – покушение Л.Ф. Мирского на начальника Третьего отделения А.Р. Дрентельна.

1 апреля – нелегальный общеземский съезд в Москве.

2 апреля – покушение А. Соловьева в Петербурге.

5 апреля – учреждение временных генерал-губернаторств с чрезвычайными полномочиями в Петербурге, Москве, Харькове, Киеве и Одессе.

15 августа – раскол «Земли и Воли» на организации «Черный передел» и «Народная воля».

19 ноября – взрыв царского поезда под Москвой.

1880 5 февраля – взрыв царской столовой в Зимнем дворце, подготовленный по решению «Народной воли» С. Халтуриным.

12 февраля – учреждение «Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия» во главе с графом М.Т. Лорис-Меликовым.

20 февраля – покушение И.О. Млодецкого на М.Т. Лорис-Меликова.

22 мая – кончина императрицы Марии Александровны.

6 июля – женитьба Александра II на княжне Е.М. Долгоруковой с дарованием ей титула княгиня Юрьевская.

6 августа – ликвидация Верховной распорядительной комиссии, упразднение III Отделения императорской канцелярии, назначение М.Т. Лорис-Меликова министром внутренних дел и шефом жандармов.

1881 17 февраля – одобрение императором конституционного проекта графа М.Т. Лорис-Меликова.

1 марта – убийство императора Александра II.

1883 14 сентября и 1907 19 августа – закладка и освящение храма Воскресения Христова в Петербурге на месте гибели императора Александра II (храм Спас на Крови).

1898 – открытие в Московском Кремле памятника императору Александру II (снесен в 1918 г.).

Основная литература о Александре II и эпохе Великих реформ

Александр Второй. Воспоминания. Дневники. СПб., 1995.

Александров М. Государство, бюрократия и абсолютизм в истории России. СПб., 1910.

Ананьич Б.В. Банкирские дома в России. 1860–1914 гг. Очерки истории частного предпринимательства. Л., 1991.

Бакунин М. Исповедь и письмо Александру II. М., 1921.

Бахрушин Ю.А. Воспоминания. М., 1994.

Богданович А. Три последних самодержца. М., 1990.

Боханов А.Н. Император Александр III. М., 1998.

Бурышкин П.А. Москва купеческая. Записки. М., 1991.

[Валуев П.А.] Дневник П.А.Валуева, министра внутренних дел. В 2 т. М., 1961.

Варенцов Н.А. Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое. М., 1999.

Великая реформа. Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем. В 6 т. М., 1911.

Великая княгиня Елена Павловна. СПб., 2011.

Великий князь Константин Николаевич Романов. Самара, 2004.

Венчание с Россией. Переписка великого князя Александра Николаевича с императором Николаем I. 1837. М., 1999.

Веселовский Б.Б. История земства. Т. 1. СПб., 1909.

Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996.

Гернет М.Н. История царской тюрьмы. В 3 т. М., 1951–1952.

Дельвиг А.И. Полвека русской жизни. М., 2015.

Джаншиев Гр. Эпоха Великих реформ. Исторические справки. СПб., 1910.

Долгоруков П. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М., 1992.

Зайончковский П.А. Военные реформы в России 1860–1870 гг. М., 1952.

Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978.

Захарова Л.Г. Александр II и отмена крепостного права в России. М., 2011.

Захарова Л.Г. Александр II. – «Российские самодержцы. 1801–1917». М., 1993.

Из истории «Земли и воли» и «Народной воли». Споры о тактике. Сборник документов. М.-СПб., 2012.

История дипломатии. Т. 1. М., 1959.

История СССР. Россия в период победы и утверждения капитализма (1856–1894). М., 1951.

История СССР. Том V. Развитие капитализма и подъем революционного движения в пореформенной России. М., 1968.

Итенберг Б.С., Твардовская В.А. Граф М.Т. Лорис-Меликов и его современники. М., 2004.

Кавелин К.Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989.

Катков М.Н. Имперское слово. М., 2002.

Ключевский В.О. Неопубликованные произведения. М., 1983.

Конец крепостничества в России. Документы. Письма. Мемуары. Статьи. М., 1994.

Корнилов А.А. Крестьянская реформа. СПб., 1905.

Корнилов А.А. Курс истории России XIX века. М., 1993.

[Кошелев А.И.] Русское общество 40-50-х годов XIX в. Ч. 1. Записки А.И. Кошелева. М., 1991.

Кропоткин А.А. Записки революционера. М., 1988.

Ларин А.М. Государственные преступления. Россия. XIX век. Тула, 2000.

Литвак Б.Г. Переворот 1861 года в России: почему не реализовалась реформаторская инициатива. М., 1991.

Ляшенко Л. Александр II. М., 2003.

Меннинг Б.У. Пуля и штык. Армия Российской империи. 1861–1914. М., 2016.

Мещерский В.П. Мои воспоминания. М., 2001.

Милютин Д.А. Воспоминания. В 7 т. М., 1997–2006.

Милютин Д.А. Дневник. В 5 т. М., 2008–2013.

Никитенко А.В. Дневник. В 3 т. М., 2004.

[Оболенский Д.А.] Записки князя Д.А. Оболенского. 1855–1879. СПб., 2005.

Палеолог М. Роман императора. Александр II и княгиня Юрьевская. М., 1990.

[Паткуль М.А.] Воспоминания Марии Александровны Паткуль, рожденной маркизы де Траверсе. М., 2014.

1 марта 1881 года. М., 1933.

Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем. Дневник великого князя Константина Николаевича. 1857–1861. М., 1994.

Переписка цесаревича Александра Николаевича с императором Николаем I. 1838–1839. М., 2008.

Революционеры 1870-х годов. Л., 1986.

Римский С.В. Русская Церковь в эпоху Великих реформ. М., 1999.

Русская художественная культура второй половины XIX века. Картина мира. М., 1991.

Рындзюнский П.Г. Утверждение капитализма в России. 1850–1980 гг. М., 1978.

Сафронова Ю.А. Екатерина Юрьевская. Роман в письмах. СПб., 2017.

Сказание о венчании на царство Русских Царей и Императоров. М., 1896.

Суд над цареубийцами. Дело 1-го марта 1881 года. В 2 т. СПб., 2014.

Суд присяжных в России. Громкие уголовные процессы 1864–1917 гг. Л., 1991.

Тарле Е.В. Крымская война. В 2 т. М., 2003.

Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. В 2 т. М., 1996.

Тихомиров Л.А. Критика демократии. М., 1997.

Толмачев Е.П. Александр II и его эпоха. В 2 т. М., 1998.

Толмачев Е. Александр III и его время. М., 2007.

Толстая А.А. Записки фрейлины. Печальный эпизод из моей жизни при дворе. М., 1996.

Три века. Россия от Смуты до нашего времени. В 6 т. М., 1913.

Тютчева А.Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания. Дневник. М., 1990.

Утопический социализм в России. Хрестоматия. М., 1982.

Федоров В.А. История России. 1861–1917. М., 1998.

Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы. 1848–1896. М., 1991.

Филарет (Дроздов), свят. Слова и речи. Т. 4. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2009.

Чичагов Л.М. Дневник пребывания Царя-Освободителя в Дунайской армии в 1877 году. СПб., 1995.

Чичерин Б.Н. Воспоминания. Т. 2. М., 2010.

[Шереметев С.Д.] Мемуары графа С.Д. Шереметева. Т. 1. М., 2001.

Шильдер Н.К. Император Николай Первый. Его жизнь и царствование. В 2 т. СПб., 1903.

Щербакова Е.И. «Отщепенцы». Путь к терроризму (60-80-е годы XIX века). М., 2008.

Щербачев Г.Д. Идеалы моей жизни. Воспоминания из времен царствования императоров Николая I и Александра II. М., 1895.

Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем. 1872–1887. М., 1987.

Яковлев А.И. Александр II и его эпоха. М., 1992.

Яковлев А.И. Александр II. М., 2003.

Яковлев А.И. Великие реформы в России. 1860-1870-е годы. М., 2010.

Иллюстрации

Портрет императора Александра II. Художник Н.Е. Сверчков

Портрет императора Николая I. Художник В.А. Голике

Портрет императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I. Художник Т.А. Нефф

Портрет великого князя Александра Николаевича и великой княжны Марии Николаевны. Художник А.П. Брюллов

Портрет наследника Александра Николаевича. Художник А.И. Зауервейд

Цесаревич Александр со своим наставником поэтом В.А. Жуковским. Неизвестный художник

Великий князь Александр Николаевич в крестьянской избе во время поездки по России. Неизвестный художник

Портрет поэта В.А. Жуковского. Художник К.П. Брюллов

Воспитатель цесаревича Александра К.К. Мердер. Неизвестный художник

Объявление на Красной площади о дне коронования Александра II. Художник В.Ф. Тимм

Николай I с цесаревичем Александром Николаевичем в мастерской художника в 1854 году. Художник Б.П. Виллевальде

Присяга цесаревича Александра Николаевича в Зимнем дворце. Художник Г.Г. Чернецов

Миропомазание государя императора Александра II. Художник В.Ф. Тимм

Поздравления, приносимые его величеству императору Александру II членами императорской фамилии после совершения коронования 26 августа 1856 года. Художник М.А. Зичи

Спектакль в московском Большом театре по случаю священного коронования императора Александра II. Художник М.А. Зичи

Императрица Мария Александровна. Художник Ф.-К. Винтерхальтер

Народный праздник на Ходынском поле в Москве по случаю священного коронования императора Александра II. Художник М.А. Зичи

Государь Александр II с императрицей в крестьянской сельской школе. Неизвестный художник

Катание в коляске. Александр II с детьми. Художник Н.Е. Сверчков

Посещение церкви Троицы в Лужниках императором Александром II 2 июня 1861 года. Художник В.П. Рыбинский

Александр II и великая княгиня Мария Александровна

Великий князь Константин Николаевич (старший)

А.Ф. Орлов. Художник Ф. Крюгер

Я.И. Ростовцев. Художник С.К. Зарянко

Д.А. Милютин

А.С. Меншиков. Неизвестный художник

А.М. Горчаков. Художник П. Солдатин

К.В. Нессельроде. Художник Е. Ботман

М.Н. Муравьев-Виленский

Император Александр II с августейшей фамилией

Великий князь Николай Александрович (Никс)

Великий князь Александр Александрович

Император Александр II, княжна Е.М. Долгорукая и ее дети Георгий и Ольга

Император Александр II

Поезд Царскосельской железной дороги. Неизвестный художник

Двор Санкт-Петербургской пассажирской станции со стороны Петербургских ворот. Художник А.В. Петцольт

Кавказская разведка. Художник Ф.А. Рубо

Оставление горцами аула при приближении русских войск. Художник П.А. Грузинский

Император Александр II призывает московских дворян приступить к освобождению крестьян в 1857 г. Неизвестный художник

Заседание Государственного совета по вопросу об освобождении крестьянства. Неизвестный художник

Чтение манифеста 1861 года Александром II на Смольной площади в Санкт-Петербурге. Художник А.Д. Кившенко

Храм Спаса на Крови

Открытие памятника «Тысячелетие России». Художник Б.П. Виллевальде

Исаакиевский собор в Санкт-Петербурге

Во время январского восстания 1863 г. в Польше

Русская армия в Варшаве во время военного положения. 1861 г.

Чтение в Исаакиевском соборе высочайшего манифеста о войне с турками. 1877 г. Неизвестный художник

Приезд Александра II в Плоешты. 1877 г. Неизвестный художник

Сдача Плевны. Раненый Осман-паша перед Александром II. Художник А.Д. Кившенко

Сдача крепости Никополь 4 июля 1877 года. Художник Н.Д. Дмитриев-Оренбургский

Штурм крепости Ардаган 5 мая 1877 года. Художник А.Д. Кившенко

Александр II со своим конвоем после возвращения из действующей армии. 1877 г. Неизвестный художник

Александр II и Наср-эд-Дин-шах во время парада на Царицыном лугу. Художник М.А. Зичи

Завтрак императоров Александра II и Вильгельма I. Художник М.А. Зичи

Д.В. Каракозов

О.И. Комиссаров

Часовня на месте покушения Д. Каракозова на Александра II

М.Т. Лорис-Меликов. Художник И.К. Айвазовский

Арест народовольческой типографии. Рисунок начала XX в.

С.Л. Перовская

А.И. Желябов

Покушение на императора Александра II 1 марта 1881 г. Неизвестный художник

Император Александр II на смертном ложе. Художник К.Е. Маковский

Суд над участниками убийства императора Александра II. Ксилография по рисунку Д. Бера

Церемония закладки памятника императору Александру II в Кремле. 1893 г. Художник К.А. Савицкий

Примечания

1

Добрый малый (фр.).

2

«Никаких мечтаний».

3

Покушение! (фр.)

Content

Александр Иванович Яковлев
Александр II

Книга первая. Великий князь

Часть I. Декабрь 1825 года

Глава 1. Рождение

Глава 2. Семья

Глава 3. Мятеж

Часть II. Отец и сын

Глава 1. Коронация

Глава 2. Воспитание и воспитатели

Глава 3. Зимний дворец

Часть III. Наследник престола

Глава 1. Путешествие по России

Глава 2. Принцесса Мария

Глава 3. Надежды, сомнения и опасения

Глава 4. Дела семейные и государственные

Глава 5. Белое и голубое

Глава 6. Война

1

2

3

4

5

Глава 7. Унылый звон колоколов

Книга вторая. Освободитель

Часть I. Оттепель

Глава 1. «Чти отца твоего и матерь твою»

Глава 2. Парижский мир

Глава 3. Орел поднимает крылья

Глава 4. Братья

Глава 5. Россия сосредоточивается

Глава 6. Фрейлинский коридор

Часть II. Крестьянский вопрос

Глава 1. Борьба с очевидным исходом

Глава 2. Август в Дармштадте

Глава 3. Откуда дует ветер

Глава 4. Петербургские ожидания

Глава 5. Борения внешние и внутренние

Глава 6. 19 февраля

Часть III. Реформы

Глава 1. Смятение умов

Глава 2. Университет

Глава 3. Пожары

1

2

3

4

Глава 4. Памятник

Глава 5. Варшавские беспорядки

Глава 6. Постепенность и неуклонность

1

2

3

4

Глава 7. Вилла Бермон

Книга третья. Заложник реформы

Часть I. Крамола

Глава 1. В НАДЕЖДЕ СЛАВЫ И ДОБРА

1

2

3

4

5

Глава 2. Поздняя любовь

Глава 3. Летний сад

1

2

3

4

Глава 4. Поворот

1

2

3

4

5

6

7

Глава 5. Дельцы и мужики

1

2

Часть II. На распутье

Глава 1. Союзники

1

2

3

4

Глава 2. Россия на подъеме

1

2

3

4

Глава 3. Высший свет

Глава 4. Царская охота

1

2

3

4

5

Глава 5. ХРАМ

1

2

4

5

Глава 6. Балканская война

1

2

3

4

5

Часть III. Террор

Глава 1. Мечтательная Верочка

Глава 2. Можно ли верить цыганке?

1

2

3

4

Глава 3. Ливадия

Глава 4. Министры и террористы

1

2

3

4

5

6

Глава 5. Запоздалая решимость

1

2

3

Глава 6. Семья Романовых

Глава 7. Екатерининский канал

1

2

3

4

5

Эпилог

1

2

Основные даты жизни и деятельности Александра II

Основная литература о Александре II и эпохе Великих реформ

Иллюстрации

Примечания