Александр Иванович Яковлев

Три столетия реформ и революций в России

© Яковлев А.И., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Введение

Уважаемый читатель, в книге, которую вы взяли в руки, повествуется об истории России, но не в привычном школьном понимании последовательного изложения войн, восстаний, роста ВВП, смены царей, императоров и президентов. Речь пойдет о нескольких периодах в истории нашей страны, когда социально-экономическое развитие в ней небывало ускорялось и вся жизнь приобретала новое качество. Этот скачок в развитии в книге называется модернизацией.

Модернизация не есть особенность нашего Отечества, ее можно увидеть в истории многих стран и Запада, и Востока. Когда перед нами в истории нескольких стран вырисовываются важные изменения, приводящие к сходным результатам, необходимо разглядеть, каковы были в прошлом параметры и процесс изменений, приводившие к явлениям того же порядка на нашей земле.

История России есть часть всемирной истории, но в нашем отечестве, призванном к имперской судьбе, с его громадной территорией и трагической историей, многие явления общественной жизни протекали иначе, чем в Европе и в Азии. Современный мир возникал у нас позднее и сложнее, чем в европейских странах, общих нам по христианской вере и европейской культуре, и та модель современного общества, которая сформировалась в России в ХХ в., во многом отличается от западной (европейской) модели. Почему это произошло? Почему реформы и революции в России привели к иному результату, чем в странах Западной Европы, послуживших нормативными образцами для нашего развития?

В поисках ответов на эти вопросы возникло две точки зрения: Россия не способна к полноценной модернизации и навечно обречена оставаться полусовременной страной, и другая – Россия в силу своих цивилизационных особенностей развивается по иной модели, подобно иным незападным странам – Японии, Китаю, Индии. В книге предложено развернутое объяснение второй точки зрения в совокупности природно-географических условий, исторических особенностей, менталитета многонационального населения России, личностных характеристик правителей и положения страны в мировом сообществе.

Из тысячелетней истории России в книге рассматриваются три столетия, наиболее близкие к нам, – тогда началось формирование нашего современного мира, той русской идеи, тех систем ценностей, того уклада жизни и государственности, которые давно являются привычными для нескольких поколений русских людей.

Ранее автору довелось написать немало научных книг и статей о модернизации, реформах и революциях в странах Востока и Запада, некоторые мои работы посвящены и нашей истории XIX–XX вв. И когда в издательстве мне предложили сделать отдельную книгу о реформах и революциях в России, я удивился, как это мне самому не пришло в голову. Так возникла идея этой книги. В ней я отчасти использовал материалы предыдущих своих публикаций и лекций, которые два десятилетия читаю студентам, но многое было написано заново с учетом десятков новых и интересных работ отечественных и иностранных историков, а также публикаций архивных материалов.

В книгу включены выдержки из поэтических произведений нескольких русских поэтов. Полагаю, что такой живой, непосредственный отклик современника на события модернизации поможет читателю полнее ощутить дух тех далеких лет.

Итак, в трех столетиях истории России, Российской империи и Российского государства, сохранившего характер империи, – XVIII, XIX и XX – рассматриваются периоды особого напряжения всех сил власти и народа. Поэтому книга разделена на главы не по хронологическому принципу, а по этапам длительного процесса модернизации, в котором чередовались друг с другом революции и реформы. Каждой главе предпослано Вступление, в котором предложена краткая характеристика определенного этапа модернизации, а всему изложению – Вступление общее, содержащее теоретическое объяснение процесса модернизации, его отдельных структур и свойств. Впрочем, любители исторической фактуры, интересующие ответом на вопрос «что было?», могут пропустить эти страницы. Тем, кто хочет узнать мой ответ на вопрос «почему так было?», стоит их прочитать.

С искренней признательностью выражаю благодарность моим друзьям, поддержавшим работу над книгой и высказавшим полезные советы и критические замечания.

Вступление общее

Модернизация – не просто эволюционное развитие общества, но развитие ускоренное, целенаправленное, начинаемое по воле власти в условиях кризиса национального масштаба для совершения качественного скачка во всем состоянии общества и сокращения разрыва с более развитыми странами. Все страны когда-нибудь переживали эти непростые периоды, но происходил переход от старого к новому по-разному – в виде революции или в виде реформы.

Революция политическая – это насильственный переворот в общественно-политической жизни, совершаемый определенной политической силой для утверждения своего господства в обществе, создания нового общественного строя, вслед за чем происходят изменения в экономической, социальной и культурной жизни общества.

Напротив, реформа – это переворот в жизни общества, совершаемый законной властью (которая может использовать и насильственные методы) для выхода из кризиса национального масштаба путем проведения коренных социально-экономических реформ по образцу тех стран, где уже возник новый строй и достигнут более высокий уровень экономической и социальной жизни.

Объектом рассмотрения в книге является не вообще модернизация, а процесс формирования современного (капиталистического, индустриального, буржуазного) общества, который протекал в Европе с XVII–XVIII вв., а в XVIII–XIX вв. разворачивался в России.

Почему при этом нельзя обойтись без революций и реформ, а просто жить себе и жить? Частный человек как раз и стремится тихо и спокойно прожить свои 70–80 лет. Но общество, общественно-производственный организм – это более масштабная, протяженная в пространстве и времени структура, у нее свои сроки существования в досовременном и современном состоянии.

Для более полного понимания такого рода явлений стоит рассматривать общество в двух измерениях: цивилизационном и формационном. Цивилизация – это сочетание устойчивых природно-географических, демографических и социально-культурных структур, включая религию, системы ценностей и идеалов, нормы поведения и морали, возникших в ходе длительного исторического развития и передающихся от поколения к поколению. Формация – это особый, ограниченный во временном плане исторический этап развития общества, сочетающий совокупность уровней хозяйственного, социального, политического и культурного развития.

В каждом конкретном обществе в силу его географического положения, цивилизационных качеств и исторического наследия формируются национальное хозяйство, социальные и государственные структуры, духовная и бытовая культура. Но как в человеческой жизни период детства переходит в период отрочества, а потом – юношества, молодости и зрелости, так постепенно меняется органическое состояние общественного организма. По мере исчерпания имеющегося потенциала и в силу постепенного формирования в нем отдельных элементов и структур нового потенциала общество обретает новое качество. Переход в это новое качество собственно и есть модернизация.

Переход этот не означает для общества разрыва с цивилизационными основами, которые сохраняются, придавая специфические черты новой формации (как и дети наследуют черты своих родителей). В то же время великие революции, такие как французская 1789 г. и русская 1917 г., стали попыткой разрыва не только со старой формацией, но и с традиционными основами цивилизации, системой ценностей и нормами морали. Французский философ А. де Токвиль писал о Великой французской революции как о «чудовище»: «Разрушив политические учреждения, революция упраздняет гражданские институты, вслед за законами меняет нравы, обычаи и даже язык; разрушив механизм управления, она сдвигает с места основы общества и, кажется, в конце концов хочет приняться за самого Господа Бога», порождая «страсть безбожия». В своих размышлениях о двух великих революциях А.И. Солженицын отмечал черты их сходства: «Обе они проявились как революции идеологические… обе они имели столетнюю подготовку в просвещении, философии, публицистике. В обоих случаях у трона не было никакой развитой политической доктрины и еще меньше – способности активно распространять в народе свои убеждения». Наконец, «по взрывчатости идей, по широте взятых задач – обе революции с самого начала являются феноменом международным: «освободить человечество», преобразовать не только свою страну, но весь мир».

«Революция, – писал П.А. Сорокин, – это прежде всего определенное изменение поведения членов общества… их психики и идеологии, убеждений и верований, морали и оценок…» Такого рода «революционное помрачение умов» в России пришлось пережить в 1917 г. и в 1991 г. Между тем к событиям нашей давней и недавней истории на удивление применима описанная де Токвилем в 1856 г. «морфология революции», ведь после французской и русская революция обрела «этот вид религиозной революции, который так ужасал современников; или, скорее, сама стала своего рода новой религией, правда, религией несовершенной, без Бога, без культа и без иной жизни, но которая, тем не менее, подобно исламу, наводнила всю землю своими воителями, апостолами и мучениками».

«Явления революции чрезвычайно эффектны, экзотичны и романтичны», – отмечал П.А. Сорокин. В отличие от них эволюционный процесс формационного перехода прозаичен, а также труден и сложен потому, что общество не едино, в нем велика сила инерции, немалая часть его страшится потерять уже обретенные привилегии или просто приличные условия существования. Ремонт в квартире мы подчас оттягиваем до последнего, а что уж говорить о «капитальном ремонте» в масштабах страны? Именно поэтому появляется партия, активная часть общества, решительно желающая перемен и готовая их проводить – путем политической революции.

Так, великие революции в Англии и Франции, а также в Нидерландах и Северной Америке создали к XVIII в. модель нового общества – капиталистического, индустриального, буржуазного, современного, а в последующем завершали его построение путем реформ. Очевидными показателями этого общества стали в экономике – господство промышленного производства, в социальных отношениях – равенство возможностей помимо социального происхождения, в политической сфере – принципы демократизма, свободы слова и совести, разделение ветвей власти, в духовной сфере – господство принципов рационализма, утилитаризма и маргинализация религиозной жизни.

Но Россия, в Европе – Германия, Италия или в Азии – Япония к тому времени уже изживали потенциал досовременного общества, а ростки нового были слабы. Кризис в хозяйственной жизни, волнения в социальной жизни, конфликты в политике нарастали, перерастая в кризис национального масштаба, охватывающий все сферы жизни общества. Неразумные и недальновидные правители силой подавляли несогласных, стремясь во всем сохранить существующий порядок. Это удавалось до поры до времени, но заканчивалось революцией. А разумные и дальновидные правители, зная о достижениях стран «первого эшелона» капиталистического развития, в целях самосохранения решались в XVIII–XIX вв. на качественные преобразования, имея в виду модель европейских стран. Это можно назвать догоняющей модернизацией, проводимой путем комплексных реформ всей системы общества.

Итак, субъектом процесса реформ является власть, использующая возможности государства, иначе говоря, реформы всегда легитимны. Как правило, реформы проводит авторитарная власть, ибо сила нужна для подавления противников реформ и для концентрации ресурсов на главных направлениях преобразований. Однако элемент насилия в реформах минимален, в отличие от революции, для которой насилие остается главным инструментом.

Объектом реформ является все общество, в каждой части которого рано или поздно, так или иначе, более или менее (путем синтеза или симбиоза старых и новых начал) происходит усвоение нового порядка и норм жизни (или их отторжение), а в случае революции – насильственное насаждение новых норм и правил.

Важную роль при этом играет внешний фактор – Запад. Его роль не ограничивается демонстрацией модели нового строя. В рамках мировой системы Запад стремился к своему развитию за счет более отсталых стран, пытаясь их подчинить или поставить в зависимое положение, такая мировая иерархия было определена И. Валлерстайном как мировая система центр-периферия. На этот вызов приходилось отвечать.

В России коренные реформы начинались Петром I и Александром II после военных поражений от более развитых европейских стран, Швеции и Англии с Францией, ведь армия – всегда слепок с общества и поражение армии есть поражение всего общества, оказавшегося слабым. Так война оказывалась ускорителем реформ, технического и социально-экономического развития.

В России реформы, как правило, оказывались запаздывающими, власть санкционировала те новации, которые уже входили в жизнь общества или к которым общество было готово, в то время как на Западе власть проводила реформы упреждающие.

Выбирая между реформами охранительными, сохраняющими основы традиционной культуры, и преобразующими, решительно заменяющими традиционные основы на заимствованные новые в сфере экономики, художественной и бытовой культуры, царская власть действовала по-разному, немалую роль играла личность реформатора: Петр ломал, решительно преобразовывал старый уклад жизни, но его наследники проводили уже охранительные перемены, сохраняя элементы и структуры старой системы.

Цели реформ менялись и уточнялись властью в ходе проведения преобразований. Это нам сейчас просто указать на главное и не главное, важное и не важное, а для самих реформаторов такой ясности быть не могло. Ведь все мы живем и действуем исходя из конкретной ситуации, необходимости решения первоочередных вопросов, какими мы их видим сейчас. Так вот и великие реформаторы, императоры Петр I и Александр II, первой своей задачей ставили создание сильной армии (реформу внутри системы), а в процессе подготовки военной реформы оказалось необходимым провести и иные, более масштабные перемены (реформу системы), на что Петр, в отличие от своего потомка, не решился. Таким образом, субъективные цели реформатора и объективные результаты его деятельности могут различаться.

В случае с революцией расхождение еще большее, отмечал в 1923 г. П.А. Сорокин, поскольку революции – «плохой метод улучшения материального и духовного благосостояния масс. Обещая на словах множество великих ценностей, на деле, фактически, они приводят к противоположным результатам. Не социализируют, а биологизируют людей, не увеличивают, а уменьшают сумму свобод, не улучшают, а ухудшают материальное и духовное состояние трудовых и низших масс населения, не раскрепощают, а закрепощают их…». Напротив, реформы не насилуют человеческую природу, считаются с реальными условиями жизни и уровнем сознания населения, создавая условия и возможности для улучшения материального и духовного благосостояния широких народных масс.

Преобразования в общественной жизни путем проведения властью реформ проходят с минимальным элементом насилия, постепенно, этап за этапом, благодаря чему со временем формируется новое качество общества.

Первым этапом реформ становится осознание властью и обществом глубины переживаемого кризиса. Как правило, власть пытается путем проведения частичных преобразований (фрагментарных реформ) в одной из сфер общественной жизни (военное дело, финансы) разрешить кризис, но это не получается. На втором этапе реформ происходит борьба в правящих и господствующих слоях (элите) общества, в ходе которой лидер-реформатор подавляет противников преобразований, определяет цели и программу реформы системы, обеспечивает внутреннюю и внешнюю опору для перемен, создает правовые основы нового строя. Третий этап – самый трудный и длительный, его содержание составляют формирование и развитие новых производственных мощностей в хозяйстве, возникновение новых социальных сил и отношений в обществе. В силу масштабов и сложности этих процессов, воздействия на них субъективных и объективных факторов, а также внешних условий они могут слабеть и ускоряться, откатываться назад и возобновляться. На четвертом этапе «революции сверху» после прохождения волн социально-экономических перемен и обретения большей частью общества нового качества, большей степени социальной зрелости власть приводит политическую систему общества в соответствие с изменившейся социальной структурой, новым уровнем политической и общей культуры общества.

Реформа – не волшебная палочка. В реальной жизни приведенная схема многократно усложняется. В России игра в слова «реформы», «модернизация», «социализм», «капитализм», «рынок», «перестройка», «ускорение», как убедились несколько поколений, дело опасное и напрасное. Увлеченность ломкой экономических и государственных структур ведет к катастрофе. Однако и страх власти перед реформами или их подмена «псевдореформами», усугубляют кризис и затрудняют его последующее разрешение. В общем, модернизация общества путем реформ – процесс длительный и трудный, затрагивающий в конечном счете интересы всех и каждого.

Власть, начиная реформу системы, должна при поддержке общества одновременно обеспечивать три процесса: выход из кризиса, поддержание нормальных условий жизни и проведение собственно преобразований. Это трудно. Альтернативой является полусытое прозябание и превращение в слабую периферию мировой системы.

Попробуем понять, как делали свой выбор наши предки, наши деды и отцы.

Глава 1. На пути преобразований. Реформы в России в XVIII – первой половине XIX в.

Вступление к главе 1

Природно-географические параметры, как объективная и устойчивая реальность, создают те условия развития общества и государства, в которых они могут существовать и развиваться. В XVIII в. Россия обладала огромной территорией на трех континентах, что, с одной стороны, позволяло использовать неисчерпаемые природные ресурсы, а с другой – усиливало экстенсивный тип хозяйствования. В экономической жизни европейских стран сочетались интенсивные методы внутри национального капиталистического хозяйства и экстенсивные методы – в азиатских колониях, служивших источниками ресурсов. Часто забывается то обстоятельство, что Россия – северная страна и как раз Петровская эпоха оказалась веком лютых морозов. В XVIII в. уровень урожайности зерновых (по оценке) был у нас примерно вдвое меньше, чем в странах Западной Европы, и вчетверо меньше, чем в Китае и Индии. Объем ВВП на душу населения в России был в 1,5–2,0 раза меньше, чем в странах Западной Европы, и в 1,5 раза меньше, чем в Китае и Индии. Доля городского населения составляла у нас около 5 %, в крупных странах Запада и Востока – 10–15 %. Ограниченность выходов на мировой рынок (единственный до Петра торговый порт – Архангельск) определила меньшую, чем на Западе, активность внешних торговых связей и более позднее возникновение финансовых учреждений (первые банки появились в Неаполе, Амстердаме и Лондоне в XVI–XVII вв.).

К этому времени определились цивилизационные особенности России, принадлежащей к христианскому миру и европейской культуре, но в силу исторических обстоятельств оказавшейся почти изолированной от источников христианского и античного наследия в связи с падением в 1453 г. Византийской империи и конфликтами с ведущими европейскими государствами, а также включением в состав империи десятков народов с иным цивилизационным наследием. Скрытый конфликт между сторонниками европейского и самобытного путей развития проявился в Смутное время, но стал стержнем общественной мысли в Новое время, начиная с Петровской эпохи. В Европе XVIII в. стал рубежом разрыва с прошлым, с традицией, с христианской системой ценностей, замещаемой светской, буржуазной системой ценностей эпохи Просвещения. Этого не произошло в России в целом, но сходные процессы определили формирование самой активной, образованной и вестернизированной части народа – дворянства, а позднее разночинцев. Петр также усилил процессы огосударствления православной церкви (по западной модели), отходя от традиционного курса на служение государства Церкви и ее целям.

Важной и характерной чертой общественного развития Руси и России стали иные, чем на Западе, отношения государства и народа. С одной стороны, объективные условия – величина территории и внешние угрозы – требовали существования сильного государства. По словам Екатерины II, «Российская империя есть столь обширна, что кроме самодержавного государя всякая другая форма правления вредна ей, ибо все прочие медлительнее в исполнениях…». Сложившаяся в силу объективных условий имперскость России должна была поддерживаться государством, имперские интересы которого неизбежно выходили за рамки национальных границ. Империя – не просто государство с большой территорией и населением, имеющее монархическую форму государственности, сильную армию и централизованное управление. Империя подразумевает наличие имперской идеи, реализующейся как в территориальной экспансии, так и в экспансии определенной системы ценностей. Империя всегда играет заметную роль в региональной и мировой системах международных отношений, становясь центром притяжения одних и сдерживания других государств. Таким стало Русское государство в начале XVIII в., обретя статус великой державы.

С другой стороны, возможности ухода или отгораживания от государства в крестьянской общине создали основы для иной, чем в европейских странах, политической культуры. Город не смог стать центром общественного развития, как это случилось на Западе. Из около 40 млн человек, составлявших население империи в царствование Екатерины, лишь 6 % проживало в городах и городках.

В Англии в 1215 г. была принята Великая хартия вольностей, суть которой состояла в общем для всех равенстве перед законом (что было утверждено окончательно в 1640–1660 гг. в ходе Великой английской буржуазной революции). На Руси на смену Русской Правде Ярослава Мудрого, принятой в том же XIII в., ничего нового не пришло до середины XIX в., до появления николаевского Свода законов Российской империи. Так, в русской политической культуре, не прошедшей рубеж секуляризации, странно сочетались терпение, покорность власти и взрывная готовность к бунту.

В то же время процессы экономического развития в России имели тот же характер, что и в европейских странах, хотя и протекали более замедленно. Русь издавна была связана с Европой. В ходе торговых сделок русское купечество приобретало капитал, опыт и знания. Но в Европе частные финансовые учреждения для предоставления кредита появляются в начале XV в. в Венеции, Генуе, Флоренции, Амстердаме, в 1694 г. создан государственный Английский банк. К началу XVIII в. «в пределах четырехугольника Амстердам – Лондон – Париж – Женева восстанавливается на высшем уровне торговой деятельности эффективное главенство банков», – отмечал французский историк Ф. Бродель. Первое банковское учреждение в России – Дворянский банк – было создано лишь в мае 1754 г. по указу императрицы Елизаветы Петровны.

Наконец, нельзя не сказать и об образовании, ибо качество народонаселения во многом определяет успех или неуспех модернизации. К концу XVIII в. уровень грамотности в России оставался на уровне 2–6 % среди женщин и 4–8 % среди мужского населения, уступая показателям по западноевропейским странам в 8-10 раз и по Китаю и Японии – в 3–5 раз. Московский университет был создан в 1755 г., но к этому времени в Европе возникла сеть университетов: Болонья (1158 г.), Париж (1215 г.), Кембридж и Оксфорд (около 1200 г.), Прага (1348 г.), Краков (1364 г.), Вена (1365 г.), Гейдельберг (1386 г.) и т. п. По замечанию Н.Я. Эйдельмана, «два полюса – «рабство» и «просвещение» – после «петровского взрыва» резко отодвигаются друг от друга на большое социальное расстояние, и притом друг другу «как бы не мешают». Для русского крестьянина в Петровскую эпоху эти полюса совмещались в созданном волею Петра «просвещенном крепостничестве».

Конечно же, реформы надо было проводить, уродливый симбиоз старого и нового превратить в их гармоничный синтез, чтобы ликвидировать отставание от Европы, создать возможности для раскрытия потенциала России и «очаговое развитие» современного уклада сделать более широким. Однако верхушечный характер Петровской реформы внутри системы виден не только в ограниченности достижений в хозяйстве или образовании, но прежде всего в возможности торможения реформ или отката назад. Преодолеть рубеж кризиса на смогли наследники Петра Великого. Весь этот полуторавековой период русской истории можно отнести к первому и второму этапам реформы системы, которой суждено было начаться лишь в середине XIX в.

От Руси к России

При рассмотрении реформ в России в Новое время обыкновенно их отсчет ведут от Петра I Великого (1672–1725 гг., правил с 1682 г. как русский царь, с 1721 г. – как российский император), вошедшего в историю с почетным именем реформатора. И в самом деле, с Петра начинается летоисчисление от Рождества Христова, а не от Сотворения мира, а начало года – от 1 января, а не от 1 сентября. Петром введены в обиход русской жизни европейская одежда, гражданский шрифт, кофе, картофель, газеты, светские учебные заведения, музей, ботанический сад и многое другое, небывалое ранее. Так действительно ли Петр – создатель современной России из ничего? И да и нет.

Некоторые материальные и идеологические основания будущих перемен были подготовлены еще в XVII в. усилиями сподвижников его отца, «тишайшего» царя Алексея Михайловича (1629–1676 гг., правил в 1645–1676 гг.) – боярином Ф.М. Ртищевым (1626–1673 гг.) и А.Л. Ординым-Нащокиным (1605–1680 гг.). В то время огромное государство еще более расширило свои границы, приобретя в Сибири новые территории, ресурсы и народонаселение. Началось формирование национального рынка, происходило превращение городского ремесла в мелкое товарное производство, появились первые мануфактуры, первые металлургические заводы.

Москва не только укрепила свое положение в качестве центра страны, но московский государь усилил свою власть путем издания Соборного уложения 1649 г., создав централизованный аппарат управления и закрепив самодержавный характер высшей власти в России. С.М. Соловьев так объясняет это: «В обществах, подобных русскому XVII века, в обществах, слабых внутренно, всего крепче вера во внешнюю силу. Правительство распоряжается всем, может все сделать».

В 1652 г. была установлена государственная монополия на торговлю «хлебным вином»; Торговый устав 1653 г. унифицировал таможенное обложение, а устав 1667 г. ограничивал для иностранных купцов свободу торговли внутри России. В Москве при Андреевском монастыре Ртищев в 1667 г. организовал при содействии киевских ученых монахов школу («гимнасион»), ставшую предшественницей Славяно-греко-латинской академии; в некоторых городах появились приходские школы. По инициативе Ртищева расширялась система медицинских и благотворительных учреждений (госпитали, богадельни, странноприимные дома). Эти и иные мероприятия государства были направлены на ускорение социально-экономического развития.

Однако постепенное исчерпание феодальным строем своего потенциала вело к нарастанию кризиса. Возрастание налогового бремени на податные сословия вызывали их возмущение. Рост налогов и усиление крепостного строя вызывали массовые волнения крестьян и горожан в 1648 и 1662 гг. в Москве, в 1648–1650 гг. в Новгороде и Пскове, массовое и широкое восстание С.Т. Разина в 1670–1671 гг.

Экономика страны сильно зависела от импорта. Вывозили за границу лишь сырье, причем своих грузовых судов большого водоизмещения не хватало, да и имелся лишь один порт в Архангельске. Россия была отрезана от Балтийского и Черного морей. Попытки выйти на их берега при Иване Грозном и Крымских походов оказались неудачными. Русская армия не могла вернуть земли, захваченные поляками и шведами, она терпела поражения и от войск Речи Посполитой, и даже от крымско-татарских отрядов. Русь оставалась слабой окраинной периферией Европы. Показательно, что Русское государство до 1704 г. выплачивало дань крымскому хану, который сам являлся вассалом османского султана.

Но кризис был вызван не только материальными причинами. Русское государство оказалось отрезанным от бурно развивавшегося европейского мира, его культуры, науки и экономики.

Митрополит Киевский Петр Могила (1596–1647) заботился о возрождении церковного образования и книжности. Но Катехизис, «Православное исповедание кафолической и апостольской Церкви Восточной», он был вынужден написать в 1640 г. на латинском языке с использованием катехизисов католической церкви. В то же время ослабли и связи с православным Востоком, где после падения Византийской империи в 1453 г. христианские церкви боролись за выживание, не развивался потенциал православной культуры, более того, «вера у греков пошатнулась» вследствие заключения союза с католиками (уния) на Ферраро-Флорентийском соборе в 1439 г. Уния, на которую вынужденно пошла Византия, привела к активному взаимообщению с Западом, но также побудила Русь к необходимости искать ответы на его вызовы.

Внутри страны авторитет государства и царской власти был сильно ослаблен борьбой в царской семье между группировками Милославских и Нарышкиных, а также церковным расколом, возникшим вследствие мер патриарха Никона по исправлению церковных книг и обрядов, поддержанных царем. Но действия раскольников (сторонников верности «старым», как они считали, церковным обрядам) пошатнули монопольное положение правящей православной церкви в духовной жизни русского общества. За старину были низший клир и часть народных масс, за реформы Никона – высшая церковная иерархия, по сути, отвергавшая старый уклад русской жизни и предлагавшая по выражению прот. Павла Хондзинского «выход из замкнутости культа к открытости культуры».

Смута начала века настолько сильно потрясла русское общество и государство, что оказывалось невозможным вернуться к первоначальному состоянию. И хотя в политическом плане поляки были изгнаны, польское влияние в культуре оказалось сильным на протяжении всего века. Такого рода вестернизация проявлялось как в богословии через книжников Киево-Могилянской академии, так и в бытовой культуре (польская мода, мебель в польском стиле, вплоть до обыкновения писать русские слова латинскими буквами).

Все это можно назвать проявлениями кризиса системы, из которого видны были два выхода: дальнейшая стагнация, хаос и распад государства на отдельные части или проведение коренных реформ, замена старой общественной системы на новую.

Сознание неблагополучия в стране, усиление внешнего давления с Юга и Запада, побуждали власть к действиям, которые, однако, не выходили за рамки существовавшей системы. Налоговые и административные реформы (введение подворного обложения в 1679 г., уничтожение местничества в 1682 г., дальнейшая централизация аппарата управления) или создание первого высшего общеобразовательного учебного заведения в 1680 г. Славяно-греко-латинской академии не могли ликвидировать нараставшее отставание России от передовых стран.

Дальше в осмыслении задач развития России пошел князь В.В. Голицын (1643–1714 гг.). Видный государственный деятель и «ближний друг» царевны Софьи Алексеевны был по духу европейцем. Его план «о поправлении всех дел, яже надлежит обще народу» основывался на опыте западноевропейских держав, прежде всего Англии, Голландии и Франции. Принципиальное отличие голицынского плана от намерений его предшественников состояло в том, что предлагались уже не отдельные реформы внутри системы, а реформа самой системы.

Насколько известно, Голицын предлагал начать с освобождения крестьян от крепостной зависимости, предоставив им обрабатываемые ими участки земли. На дворянах оставалась обязательная и наследственная военная служба. Предполагалось ввести широкие начала просвещения, в том числе регулярное направление дворянства за границу для обучения военному делу и наукам. Намечалась административная и экономическая реформы, создание обстановки веротерпимости, открытие границ страны, проведение перемен в судопроизводстве. Все это должно было привести к изменению социального строя и духовной жизни общества, т. е. поднять его на качественно новый уровень, сопоставимый с уровнем Англии и Франции.

Реально же реформатор успел немногое. Отменено местничество, выросла торговля, развивались ремесла, был наведен некоторый порядок в отправлении правосудия, появилось обучение наукам и иностранным языкам; в деревянной Москве за семь лет было построено более трех тысяч каменных домов; в страну приехало несколько тысяч иностранных офицеров, солдат, мастеровых, лекарей. Появились богатые торговцы и заводчики, рос мелкотоварный уклад. Но некоторые уступки горожанам и крестьянам вызвали сильное недовольство дворянства, что привело к устранению царевны и ее фаворита от власти.

«Сознание экономической несостоятельности, ведшее необходимо к повороту в истории, – писал С.М. Соловьев, – было тесно соединено с сознанием нравственной несостоятельности. Русский народ не мог оставаться в китайском созерцании собственных совершенств, в китайской уверенности, что он выше всех народов на свете, уже по самому географическому положению своей страны: океаны не отделяли его от западных европейских народов». Более того, «стало очевидно, что во сколько восточные соседи слабее России, во столько западные сильнее». Обозначенный историком психологический фактор имел и другую сторону. Когда Борис Годунов предложил призвать из-за границы учителей, то консервативное духовенство возразило, что это «нельзя, опасно для веры»; когда же иностранцы приезжали на Русь, то их селили в специальных поселениях, отдельно от местных жителей (Немецкая слобода в Москве). Таким образом, к концу XVII в. была осознана объективная потребность в преобразованиях, были проведены некоторые частичные реформы, но в правящих и господствующих слоях общества сохранялось относительное равновесие между сторонниками и противниками коренных перемен.

В 1700 г. (по современным оценкам) уровень экономического развития России приближался к европейским показателям: Голландия: численность населения – 1,9 млн чел., объем ВВП на душу населения – 2105 долларов; Англия: 8,6 и 1513; Швеция: 1,3 и 1340; Россия: 15 и 750; Османская империя: 14,1 и 700.

«Продолжительный застой, отсталость, – писал С.М. Соловьев о том времени, – не могли дать русскому человеку силы, способности спокойно и твердо встретиться с цивилизациею и овладеть ею; застой, отсталость условливали духовную слабость, которая обнаруживалась в двух видах: или человек со страшным упорством отвращал взоры от чужого, нового… или вполне подчинялся чужому, новому…» Однако, «общество, видимо, тронулось; начались колебания, тряска, которые не позволяли пребывать в покое. Тяжелое чувство собственных недостатков, сознание, что отстали, что у других лучше и надобно перенимать это лучшее, учиться, не покидали лучших русских людей…». То было начало переходного времени. Основное значение допетровской эпохи состояло в том, что возникли понимание несовершенства тогдашнего уклада жизни и готовность выйти из изоляции, начать перемену русской жизни по образцу и подобию Европы, а главное – началась постепенная замена отдельных элементов старой жизни новыми.

Реформы царя Петра: цели и результаты

Петр I приступил сразу ко второму этапу реформ, ибо первый был уже пройден. Военная слабость государства и экономическая отсталость страны побудили его к проведению отдельных преобразований качественного характера в сферах военной, экономической и образовательной. Обращает на себя внимание бешено-неукротимая энергия государя, яростно стремившегося преодолеть все препятствия и достичь видимых ему целей. Круто и решительно началось проведение реформ внутри системы. Это отвечало созревшим нуждам страны, но лишь отчасти.

Видимые успехи царя очевидны: 1. Созданы современная армия и флот, в которых офицеры и солдаты являются профессионалами, имеющими знания и опыт для ведения боевых действий. Рекрутская система пополнения армии просуществовала более полутора столетий. Появились специальные военные учебные заведения (Навигацкая, Инженерная, Артиллерийская школы, Морская академия и др.). Создана отечественная военная промышленность на высоком мировом уровне. Сама по себе военная победа над сильной мировой державой Швецией в ходе Северной войны 1703–1710 гг. была результатом преобразований Петра, показателем возросшей силы государства.

2. В национальном хозяйстве появились современные отрасли промышленности, достигшие европейского уровня: металлургия, сукноделие, кораблестроение и др. Большое развитие получило горное дело. Всего было создано больше 200 мануфактур и горных предприятий. Было развернуто строительство каналов. Введен покровительственный тариф, ограждавший новые отрасли отечественной промышленности от иностранной конкуренции. По производству чугуна и железа Россия вышла на первое место в мире и вывозила металл на Запад.

В то же время царская власть, с одной стороны, раздавала льготы и привилегии русским мануфактористам и торговцам, а с другой – ужесточала фискальную политику (немало «прибыльщиков» специально занимались придумыванием новых налогов, которых стало так много, что не все поддавались учету). Иначе говоря, «народнохозяйственная реформа превратилась в финансовую, и успех, ею достигнутый, был собственно финансовый, а не народнохозяйственный». Крепло Российское государство, но не российский капитал.

Уральская металлургическая промышленность, этот «исторический уникум», по выражению А. Спундэ, сочетала новые производительные силы со старыми общественными отношениями: на рудниках и заводах преимущественно использовался труд крепостных, которых приписывали к заводам. Это прямо сдерживало формирование рынка рабочей силы. «Промышленность на Западе толкала феодализм к могиле. Крепостная промышленность Петра усиливала его, – делает вывод А. Спундэ, заключая: – Зародышу будущего Петр придает реакционную феодальную форму». Решающая роль государства, а не частной инициативы вела русских промышленников к постоянной оглядке на государство и надежде на помощь государства, следствием этого стало возникновение монополий, отсутствие конкуренции, и все это сдерживало свободное развитие национальной промышленности. В 1724 г. была введена подушная подать (не взимаемая с дворянства и духовенства) и сумма налогов выросла в 2 раза.

3. На основе Руси, Московского царства была создана Российская империя. Само принятие наименования империя подразумевало не только величину ее территории, но также выход за пределы национального государства, разнообразие населявших ее народов и новую роль в мировой системе, которую осознало Российское государство. Российское стало синонимом понятия имперское и относилось более к сфере государственности, в то время как русское – к сфере культуры, духовной жизни и быта.

Была проведена административная перестройка всего государства в соответствии с европейскими нормами, как на уровне центрального аппарата, так и местной власти: создание Сената в 1711 г., коллегий в 1717 г., Святейшего Синода в 1721 г.; губернские реформы 1708–1710 гг. привели к разделению страны на 8 губерний; в 1722 г. был принят Табель о рангах, ослабивший сословный строй общества. Но в те же годы были созданы Тайная канцелярия, институт тайных доносчиков (фискалов), получавших долю доходов от разоблаченного (подлинного или мнимого) преступника, что явно сдерживало создание правового государства.

4. В церковной жизни, в сфере управления вместо реформ происходила вестернизация, т. е. вытеснение старого новым, национального – западным. Уничтожение патриаршества и создание в 1721 г. «коллегиального управления» Церковью – Святейшего Синода, вопреки православным канонам, означали не просто усиление контроля государства над церковными делами. Петр целенаправленно использовал Церковь для усиления контроля государства над народом, заодно умаляя авторитет Церкви путем проведения явно антицерковных мероприятий (от гонений на монастыри и монашество до создания пародийного «Всешутейшего собора»). Этот открытый разрыв с традицией, с важной частью цивилизационного наследия, и породил в народе, прежде всего у «старообрядцев», представление о Петре как антихристе, вызывал неприятие благих намерений и действий власти.

В своем создании современного государства Петр пошел на издание указа о веротерпимости, разрешение иностранцам свободного совершения богослужения, строительство католических храмов и школ в России. Петр лично был религиозным человеком, говорил, что «кто не верует в Бога, тот либо сумасшедший, либо с природы безумный. Зрячий Творца по творениям познать должен». Сочетание старого и нового принимало подчас причудливые формы.

Показательно, что митрополит Стефан (Яворский, 1658–1722) отправляет еретиков на сожжение и переписывается с немецким философом-идеалистом Г. Лейбницем. Однако написанную митрополитом книгу «Камень веры», содержавшую обличения лютеранской и кальвинистской ереси, Петр не разрешил издавать. В ту эпоху русская богословская мысль, проложившая путь русской философии, опиралась и на греческое богословие ради сохранения самоидентичности России, и вступала в контакт с западным – ради «разрешения новых, поставленных Новым временем проблем».

5. В сфере культуры российское общество открылось западноевропейской культуре, но – не по своей воле. У части общества – дворянских верхов – произошло вытеснение старых бытовых, социальных, культурных ценностей новыми, что еще более отчуждало их от масс народа.

Народ – крестьян, духовенство и купцов – не тронули, а служилый слой дворянства царь перелицевал на иноземный фасон. Например, по высочайшему указу 1701 г. мужчинам надлежало носить верхнее платье французского и саксонского фасона, а исподнее – немецкого; женщинам – шапки, юбки и башмаки – также немецкого. Бородачей и носителей ставшего нелегальным привычного костюма штрафовали, а самое платье резали и брали. Купцам за торг русским платьем – кнут, конфискация и каторга. Дворян, явившихся на государев смотр с невыбритыми усами и бородой, нещадно били батогами.

Но в то же время, как бы то ни было, произошел качественный скачок в развитии отечественного образования и профессиональной подготовки: были созданы десятки общеобразовательных и профессиональных школ и училищ. Начала развиваться наука: в 1724 г. создана Петербургская академия наук, в 1725 г. – академический университет в Петербурге, позднее, в 1755 г., – Московский университет. С 1702 г. в России начала выходить первая газета. При личном участии Петра был выработан новый, гражданский алфавит. С 1700 г. введена европейская система летоисчисления. Русская литература и изобразительное искусство получили возможность развиваться не только в традиционных, но и в современных (западных) формах.

6. В сфере внешних отношений уже не Русь, а Россия прочно встала в ряд ведущих европейских держав, включившись в качестве активного субъекта в системы мировой политики и мирового хозяйства. Петр разорвал путы изоляционизма, заставив европейские державы признать Россию в новом имперском качестве, нравится это европейцам или нет. Правда, проблемы нового статуса России и новой безопасности государства Петр решал преимущественно путем силы. Так были присоединены Лифляндия и Эстляндия, никогда не бывшие в составе России, в Швеции и Польше Россия жестко преследовала свои интересы. Иначе быть не могло. Россия по своему местоположению в Европе и Азии, по своим размерам, по восприимчивости своей культуры и сложной многонациональности населения была обречена быть империей.

Заметим, что сам царь-реформатор решал вполне конкретные задачи. Г.В. Плеханов отмечал, что «люди делают свою историю вовсе не затем, чтобы шествовать по заранее начертанному пути прогресса, и не потому, что должны повиноваться законам какой-то отвлеченной… эволюции. Они делают ее, стремясь удовлетворить свои нужды…». Так Петр начал модернизацию и вестернизацию России, исходя не только из своего видения нужд и задач государства, но и из своего крайне упрощенного понимания законов общественного развития. Он видел в Западной Европе, говоря словами В.О. Ключевского, «магазин надобных России изделий», а первой целью преобразований считал «выучиться самим делать, что прежде покупали». В то же время реформы Петра соответствовали насущным нуждам государства и народа, а образ царя-реформатора воспринимался в народе и обществе возвышенно и недосягаемо.

Се образ изваян премудрого Героя,

Что, ради подданных, лишил себя покоя,

Последний принял чин и царствуя служил,

Свои законы сам примером утвердил.

Рождены к скипетру, простер в работу руки,

Монаршу власть скрывал, чтоб нам открыть науки.

Когда он строил град, сносил труды в войнах,

В землях далеких был и странствовал в морях,

Художников сбирал и обучал Солдатов,

Домашних побеждал и внешних сопостатов;

И, словом, се есть Петр, отечества отец;

Земное божество Россия почитает,

И столько олтарей пред зраком сим пылает,

Коль много есть ему обязанных сердец.

(М.В. Ломоносов. Похвальные надписи к статуе Петра Великого. 1747 г.)

Петр вовсе не был западником в последующем понимании этого слова. По изустному преданию он как-то сказал: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом». Таким образом, сближение с Европой было в глазах Петра только средством для достижения цели, а не самой целью, заключал В.О. Ключевский.

Однако он не сумел осознать недостаточности заимствования на Западе лишь материальных достижений капиталистического хозяйства для ускорения развития страны без изменения крепостного строя – в отличие от князя В.В. Голицына. Напротив, Петр своими частичными реформами значительно укрепил не только самодержавную власть государя, но и основы крепостного строя, ставшие путами для социально-экономического развития по капиталистическому пути. К концу правления Петра его основные цели были достигнуты, но его реформы внутри системы не переросли в реформу системы, а, напротив, усиливали самодовлеющую роль государства и потенциальную конфликтность в обществе.

Итак, великий государственный деятель, дипломат и полководец… Но стоит отметить, что личность реформатора сильно сказалась на методах проведения преобразований, оказавшихся вполне революционными, т. е. отрицающими традицию. «Отчуждение царя от собственной страны произошло как бы само собой, – отмечал Е.В. Анисимов. – Петр не усвоил той системы ценностей, которые были присущи русской традиционной культуре, основанной на православии, «книжной премудрости», уважении заветов предков, сознании особой стати, богоизбранности России, чья столица – третий Рим, а четвертому не быть». Петр не просто выучил голландский и немецкий языки, он принял отчасти мировосприятие протестантских стран тогдашней Европы, в систему ценностей которых входили индивидуализм, прагматизм и рационализм.

Петр не получил традиционного православного образования, да и знания, обретенные им в Немецкой слободе, оказались отрывочными, случайными. Царь до конца жизни остался малограмотным самоучкой, не знавшим элементарных правил грамматики.

Точно так же миф о демократичности Петра отвергается фактами явного самовластья царя. Да, он был и плотник, и кузнец, работая до мозолей на руках, мог выпить в кабаке с простым мужиком. Но для него рабами были все, и он фельдмаршала и князя мог избить, послать на земляные работы, а простого солдата возвысить до высокой должности – но не по закону, а по своей царской воле абсолютного самодержца. Правда, в этом отношении он был частью своего народа, ибо и царь и народ хотели не свободы: народ желал воли, а царь – самовластья. В народных низах намерения Петра не были понятны. Привычка к бедности и возможность ухода (в казацкую вольницу на Дон или в Сибирь) при сохранении постоянно невысокого уровня жизни не могли побудить народные массы поддержать преобразования власти. Их терпели.

Стоимость реформ Петра для страны и народа оказалась явно чрезмерной. Стремительный рост расходов государства на содержание чиновничества, армии и флота потребовали увеличения налогов. В 1701 г. власть повысила налоги с податного крестьянского сословия вдвое, в 1705 г. были введены чрезвычайные налоги и введена государственная монополия на продажу соли. Строительство Санкт-Петербурга привело к росту налогов в четыре раза.

Петр исходил из своего узко понимаемого развития страны, а поэтому установил жесткую регламентацию в торговле и предпринимательстве, поощрял нескольких производителей и тем самым губил на корню всякую конкуренцию. Зачем было заменять старый торговый порт Архангельск на новый Санкт-Петербург? В новый порт не было сухопутных дорог, а на Балтийском море торговым судам грозили шведские каперы, но Петр в 1713 г. запретил возить в Архангельск два основных экспортных товара – пеньку и юфть. Их везли в новый город Петра, и там они благополучно гнили под открытым небом. Наконец, налоговый пресс давил на купечество постоянно, не только препятствуя расширенному воспроизводству капитала, но нередко приводил к разорению. За Петровскую эпоху численность купеческих династий сократилась, это видно по его элите – гостиной сотне, численность которой упала с 226 человек в 1700 г. до 104 в 1715 г.

Вся огромная мощь государства обрушилась на русскую деревню, истощив ее материально и физически, подавив духовно. Реформы привели к разорению крестьянских масс, падению численности населения, восстаниям и мятежам от Карелии до Азова. В 1722–1724 гг. неурожаи привели к массовому голоду. Поэтому после кончины Петра подушная подать была сокращена наполовину, соляная монополия ликвидирована и цена на соль снижена; расходы на бюрократический аппарат и флот сокращены, и в 1727–1730 гг. не было заложено ни одного линейного корабля.

Реформы Петра были явно преобразующие, фактически революционные по характеру, порывающие со многими традиционными ценностями, идеалами, понятиями, ценностями, обычаями и нормами. Чего стоит одно перенесение столицы из центра страны на далекую окраину, причем новый город – с нерусским названием – был обречен регулярно подвергаться опустошительным наводнениям.

Насильственная вестернизация в бытовой культуре дворянства (насаждение брадобрития, курения, иноземной одежды, даже употребления новой еды и напитков) расколола русский на род на собственно народ, мужиков, сохранивших традиционный уклад жизни и традиционное мировоззрение, и на европеизированное дворянское общество. Такой раскол русского народа по вертикали, привел к более или менее явно выраженному отчуждению узкого слоя образованного дворянства (1–2 %) от широких народных масс. А нарушение органической целостности общества естественно ослабляет его, уменьшает возможности для более эффективной и скорой его трансформации в новое качество.

Была ли в то время альтернатива преобразованиям Петра? Теоретически да. В феврале 1724 г. Посошков подал на имя царя свое сочинение под названием «Книга о скудости и богатстве». Иван Тихонович Посошков (1652–1726), оригинальный русский мыслитель, рассмотрел основные части русской хозяйственной жизни и предложил их поправление, но не путем подражания европейской Реформации, а в пределах православного миропонимания. Дошло ли сочинение до царя, неизвестно, только автор в августе 1725 г. был арестован, помещен в Петропавловскую крепость, где и скончался 1 февраля 1726 г.

Справедливости ради скажем, что в то же время реформы Петра были по своему характеру своевременными, отвечавшими потребностям государства и общества. Но главное все же состояло в том, что преобразования Петра ограничивались рамками реформы внутри системы и не переросли в реформу системы, в революцию сверху. Этого не произошло не из-за внезапной кончины царя, а просто потому, что он сам большего не желал и большего не представлял. Петр жил и действовал, чувствовал и мыслил как феодальный правитель; но он оказался больше революционером-разрушителем, чем реформатором-созидателем. Вот почему реформы Петра столько же ускорили развитие России, сколько и затормозили его.

В то же время стоит заметить, что русское общество той эпохи оставалось пассивно; оно не сумело выработать свои формы организации, способы выражения своих интересов. Показательно в этом отношении неудача городовой реформы, начатой в 1699 г. и тихо сошедшей на нет. Общество во всех своих сословиях еще не полностью выросло из состояния средневековой дикости и произвола, оно являло подчас полярное сочетание грубости и жестокости с тонкостью чувств и глубиною ума, европейских познаний и умений с ухватками темного мужика, уважением силы, а не закона. Тем более такие западные ценности, как права личности и права частной собственности, основанные на идеологии протестантизма, чуждой православному народу, не могли быть просто заимствованы. Русскому обществу предстояло самому дойти до признания их ценности и важности, но исходя из позиций православного мировоззрения.

Таким образом, при наличии сходных с западными странами предпосылок (развитие торговли и мануфактур, рост городов, развитие системы образования), при очевидности той же цели – современного, капиталистического общества, России до этого было далеко. Почему?

Помешала авторитарная форма власти? Нет. Сильная власть, способная определять цели развития страны и направлять имеющиеся ресурсы для их достижения, необходима для выхода из кризиса национального масштаба и проведения реформ. В пространстве России такая власть была жизненно необходима.

Представляется, что важнейшей причиной оказалось богатство страны, неисчерпаемость ее природных и человеческих ресурсов, что резко сокращало значимость фактора экономического кризиса. Другая причина – особая роль государства, издавна более значимая, чем на Западе. Если на Западе монархической власти противостояли то городские бюргеры, то аристократия, то народные массы, в России все и вся находилось под властью короны. Именно при Петре у нас образовалось тоталитарное государство, беспощадное в своем рвении к прогрессу и чуждое как интересам различных слоев русского общества, так и духовному миру отдельного человека, его желаниям и стремлениям.

Справедливости ради отметим, что еще отец Петра требовал от своих воевод следить за тем, чтобы воины в походах исповедовались; он же запрещал ряд обычаев и увеселений, например, за игру на гуслях или домре, за качание на качелях или игру в шахматы били батогами. Но и Петр полагал, что «наш народ яко дети, неучения ради которые за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают». Как отмечал А.С. Пушкин, «история представляет около его всеобщее рабство… все состояния, окованные без разбора, были равны пред его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось». При нем подданные должны были руководствоваться предписаниями власти при строительстве изб, при кладке печей, при посещении церкви, при похоронах и т. д. Позднее продолжателями такого рода жесткой и мелочной регламентации частной жизни своих подданных были Павел I и Александр I. Только полтора столетия спустя после реформ Петра государство снимает свою опеку над обществом, и понадобилось полтора столетия для того, чтобы борода и народные пляски вернулись к дворянам.

Сыграл свою роль и внешний фактор. К началу XVIII в. передовые страны Запада обладали более длительным опытом исторического развития, чем Россия; внутренние условия побуждали Англию, Голландию и Францию к большей активности на внешних рынках для сбыта своих товаров. Россия была включена в систему мирового хозяйства, но оказалась на его периферии и превратилась в важную мировую «житницу» и поставщика сырья. Стоит обратить внимание на эту двоякую роль Запада в общественном развитии России: западный капитал и внешняя торговля с Европой усиливали экономический рост, но замедляли экономическое развитие России.

Лишенное внутренней динамики, относительно окрепшее и развившееся, но сохранившее покорность и принятие самодержавной власти, русское общество при Петре I остановилось собственно на пороге коренных реформ. Переступить его преемники Петра не смогли.

Более того, с начала царствования внука Петра I, государя Петра II (1715–1730 гг., император с 1727 г.), намечается «поворот к старине». В феврале 1728 г. императорский двор и государственные учреждения переезжают в Москву. Строительные работы в Петербурге были остановлены, его жители стали покидать новую столицу. Готовилось восстановление патриаршества…

Но такой очевидный откат к старине был прерван скоропостижной смертью молодого царя. В правящей группе вновь взяли верх сторонники европейской модели развития.

Императрица Екатерина Великая: победы и проблемы

Ступив на путь капиталистических преобразований, Россия оставалась во многом средневековой страной. Например, по лесам и дорогам нередко встречались шайки разбойников из крестьян, предводительствуемые своим помещиком. И Екатерина II (1729–1796 гг., правила с 1762 г.), по выражению В.О. Ключевского, «спешила заштопать наиболее резкие прорехи управления». Характер ее царствования во многом повторял царствование высоко почитаемого ею Петра: фрагментарные реформы, усиление армии и государства, поощрение развития образования и искусства – при фактическом игнорировании ключевого вопроса – о крепостном строе. Более того, в царствование матушки-царицы происходили и попятные движения в социальной жизни.

Так, в Петровскую эпоху был дан сильный толчок для развития русского третьего сословия: купцов, фабрикантов, горнозаводчиков. Сознавая их важность, Петр I поощрял деятельность своих и иностранных предпринимателей и даже обращение нового дворянства к предпринимательству. Например, А.Д. Меншиков был военным деятелем, царедворцем и землевладельцем, откупщиком, промышленником; П.И. Шувалов – чиновником, но и землевладельцем и промышленником. Подобный процесс шел в Англии столетием раньше и в какой-то мере облегчил и ускорил рождение нового капиталистического уклада. Но в России неисчерпанность потенциала дворянства и его значение в качестве главной опоры самодержавной монархии не смягчали, а, напротив, усиливали сословно-классовые различия.

Екатерининский указ о вольности дворянской (первоначально принятый Петром III 17 января 1762 г.) закреплял особое положение этого сословия в обществе. Освобождение дворян от обязательной службы породило, по выражению В.О. Ключевского, «дворянское безделье» и не просто подражание, но поклонение «передовой Европе», центром которой в то время виделась Франция, даже в мелочах. Но по намерениям воспитанного в европейской традиции Петра III (1728–1762 гг.) освобождение российского дворянства было актом положительным. Этот злополучный внук великого деда успел еще уничтожить Тайную канцелярию, что опять-таки соответствовал европейским меркам современного государства. Но все же внутри правящего слоя не существовало ясного понимания, что именно необходимо для развития страны и общества. Например, при Екатерине II дворянам запрещалось заниматься торговлей. Купцы же, выслужив дворянство, нередко отходили от дел, «несовместных» с новым высоким званием.

Влияние внешнего фактора – французской революции – было весьма сильным в те годы. В.О. Ключевский, отметив «многостороннее значение революции для нашей истории», подчеркивает важный момент: «Прилежные ученики французской философии до 1789 г., мы потом были более 30 лет неутомимыми борцами против ее крестной дочери – Французской революции со всеми ее следствиями». Невольным следствием революции стала настороженность к любым важным переменам, ибо если во Франции решение аграрной проблемы привело к падению монархии, то тем более это казалось возможным в России.

Отражением отношения власти и дворянского общества к возможности коренных реформ стала борьба вокруг «Наказа» Екатерины II, своеобразной программы реформ. В ходе этого противоборства реформаторов и охранителей прямо заимствованные императрицей у европейских мыслителей Ш. Монтескье и Ч. Беккариа идеи о разделении властей, отделении Церкви от государства, равенстве сословий и иные того же рода были подвергнуты сомнению или отвергнуты. Видимо, для императрицы была очевидной необходимость предоставления личной свободы миллионам помещичьих крестьян, но она должна была считаться с уровнем тогдашнего общества. В одном из своих писем Екатерина II писала: «Г-н Дидро, я с величайшим удовольствием выслушала все, что вам внушило ваше блестящее воображение; с помощью ваших великих принципов, которые я очень хорошо понимаю, можно писать прекрасные книги, но очень плохо вести дело… Вы работаете только на бумаге, которая выносит все; она не ставит препятствий ни вашему воображению, ни вашему уму, но я, как императрица, работаю на человеческой коже, которая более раздражительна и разборчива». Попробуй «самовластная царица» покуситься на крепостное право, и она была бы сметена возмущенным дворянством. Слова о «воле» крепостных императрица вычеркнула из черновика своего достославного «Наказа», но из чувства гуманности приняла меры к ограничению продажи «людей» поодиночке, без земли, и уничтожила звание «раба». Исключены были статьи об освобождении крестьян в случае жестокости их помещиков, об отделении законодательной власти от судебной. Так, серьезные намерения о проведении революции сверху остались лишь в черновиках, реальностью оставалась реформа внутри системы.

И продолжением петровской преобразований стали вестернизации культуры и все большая ее секуляризация. Происходило дальнейшее развитие русской литературы, театра, архитектуры, просвещения; совершенствование государственного и административного аппарата: Губернская реформа 1775 г. значительно укрепила государственную власть на местах, действия по ослаблению Церкви как самостоятельной силы в общественной жизни страны.

Этим объясняется нежелание государства дать духовенству права самостоятельного сословия в рамках нового Уложения (общего свода законов взамен устаревшего Уложения 1649 г.), что способствовало бы материальному обеспечению священства. Была проведена радикальная секуляризация церковного имущества. Поначалу, вступив на престол, Екатерина II отменила указ о секуляризации, принятый еще Петром III, стремясь заручиться поддержкой духовенства. Убедившись в поддержке дворян, она восстановила указ покойного супруга. 28 февраля 1764 г. был опубликован высочайший манифест о переходе церковных имений в собственность государства, в результате из 732 мужских монастырей был оставлен 161, из 222 женских – всего 39. Тем самым Русская церковь была окончательно поставлена под контроль государства. В то же время положение бывших монастырских крестьян улучшилось: барщина была заменена оброком, часть монастырских земель была передана в их собственность.

По воле императрицы в 1767 г. в Комиссию по составлению нового Уложения были избраны от всех сословий 652 депутата, привезшие наказы от своих избирателей. Екатерина хотела слышать откровенные голоса, познакомиться с «умоначертанием народным», но то, что она услышала, оказалось неожиданным. Дворяне в массе своей ратовали за сохранение закрытости своего сословия, купцы – права устраивать фабрики и законы, но все сошлись по двум пунктам: плохое судопроизводство и владение крестьянами, чего желали и дворяне, и купцы, и казаки. Комиссия была «временно распущена» в декабре 1768 г., но больше не собиралась. Она выполнила свою задачу. Революционный дух европейского Просвещения, воодушевлявший императрицу, уступил место имперскому духу деспотизма.

Почитательница французских энциклопедистов оставалась на троне подлинно самодержавной царицей, не готовой к изменениям в политической системе государства. Показательно, что в период обсуждения «Наказа» Александр Ильич Бибиков, избранный маршалом (председателем) Комиссии по составлению Уложения, в ответ на вопрос одного депутата, будет ли императрица вновь собирать депутатов для обсуждения новых законов или будет издавать их сама, отвечал утвердительно, что если императрица будет довольна их трудами, то и впоследствии «уже не приступит к какой-либо важной мере… на собравши снова депутатов». Оба не знали, что рядом за ширмами стола Екатерина, которая со следующего дня стала холодна к Бибикову. Кстати, тот же свободомыслящий Бибиков был против получения дворянства чиновниками по выслуге лет, считая необходимым сохранить замкнутость первого благородного сословия.

В 1785 г. последовала Жалованная грамота дворянству, дававшая монопольное право на владение крестьянами, землями и недрами, освобождение от налогов и телесных наказаний, право на устройство корпоративных губернских и уездных собраний. Тогда же опубликована Жалованная грамота городам Российской империи, регламентировавшая состав городского населения и дававшее право раз в три года собираться на Общую городскую думу, избиравшую городского голову и шесть гласных (депутатов). Крупное купечество было освобождено от подушной подати и рекрутской повинности. Но эти уступки не нарушали господствующего положения первого сословия, «благородного дворянства». Слабость нарождающейся русской буржуазии и крестьянства побудили Екатерину оставаться «дворянской царицей»: она отказалась от намерения дать Жалованную грамоту государственным (незакрепощенным) крестьянам.

Между тем, хотя крестьянство в массе своей терпеливо несло свою долю, оно использовало любую возможность для того, чтобы от нее избавиться. Петр I дозволил крепостным записываться в армию, и они хлынули туда, да так, что сразу после смерти царя указ этот отменили. При Екатерине II с появлением слухов, что господских крестьян отберут в казну, как отобрали церковных (секуляризация монастырских земель), крепостные целыми селами подавали императрице прошения об освобождении от власти помещиков.

Очевидно, что бывшие ранее восстания И. Болотникова и С. Разина были стихийными, воодушевленными лишь мечтой о «воле». В свою очередь авантюрное предприятие Е. Пугачева уже имело некое подобие программы. Оно рухнуло не только от силы царской власти, но и от непосильного величия объективно вставшей перед мятежниками задачи – освобождения крепостных и создания нового строя.

Пугачевщина, крестьянская война в России в 1773–1775 гг. охватила огромную территорию: Западная Сибирь, Урал, Приуралье, Оренбургский край, Среднее и Нижнее Поволжье. В движение было вовлечено около 100 тысяч активных повстанцев – крестьяне, казаки, городские низы, заводские рабочие, не только русские, но и башкиры, калмыки, татары. Они поднялись на борьбу не против монархии, а против помещичьего гнета, непосильных тягот феодального строя. Ставший вождем восстания донской казак Емельян Иванович Пугачев принял имя покойного императора Петра III, что отвечало мировоззрению народных масс, их наивно-монархической мечте о «хорошем, справедливом, мужицком царе», пусть и самозванце. Он создал военную коллегию, которая выполняла функции военного и административно-политического центра восстания; мятежники имели немалую артиллерию и организованное снабжение. В сентябре 1773 г. Пугачев опубликовал манифест о пожаловании казаков, татар и калмыков, присоединившихся к нему, старинными казачьими вольностями и привилегиями. В июле 1774 г. Пугачев обнародовал манифест о повсеместном истреблении дворян, об освобождении крестьян от крепостной неволи и безвозмездной передаче земли народу. Он подлинно пытался реализовать народную мечту о «царстве добра и справедливости»: отменил все денежные подати, рекрутскую повинность, установил вольное пользование пахотными землями, рыбными ловлями, соляными озерами.

Карательные экспедиции правительства во главе с В.А. Каром, А.И. Бибиковым и И.И. Михельсоном по частям громили отряды мятежников. В августе 1774 г. Екатерина II после подписания в июле Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией собрала до 20 пехотных и кавалерийских полков, благодаря чему в сентябре мятежникам было нанесено окончательное поражение. Пугачев был казнен в Москве в январе 1775 г. Стихийное выступление необразованных масс, несмотря на огромный масштаб, закончилось неудачей, но продемонстрировало как полную устарелость системы крепостного строя, так и невозможность создания революционным путем утопического «мужицкого царства».

Крайне показательно в годы пугачевского предприятия укрепление в народе веры в «хорошего царя» и недоверия, даже вражды к помещику. А.Т. Болотов вспоминал то время, когда «мысли о Пугачеве не выходили у всех у нас из головы и мы все удостоверены были, что вся подлость и чернь, а особливо все холопство и наши слуги когда не въявь, так втайне сердцами своими были злодею сему преданы, и в сердцах своих вообще все бунтовали и готовы были при малейшей взгоревшейся искре произвесть огонь и полымя… Глупость и крайнее безрассудство нашего подлого народа была нам слишком известна, и как при таких обстоятельствах не могли мы на верность и самих наших слуг полагаться, а паче всех их и не без основания почитали еще первыми и злейшими нашими врагами…».

Стоит заметить, что Андрей Тимофеевич Болотов (1738–1833) был из небольшого числа русских дворян, вкусивших плодов европейского Просвещения. Он издавал первый в России агрономический журнал «Сельский житель», в своем хозяйстве соединял опыт европейской агрономической науки и свой практический опыт, собрал обширную библиотеку, был одним из деятельных членов Вольного экономического общества, почетным членом Саксонского королевского общества, входил в круг Н.И. Новикова, М.М. Хераскова, Н.М. Карамзина, И.П. Щербатова и других просвещенных и гуманных русских дворян. Но и он, будучи свидетелем казни Пугачева, называет это «истинным торжеством дворян над сим общим им врагом и злодеем».

Опыт пугачевщины побудил императрицу, с одной стороны, укреплять местную административную власть, а с другой – усилить контроль государства для предотвращения крайнего произвола помещиков в отношении крестьян. Самым известным было «дело Салтычихи», помещицы Д.Н. Салтыковой, замучившей насмерть более 100 своих крепостных людей и приговоренной в 1768 г. судом к смертной казни, замененной пожизненным заключением. Тем самым в сознании народных масс укреплялся идеал самодержавной власти, с одной стороны, а с другой – закреплялось противостояние с первым сословием в государстве.

Рост и развитие екатерининской России

В то же время в экономическом плане екатерининская Россия была достаточно развитой страной по европейским меркам. Имелось немало фабрик и мастерских, в том числе крупных, было отечественное кораблестроение и военное производство, развивалось горное дело. В качестве положительной черты, отличавшей российское хозяйство от западноевропейского, Е.В. Тарле называет отсутствие средневековых цехов в городах и незначительное развитие монополий, в том числе особое привилегированное положение отдельных городов.

В 1767–1769 гг. в стране насчитывалось 496 мануфактур (суконных, полотняных, шелковых, стекольных и др.) и 159 железоделательных и меднолитейных заводов. Быстро развивался Иваново-Вознесенский текстильный район, там из 52 полотняных мануфактур лишь на 5 использовался труд посессионных (крепостных) рабочих, а на 49 – труд наемных рабочих. Высокий уровень промышленности Урала оттеснил на второй план старые районы металлургии в Туле, Липецке, Олонце. На Урале 84 железоделательных, доменных, молотовых и медеплавильных завода вырабатывали 90 % выплавки меди и 65 % производства черного металла по всей России. Доменные печи Урала были самыми крупными в мире. Страна вышла на первое место в мире по выплавке чугуна, обогнав Англию, ставшую импортером русского железа.

«Русским удаются фабрики и ремесла, – писал в те годы в «Истории России» Левен. – Они делают тонкие полотна в Архангельске, ярославское столовое белье может сравниться с самыми лучшими в Европе. Стальные тульские изделия, быть может, уступают только английским… Заставьте русского состязаться с иностранцем, и можно биться об заклад, что русский будет работать с меньшим числом инструментов так же хорошо и выработает те же предметы с менее сложными машинами». Рост промышленного производства и возрастание доли наемного труда – явные показатели развития капитализма, но новый строй оказывался в подчиненном положении.

Очевидным показателем успехов национальной экономики являются данные о внешней торговле екатерининской России, которая ввозила в Англию и Францию больше своих товаров, чем вывозила. Так, русский экспорт во Францию в 1782 г. составил 9 721 тысячу ливров, а импорт – 4 802 тысячи, в 1785 г. экспорт – 6 412 тысячи ливров, а импорт – 5 486 тысяч. Из России во Францию в 1785 г. пришло 140 судов общим тоннажем 24 892 т, из Франции в Россию – 74 судна в 14 391 т. По мнению генерального контролера Франции Колонна, такое положение определялось прежде всего ловкой политикой Голландии, захватившей в свои руки выгодную торговлю с Россией, но для нашей темы это неважно.

Впрочем, ничего необычного в приведенных данных нет, ибо Россия вывозила сырье. В структуре экспорта первое места занимали лён, пенька, пакля – от 20 до 40 %, далее шли юфть, лес, канаты, щетина, сало, пушнина. Доля железа в экспорте составляла от 6 % в 1749 г. до 13 % в 1796 г. «В XVIII в. Россия была в Европе страной, откуда едва ли не легче всего было вывозить сырье, ибо почти всюду… вывоз многих сырых продуктов был либо прямо запрещен, либо обложен высоким тарифом», – отмечал Е.В. Тарле. И вот эта ставка на экспорт сырья, несмотря на немалую величину дохода, также оказывалась показателем экстенсивного характера экономического развития, свидетельством господства некапиталистического строя.

К концу екатерининского царствования 29 губерний были устроены по новому образцу, было построено 144 новых города, издано более 200 указов для облегчения положения народа, вчетверо увеличились государственные доходы и количество фабрик, вдвое выросла армия, втрое – количество кораблей флота, были присоединены новые земли с 7 миллионами жителей – все результаты замечательные, но лишь утверждающие общество в его прежнем состоянии. Развитие по-прежнему шло экстенсивным, а не интенсивным путем.

В 1782 г. образована Комиссия об учреждении народных училищ, а в 1786 г. обнародован Устав народных училищ, по которому предусматривалось создание сети средних учебных заведений в губерниях и уездах России. В 1876 г. в стране насчитывалось 165 школ с общим числом учащихся 11 088 (10 230 мальчиков и 858 девочек), в 1796 г. их количество выросло до 316 школ с общим числом учащихся 17 341 (16 220 мальчиков и 1121 девочка). В дворянской среде получило широкое распространение домашнее обучение с приглашением иностранных, чаще французских, учителей и гувернеров.

«Решительно нет никаких оснований считать, что Россия екатерининского времени в самом деле сколько-нибудь сильно отставала от наиболее передовой в индустриальном отношении страны Европейского континента», – делает вывод Е.В. Тарле. С ним следует согласиться, но с существенной оговоркой: равенство могло быть лишь по формальным показателям – стоимостной объем внешней торговли или объем продукции металлургической промышленности. Цена достижений и способы этих достижения этих показателей на Западе и в России были уже различны. Уровень развития сельского хозяйства также был высок, но все же крепостной строй сдерживал развитие русской деревни и главное – препятствовал росту русского города, промышленности и ремесел.

Таким образом, реформы внутри системы укрепляли эту отжившую свое феодально-крепостную систему. Однако кризис системы нарастал, и очевидным проявлением его стал финансовый кризис.

Победоносные войны Суворова и Ушакова стоили немало, еще Петр в свое время говорил: «Деньги суть артерия войны». Царский двор, административный аппарат, армия и флот перенапрягали денежные ресурсы страны, в то время как главными источниками дохода оставались подушные и таможенные сборы, питейный и соляной налоги. Питейный налог за царствование Екатерины увеличился более чем втрое (в 1763 г. – 4,4 млн рублей, в 1796 г. – около 15 млн рублей), что говорит о распространении народного пьянства, ибо население страны за те же годы выросло менее чем вдвое. Возникший дефицит государственного бюджета покрывался внешними займами и печатанием бумажных ассигнаций, неумеренный выпуск которых привел к их обесценению.

Русский народ и русское общество

Необходимо также сказать и о состоянии общественной мысли в России в ту эпоху, ибо серьезным переменам в государстве или в экономике должны предшествовать перемены в сознании людей.

Человек есть субъект и объект в общественной жизни. Человек сам более или менее активно участвует в ней и одновременно испытывает ее воздействие. Вот почему так важно, как он воспринимает мир и избирает свой образ жизни в мире. Инерция традиционного уклада жизни была сломана в России Петром, но – преимущественно для первого, дворянского сословия. Именно оно открылось новому миру: европейским идеям и европейской культуре.

Русская деревня в Петровскую и послепетровскую эпохи сохраняла верность традиционным устоям. Мужики с удивлением и усмешкой смотрели на господ, которые ходили в чужеземном платье, говорили на чужом языке и тратили время на пустые забавы. Тяжелый каждодневный труд на земле и низкий уровень грамотности не давали крестьянам возможности активно включиться в жизнь общественную. Впрочем, в самодержавном государстве это было непросто и дворянам.

А.С. Пушкин, размышляя о русской истории XVIII в., писал: «Связи древнего порядка вещей были прерваны навеки; воспоминания старины мало-помалу исчезали. Народ, упорным постоянством удержав бороду и русский кафтан, доволен был своей победою и смотрел уже равнодушно на немецкий образ жизни обритых своих бояр. Новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу более привыкало к выгодам просвещения». Тем не менее, по мысли поэта, «действия правительства были выше собственной его образованности, и добро производилось ненарочно, между тем как азиатское невежество обитало при дворе».

Придя к выводу о невозможности согласования интересов различных сословий в полной мере, а также смягчения крепостнических порядков без риска потерять престол, Екатерина утвердилась в мысли, что основная опора ее власти есть дворянство. И последние 20 лет царствования матушки-царицы стали «золотым веком» вестернизированного русского дворянства. 15 февраля 1786 г. был издан высочайший указ, согласно которому на прошениях, адресованных императрице, следовало подписываться не «раб», а «верноподданный».

Красуйся, счастлива Россия!

Восторгом радостным пылай;

Встречая времена златые,

Главу цветами увенчай;

В порфиру светлу облекися;

Веселья миром умастися.

Да глас твой в песнях возгремит,

Исполнит радостью вселенну:

Тебе свободу драгоценну

Екатерина днесь дарит.

О дар божественныя длани!..

(М.М. Херасков. Ода на истребление в России звания раба Екатериною Второю, в 15 день февраля 1786 года)

Императрица Екатерина оставила размышления о серьезных изменениях в государстве, но планы подобного рода имелись во множестве. Стоит назвать проекты государственной, военной и экономической реформ близких к трону П.И. Шувалова, Ф. Салтыкова, экономические труды И.Т. Посошкова, планы Н.И. Панина. Правда, все эти проекты оставались достоянием весьма узкого круга лиц, достаточно образованных для их понимания и довольно смелых для их обсуждения.

Стоит заметить, что импульсы к составлению масштабных проектов преобразований в России исходили как извне, так и изнутри. В частности, ощутимо европейское влияние в «конституции Никиты Панина», в которой предлагалось предоставление дворянству избирательных прав для создания верховной и местной власти и постепенное освобождение крестьян и дворовых людей от личной зависимости. То было следствием петровского переворота в умах. «Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более чем Наполеон», – заметил А.С. Пушкин.

В дворянском, европейски образованном обществе, далеком от трона, также задумывались над состоянием России, и там рождались мнения и заключения противоположные. Так, А.Н. Радищев не удовольствовался уничтожением звания «раба», он желал большего.

О дар небес благословенный,

Источник всех великих дел,

О, вольность, вольность, дар бесценный!

Позволь, чтоб раб тебя воспел.

Исполни сердце твоим жаром,

В нем сильных мышц твоих ударом

Во свет рабства тьму претвори.

(А.Н. Радищев. Вольность. 1783 г.)

Думается, что А.И. Радищев и Н.М. Карамзин в равной мере уязвлены были «человеческим страданием окрест». Выводы же они делали прямо противоположные. «Страшись помещик жестокосердный», – писал один путешественник, ехавший из новой российской столицы в старую. Другой путешественник, странствуя по Европе и въявь увидя воплощение отвлеченных идей французского Просвещения, писал так: «Народ есть острое железо, которым играть опасно, а революция – отверстый гроб для добродетели и самого злодейства». Так в русской общественной мысли возникает роковое противостояние идей социального радикализма и позитивного консерватизма. Правда, позднее Радищев изменит свое отношение к французской действительности, но и Карамзин спустя несколько лет напишет: «Французская революция – одно из тех событий, которые определяют судьбы людей на много последующих эпох. Новая эпоха начинается…»

И как бы ни относиться к проводимой Петром I и Екатериной II политике, она упрочила новое качество России – государства, страны, общества. Да, личность Петра наряду с внешними угрозами придали реформам головокружительный, болезненно-ускоренный ход. Но не случись этой болезненной ломки и развивайся Русь неспешным эволюционным путем, того же петровского уровня развития страна достигла бы, по оценке историка князя М.М. Щербатова, «только через сто лет», т. е. к 1892 г. Модернизация Петра была необходима в начале XVIII в., а к концу века она могла быть продолжена, но этого не случилось.

Главный итог царствования Екатерины II точно обозначен А.Б. Каменским: «Русский феодализм достиг высшей ступени своего развития (просвещенный абсолютизм), окончательно исчерпав все внутренние ресурсы дальнейшего роста». Процесс реформ, главной отличительной чертой которого является подражательность, завершился после импульса, данного Петром I в сфере военного дела, активно пошел благодаря Екатерине II в сфере культуры. Дальнейшее развитие получило просвещение (в 1782 г. создана комиссия по реформе школьного образования, в 1786 г. одобрен Устав народных училищ); было положено начало женскому образованию (создание в 1784 г. Смольного женского института). В сфере бытовой культуры русского дворянства господствовало поклонение «передовой Европе». Сообщения о заграничных модах, фасонах платьев и шляпок, фраков и жилетов печатались в журнале «Магазин Английских, Французских и Немецких новых Мод».

Фелицы слава, слава Бога,

Который брани усмирил;

Который сира и убога

Покрыл, одел и накормил…

Равно всех смертных просвещает,

Больных покоит, исцеляет,

Добро лишь для добра творит.

Который даровал свободу

В чужие области скакать,

Позволил своему народу

Сребра и золота искать…

Развязывая ум и руки,

Велит любить торги, науки

И счастье дома находить…

(Г.Р. Державин. Фелица. 1782 г.)

В части дворянского общества (наиболее сознательной и активной) укрепились новые идеи, ценности, образ мыслей и моральные нормы. Все это представляло собою создание идейных и социальных предпосылок будущих преобразований, ибо без реального авангарда реформаторов и без принятия хотя бы активной частью общества идеи преобразований, перемены невозможны.

Но три десятилетия правления «матушки-царицы» создали силу инерции и самообмана, которые было трудно преодолеть. Показательно, что императрица в письме к Вольтеру писала: «Впрочем, в России подати столь умеренны, что нет у нас ни одного крестьянина, который бы, когда ему ни вздумалось, не ел курицы, а в иных Провинциях с некоторого времени стали предпочитать курицам индеек».

Нельзя не подчеркнуть важность царствования Екатерины как эпохи Русского Просвещения. Примерами целенаправленной политики императрицы в этой сфере были развитие образования и книгоиздания. Письменность, книжность находится в самом центре поворота в Новому времени. Книги несли не только новое знание, но и новое мировосприятие, меняли мировоззрение людей, формировали новое поколение, включенное в пространство европейской культуры.

Впрочем, русское просветительство, столь обязанное Екатерине, ею же было ужато к концу правления, примерами чего стали судьбы А.Н. Радищева и Н.И. Новикова. Разрешенные в 1783 г. «вольные типографии» были запрещены, введена более жесткая цензура.

Столь же показателен ее демонстративный отказ в целом от европейской модели развития после французской революции 1789 г. и казни короля. 8 февраля 1793 г. был издан указ Сенату «О прекращении сообщения с Францией». Власть порвала все отношения с революционной Францией, прекратила действие торгового договора и запретила торговлю с Францией, начала подготовку к интервенции во Францию для восстановления монархии, а также всем русским подданным запрещалось ездить во Францию и иметь какое бы то ни было сообщение с французами. Просвещенный абсолютизм изжил свое.

Стоит вспомнить мудрый вывод В.О. Ключевского, относимый ко всему петровскому и послепетровскому периоду развития России: «Реформа Петра была борьбой деспотизма с народом, с его косностью. Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение, как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства – это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два века и доселе не разрешенная». Так продолжалось и в последующее два века, когда запросы и ожидания государства и общества опережали ход их собственной эволюции.

К концу правления Екатерины II развитие России шло уже по инерции, заданной в начале XVIII столетия. Но вот иссякла она, и застой все более овладевал обществом. Низы терпеливо несли бремя своих обязанностей, верхи довольствовались существующим положением, по словам В.О. Ключевского, «видели внешние успехи и терпеливо выносили внутренние неудобства», а «к беспорядкам привыкли по давности». Между тем экономическое положение страны ухудшалось, вырос государственный долг, курс рубля упал едва ли не вдвое. Финансовый кризис был отражением кризиса строя. Требовались перемены.

Псевдореформы вместо преобразования строя

К концу екатерининского века все очевиднее становились контрасты «старого» и «нового» в жизни страны. Но вот «бедный Павел» становится императором, и неопределенные конституционные планы им оставлены. Павел I (1754–1801 гг., правил в 1796–1801 гг.) поставил перед собой две кардинальные задачи: укрепление государственности и борьба с сословными привилегиями. Побудительные импульсы императора носили личностный характер, однако решение этих задач имело бы немалое значение для страны.

Первая была наиболее проста, и, издав в день своей коронации 5 апреля 1797 г. закон о престолонаследии и учреждении императорской фамилии, он ее решил.

Исключительное положение дворянства император пытался ликвидировать путем отмены Жалованной грамоты 1785 г., замены дворянского выборного управления коронным чиновничеством; он создавал новое, «гатчинское дворянство» из лиц неимущих и незнатных; он отменил губернские дворянские собрания и даже освобождение дворян от телесных наказаний за уголовные преступления. Однако вместо равенства прав воцарилось общее бесправие. И дело не только в торопливости царских действий, но и в полной оторванности от потребностей и условий реальной жизни. Истинное значение этих псевдореформ показала их легкая отмена в начале следующего царствования.

Тот же легковесный характер (при несомненно благом намерении) имел и указ 1797 г. о запрещении отправления барщины по воскресным дням и нормировании крестьянского труда. Указ определял как обязательные еженедельно 3 дня работы в пользу землевладельца, а больше помещик не мог требовать от крестьянина. Однако невозможность контроля, а вскоре и щедрая раздача самим Павлом более 100 тысяч удельных и казенных крестьян в частное владение свели на нет значение хорошего указа. Впрочем, по указу от 16 октября 1798 г. запрещалось продавать дворовых людей и крестьян без земли – еще один пример попытки регламентации крепостного строя.

Другим царским указом в состав Коммерц-коллегии (Министерства торговли) были введены 13 человек, выбранных из петербургских и московских купцов. Но после убийства Павла его сын отменил этот указ на пятый день своего правления.

Видимая фантасмагоричность правления Павла нередко подавалась в анекдотическом тоне. Между тем прав был А.И. Герцен, назвавший императора «коронованным Дон Кихотом». Павел в полной мере проникся идеями Просвещения, но остался русским самодержцем. Сочетание столь разнородных свойств оказалось труднопереносимым. Он то жестоко наказывал целые полки, то указывал суду, прикрывавшему убийство офицером некоего черемиса, на «неуважение жизни человека». Павел, конечно, помнил о «панинской конституции» и иных проектах преобразований, но не думал подступаться к ним. Решительности ему хватало, но он не мог не принимать во внимание свой опыт управления огромной империей, а также страшный опыт французской революции, приведшей страну и народ к катастрофическим последствиям.

Сознавая важность крестьянского вопроса, император предпринимал не более чем «косметические» преобразования в этой сфере. Тем не менее популярность его в народе была велика. Крестьяне были горды тем, что им впервые было позволено присягать вместе со всеми вольными, это было сочтено за приближение «воли». Правда, жалобщиков на своих господ император приказывал сечь. Как бы то ни было, но в царствование Павла I было едва ли не наименьшее за год количество крестьянских волнений в XVIII в. В деревне появлялись хозяйственные, активные и предприимчивые мужики, которые, будучи в положении крепостных людей, усиленным трудом на земле или переведенные на оброк начинали собственное дело.

Отвергая идею коренных перемен, Павел не мог не проводить частичные преобразования разного рода, но на деле все свелось к бумажному потоку указов. «Не проходило дня без новых указов, – писал В.О. Ключевский. – Непрерывный поток новостей; почты везде ждали с лихорадочным нетерпением; все вести мигом в народе, и все едва успевали впечатлевать все слышанное в свою память – толь велико было их множество…» В годы правления Павла I принималось в среднем 42 указа в месяц (при Петре I – 8, при Екатерине II – 12), а всего было принято 2179 законодательных актов.

Несочувствие дворянским привилегиям выразилось в принятии новых уставов, уничтожавших обычай «приписывания» дворянских сынков к полкам с малолетства. Традиционное внимание к армии привело к введению новых принципов воинского обучения, новой формы и новых вооружений. Примечательно, что, по воспоминаниям современников, солдаты любили Павла. Переворот 1 марта 1801 г., подчеркивает Н.Я. Эйдельман, оказался единственным, проведенным генералами и офицерами без участия солдат. Однако не стоит переоценивать демократизм «романтического императора»: в 1799 г. он запретил мещанские и цеховые собрания, называемые клубами, указав «впредь нигде таковых не заводить»; запрещает в городах при проезде государя депутации с хлебом и солью.

Мелочная детализация многих императорских указов поражает: царь поощряет очистку каналов, делание сахара из «белой свеклы», устанавливает порядок в лесном деле, указывает, как держать цветы на подоконнике… Особую заботу он проявляет об охранении государства от «революционного влияния» и «якобинского духа»: запрещаются круглые шляпы, трехцветные материи, ношение фраков и башмаков с лентами (можно с пряжками), исполнение вальса, ношение бакенбард и т. д. Запреты распространялись даже на некоторые слова, которые заменялись синонимами: вместо «врач» – лекарь, «сержант» – унтер-офицер, «гражданин» – обыватель, «отечество» – государство, «степень» – класс, «отряд» – деташемент, а слово «общество» вовсе не употреблять без всякой замены. Он закрывает границы государства, запрещает ввоз иностранных книг – все в той же уверенности, что можно победить революцию, отвернувшись от нее.

Впрочем, личный крах Павла I произошел не из-за его консервативной политики, а из-за дворянского (аристократического и гвардейского) возмущения (поддержанного из Лондона). Для подлинно великого, коренного общественного переворота прежде нужно пережить и великое потрясение, как ни жестоко это звучит. Но богатейшие ресурсы страны, шедшее, хотя и замедленное, развитие промышленности и торговли, военные победы Суворова и некоторые административные преобразования, наряду с жесткими охранительными мерами Павла давали возможность русскому обществу и дальше тянуть привычное существование. Несмотря на демонстративный разрыв с идеей просвещенного абсолютизма своей матери, в целом Павел следовал ее курсом укрепления централизованной власти государства, утверждения принципа самодержавия, а значит, сохранения досовременной системы.

Александр I – реформатор и консерватор

Планы реформ в ином виде, порядке и масштабе возникли с первого дня правления Александра Павловича, хотя в целом оно оказалось по сути продолжением павловского.

Россия оставалась аграрной страной, 90 % населения которой составляли крестьяне, в то время как помещики со своими семьями – 1 %. Их отношения и условия существования постепенно менялись, крепостнический строй постепенно разлагался в силу развития товарно-денежных отношений. Стремление помещиков к производству хлеба на продажу вызывало расширение барской запашки и сокращение крестьянских наделов, хотя производительность подневольного труда крестьян неизменно падала. В неземледельческих губерниях крестьяне переводились с барщины на оброк. Зажиточные оброчники заводили свои предприятия и выкупались на волю, в городах записывались в купцы и мещане. Но рост фабричной промышленности подрывал многие крестьянские ремесла, платежеспособность большей части оброчных крестьян падала. С 1820-х гг. росли недоимки крестьян. В те же годы растет задолженность помещичьих хозяйств. Закладывая в кредитные учреждения свои поместья и крестьян, помещики, как правило, непроизводительно тратили полученные ссуды.

Процессы имущественного неравенства и социального расслоения в русской деревне создавали объективную материальную основу для долгожданного разрешения «крестьянского вопроса». Александр, еще будучи великим князем, занимал должности военного коменданта Петербурга, сенатора и шефа Семеновского полка, т. е. имел представление о реальной жизни за стенами дворцов, и сознавал глубину стоявших перед страной проблем. «В наших делах господствует неимоверный беспорядок, – писал он в мае 1796 г. князю В.П. Кочубею, – грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя, несмотря на то, стремится лишь к расширению своих пределов».

Спустя год, в сентябре 1787 г., в письме своему наставнику Ф. Лагарпу он уже размышляет о необходимости реформ в «духе времени»: «Несчастное отечество мое пришло в состояние неописуемое: земледелец утеснен, торговля затруднена, свобода и личное благосостояние уничтожены; вот картина нынешней России; судите, каково мне это видеть… Подумал я, что если когда-нибудь придет мой черед царствовать, тогда, вместо того, чтобы покидать отечество, надобно мне попытаться сделать его свободным… Размышлял я на сей счет очень долго и пришел к выводу, что это будет наилучшей из революций, ибо совершится она законным правителем, который с себя полномочия сложит, лишь только конституция будет принята, а нация изберет своих представителей. Вот в чем состоит моя идея. Сообщил я ее нескольким просвещенным особам, которые, со своей стороны, давно уже о подобном плане размышляли».

И вот в марте 1801 г. на престол восходит император, сам желающий «составить счастье России, даровав ей свободную конституцию». Александр I (1777–1825 г., правил с 1801 г.), по характеристике В.О. Ключевского, «вступил на престол с запасом возвышенных и доброжелательных стремлений, которые должны были водворить свободу и благоденствие в управляемом народе, но не давал отчета, как это сделать. Эти свобода и благоденствие, так ему казалось, должны были водвориться сразу, сами собой, без труда и препятствий, каким-то волшебным «вдруг». Правление Александра началось амнистией политических заключенных (освобождено 536 человек из 700).

Подобно своим великим предшественникам на троне, он имел тесный круг близких людей, готовых к проведению коренных перемен – Негласный комитет из четырех друзей 24-летнего императора (А.Чарторыйский, Н.Н. Новосильцев, В.П. Кочубей, П.А. Строганов), таких же молодых либеральных мечтателей, как и он сам. В первые годы его царствования консерваторы оказались в меньшинстве, а реформаторы, от мечтательного консерватора В. Каразина до «русского Тюрго» М.М. Сперанского, были в силе. Общественное мнение ждало перемен, хотя и страшилось их. Показательно, что в обществе Негласный комитет называли «якобинской шайкой», подчинившей своему влиянию «доверчивого государя». Впрочем, там все и ограничилось разговорами.

Сын, в отличие от отца, приступил к некоторым серьезным реформам, но принципиальной ошибкой его стало несоответствие общего плана и цели (предоставление всем подданным гражданских и политических прав, прежде всего – прав свободы и собственности) с возможностями реформаторов внутри страны и вовне. Внешний фактор в лице Наполеона заметно задержал и осложнил процесс задуманных преобразований. В периоды военно-дипломатического напряжения Александр отставляет в сторону реформы.

Новый этап александровского реформаторства был связан с именем М.М. Сперанского (1772–1839), поповича, выпускника духовной семинарии, ставшего доверенным советником царя. Ему было поручено подготовить проект коренных, всеобъемлющих реформ. Показательно, что работа шла в глубокой тайне. Сперанский посылал в Зимний дворец свои бумаги на имя царского камердинера Мельникова, а тот уже передавал их царю. Впервые в истории России по воле ее правителя была разработана программа коренных реформ, подлинной «революции сверху», и С.В. Мироненко справедливо называет «план Сперанского» («Введение к Уложению государственных законов») – «произведением двух авторов – самого Сперанского и его августейшего покровителя», видевших общность исторических судеб России и Европы.

В главе «О разуме государственного уложения» Сперанский приходил к выводу, что «время есть первое начало и источник всех политических обновлений… настоящая система правления несвойственна уже более состоянию общественного духа и настало время переменить ее и основать новый порядок вещей». Фактически в параметрах конституционной монархии предусматривалось уравнение всех сословий и получение помещичьими крестьянами личной свободы – без земли. Начинать же реформы предполагалось с реорганизации системы власти. Сперанский намечал создать полностью выборное государственное управление: законодательная Государственная дума состоит из депутатов всех сословий, исполнительный орган власти – министерства, ответственные перед Думой, высшая судебная власть – Сенат. Венчал систему трех учреждений Государственный совет из представителей аристократии, выше которого стояла державная власть императора. Соответственно предусматривалось создание выборных (также на основе имущественного ценза, но для всех подданных) губернских и окружных дум, управлений и судов.

Однако задуманная реформа системы свелась преимущественно к административным реформам внутри системы. В 1810 г. был создан Государственный совет, в 1802 г. – министерства; в декабре 1801 г. обнародован указ, предоставлявший лицам всех свободных состояний приобретать недвижимое имущество (землю) без крестьян – так была нарушена дворянская монополия на приобретение земли, и это право предоставлено (не завоевано) купцам, мещанам, казенным крестьянам.

Однако разработанный закон о запрете покупать крестьян без земли не был подписан императором. Высшие сановники решительно отвергли указ, сочтя, что подобная «неосторожная мера» могла вывести из повиновения «простой народ, всегда жаждущий свободы» и «уничтожения прав помещичьих». Александр отступил и лишь запретил принимать в газету объявления о продаже людей (стали печатать «об отдаче людей в услужение»). Самодержавный государь был ограничен в своих действиях не только «удавкой», по выражению французской писательницы Ж. де Сталь, но и отношением российского помещичьего дворянства, а также бюрократии, без поддержки которых никакие законы не могли быть реализованы. В феврале 1803 г. был издан указ о «вольных хлебопашцах», позволявший помещикам освобождать своих крестьян с землею за выкуп. Результаты этого акта оказались ничтожными.

И в высочайшем манифесте об окончании Отечественной войны 1812 г., после перечисления льгот и милостей дворянству и купечеству, было сказано: «Крестьяне, верный наш народ, да получат мзду свою от Бога». Почему император не отменил тогда крепостное право? Да потому, что в проекте манифеста, подготовленном гуманным адмиралом А.С. Шишковым, содержалось восхваление патриархальных отношений помещиков с крестьянами: «Мы уверены, что забота наша об их благосостоянии предупредится попечением о них господ их. Существующая между ними на обоюдной пользе основанная, русским нравам и добродетелям свойственная связь… не оставляет в нас нималого сомнения, что, с одной стороны, помещики отеческою о них, яко о чадах своих, заботою, а с другой – они, яко усердные домочадцы, исполнением сыновних обязанностей и долга приведут себя в то счастливое состояние, в коем процветают добронравные и благополучные семейства». Император, искренне возмущенный демагогией крепостника, решился лишь вычеркнуть слова «на обоюдной пользе основанная». А сам Шишков впоследствии с сожалением писал, что у Александра I сложилось «несчастное предубеждение против крепостного в России права, против дворянства и против всего прежнего устройства и порядка». За Шишковым стояли десятки тысяч помещиков-душевладельцев, вполне довольных существующим «устройством и порядком».

Между тем экономическое положение страны после войны ухудшилось. Случаи произвола и жестокости помещиков переполняли чашу терпения крепостных, огромное число крестьян бежало от своих помещиков, превращаясь то в бродяг, то в разбойников; многие купцы обанкротились, фабрики вконец разорились. Купечество было разорено «подрядами, затяжкою в уплате денег казною, учетами и несправедливыми прижимками… Торговля уменьшилась на треть и перешла по большей части в руки иностранцев». «Ябедничество плодило дела, и масса народа, часто без вины, томилась многие годы в ужасных тюрьмах», которые «были в самом плохом состоянии и содействовали разврату, а не исправлению нравственности»; духовенство было «грубо, необразованно и развратно»; лихоимство судебных чиновников «дошло до неслыханной степени бесстыдства. Писаря заводили лошадей, повытчики получали деревни… Прибыльные места продавались по таксе и были обложены оброком». По выражению современника, «у нас нет закона, нет денег, нет торговли; у нас внутренние враги терзают государство; у нас тяжкие налоги и повсеместная бедность».

В то же время, писал император в своем указе от 2 января 1819 г. военному генерал-губернатору Петербурга графу С.К. Вязмитинову, «я узнаю, что полиция во время моих путешествий через места их ведомства воспрещает подавание прошений ко мне в собственные руки». После дозволения подачи прошений Александр I «отовсюду слышал ропот на правительство и правителей, им поставленных». Вероятно, он лично был добр и справедлив. В сентябре 1819 г. император отменил решение Новгородской уголовной палаты о судьбе 114 крестьян, повелев их освободить, а Новгородскую уголовную палату «за неправильное рассматривание сего дела оштрафовать чувствительною пенею в пользу человеколюбивых заведений». Но это было лишь одно из сотен дел, дошедших до суда, ведь большинство не доходило.

Император вознамерился начать «революцию сверху» с иного конца и постепенно. В ноябре 1815 г. он утвердил конституцию Царства Польского, видя это началом реформы политического строя во всей Российской империи. Тем не менее это не помешало министру народного просвещения графу А.К. Разумовскому сделать выговор попечителю Петербургского учебного округа графу С.С. Уварову за пропуск цензурой публикации в частном издании «Сын Отечества» информации о «польских делах».

В речи перед открытием первого польского сейма в марте 1818 г. им было публично на французском языке заявлено о намерении распространить действие «законно-свободных» (конституционных) учреждений на все население империи. Речь императора, спешно переведенная на русский язык, поразила современников, особенно слова, обращенные к полякам: «Таким образом, вы мне подали средство явить моему отечеству то, что я уже с давних лет ему приуготовляю и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости».

Идеи свободы, любви к Отечеству, гражданских обязанностей и достоинства человека, широко понимаемые, укоренились в мировосприятии части русского дворянства. Близкий к царской семье В.А. Жуковский писал в 1816 г. в стихотворении на годовщину отречения Наполеона:

И все, что рушил он, природа

Своей красою облекла,

И по следам его свобода

С дарами жизни притекла.

Флигель-адъютант государя П.Д. Киселев в августе 1816 г. лично передал ему свою записку «О постепенном уничтожении рабства в России». «Гражданская свобода есть основание народного благосостояния, – писал Киселев. – Истина сия столь мало подвержена сомнению, что излишним считаю объяснять здесь, сколько желательно бы было распространение в государстве нашем законной независимости на крепостных земледельцев, неправильно лишенных оной. Сие тем более почитаю нужным, что успехи просвещения и политическое сближение наше с Европою, усиливая час от часу более брожение умов, указывают правительству необходимость предупредить те могущие последовать требования, которым отказать будет уже трудно или невозможно; кровью обагренная революция французская в том свидетельствует». В сжатых словах записки будущего государственного деятеля России содержалась формула упреждающих реформ, вполне понятная и самому императору.

Итак, впервые в истории нашего Отечества высшая власть определенно, хотя и осторожно заявила о готовности самоограничения ради расширения прав всего населения.

Помимо изумления в обществе укрепилось и недоверие к намерениям императора, что ощутимо по письмам современников. Генерал А.П. Ермолов: «Я очень верю, что при моей жизни не последует никакой перемены…» Генерал А.А. Закревский: «Речь государя, на сейме говоренная, прекрасная, но последствия для России могут быть ужаснейшие…» Граф Ф.В. Ростопчин: «Все это кончится смещением дюжины главных болтунов… Под конституцией разумеют освобождение крестьян, которое противоречит желанию дворянства…» Некий В.С. Попов отправил письмо самому государю: «В России не созрели еще умы к восприятию лестного, но и опасного дара вольности: умствования о ней воспалительны, а следствия злоупотребления ею могут быть ужасны». Находившийся в полуссылке в должности пензенского губернатора Сперанский писал, что помещики «ничего в этой речи не видят, как свободу крестьян», и оттого «страх теперь везде разливается» от возникшего в «черном народе» мнения, будто царь уже даровал свободу «и что одни только помещики не допускают или таят ее провозглашение. Что за сим следует, вообразить ужасно, но всякому понятно…».

Немалая часть русского дворянского общества, возбужденная революционными событиями в Европе, когда троны шатались и рушились, ожидала перемен и в родном Отечестве.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

(А.С. Пушкин. К Чаадаеву. 1818 г.)

В те же дни Александр поручил разработку конституции для России группе чиновников под руководством Новосильцева, при этом широко использовались польская конституция и «проект Сперанского». Работа шла в условиях строжайшей тайны, и даже младший брат императора великий князь Константин не был извещен об этом. Текст был готов к осени 1820 г. и даже написан высочайший манифест о введении ее в действие. «Безусловно, – пишет С.В. Мироненко, – это была самая консервативная конституция тогдашнего мира, но все-таки это была конституция… Оставалось только подписать документ и поставить дату. Но этого так никогда и не произошло».

«Польский эксперимент» остался локальным, равно как и освобождение в мае 1816 г. помещичьих крестьян в Прибалтике (Эстляндии), получивших личную свободу, но без земли.

Правда, по указанию императора в 1818 г. был создан секретный комитет под председательством министра финансов Д.А. Гурьева для разработки плана крестьянской реформы в России. Автор первого проекта адмирал Н.С. Мордвинов находил возможным выкуп личной свободы крестьян и только. По проекту генерала А.А. Аракчеева, правительство покупает постепенно крестьян с землею у помещиков, а затем выпускает на волю с землею по две десятины на душу. Позднее другой министр финансов Е.Ф. Канкрин предлагал неспешно выкупать крестьянскую землю у помещиков в течение 60 лет. Д.А. Гурьев в 1824 г., уже будучи в отставке, по указанию императора подготовил проект реформы, предусматривающий переход государственных крестьян от общинной формы землепользования к потомственно-семейной (частной).

Названные реальные действия власти и разрабатываемые ею втайне проекты свидетельствуют о понимании властью важности и потенциальной опасности назревающего кризиса, о поисках властью выхода из кризиса. К более решительным действиям оказались не готовы ни царь, ни дворянство, ни народ, тем более что и самый кризис еще не обрел катастрофических масштабов. Все названные (и неназванные) планы крестьянской реформы были использованы спустя почти полвека при проведении Великих реформ племянником Александра I.

Император и противники реформ

После Отечественной войны 1812 г. не только внутренняя, но и внешняя политика Александра I приобрела явно консервативно-охранительный характер. Это произошло отчасти из-за сильного давления на императора. У Александра I, как и у всякого реформатора, были противники в правящем слое и даже среди его близкого окружения. Это его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, писатель Н.М. Карамзин.

Карамзин, ставший одним из идеологов охранительного консерватизма, в представленной царю в 1811 г. «Записке о древней и новой России» осуждает преобразования Петра I, захотевшего «сделать Россию Голландией», т. е. отказаться от традиции. По мнению историка, именно «дух народный составляет нравственное могущество государств, подобно физическому, нужное для их твердости». «Зло, к которому мы привыкли, для нас чувствительнее менее нового, а новому добру как-то не верится, – рассуждает историк. – Перемены сделанные не ручаются за пользу будущих: ожидают их более со страхом, нежели с надеждой, ибо к древним государственным зданиям прикасаться опасно». Что же до современности, прямо писал Карамзин, «одна из главных причин неудовольствия россиян на нынешнее правительство есть излишняя его любовь к государственным преобразованиям, которые потрясают основу империи и коих благотворность остается доселе сомнительной», хотя «все намерения Александровы клонятся к общему благу».

Автор монографии о М.М. Сперанском С.А. Чибиряев считает, что Н.М. Карамзин «одним из первых заронил у Александра I сомнение в целесообразности преобразований». Едва ли такова роль Карамзина, хотя и известно, что император был недоволен его «Запискою». Представляется, что сам Александр Павлович был по духу своему ближе к Карамзину, чем к своему сподвижнику Сперанскому, который писал иначе: «Сколько бедствий, сколько крови можно было бы сберечь, если бы правители держав, точнее наблюдая движение общественного духа, сообразовывались ему в началах политических систем и не народ приспособляли бы к правлению, но правление к состоянию народа». Царь чувствовал, что планы коренных реформ уже своевременны, но еще опасны, и прежде всего – лично для него.

При этом Александр Павлович, конечно, имел в виду опыт французской революции. Он не мог не знать статью Н.М. Карамзина, опубликованную в 1802 г. в «Вестнике Европы», в которой русский путешественник писал: «Революция объяснила идеи: мы увидели, что гражданский порядок священ даже в самых местных или случайных недостатках своих; что власть его есть для народов не тиранство, а защита от тиранства; что разбивая сию благодетельную эгиду, народ делается жертвою ужасных бедствий, которые несравненно злее всех обыкновенных злоупотреблений власти; что самое турецкое правление лучше анархии, которая всегда бывает следствием государственных потрясений; что все смелые теории ума, который из кабинета хочет предписывать новые законы нравственному и политическому миру, должны остаться в книгах вместе с другими, более или менее любопытными произведениями остроумия; что учреждения древности имеют магическую силу, которая не может быть заменена никакою силою ума; что одно время и благая воля законных правительств должны исправить несовершенства гражданских обществ; и что с сею доверенностью к действию времени и к мудрости властей должны мы, частные люди, жить спокойно, повиноваться охотно и делать все возможное добро вокруг себя. То есть Французская революция, грозившая ниспровергнуть все правительства, утвердила их», – делал вывод, быть может, слишком решительный, Н.М. Карамзин.

Тем не менее есть немало оснований для характеристики Александра I как последовательного реформатора, помимо названных ранее. Для проведения коренных реформ должно было измениться общество, его сознание, дабы оно готово было принять кардинальные преобразования.

Император обращается и к этому изменению сознания людей – путем развития просвещения и образования. В 1802 г. был восстановлен Дерптский университет, в 1803 г. – Виленский, в 1804 г. основан Петербургский педагогический институт (преобразованный в 1819 г. в университет) и Казанский университет, в 1805 г. – Харьковский университет, в 1811 г. учрежден Царскосельский лицей. Принятый в 1804 г. университетский устав предусматривал автономию университетской жизни, включая выборность ректора и профессуры.

Активизировало свою деятельность Вольное экономическое общество, созданное в 1765 г. Император поддержал созданное в 1812 г. Библейское общество, ставившее своей целью возможно более широкое распространение Библии, а значит, способствовавшее росту грамотности населения. В рамках Библейского общества был начат перевод Священного Писания с церковнославянского на русский язык.

Главное же – власть создала единую в масштабах империи систему просвещения. В 1803 г. учреждено министерство народного просвещения, образовано шесть учебных округов во главе с попечителями, назначаемыми императором. По новой структуре образовательные учреждения разделялись на приходские одноклассные училища при церквах для низших слоев населения; уездные двуклассные училища для горожан, купцов и мещан; губернские четырехклассные гимназии и университеты для дворян. Обращает на себя внимание сословный характер новой системы, а также побудительная причина власти к проведению реформы образования: до 1810 г. 31 % чиновников имел «домашнее образование», 22 % – низшее и среднее. Указом 1803 г. предусматривалось, что через пять лет лица, не представившие свидетельства об окончании учебного заведения, не будут определяться в должности. Это было хорошо, но крайне недостаточно для огромной страны. В действительности одна гимназия приходилась на две губернии, одно уездное училище – на 8-10 уездных городов.

Можно предположить, что и Библейское общество имело значение большее, нежели еще один церковно-государственный инструмент управления для государя. Для его новой России нужны были новые люди, но где их взять в грубой и невежественной России? Александр готов был произвести революцию круче петровской, но такую революцию, которая сохранила бы для него лично существующий строй самодержавной власти. И он знал один опыт такой революции – европейскую Реформацию, изменившую сознание миллионов людей и встряхнувшую сонную жизнь десятков европейских государств. Пришел Лютер, дал людям Библию для самостоятельного чтения и – развитие Европы ускорилось. По воле императора в церковной жизни империи возникает «мистический туман», в котором свободно себя чувствуют проповедники всех течений и мастей, вплоть до сектантов. Но попытка создать «общечеловеческое христианство» была отвергнута Русской церковью и обществом. Александр отступил, встав на сторону православных охранителей, побудивших его запретить перевод Библии на русский язык.

Внешний фактор

«Все его царствование отличалось непостоянством и изменчивостью, – писал Н.Ф. Дубровин. – То устраивали, то расстраивали. Одна система администрации сменялась другою. Сегодня были философами, завтра ханжами… Во время министерства Кочубея и его души Сперанского все были приверженцами конституции; во время фавора кн. Голицына все были ханжами. Во время милости Аракчеева все были льстивы». В этой справедливой отчасти характеристике современника не принимаются в расчет тогдашние объективные обстоятельства, как внутренние, так и внешние, замедлявшие или поворачивавшие вспять реализацию планов царственного реформатора.

Раз за разом перед императором вставала стена неприятия и непонимания очевидно насущных и необходимых преобразований, стена, созданная как большинством его социальной опоры – аристократии, бюрократии, дворянства, так и широких народных масс, также не готовых к немедленной реализации западной модели буржуазного общества. Он искренне пытался ее пробить, но не сумел, а разрушать не решился.

В то же время нельзя забывать о значении внешнего фактора. Россия находилась в центре системы международных отношений, созданной после поражения Наполеона. Европейское влияние, весьма разнообразное, было велико. Великобритания оставалась одновременно и основным торговым партнером империи, и ее стратегическим соперником на Востоке. Франция, хотя и ослабленная наполеоновскими походами, сохраняла свое значение образца европейской культуры. Среди германских государств особую роль играли доверительные отношения с Пруссией, что позволяло российскому императору увереннее говорить с императором Австрии. Созданный русской армией и русской дипломатией европейский баланс сил позволял сдерживать враждебность Османской империи и переключить силы государства на внутреннее развитие.

Созданный Александром в 1815 г. Священный Союз трех европейских монархов оказался завершением его политических исканий во внешней и внутренней политике.

Первоначальным импульсом к созданию такого союза стало пришедшее к императору осенью 1812 г. новое, христианское мировоззрение. В ходе зарубежных походов русской армии Александр I встречался с представителями секты моравских братьев, немецким мистиком И.Г. Юнгом-Штиллингом, с английскими квакерами. Такие встречи не только укрепляли обретенное миропонимание императора, но и воодушевляли его, «спасителя Европы», к созданию «истинно христианских отношений между монархами и их подданными», а также соединению сил монархов для отпора их общему врагу: духу отрицания, неверия и революции. Такого рода сочетание либерализма и консерватизма и было положено в основу Священного Союза.

14 (26) сентября 1815 г. был заключен Священный Союз между монархами России, Австрии и Пруссии. Позднее к ним присоединились французский король и другие монархи Европы, кроме папы римского, турецкого султана и английского короля. Согласно решениям конгрессов Союза были подавлены революции в Италии в 1820 и 1821 гг. и в Испании в 1823 г. На Балканах Александр втайне поддерживал политику И. Каподистрии, выступавшего за освобождение греков от тирании Османской империи, но не решился на открытый конфликт с турками, на поддержку революции против легитимного режима султана.

Выбирая между либеральным курсом поддержки освободительных движений славянских народов в Османской империи и верностью консервативным принципам монархической солидарности, император избрал второе, «курс Меттерниха», сохранение стабильности и существующего порядка не только в Европе, но и, конечно, в России. «Реформа системы» оказалась окончательно отсрочена.

Дельцы «железного века»

Отечественная война 1812 г. и Заграничные походы русской армии привели не только к гибели около 2 млн человек, но и к огромным потерям: около 1 млрд рублей и собственно военным расходам в 200 млн рублей. Проявления кризиса национального масштаба видны не только в сфере финансов, все больше количество крестьянских бунтов и стихийных волнений рабочих мануфактур.

Бывший министр полиции А.Д. Балашов, назначенный в 1813 г. генерал-губернатором центральной части России – Воронежской, Орловской, Рязанской, Тамбовской и Тульской, – сообщал императору: «В селениях власть помещика неограниченна… Недоимок миллионы. Полиция ничтожна. Дел в присутственных местах кучи без счету, решают их по выбору и произволу. Судилище и судьи вне уважения, подозреваются в мздоимстве… Лучшие дворяне от выборов уклоняются… Хозяйственной части нет и признаку. Главные, коренные доходы основаны на винной продаже…» Теперь уже не абстрактные идеи свободы и благоденствия, а печальные плоды войны толкали к реформам.

Наряду с исчерпанием потенциала феодального общества в недрах российского общества возникали ростки новых экономически отношений и новых социальных сил. Наряду с государством в экономике активизируются дельцы новой, капиталистической формации, сами еще не сознающие этого.

Всем известно имя Никиты Демидова, простого кузнеца, использовавшего знакомство с Петром для создания металлургической промышленности на Урале. Его примеру последовали другие предприимчивые дельцы. Но основу современной экономики составляют не только промышленность, но также торговля и финансы.

В начале XIX в. развивалась торговля с Европой. Петербургский порт, распложенный на стрелке Васильевского острова, стал ведущим в стране; на него приходилось около половины всего внешнеторгового оборота России. Ежегодный объем товарооборота составлял в 1816-1820-х гг. по экспорту 93,5 млн рублей, по импорту 114,5 млн рублей, а в 1831–1835 гг. вырос соответственно до 106,5 млн и 122,5 млн рублей. Основными экспортными товарами оставались лес, сало, рожь, пшеница, кожи, лен, пенька, щетина, шерсть, железо. Ввозили «колониальные товары» (кофе, чай, сахар, фрукты), ткани и предметы роскоши.

В газете «Северная пчела» в июне 1815 г. сообщалось, что «с 23 мая по сие число прибыло к здешнему порту 327 купеческих судов, в том числе российских 16, английских 182, прусских 22, шведских 19, норвежских 7, датских 17, португальских 5, голландских 5, гамбургских 1, любекских 8, ростокских 14, мекленбургских 18, ольденбургских 3, бременских 3 и американских 7. Из сих судов 198 прибыли с балластом, а прочие с разным товаром, как-то: с вином, устрицами, сельдями, плодами, буковыми деревом и пр.». В порту рядом с большими каменными пакгаузами для товаров были построены здание таможни и в 1805–1810 гг. – величественное здание биржи (по проекту де Томона), поставленное на высоком постаменте и окруженное величественной колоннадой дорического ордера.

Биржа стала важным центром хозяйственной жизни столицы. Там русские и иностранные купцы заключали сделки и подписывали контракты; там два дня в неделю объявлялись новые курсы ценных бумаг. В ходе биржевой игры и спекуляций одни богатели, другие беднели, а то и разорялись. Биржа стала одним из очагов нового капиталистического уклада.

Иными очагами были финансовые учреждения столицы. Действовали три государственных банка: Заемный, Ассигнационный и Коммерческий, а также десятки ростовщиков, обслуживавших потребности простых обывателей, дворян и мещан. Возникли и банковские дома, самым известным из которых был банковский дом Штиглица.

Родоначальником семьи Штиглиц был мелкий еврейский торговец по имени Йозеф в немецкой Вестфалии. В начале XIX в. его правнуки Николай, Бернгард и Людвиг Штиглицы отправились в Россию, которая манила европейцев огромными возможностями. К 1805 г. Бернгард стал одесским купцом 1-й гильдии, а Николай, благодаря тесной дружбе с другим известным купцом и финансистом Абрамом Перетцем, – крупным предпринимателем.

Умный, образованный и предприимчивый Перетц успешно управлял соляными откупами и занимался кораблестроением; он стал первым евреем, открывшим себе деньгами доступ в высшее русское общество. На приемах Перетца в Петербурге бывал «весь город». Особенно близок он был с М.М. Сперанским, и полагали, что именно Перетц помог Сперанскому разработать основные положения финансовой реформы 1810–1812 гг. В числе гостей Перетца бывал и Е.Ф. Канкрин, будущий министр финансов.

При Павле I вместе с Перетцем Николай Штиглиц получил в откуп на два года Крымские соляные озера, благодаря чему монопольно снабжали солью Новороссийскую губернию, всю Малороссию и часть Белоруссии. С воцарением Александра Сенат аннулировал договор, переведя крымские соляные озера в казенное управление. Компаньонам остались винные откупа в Москве и Московской губернии. Во время Отечественной войны 1812 г. Перетц и Штиглиц получили огромный подряд на поставки продовольствия для армии, хорошо заработав на этом. Далее их пути расходятся. «За большие заслуги» Александр пожаловал Николая Штиглица в дворянское звание, а младшего брата Людвига наградил бронзовой медалью. К тому времени братья перешли в христианство: они приняли лютеранство, как и их родственники в Германии. Крещение снимало формальные запреты на проживание и деятельность Штиглицев в Петербурге. В 1802 г. Штиглиц купил в Новороссии имение площадью 126 тысяч десятин земли (более 130 га), насчитывавшее более 2 тысяч душ крепостных, став крупнейшим помещиком в крае.

Оставив откупа, Штиглицы занялись внешней торговлей. Корабли с товарами для Николая Штиглица шли в балтийские порты и в Одессу. В 1817 г. указом императора он был включен в Государственную комиссию по реформе финансовой системы. Министр финансов Д.А. Гурьев в докладе императору отмечал, что усердие и труды Штиглица, а также доверие и уважение, питаемое к нему в Европе, «способствовали к успешному ходу наших первых займов и ускорили достижение цели правительства в одной из важнейших финансовых операций».

Людвиг Штиглиц сумел пойти дальше брата, скончавшегося в 1820 г. Записавшись в петербургское купечество по 1-й гильдии, в 1803 г. он учредил свою торговую фирму, располагавшуюся на Английской набережной, в самом аристократическом районе Петербурга. В 1808 г. принимает российское подданство. Росту капиталов и устранению конкурентов Штиглица способствовали континентальная блокада Англии и Отечественная война 1812 г., позволившие получить подряды для русской армии и использовать возможности откупов. Внешнеторговый оборот торгового дома «Штиглиц и К°» составлял в 1810 г. 10,8 млн рублей, в 1825 г. – 13,6 млн. В результате он превратился в одного из самых богатых и влиятельных людей в России.

Артемий и Михаил Яковлевы были родом из Ребушинской слободы в 3 верстах от Боровска, что в Калужской губернии. Их отец сумел отделиться от монастыря и перейти в разряд «экономических крестьян», но на небольшом наделе прокормиться было трудно. Братья отправились в Москву, где были определены «мальчиками» в торговые лавки. В 1802 г. они стали уже купцами 3-й гильдии, торговали один – ветошью, другой – холстом. Оба разорились в 1812 г., но в 1820-х гг. смогли подняться и переменили фамилию: по наименованию родной слободы стали Рябушинскими (а также перешли в старообрядчество). Михаил (1787–1858), поселившийся в центре купеческой Москвы, в Китай-городе, торговал уже не только холстом, но и хлебом и лесом. Не меняя своего образа жизни, он направлял все возраставшее богатство на дальнейшее развитие дела. Во Владимирской губернии они с женой приобретают 115 десятин земли. С ткачами-кустарями, работавшими в провинции, устанавливаются договорные отношения, на него работают 3 тысячи станков. К 1820 г. он располагал капиталом в 1 тысячу рублей.

Иным образом шло восхождение семьи старообрядцев Морозовых. Родоначальник семьи Савва Васильевич Морозов (1770–1862) был крепостным, на оброке работал ткачом на фабрике, а в 1797 г. стал владельцем шелкоткацкого производства в Богородском уезде Московской губернии. В 1820 г. Савва Морозов месте с сыновьями выкупается на волю за 17 тысяч рублей. В 1820-х гг. он создает свои первые хлопчатобумажные фабрики вблизи Иваново.

Василий Мальцов создал свой первый стекольный завод в 1724 г., его сыновья Аким и Фома построили новые стекольные и парусо-полотняные предприятия, а внук Иван Акимович Мальцов – металлургический завод. В смежных уездах Орловской, Калужской и Смоленской губерний возникает Мальцовский промышленный район.

Савва Яковлев волею случая оказался поставщиком съестных припасов для царской кухни и сумел использовать эту возможность для составления богатства, которое использовал весьма рационально, став талантливейшим организатором российской промышленности. Большие деньги он заработал на винных откупах. Получив от Петра III потомственное дворянство, он приобрел право на покупку населенных имений и предприятий. В 1764 г. он купил Ярославскую Большую мануфактуру, с 1779 г. начал скупать промышленные предприятия на Урале: у внука Никиты Демидова он купил Невьянский железоделательный завод и еще пять металлургических предприятий. Всего же Савва Яковлев скупил и построил 22 завода и стал к концу века самым крупным русским заводчиком. На пожертвованные им деньги на Сенной площади Петербурга была построена церковь Успения Пресвятой Богородицы. Немецкий путешественник Карл Герман в 1806 г. писал о продукции Ярославской Большой мануфактуры: «Что касается до доброты товаров, то сие заведение по справедливости тем славится; скатерти и салфетки, здесь делаемые, красотой и чистотой своей работы равняются с английскими».

По описанию И. Пыляева, в старые времена общая картина Московских торговых рядов и Гостиного двора с тысячами лавок кипела жизнью и движением. «Длинной вереницей тянулись к рядам тяжело груженные возы от Урала, Крыма и Кавказа, куда глаз ни заглянет – всюду движение и кипучая деятельность…» Там действовали русские купцы, стремившиеся не к славе или власти, а в соответствии с традиционной системой ценностей, делающие свое дело, поглощенные не увеличением наживы, а возрастанием прибыли – для увеличения оборотов. Вот это стремление использовать доход для производительных целей, а не для проедания и характеризует новый слой русских людей, русскую буржуазию. Она еще не могла стать опорой реформаторов, но с ней уже нельзя было не считаться.

Попытка революции вместо реформы

В большей части отечественной литературы царствование Александра I делится на две части: либеральное начало и реакционное окончание. С.В. Мироненко объясняет «поворот» царя к консервативной политике среди прочего «игнорированием» Александром Павловичем реальной ситуации в России. Быть может, более вероятно другое: именно осознание опасности кризисной ситуации и желание сохранить «старый порядок» и вызвало обращение власти к старым, испытанным средствам. Поэтому мнение о «двойственности» царя представляется упрощением. Думается, что прав более С.В. Мироненко, когда указывает на цельность противоречивой личности Александра Павловича и его политики: «Реформаторские замыслы и внутренняя политика правительства оставались как бы двумя параллельными линиями…» Ведь и во второй половине Александровского царствования его либеральные мечтания были смелы и прекрасны, но его реальная политика не затрагивала основ крепостного строя и не укрепляла власть закона выше всякой иной власти. Напротив, «мечтатель» Александр I одобряет мероприятия вполне «павловские».

Таков разгром М.Л. Магницким Казанского университета за «вольномыслие», когда уничтожались книги, медицинские пособия были захоронены на кладбище, а студентов без суда отдавали в солдаты; таков замысел о закрытии всех университетов, родившийся в Министерстве духовных дел и народного просвещения («министерстве затмения», по выражению Н.М. Карамзина); таков запрет на продолжение перевода Библии на русский язык; таково создание военных поселений, по системе которых царь намеревался устроить всю русскую армию – а данное преобразование было подлинной контрреформой, ибо отбрасывало вспять крестьянское хозяйство, уже втянутое в товарно-денежные отношения. Но «мечтатель» Александр Павлович однажды сказал о военных поселениях: «Они будут во что бы то ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чугуева». В 1822 г. указом царя помещикам было позволено ссылать своих крепостных крестьян в Сибирь «за дурные поступки» (хотя в 1809 г. сам Александр запретил эту меру). Такой характер имело и фактическое «воцарение» А.А. Аракчеева, которого в обществе называли «Змеем Горынычем». Стоит ли говорить о пренебрежении царем мнением большинства в Государственном совете…

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя -

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды…

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

(А.С. Пушкин. 1823 г.)

За царя решающий шаг попытались сделать декабристы 14 декабря 1825 г. Их выступление было вовсе не «мятежом реформаторов», а антиправительственным мятежом, попыткой политической революции. Ведь все реформаторы начинают не с революционного политического переворота, а с переустройства хозяйства и лишь потом – общества и государства.

П.И. Пестель в своих объяснениях следственной комиссии в январе 1826 г. показал: «Происшествия 1812–1815 годов, равно как и предшествовавших времен, показали столько престолов низверженных, столько других постановленных, столько царств уничтоженных, столько революций совершенных, столько переворотов произведенных, что все сии происшествия ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобностями оные производить. К тому же каждый век имеет свою отличительную черту… Дух преобразования заставляет, так сказать, везде умы клокотать. Вот причины, полагаю я, которые породили революционные мысли и правила и укоренили оные в умах».

В выступлении молодых офицеров стало очевидным то роковое противоречие в общественном развитии России, которое на протяжении всего XIX в. окажется сильнейшим тормозом этого развития: разрыв между верхами и низами общества. Узкий слой образованной дворянской интеллигенции сознавал пороки и недостатки общественного устройства России, главными из которых виделись крепостное право и самодержавная власть царя. Но при этом одни представители этого слоя просто довольствовались существующим положением, полагая, что «на наш век хватит»; другие искали способов законного улучшения положения; третьи, одержимые страстью нетерпения и нетерпимости, вознамерились своей волею и своими руками немедленно изменить положение, не считаясь при этом ни с волей дворянства и народа, ни с уровнем развития русского общества, ни с состоянием национального хозяйства. По мере развития образования и повышения уровня жизни в России численно возрастал слой думающих и размышляющих, соответственно возрастали и все три его части. Но третья его часть оказалась наиболее активной и громогласной, она сумела если не подчинить, то возглавить общественное мнение и повела его по пути постоянной оппозиции власти. Тем самым нарушалось одно из условий успешного прохождения коренных реформ: постоянное возрастание социальной опоры реформаторов. В России же, напротив, по мере проведения реформ возрастало число их противников справа и – слева.

Объективно декабристы имели своей целью смену системы, модернизацию путем революции: политический переворот и создание буржуазного государства (в конституционно-монархической или республиканской форме), главные принципы которого – священное и неприкосновенное право личной собственности, полная свобода занятий и вероисповедания всех граждан. Условием этого являлась ликвидация крепостного строя, опять-таки в разных вариантах в «Русской правде» П.И. Пестеля и Конституции Н. Муравьева. Была ли у дворянских революционеров социальная опора?… Гражданская война могла вспыхнуть в России на сто лет раньше, чем ее начали большевики в 1918 г.

В.О. Ключевский пытается объяснить выступление декабристов среди прочего их молодостью: из 121 осужденного лишь 12 человек были старше 34 лет. «Отцы были русскими, которым страстно хотелось стать французами, – писал историк, – сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими». Стоит добавить и другие причины: оторванность от корневых основ жизни русского общества, сильное влияние идей западноевропейского Просвещения с его культом Разума, а также память об эпохе дворцовых переворотов в России в XVIII в. Ощутима в декабристском движении и радикально-либеральная петровская традиция: насильственно осчастливить Россию.

В отечественной либеральной, а затем и советской историографии прочно утвердилась положительная оценка декабрьского мятежа как реальной попытки ускорить общественное развитие России, ее разделяют и некоторые современные авторы. Так, Б. Кагарлицкий называет декабристов «наиболее просвещенной и смелой частью российского правящего класса», полагая, что они решились, «модернизировав общественный порядок, сломать логику периферийного развития и превратить Россию в полноценную европейскую державу…». Но он тем самым ставит под сомнение все свое предшествующее изложение, посвященное раскрытию объективных условий и обстоятельств превращения России в «периферийную империю», что невозможно изменить путем политического переворота: заменой на троне законного императора – красавцем гусаром в кресле президента. Е.Г. Плимак и И.К. Пантин, выступавшие и в 2000 г. с кондово марксистско-ленинских взглядов, утверждали, что «поражение декабристов явилось в истории России огромной национальной трагедией… николаевский сапог раздавил цвет нации, ее лучшие интеллектуальные силы, самые высоконравственные элементы дворянской элиты». Точности ради были казнены 5 человек, 88 сосланы на каторгу (секретным указом 1839 г. все каторжане были переведены на поселение), 18 человек были приговорены к поселению в Сибири, 4 – к крепостным работам, 6 разжаловано в солдаты, 20 преданы военным судам. Стоит иметь в виду, что в 1820 г. в Великобритании был раскрыт антиправительственный заговор и за одно намерение 5 человек были публично повешены.

Между тем если задаться вопросом, что было бы с Россией в случае победы «высоконравственного» «цвета нации», то сами декабристы дают неоднозначный ответ. П. Пестель предполагал создать в России подлинно полицейское государство, в десятки раз увеличив численность жандармов; для людей, способных думать, а не мечтать, очевидной была перспектива длительной гражданской войны, отмечают сами Е.Г. Плимак и И.К. Пантин, «с перерастанием власти военных в ту или иную форму диктатуры».

Огромная сложность задач общественного переустройства порождала у здравомыслящей части декабристов сомнение в выборе революционных методов действия. «Допустим даже, что легко будет пустить в дело секиру революции; но поручитесь ли вы в том, что сумеете ее остановить? – задавался вопросом декабрист М.И. Муравьев-Апостол. – Нужен прочный фундамент, чтобы построить большое здание, а об этом меньше всего у нас думают».

Однако возвеличивание и романтизация декабрьского мятежа неверны не только с политической и экономической точек зрения. Так, Ю.М. Лотман с одобрением отмечал, что «декабристы проявили значительную творческую энергию в создании особого типа русского человека, резко отличавшегося от того, что знала вся предшествующая русская история». Что это за «особый тип»? Это человек с иной системой ценностей, идей и идеалов, чем все население России; это человек, отвергающий не только существующий политический строй, но и уклад жизни и «предшествующую русскую историю». У декабриста, писал Ю.М. Лотман, «прозаическая ответственность перед начальниками заменялась ответственностью перед Историей, а страх смерти – поэзией чести и свободы». Иначе говоря, это нигилист, отвергающий традицию ради заимствованных на Западе умозрений – а его предшественниками были деятели Великой французской революции.

Также неверно насаждавшееся и сохраняющееся поныне противопоставление кучки светлых идеалистов, «просвещенных, интеллектуальных и высоконравственных» всей остальной России, по логике либеральных авторов, – непросвещенной, неинтеллектуальной и безнравственной. Стоит лишь напомнить слова великого русского историка Н.М. Карамзина, назвавшего события на Сенатской площади «нелепой трагедией наших безумных либералистов». В 1826 г., в последний год жизни, он занес в записную книжку: «Аристократы, Сервелисты хотят старого порядка: ибо он для них выгоден. Демократы, Либералисты хотят нового беспорядка: ибо надеются им воспользоваться для своих личных выгод… Либералисты! Чего вы хотите? Счастья людей? Но есть ли счастие там, где есть смерть, болезни, пороки, страсти? Основание гражданских обществ неизменно: можете низ поставить наверху, но будет всегда верх и низ, воля и неволя, богатство и бедность, удовольствие и страдание. Для существа нравственного нет блага без свободы; но эту свободу дает не Государь, не Парламент, а каждый из нас самому себе, с помощью Божиею. Свободу мы должны завоевать в своем сердце миром совести и доверенностию к Провидению!»

Николай I: самодержавие на пороге реформы

Царствование Николая I (1796–1855 гг., правил в 1825–1855 гг.) шло в том же русле охранительного консерватизма, что и при его предшественниках и было прямым продолжением их противоречивого курса. «Николай поставил себе задачей ничего не переменять, не вводить ничего нового в основаниях, а только поддерживать существующий порядок, восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости с помощью практического законодательства и все это делать без всякого участия общества, даже с подавлением общественной самодеятельности, одними правительственными средствами, – писал В.О. Ключевский и добавлял важную черту: – Но он не снял с очереди тех жгучих вопросов, которые был поставлены в прежнее царствование, и, кажется, понимал их жгучесть еще сильнее, чем его предшественник». Страна неудержимо вползала в национальный кризис, император это понимал и пытался частичными улучшениями смягчить или ликвидировать кризис.

Уже привычным, к сожалению, стало определение николаевского царствования как «застоя», но это был своеобразный застой. Так, по видимости, стоит река под слоем льда – но в ее глубине идет движение, река течет… Правда, и некоторые современные авторы следуют натоптанной марксистско-ленинской тропой, называя Николая I «выдающейся посредственностью на троне», а его царствование – периодом «контрреформ» и утверждая, что «в экономике продолжает господствовать феодализм, всемерно препятствующий развитию производительных сил», другие пишут о «мертвящем режиме Николая I». Между тем, по наблюдению П.А. Зайончковского, с началом нового царствования «у современников создавалось представление, что в России наступила эпоха реформ».

В самом деле, Николай Павлович, вступивший на престол в разгар серьезного кризиса, не мог не задуматься о реформах хотя бы для того, чтобы не допустить нового мятежа. В 1826 г., после изучения допросов декабристов, он создает секретный «Комитет 6 декабря» по крестьянскому делу. Показательно, что его старший брат великий князь Константин Павлович был этим очень недоволен и даже назвал Николая «якобинцем». Великий князь, к счастью отказавшийся от российского трона, резко негативно отозвался о робком проекте «Комитета» в 1830 г., заявив, что «всё это заморские затеи и в России менять нечего: все идет прекрасно… не мешало бы русские порядки ввести в чужих краях». И император отступил, как отступал в решающий момент и его старший брат, предпочтя фрагментарные преобразования. Вероятно, его позиция совпадает с мнением одного из руководителей III Отделения М.Я. фон Фока: «Теперь или никогда самое время приступить к реформам… не действуя, впрочем, слишком решительно. Этого ожидают с величайшим нетерпением, и все в один голос кричат об этом». Власть избирает фрагментарные реформы внутри системы.

Напомним, что осенью 1826 г. опальному поэту А.С. Пушкину, сосланному в село Михайловское, наряду с несколькими государственными деятелями было передано пожелание императора представить проект изменения воспитания российского дворянства и народного просвещения в целом. «Вам предоставляется совершенная и полная свобода, – сообщал начальник III Отделения А.Х. Бенкендорф, – когда и как представить Ваши мысли и соображения». В начале декабря 1826 г. записка поэта была передана царю, но вызвала у того сдержанно-негативное отношение.

А.С. Пушкин положил в основу своей записки «О народном воспитании» мысль о необходимости и благотворности просвещения, которое «в состоянии удержать новые безумства, новые общественные бедствия». Отчасти лукавя, поэт ссылался на фразу из царского манифеста от 13 июля 1826 г.: «… недостатку твердых познаний должны приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец – погибель».

В том же году он пишет прямо обращенное к императору стихотворение, пронизанное оптимистичным ожиданием благих перемен.

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни.

Но правдой он привлек сердца,

Но нравы укротил наукой,

И был от буйного стрельца

Пред ним отличен Долгорукой.

Самодержавною рукой

Он смело сеял просвещенье,

Не презирал страны родной:

Он знал ее предназначенье.

То академик, то герой,

То мореплаватель, то плотник,

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник.

Семейным сходством будь же горд;

Во всем будь пращуру подобен:

Как он, неутомим и тверд,

И памятью, как он, незлобен.

(А.С. Пушкин. Стансы. 1826 г.)

Но прошел год после декабрьского мятежа, и Николай Павлович точнее определил свое отношение к просвещению: «Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному». Вопрос о качестве просвещения взялся решать сам государь и постепенно пришел на позиции своего старшего брата. «Должно повиноваться, а рассуждения свои держать при себе» – так ответил Николай Павлович на статью, подготовленную С.С. Уваровым «О назначении русских университетов и участии их в общественном образовании».

Тем не менее за николаевское царствование количество гимназий выросло с 48 до 74, общее число учащихся в них с 7 до 18 тысяч человек. В Петербурге были открыты Технологический институт, Высшее училище правоведения, Главный педагогический институт, Строительный и Межевой институты, учреждены Военная и Морская академии, вновь открыты 11 кадетских корпусов.

Последний феодальный правитель России считал возможным не считаться с западным опытом. С мелкими проявлениями кризиса, вроде казнокрадства чиновников, он сам пытался решительно бороться, но перед крупными – терялся, одобрял планы по улучшению состояния дел и не решался их осуществлять.

Перемены в русской жизни

В то же время в России шло социальное развитие общества, развивалось национальное хозяйство. В недрах общества начинается рост очагов капиталистического уклада: развивается промышленность и средства сообщения, растет число городских жителей, формируется финансовый капитал, расширяется слой национальной буржуазии, в дворянском и купеческом обществах с расширением образования меняется мировоззрение.

Одним из показателей перемен стал рост городского населения в столицах Санкт-Петербурге и Москве, в промышленных центрах: Самаре, Николаеве, Риге, Одессе, Ростове-на-Дону, преимущественно за счет крестьян, отправлявших в город на заработки (отходничество), а потом и остававшихся там. Другой показатель – рост фабричного производства.

Фабричное производство в России

Год – Количество фабрик – Число рабочих (тыс. чел.) – Объем производства (млн рублей)

1765 – 62 – 37,8 – 5,0

1801 – 2423 – 95,0 – 25,0

1825 – 5261 – 202,0 – 46,5

1854 – 9944 – 459,6 – 160,0

Машины стали применяться в хлопчатобумажной, льнообрабатывающей, кожевенной и других отраслях промышленности, организуемой уже не только в виде мануфактур, но и фабрик. Если в 1831–1840 гг. в русской промышленности было приобретено машин на 6,9 млн рублей, то в 1851–1860 гг. уже на 84,5 млн рублей. Появилось сельскохозяйственное машиностроение: заводы в Варшаве (1818 г.) и в Москве (1830 г.). Правда, в сельскохозяйственном производстве использовали машины не более чем в 3 % помещичьих хозяйств. Но проявления технического и социального промышленного переворота в России сдерживались крепостным строем.

Первый пароход «Елизавета» отправился из Санкт-Петербурга в Кронштадт еще в 1815 г., а в начале 1820-х гг. пароходы появились на Черном, Каспийском, Белом морях, на Волге, Днепре, Каме и Северной Двине. В 1840-х гг. возникли акционерные пароходные общества «По Волге» и «Меркурий»; к 1860 г. по морям и рекам плавало 339 пароходов.

Первая железная дорога была построена между Санкт-Петербургом и Царским Селом в 1837 г. До весны 1838 г. паровоз пускали лишь по воскресеньям, в будние дни его заменяли лошади. Плата за билет туда и обратно была высокой: в 1-м классе 5 рублей, во 2-м – 3 рубля 60 копеек, в 3-м – 2 рубля 40 копеек.

Вопреки сопротивлению министра финансов Е.Ф. Канкрина и главноуправляющего путями сообщения графа К.Ф. Толя, считавшего железные дороги «верным путем к революции», Николай Павлович в 1842 г. приказал строить железную дорогу между Санкт-Петербургом и Москвою. Всего к 1861 г. в стране наличествовало 1,5 тысячи верст железнодорожных линий. К 1825 г. было построено 365 верст шоссейных дорог, к 1860 г. – 8 515 тысячи верст. Пути сообщения соединили столицы и крупные города с западными и южными губерниями, с морскими и речными портами. Все это способствовало формированию национального рынка, облегчению перемещения товаров и рабочей силы, облегчало условия для экспорта национальной продукции и торговли вообще. Торговый оборот Нижегородской ярмарки вырос с 28,2 млн рублей в 1825 г. до 57,6 млн в 1852 г. и 125 млн в 1863 г.

В то же время в структуре экспорта России преобладали зерновые, составлявшие около 35 % стоимости экспорта, а также лён, пенька и сало, доля промышленных изделий – всего 5,5 %. Показателем устойчивого развития сельского хозяйства стал 50 % ежегодный рост экспорта пшеницы с 1832 г. по 1840 г. Великобритания оставалась основным торговым партнером, в Россию ввозили машины, промышленные товары, уголь, но в 1840-х гг. объем английского импорта снижается и на восточных рынках продукция русской текстильной промышленности стала соперничать с английской.

Во внешней торговле доля отечественных коммерсантов оставалась небольшой. Так, из 132 торговых домов в Петербурге в 1843 г. коренных русских «магазинщиков, фабрикантов и виноторговцев» было всего 30 домов. Торговые обороты торгового дома «Штиглиц и К°» росли быстро: 1832 г. – 30,1 млн рублей, 1838 г. – 54,7 млн рублей. Л.И. Штиглиц, используя свои внешнеторговые связи, установил отношения со многими известными банкирами Западной Европы, стал в 1828 г. придворным банкиром (с 1833 г. – банкиром Соединенных Штатов в Петербурге) и создал банкирский дом, не оставляя, впрочем, предпринимательской деятельности. В 1830-х гг. Штиглиц был одним из крупнейших производителей сахара, владел Невской бумагопрядильной и суконной фабриками, а также фабрикой по производству стеариновых свечей. На Всероссийской выставке 1839 г. Л.И. Штиглиц за стеариновые свечи своей фабрики получил большую серебряную медаль. С его именем связано возникновение в 1830-х гг. первых в России акционерных компаний: общественного транспорта («компания дилижансов»), первого «российского страхового от огня общества», первая компания морского судоходства, общество искусственных минеральных вод, железная дорога Петербург-Петергоф.

Более известной была его финансовая деятельность. Штиглиц стал кредитором двора и столичной аристократии, многих крупных московских и петербургских предпринимателей, оказывая услуги и частным лицам. Например, Штиглиц был банкиром влиятельнейших в николаевское царствование графа А.А. Аракчеева и князя А.Ф. Орлова, занимавшего должности начальника III Отделения и шефа жандармов, а позднее – председателя Государственного совета и председателя Комитета министров. Его друзьями числились министр финансов Е.Ф. Канкрин и министр иностранных дел К.В. Нессельроде. Путешествующие по Европе П.Я. Чаадаев и Н.В. Гоголь вели свои денежные дела через контору Штиглица, к слову, получившего в 1826 г. от Николая I баронский титул, спустя десять лет – орден Святого Владимира 3-й степени. В европейских газетах писали: «Барон Штиглиц – российский Ротшильд, без содействия которого любое крупное предприятие едва ли можно поставить на ноги. Его состояние оценивается в пределах от 40 до 50 млн руб.». Тем не менее дамы столичного высшего света не посещали балы новоиспеченного барона, сломавшего границы аристократического мира.

Что есть названные выше отдельные примеры, как не внутренняя перестройка национального хозяйства и социальной структуры общества? Такого же рода необратимые процессы происходили и в общественной жизни. Формировалась национальная культура, сразу вставшая в один ряд с европейскими, происходил процесс национального самопознания, развитие самосознания русского общества.

Под непосредственным влиянием западных идей и революций 1830 г., памяти о декабристском мятеже, в обществе формируется радикальное течение. Наряду с ним определяются общественно-политические и философские течения славянофилов и западников. Русская мысль спешила одновременно осознать себя самое, определить место России в ряду великих держав и наметить дальнейший путь ее развития. Чрезмерно общие определения упрощают интенсивный процесс внутреннего развития русского общества. А.И. Герцен писал о тех годах: «Молодежь вдалась кто в панславизм, кто в немецкую философию, кто в историю или в политическую экономию; одним словом, никто из тех русских, которые были призваны к умственной деятельности, не мог, не захотел покориться застою». А в 1851 г. российский изгнанник в Лондоне утверждал, что русский народ «нисколько не находится в застое… Напротив того, Россия – государство совершенно новое – неоконченное здание, где все еще пахнет свежей известью, где все работает и вырабатывается, где ничто еще не достигло цели, где все изменяется – часто к худшему, но все-таки изменяется». Так под оболочкой застоя А.И. Герцен точно уловил главную черту Николаевской эпохи – внутреннее созревание общества.

О том же в 1835 г. писал и А.С. Пушкин: «Москва, утратившая свой блеск аристократический, процветает в других отношениях: промышленность, сильно покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновенною силою, купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством… Философия немецкая, которая нашла в Москве, быть может, слишком много молодых последователей, кажется, начинает уступать духу более практическому». Правда, однозначные оценки здесь невозможны. В то же время, наряду с ростом новых укладов и формированием нового сознания, ухудшалось положение старых укладов хозяйствования и усугублялись недостатки старого строя.

Властью сознательно сохранялся принцип сословного деления общества, более того, сословный принцип последовательно проводился для недопущения социальной мобильности, это ясно видно по данным социального происхождения учащихся.

Сословный состав учащихся средней школы в 1833–1853 гг.

Год – Дворяне, чиновники, % – Духовенство, % – Податные сословия, %

1833 – 78,9–2,1 – 19,0

1843 – 78,7–1,7 – 19,6

1853 – 79,7–2,3 – 18,0

Неколебимым оставался старый институт судебной власти как части администрации, что порождало широко распространенное самоуправство местных властей, беззаконие и произвол в судах по отношению как к низам общества, так и к дворянству. Стоит напомнить хотя бы знаменитое «дело Сухово-Кобылина», арестованного в 1850 г. по подозрению в убийстве своей любовницы и испытавшего многолетние мытарства самодержавного правосудия. Между тем в Римской империи судебные инстанции были отделены от власти еще во II в. до Р.Х.; после крушения Римской империи независимость судебных институтов установилась в странах Западной Европы к XIV в., и в частности, во Франции судебное учреждение Парижский парламент играло большую роль в общественной жизни. Россия же, отмечает Р. Пайпс, в этом отношении «напоминала древние восточные монархии, где царские чиновники, как правило, отправляли правосудие в рамках своих административных обязанностей».

В деревне шло обнищание и помещичьих и государственных крестьян, которые не могли прокормиться собственным хозяйством. К концу николаевского царствования насчитывалось 23 млн помещичьих крестьян обоего пола, из них дворовые – 1,5 млн, приписанные к частным фабрикам и заводам – 0,5 млн человек; государственных крестьян – около 19 млн обоего пола. Усилился процесс отходничества: на промыслы уходило около 1,3 млн помещичьих крестьян. Так постепенно фактически слабели узы, привязывавшие крестьянина к помещику и земле, формировался рынок наемной рабочей силы для мелкой и крупной промышленности.

Однако представление об «экономическом кризисе крепостного строя» нуждается в уточнении. Еще в 1898 г. П.Б. Струве смог доказать, что накануне своей отмены крепостничество достигло высшей точки экономической эффективности, а позднейшие исследования советских историков подтвердили это мнение. Объяснение тому – в повышении эффективности части помещичьих хозяйств, вызванном усилиями освобожденных от обязательной государственной службы дворян по более современному ведению дел. Но большая часть помещичьих хозяйств велась попросту, дворяне по старинке устанавливали размер барщины и оброка по своему усмотрению, стремясь выжать как можно больше из труда своих крепостных. Кризис помещичьего хозяйства был виден в росте помещичьей задолженности, составившей к концу царствования 425 млн рублей. Показательно, что в 1833 г. помещики заложили в кредитных учреждениях 43,2 % ревизских душ, а в 1859 г. уже 66 %.

Между тем рядом росли и развивались очаги нового хозяйственного уклада. В 1836 г. был издан первый закон об акционерных товариществах, по которому разрешалось создавать новые компании с именными акциями. Тем не менее отечественные дельцы еще долго использовали более привычные формы семейных многоотраслевых предприятий.

Савва Мамонтов, выкупившись на волю, в 1825 г. основал мануфактуру с 240 ручными станками в Москве, в 1830 г. в городе Богородске – небольшую фабричку, которая со временем стала Богородицко-Глуховской мануфактурой; в 1838 г. возникает первоклассная Никольская механическая ткацкая фабрика. Младший сын основателя династии Тимофей Саввич с 1850 г. являлся единственным руководителем огромного текстильного производства под названием «Товарный дом Саввы Морозова сын и К°».

Михаил Рябушинский также направлял все нараставшее богатство на дальнейшее развитие дела. От торговли холщовым товаром в арендованных лавках он перешел к торговле бумажными и шерстяными тканями в пяти собственных лавках. В 1846 г. заводит свою фабрику в Москве, в 1854 г. – новую фабрику близ Малоярославца, причем 200 станков для нее привозят из Манчестера. Ко времени кончины Михаила Яковлевича его капитал превысил 2 млн рублей.

О непонимании властью роли первых русских предпринимателей свидетельствуют меры Николая I по притеснению старообрядцев (раскольников). Объявлено было, что с 1 января 1855 г. старообрядцы лишаются права записи в купечество, что неминуемо вело к выполнению рекрутчины с ее 25-летним сроком службы. Рябушинские переписались в московское мещанство, но, узнав, что новом городе Ейске на берегу Азовского моря есть льготы для его скорейшего заселения, поспешили за 1400 верст от Москвы и записались в купечество города Ейск. Лишь с началом нового царствования, в эпоху Великих реформ семья была вновь причислена в московское купечество.

В социально-политической жизни наступило бюрократическое самовластье при падении роли Сената (как высшей судебной инстанции), при казнокрадстве и взяточничестве чиновников. Ужесточаются законы по охране старого строя: в 1836 г. подтверждено исключительное право дворян на владение крепостными, в 1845 г. ограничиваются возможности получения дворянского звания повышением классных чинов, в 1842 г. пересмотрен закон о свободных хлебопашцах (земля остается в собственности помещика), в 1845 г. издан закон о майорате, запрещающий деление помещичьих земель при наследовании. Но вопреки надеждам власти продолжается обеднение дворянства: в 1833–1850 гг. из 127 тысяч дворянских семей 24 тысячи разорились, лишившись земли и крепостных.

Власть и общество пришли к порогу реформы системы, но никак не решались переступить порог.

Старое и новое

А между тем жизнь потихоньку менялась. Министр финансов граф Егор Францевич Канкрин в 1839–1843 гг. провел денежную реформу, которая укрепила русский рубль и финансовую систему страны. Кроме того, Канкрин поощрял развитие национальной промышленности.

Большое развитие в стране получила хлопчатобумажная промышленность, поставленная под защиту государства покровительственными тарифами. В 1840-х гг. быстро росло количество фабрик и мелких кустарных мастерских. Например, только в Шуйском уезде Владимирской губернии на фабриках было 1200 станков, а в крестьянских избах – до 20 тысяч, всего же в губернии – 18 тысяч станков на фабриках и 80 тысяч в деревнях. Дело объясняется не только предприимчивостью мужиков, но и прямой заинтересованностью помещиков в получении большего оброка (денежных податей) от своих крепостных. Фабриканты негодовали на такую конкуренцию, но поделать ничего не могли.

В те годы русское купечество потихоньку набирало силу. Стоит заметить, что предприимчивость и деловая хватка вполне уживались у первых русских фабрикантов с благородными чувствами патриотизма и великодушия. Например, в марте 1852 г. в Кронштадте сгорела лесная биржа, на которой находился лес купца Громова, уже проданный им иностранным купцам за 120 тысяч рублей серебром. Для избавления иностранных партнеров от потери Громов вторично выдал им сгоревшее количество леса. Тогда же миллионер Иван Алексеевич Яковлев, происходивший из старинной купеческой семьи, получившей в XVIII в. дворянство, пожертвовал миллион рублей серебром для восполнения растраты Политковским инвалидного капитала. Император призвал Яковлева во дворец, лично благодарил его и наградил орденом Святого Владимира 3-й степени. Русские купцы не просто богатели: их промышленные предприятия постепенно увеличивали объем производства, качество их продукции повышалось, а доля импортных изделий сокращалась.

Недовольны оказались английские фабриканты, до недавнего времени считавшие огромную страну привлекательным рынком сбыта своей продукции. Выражая их интересы, премьер-министр Роберт Пиль в 1842 г. поучал русского посланника Ф.И. Бруннова: «Россия самой природой создана быть земледельческой, а не мануфактурной страной. Россия должна иметь фабрики, но не следует искусственным образом вызывать их к жизни посредством постоянного покровительства отечественной промышленности». Но всем понятна была корысть британского премьера, стремившего сохранить Англию первой промышленной страною мира, а Россию – рынком сбыта своей продукции.

Ужесточился контроль государства над содержанием образования. «Мне нужны не умные, а послушные!» – заявил император министру просвещения графу С.С. Уварову. В то же время принятые в 1835 г. «Положение об учебных округах» и «Общий устав императорских российских университетов» не только повышали плату за обучение и вводили студенческую форму со шпагой, но и различные привилегии. Университетам разрешался беспошлинный ввоз из-за границы учебных пособий, предусматривались зарубежные стажировки для преподавателей, вводилась собственная цензура, были увеличены оклады преподавателей и профессоров, пенсия для которых после 60 лет составляла последний должностной оклад.

Сам граф Уваров считал своей труднейшей задачей развивать «образование правильное, основательное, необходимое в нашем веке, с глубоким убеждением и теплою верою в истинно русские охранительные начала Православия, Самодержавия и Народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего Отечества». Но как примирить эти начала с очевидной необходимостью серьезных перемен в строе жизни страны, Уваров не знал. Когда он воспротивился сокращению учебной программы университетов, то был отправлен императором в отставку.

Крестьянский вопрос

В те годы здравомыслящие и дальновидные помещики в Тульской, Смоленской, Рязанской и Орловской губерниях взялись за обсуждение вопроса: не станет ли для них ликвидация крепостного права – при условии удержания за собою земли – выгоднее самого крепостного права? Разговоры об этом велись в дворянских собраниях при настороженном отношении власти. После европейских революций 1848 г. уже и разговоры об изменении существующего строя должны были прекратиться.

В то время в России большую часть 80-миллионного населения составляли крестьяне. Из них около 20 млн человек были «государственными», около 10 млн – удельными (принадлежащими царской семье), а также прикрепленными к заводам, фабрикам и рудникам, а 23 млн оставались крепостными душами, были личной собственностью 100 тысяч помещиков.

Мужики обязаны были исполнять барщину, т. е. три дня в неделю работать на барина, обрабатывать его землю, хотя некоторые помещики заставляли их работать и больше. Кроме того, крестьяне обязаны были поставлять барину холсты, сукно, масло, грибы, муку, дрова, овес. В тех губерниях, где трудно было заниматься земледелием, помещики отпускали крестьян на оброк. Мужики отправлялись в города, где зарабатывали кто извозом, перевозя на своей лошадке людей и товары, кто плотницким и столярным делом, кто работою в ремесленных мастерских, а самые предприимчивые и башковитые создавали свое собственное дело: свои трактиры, мастерские, фабрики. Такие платили своим хозяевам оброк уже не в 25 или 50 рублей, а в десятки тысяч.

Крестьянский вопрос на протяжении всего царствования Николая I стоял в центре его внимания. Для его решения он создал один за другим девять секретных комитетов, обсуждавших положение крестьян и предлагавших различные меры к улучшению их положения. Он прекратил проводимую Александром Павловичем практику «раздачи» государственных крестьян помещикам вместе с землями в качестве награды за службу.

В разговоре с близким к нему П.Д. Киселевым 9 мая 1834 г. император откровенно сказал о своей заинтересованности в деле преобразования «крепостного права, которое в настоящем его положении более оставаться не может». «… мы займемся этим когда-нибудь, я знаю, что могу рассчитывать на тебя. Ибо мы имеем те же идеи, питаем те же чувства в это важном вопросе, которого мои министры не понимают и который их пугает. Видишь ли, – продолжал государь, указывая рукой на картоны, стоявшие на полках кабинета, – здесь я со вступления моего на престол собрал все бумаги, относящиеся до процесса, который я хочу вести против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян во всей империи… Я говорил со многими из своих сотрудников и ни в одном не нашел прямого сочувствия, даже в семействе моем некоторые были совершенно противны. Несмотря на то, я учредил комитет из семи членов для рассмотрения постановлений о крепостном праве. Я нашел противодействие».

И император предложил Киселеву стать «начальником штаба по крестьянской части», в обход министров и братьев, великих князей Константина Павловича и Михаила Павловича. В 1837 г. было учреждено специальное V Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, начальником которого был поставлен Киселев, а в конце года отделение преобразовано в Министерство государственных имуществ во главе с Киселевым. Главной задачей нового ведомства стало изменение положения государственных крестьян – как подготовка к преобразованию положения всех помещичьих крестьян. То был локальный эксперимент реформы системы, о чем свидетельствует подготовительная работа по «переложению податей с душ на землю и промыслы», т. е. отказ от подушевого, феодального обложения к взиманию налогов по доходам, вполне капиталистическому принципу.

Самодержавный государь, он прекрасно отдавал себе отчет в несправедливости крепостного строя с точки зрения гуманности, но оказывался бессильным перед сопротивлением крупной аристократии и тысяч средних и мелких помещиков. Для разрешения коренного вопроса русской жизни государю следовало выйти за пределы существовавшей системы общественного устройства, но на это недоставало решимости и уверенности в том, что его поймут…

Во всеподданнейшем отчете III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии за 1839 г., в частности, говорилось: «В народе толкуют беспрестанно, что все чужеязычники в России, чухны, мордва, чуваши, самоеды, татары и т. п. свободны, а одни русские, православные – невольники, вопреки Священному Писанию. Что всему злу причиной господа, т. е. дворяне! На них сваливают всю беду! Что господа обманывают царя и клевещут пред ним на православный народ и т. п…Вообще весь дух народа направлен к одной цели, к освобождению, а между тем во всех концах России есть праздные люди, которые разжигают эту идею… Вообще крепостное состояние есть пороховой погреб под государством, и тем опаснее, что войско составлено из крестьян же и что ныне составилась огромная масса беспоместных дворян из чиновников, которые, будучи воспалены честолюбием и не имея ничего терять, рады всякому расстройству…

Мнение людей здравомыслящих таково: не объявляя свободы крестьянам, которая могла бы от внезапности произвести беспорядки, – можно бы начать действовать в этом духе. Теперь крепостные люди не почитаются даже членами государства и даже не присягают на верность Государю. Они состоят вне закона, ибо помещик может без суда сослать их в Сибирь.

Начать когда-нибудь и с чего-нибудь надобно, и лучше начать постепенно, осторожно, нежели дожидаться, когда начнется снизу, от народа. Тогда только мера будет спасительна, когда будет предпринята самим правительством тихо, без шуму, без громких слов и будет соблюдена благоразумная постепенность. Но что это необходимо и что крестьянское сословие есть пороховая мина, в этом все согласны».

Отдадим должное жандармским аналитикам, точно поставившим диагноз состоянию империи и народа, а также предложившим разумные меры разрешения назревающего кризиса – реформу системы. Николай Павлович все это читал в 1840 г.

Чего страшился российский самодержец?

Дворянского мятежа. Николай Павлович не решался пойти наперекор дворянам, отнять у них их собственность – крестьян и землю.

Показателен диалог царя и витебского, могилевского и смоленского генерал-губернатора в конце зимы 1842 г. на заседании Государственного совета при обсуждении продолжения киселевской реформы, перевода оброчных крепостных крестьян в свободное состояние – усилиями помещиков. Князь А.М. Голицын сказал, что она будет иметь смысл лишь в том случае, если освобождение крепостных станет обязательным для помещиков. На это Николай Павлович ответил: «Я, конечно, самодержавный и самовластный, но на такую меру никогда не решусь… это должно быть делом их доброй воли, и только опыт укажет, в какой степени можно будет перейти от добровольного к обязательному». 2 апреля 1842 г. он подписал этот «куцый закон», над которым помещики откровенно смеялись.

Кроме того, он опасался мужицких волнений. Как воспримут 20 млн мужиков известие о воле? Не захотят ли сразу захватить всю землю у помещиков? Не начнется ли новая крестьянская война?… В 1841 г. во всеподданнейшем докладе III Отделения прямо говорилось: «Мысль о свободе крестьян тлеет между ними беспрерывно. Эти темные идеи мужиков все более и более развиваются и сулят нечто нехорошее…»

Но вот князь П.А. Вяземский в 1844 г. записал в памятную книжку: «У нас революционным является правительство». Он был вхож в царскую семью и знал воззрения императора. Тот, прочитав записку министра внутренних дел Л.А. Перовского «Об уничтожении крепостного состояния в России», распорядился в 1846 г. созвать очередной секретный комитет для рассмотрения вопроса. Во время приема смоленских дворян 17 мая 1847 г. император сказал: «Я требую только 10 лет мира, чтобы освободить крестьян», – и как знать, что произошло бы в стране, имей Россия эти десять лет мира.

Но вмешался могущественный внешний фактор, европейская «весна свободы»: в 1848 г. произошли революции во Франции, в Бельгии, Германии, Италии, Австрии. В 1853 г. началась Восточная война со всей Европой. В этих условиях следовало утверждать прочность монархического принципа в империи, а не ослаблять его преобразованиями с непредсказуемыми результатами.

И после европейских революций 1848 г. Николай Павлович окончательно утвердился в мысли, что важнее всего в государстве – порядок и стабильность, что первое дело власти – держать твердо все.

Больше он комитетов по крестьянскому делу не созывал. Правда, в 1847–1848 гг. в Киевской, Волынской и Подольской губерниях и Царстве Польском были приведены в действие по отношению к помещикам «инвентарные правила»: определено количество земли, которые помещики должны были предоставить крестьянам, и установлены размеры крестьянских повинностей. Крестьяне владели землей, но юридически помещики всегда могли согнать их и, пользуясь этим, угнетали не менее, чем крепостных. Власть пошла на это по соображениям политическим, дабы ущемить польских дворян, преобладавших в этой части империи. По словам В.О. Ключевского, «Николай I предпринимал против рабства подпольную минную войну медленным потаенным подкопом… Словно хотели украсть крепостное право у дворян и подкинуть свободу крестьянам». Показательно, что в николаевское царствование властью было издано 367 актов, так или иначе регулирующих отношения крестьян и помещиков. По сути дела, была проведена подготовительная работа для отмены крепостного строя, реформы системы.

Император надеялся на постепенное эволюционное развитие. Такого рода надежды высказывал и первый поэт России. «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить ничего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны… никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому. В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности. Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу ходит он в баню; умывается по нескольку раз в день… Судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения… Благосостояние крестьян тесно связано с благосостоянием помещиков… Конечно, должны произойти великие перемены, но не должно торопить времени, и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества…» – мудро заключал Пушкин.

Поиски «формулы развития»

Правда, памятуя о силе III Отделения, не будем забывать и слова А.И. Герцена о тех годах, когда «в каждом дворянском доме» он встречал книгу маркиза де Кюстина, запрещенную к ввозу в страну. Развитие и порожденный им раскол виден даже в верхах общества. Второй сын государя, великий князь Константин Николаевич, в 1848 г. записал в дневник: «7 марта телеграмма из Вены: здесь были бунты, и в результате вся Австрия получила конституцию. Итак, мы теперь остались одни в целом мире». Великий князь знал, что в том же марте 1848 г. его дядя, брат императрицы Александры Федоровны, король Пруссии Фридрих-Вильгельм IV, в ходе буржуазно-демократической революции вынужден был сменить реакционных министров на либеральных и дать свободу печати, а в декабре ввел конституцию, гарантирующую свободу слова, собраний, союзов и представительство в палатах Учредительного собрания. Но, когда наследник цесаревич, великий князь Александр Николаевич, всего лишь заступился за посаженного на гауптвахту писателя И.С. Тургенева, то получил от отца выговор.

В русской армии царила «парадомания» и муштра, не проводилось модернизации вооружений, не повышался уровень боевой подготовки.

В сфере образования ситуация даже ухудшилась. В 1850 г. в университетах было запрещено преподавать философию, ибо, по словам министра народного просвещения П.А. Ширинского-Шахматова, «польза философии не доказана, а вред от нее возможен». Точности ради оговорим, что такой решительный поворот к обскурантизму произошел после волны европейских революций 1848 г. и после ухода с поста министра С.С. Уварова. А также после того, как Николай Павлович окончательно отбросил преобразовательные идеи, а они у него были, как у всех Романовых.

Важной государственно-административной реформой стало издание в 1833 г. Свода законов Российской империи в 15 томах, свода военных постановлений в 12 томах, кодексов местного законодательства. Но все же Николай Павлович оказался не в состоянии выйти за границы феодальной системы, он полагал надежным средством поправления дел усиление концентрации верховной власти. Царь работал каждодневно по 18 часов, вникая во все, даже самые мелкие дела огромной империи, потому что не доверял чиновникам. Не доверял он и дворянству, об этом, в частности, свидетельствуют указы 1831 и 1837 гг., согласно которым дворянство из руководящей силы в делах губернского правления стало вспомогательным орудием центральной власти.

Для России, как и для всякой другой страны «второго эшелона» капиталистического развития, был важен внешний фактор – Запад в форме примера, образца, в виде влияния, как цель развития. Большую степень вестернизации русского общества и значения примера Запада признавали все. Славянофил И.В. Киреевский иронизировал: «Желать теперь нам остается только одного: чтобы какой-нибудь француз понял оригинальность учения христианского, как оно заключается в нашей Церкви, и написал об этом статью в журнале; чтобы немец, поверивши ему, изучил нашу Церковь поглубже… Тогда, без сомнения, мы поверили бы Французу и Немцу и сами узнали бы то, что имеем».

Отражением кризисного состояния России стало в значительной мере творчество П.Я. Чаадаева. Первое из его знаменитых «философических писем» писалось в момент наивысшего могущества николаевской России, когда высоко поднялась волна русского патриотизма благодаря победам в Русско-турецкой войне 1828–1829 гг. и стала очевидной роль России как оплота христианства. Удивительно ли, что такие определения Чаадаева, как «бесцветное», «мрачное», «дикое» существование, отсутствие «внутреннего развития» и «естественного прогресса», виделись вызывающим оскорблением и читатели уже не вдумывались в горькие истины: «Мы растем, но не созреваем, мы подвигаемся вперед, но в косвенном направлении, т. е. по линии, не приводящей к цели», и, даже вернувшись из Европы, «мы принесли с собой одни только дурные понятия и гибельные заблуждения, последствием которых была катастрофа, откинувшая нас назад на полвека». Нельзя не заметить, что Чаадаев даже не подозревает о существовании своего современника преподобного Серафима Саровского, чья духовная деятельность поистине была источником света и надежды.

В то же время даже это рассуждение показывает, что «басманный философ» вовсе не был революционером, скорее, наоборот. В 1835 г. в письме к А.И. Тургеневу он пишет: «В нас есть, на мой взгляд, изумительная странность. Мы сваливаем всю вину на правительство. Правительство делает свое дело, только и всего; давайте делать свое, исправимся. Странное заблуждение считать безграничную свободу необходимым условием для развития умов. Взгляните на Восток! Разве это не классическая страна деспотизма. И что же? Как раз оттуда пришел миру всяческий свет». Только ли здесь ирония, только ли расчет на цензуру?

Но возмущение власти и части общества опубликованным письмом Чаадаева было чрезвычайно велико. Мало того что о нем «все» говорили. Студенты Московского университета явились к попечителю графу С.Г. Строганову и заявили, что готовы с оружием в руках вступиться за «оскорбленную Россию». До дуэли, к счастью для молодых людей, дело не дошло.

Царя, видимо, напугали и возмутили не столько идеи Чаадаева, сколько сама возможность их появления. Г.Г. Шпет, говоря об этом времени, утверждал: «Наш общественный и государственный порядок всегда был основан на невежестве. Создавалась традиция невежества». Уточним – такая традиция сознательно создавалась сверху. Показательно, что брат царя, великий князь Михаил Павлович, по получении чина полковника забил гвоздями свой книжный шкаф – жест не столько дикий, сколько символический. Поэтому власть не считала нужным вступать в полемику с инакомыслящими, предпочитая их запрещать, ссылать или – объявлять сумасшедшим, как это случилось с П.Я. Чаадаевым.

Между тем близкий по духу к Чаадаеву А.С. Пушкин вступил с ним в полемику, он писал в 1830 г.: «Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы…» Чаадаев был, может быть, самым вызывающим явлением русской культуры того времени, но не самым ярким. Появилось созвездие литераторов пушкинского круга, национальные историки, композиторы, художники. В дворянском обществе возникло целое поколение «идеалистов сороковых годов», не способных изменить в чем-либо существующий уклад жизни и порядок в обществе, но незаметно и неспешно готовивших, по выражению П.В. Анненкова, «материалы для реформ и изменений». Они искали «другую формулу». Но ее искал и царь, страшившийся «западной модели». Ведь на Западе освобождение крестьян и превращение их в земельных собственников произошло путем великих революций, гражданских войн, ценою национальных потрясений и рек крови.

Показательно, что в николаевское царствование протекает деятельность великого русского богослова митрополита Филарета (Дроздова, 1782–1867). В условиях Нового времени, когда плоды насильственных реформ Петра в духовной и культурной сферах стали неотъемлемой частью русской церковной и светской культуры, святитель Филарет сумел осуществить синтез богатства богословской мысли прежних эпох с критическим освоением западной мысли. И хотя синодальная система сковывала во многом церковную жизнь, митрополит Московский Филарет утверждал самостоятельность Церкви, ее внутреннюю свободу. Показательно, что в следующее царствование именно ему предложили написать главный документ реформы системы – Высочайший манифест об освобождении крепостных крестьян.

Сознание того, что крепостное право есть «зло», и убеждение, что «нынешнее положение не может продержаться навсегда», побудили Николая Павловича подступиться к разрешению главного вопроса России. Например, в одном из секретных докладов начальника III Отделения А.Х. Бенкендорфа содержался такой решительный вывод: «Вообще крепостное состояние есть пороховой погреб под государством, и тем опаснее, что войско составлено из крестьян же». Опасения же преждевременных надежд крестьян и призрак дворянской революции, покруче пугачевского бунта, заставили царя сразу отказаться от всякого участия общества в этом деле. Разработка мер по подготовке отмены крепостного права велась в глубокой тайне от обеих заинтересованных сторон. Мало кто в империи знал о деятельности секретных комитетов по «крестьянскому делу» в 1826, 1839–1842, 1844, 1846 и 1848 гг.

В обществе ходили слухи самые противоречивые, ожидания крайние и решительные. Весною 1841 г. в столице из уст в уста передавали поразительную новость, что будто бы ко дню свадьбы наследника государь приготовил манифест об освобождении крестьян. Этого не случилось. Спустя год в обществе со значением передавали фразу государя, будто бы сказанную во время последнего дворцового приема: «Я не хочу умереть, не совершив двух дел: создания свода законов и уничтожения крепостного права». Первое дело совершено, значит… Между тем многие в столице находили эту меру пока еще несвоевременною, считали, что следует с этим погодить, а коли уж действовать, то постепенно.

Царь считался с этим мнением. Показательно, что, предложив еще первому комитету некоторые ограничения по распоряжению помещиками своими крепостными, он согласился с мнением комитета о «несвоевременности» такой меры и не настоял на своем предложении. Однако очевидная нерешенность стержневого вопроса русской жизни беспокоила императора. В 1839 г. он сказал генералу Н.Д. Киселеву, которому доверял: «Я хочу отпустить крестьян с землей, но так, чтобы крестьянин не смел отлучаться из деревни без спросу барина или управляющего… Я начну с инвентарей; крестьянин должен работать на барина три дня и три дня на себя; для выкупа земли, которую имеет, он должен платить известную сумму по качеству земли, и надобно выплатить в несколько лет, земля будет ему». Важность принципа свободной личности, основы современного общества, остается вне понимания императора, но экономическую свободу крестьянам он хотел бы дать…

Позднее, в марте 1842 г., на заседании Государственного совета Николай Павлович сказал: «Нет сомнения, что крепостное право в нынешнем его у нас положении есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к оному теперь было бы злом, конечно же, еще более гибельным».

Николай I проводил преобразования, которые четверть века назад сочли бы революционными, но теперь они стали всего лишь полумерами. В 1827 г. был издан закон, запрещавший отдавать крестьян на заводы и ограничивавший самовластье помещиков; в 1828 г. отменено право помещиков ссылать своих крестьян в Сибирь; в 1841 г. было запрещено продавать крестьян в розницу; в 1843 г. запрещено приобретать крестьян безземельным дворянам; в 1847 г. было дозволено выкупать крестьян от однодворцев на счет казны, а самим крестьянам из имений, продаваемых за долги, выкупаться на волю с землею; в 1848 г. крестьянам было предоставлено право приобретать недвижимую собственность. В 1831 г. большая часть военных поселений получила наименование «пахотных полков», и постепенно эта система была ликвидирована. Так властью размывалась система крепостного права, но оно не исчезло.

В 1835 г. П.Д. Киселев предложил очередной план постепенной ликвидации крепостного права: личное освобождение крестьян и государственное регулирование крестьянских наделов и повинностей. Этот «план-максимум» не прошел, но в 1837–1841 гг. был осуществлен «план-минимум»: реформа государственных крестьян. П.Д. Киселев возглавил новое Министерство государственных имуществ, главной задачей которого стала защита интересов 16 млн казенных крестьян. В целом положение этой части населения страны улучшилось, они также перестали быть бременем для государственного казначейства, однако малоземелье не было ликвидировано, новая агротехника, ветеринарная и врачебная помощь оказались по-прежнему недоступными. Правда, на селе во множестве возникли «киселевские школы». Любые серьезные преобразования входят в жизнь трудно, ибо затрагивают или попросту ломают сложившиеся порядки и отношения. Так, А.Х. Бенкендорф во всеподданнейшем докладе сообщал об ухудшении положения государственных крестьян после реформы, объясняя это, в частности, тем, что «прежде целый уезд жертвовал для одного исправника и двух-трех заседателей, а ныне на счет крестьян живут десятки чиновников».

В 1842 г. П.Д. Киселев попытался реанимировать закон о «вольных хлебопашцах», но принятый по его предложению Указ об обязанных крестьянах носил рекомендательный характер. А после европейских революций 1848 г. Николай Павлович вовсе прекратил деятельность секретных комитетов по крестьянскому делу.

Другим очевидным примером реформы внутри системы стала финансовая реформа, проведенная в 1839–1843 гг. министром финансов Е.Ф. Канкрином. Министр сознавал задачи, стоящие перед страной, и пытался решать их в условиях существующей системы, обращая внимание на поддержание развития отечественной промышленности и горного дела. Он, например, проводил политику гибкого покровительства отечественной промышленности, с одной стороны, пересматривая ставки таможенных пошлин, с другой – выступая против субсидирования отдельных промышленных предприятий за счет средств казенных кредитных учреждений. При его участии в 1842 г. началась организация сберегательных касс, просуществовавших полтора столетия; возникли первые страховые общества; в 1832 г. приняты новый устав о векселях, устав коммерческих судов и устав Петербургской биржи; при его поддержке проведены первые промышленные выставки в Москве (1831 г.) и Петербурге (1829 г.). На посту министра финансов в 1832–1844 гг. Канкрин сделал много для государства, но главной его целью оставалась борьба с дефицитом государственного бюджета, который подрывали войны с Турцией и Персией, подавление Польского восстания, война на Кавказе. Он сумел добиться увеличения государственных доходов.

В связи с постоянным обесцениваем бумажных денег и повышением цен на драгоценные металлы, вследствие чего за рубль ассигнациями давали 25 копеек, Канкрин разработал план реформы, утвержденный Высочайшим манифестом от 1 июля 1839 г. Главной платежной монетой устанавливался серебряный рубль российской чеканки, государственные ассигнации становились вспомогательным знаком ценности (1 серебряный рубль приравнивался к 3,5 рубля ассигнациями). В 1841 г. ассигнации были заменены новыми кредитными билетами (депозитки). Благодаря реформе Канкрина «Россия стала в финансовом отношении могущественною державою, кредит которой нельзя подорвать».

Стоит также назвать введение в феврале 1846 г. Положения об общественном управлении Санкт-Петербургом. В выборах Городской думы и городского головы участвовало всего 1,5 % населения столицы, но эта реформа, подготовленная будущим деятелем Великих реформ следующего царствования Н.А. Милютиным, стала своего рода репетицией Земской реформы 1864 г. и Городской 1870 г.

В то время, в 1832 г., – после Отечественной войны 1812 г., после декабрьского мятежа 1825 г., после французской революции 1830 г. – появилась знаменитая, полтора столетия спустя обруганная формула С.С. Уварова «Православие. Самодержавие. Народность», которая справедливо претендовала на выражение главных элементов мировоззрения русского общества. Сам автор десятилетие спустя так раскрывал причины, ее породившие: «Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, ввиду печальных явлений, окружавших нас со всех сторон, надлежало укрепить Отечество на твердых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер России и ей исключительно принадлежащие, собрать в одно целое священные останки ее народности и на них укрепить якорь нашего спасения». Формула хороша и точна, но односторонне – она ориентирована на охранение, но не на развитие.

Точно заметил в свое время К.Н. Леонтьев: «Государь Николай Павлович, не доживши до конца XIX века, когда «реакция» начинает мало-помалу приобретать себе теоретическое оправдание и основы, – чувствовал, однако, политическими инстинктом своим не только то, что Запад на пути к заразительному и для нас разложению, но что и сама Россия наша при нем именно достигла той культурно-государственной вершины, после которой оканчивается живое государственное созидание и на которой надо приостановиться по возможности и надолго, не опасаясь даже и некоторого застоя. И этим гениальным инстинктом охранения объясняются все его главные политические действия и сочувствия…»

Тем не менее фактически уже началась правовая подготовка уничтожения крепостного права; в обществе шла подготовка умов к этой революционной перемене. И фактический отказ от части устаревшего наследия, и частичные преобразования в разных сферах жизни подготавливали коренные реформы.

И все же главным побудительным толчком к их проведению стало поражение России в Крымской войне 1853–1856 гг.

Всевластие чиновника

За сто лет после административной реформы Петра I в России сложился и укрепился бюрократический строй. Государственная власть осуществлялась через чиновников, каждый из которых был подконтролен своему начальнику, в конечном счете – царю. Постепенно и незаметно бюрократы – чиновники различных ведомств – стали не просто управленческим аппаратом государя, но – попутно – отстаивали и свои собственные интересы. Они уже пренебрегали сутью дела ради его формы, а чаще – ради корысти.

Недаром в русском народе ходили пословицы «Законы святы, да законники супостаты», «Не бойся закона, бойся законника», «Не вяжись с казною – не пойдешь с сумою», «Кто законы пишет, тот их и ломает», «Закон что дышло: куда повернул, туда и вышло». И все это знали. Знал и государь.

В 1830 г. в Государственном совете обсуждали вопрос о наказании чиновников за упущения по службе. Совет высказался против замены денежных штрафов арестами, но император Николай Павлович с этим мнением не согласился, указав, что «взыскивать пеню есть только побуждать их к несправедливому любостяжанию, ибо, у кого нет почти, чем жить, с того взыскивать нечего… Пеня денежная есть вещь не только невозможная, но, смело сказать можно, пагубная, есть побуждение ко взяткам и другим злоупотреблениям; воздухом жить нельзя, а у того, кто 150 рублей получает в год, имеет жену и детей, вычесть треть жалованья есть вещь несбыточная и противная здравому рассудку». Действительно, арест оказывался для чиновника наказанием более жестоким по форме, но более мягким по сути.

Николай Павлович искренно любил армию и столь же искренно полагал, что армейский порядок есть наилучший способ устроения всей жизни вообще. Он любил военную форму и сам определял цвет обшлагов, расположение шитья, пуговиц и кантов по воротнику, обшлагам и карманам как у военных чинов, так и у государственных служащих.

Происходила военизация государственного аппарата. Даже на должность обер-прокурора Святейшего Синода, ведавшего делами Русской церкви, император предпочитал ставить военных. Так, почти двадцать лет, с 1836 по 1855 г., обер-прокурором был полковник, затем генерал-майор Н.А. Протасов. К концу николаевского царствования из 53 губерний России во главе 41 губернии стояли военные губернаторы. «Я смотрю на человеческую жизнь только как на службу, – говорил Николай Павлович, – так как каждый служит».

В 1850 г. император приказал начальнику штаба корпуса жандармов генералу Л.В. Дубельту посадить в Петропавловскую крепость одного еврея, вина которого еще не была доказана. Генерал осмелился возразить: «Дайте время, государь, мы рассмотрим дело подробно. Ежели он окажется невинным, чем вы искупите его заключение?» Николай Павлович, помолчав несколько, сказал: «Нет. Посади его в крепость». Приказание было исполнено, но спустя четыре месяца обнаружилась, по словам Дубельта, «совершенная невинность несчастного еврея». «Ты был прав, – сказал император Дубельту. – Теперь скажи, чем я могу вознаградить его невинное заключение?» – «Деньгами». Император приказал выдать невинному четыре тысячи рублей.

Николай Павлович пытался входить во все дела. Ежедневно он посещал больницы, воинские части, гимназии; он прочитывал горы документов – донесения губернаторов, министров, послов, рапорты из армейских и гвардейских полков, из III Отделения, выдержки из перлюстрированных писем; он объездил всю страну, точнее – до Урала, часто ездил в Европу. Он принял на себя руководство внешней политикой империи, сделав министра иностранных дел К. Нессельроде исполнителем своих решений; точно так же он лично руководил всеми военными делами империи, превратив военного министра князя В.А. Долгорукова в своего писаря… Но уже вследствие одной обширности страны и разнообразия условий жизни Российской империи такая задача являлась химерой. При кажущейся полноте его власти государь оказывался беспомощным перед самоуправством чиновников. Известно, как однажды не было исполнено высочайшее повеление императора, несмотря на 23 подтверждения!

Генерал Л.В. Дубельт записал в дневник 25 ноября 1852 г.: «Недостатку у графа Клейнмихеля 14 миллионов, но он не смеет о том доложить государю». Весь Петербург знал, что почтенный граф Петр Андреевич Клейнмихель, главноуправляющий путями сообщений, ведавший ремонтом царских дворцов, крупно наживался, не платил миллионные суммы подрядчикам, но все молчали – он считался царским другом… В том же году прогремела афера тайного советника А.Г. Политковского, растратившего миллионный капитал Инвалидного фонда при попустительстве нескольких генералов и адмиралов. Николай Павлович приказал провести строгое расследование, но наказание было мягким.

Чиновники, и крупные и мелкие, об одном умалчивали, другое недоговаривали, о третьем говорили совсем обратное действительности, и ему приходилось верить, ведь все они превозносили ум, проницательность, мудрость, предусмотрительность, справедливость, великодушие, твердость императора. В это хотелось верить… и верилось.

«Я хотел революции в России…»

Известный в Европе русский революционер Михаил Александрович Бакунин (1814–1876) решением Сената в 1844 г. был заочно приговорен к лишению дворянских прав и ссылке в Сибирь на каторжные работы. Будучи деятельной натурой, он не изменил своим убеждениям и в Европе. В 1842 г. в Германии он публикует под псевдонимом статью с призывом «полного уничтожения существующего политического и социального строя», заканчивая ее ставшей знаменитой фразой: «Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть». Высланный из Франции в 1848 г., бывший руководителем восстания в Праге в 1848 г. и восстания в Дрездене в 1849 г., Бакунин в апреле 1850 г. был приговорен судом Саксонии к смертной казни, замененной пожизненным заключением, в мае 1851 г. был выдан Австро-Венгрии и военным судом вторично приговорен к смертной казни, также замененной пожизненным заключением. Вслед за этим австрийские власти выдали Бакунина России, и он был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Император Николай Павлович, серьезно воспринявший угрозу европейских революций 1848 г. для России, предложил Бакунину рассказать об этих революциях и о всех своих прегрешениях «откровенно и чистосердечно». Царь вновь, спустя четверть века после декабрьского мятежа, пытался понять причины массового недовольства властью и побуждения русских дворян к борьбе против власти.

И Бакунин написал «Исповедь», автобиографический трактат, наполненный мелкими деталями и крупными умолчаниями. Этот документ был опубликован полностью в 1935 г. Советский историк Ю.М. Стеклов писал, что Бакунин рассчитывал своей мнимой «откровенностью» «одурачить Николая I и добиться ссылки в Сибирь, откуда думал бежать за границу для продолжения революционной деятельности». Это ему в конечном итоге удалось. После письма к Александру II в 1857 г. Бакунин был отправлен на поселение в Сибирь, откуда в 1861 г. бежал через Японию и США в Лондон. Он сотрудничал в «Колоколе», наладил связи с революционной организацией «Земля и воля» и тайной организацией С.Г. Нечаева «Народная расправа», жил в Италии и Швейцарии, разрабатывая идеи анархического социализма, участвовал в восстаниях анархистов во Франции в 1870 г. и Италии в 1874 г. Созданный им европейский «Альянс социальных революционеров» руководствовался следующей бакунинской тактикой: «Толпа шумит, а невидимо ведут ее предприимчивые люди, намечающие пути и цели в тайных заседаниях».

Но все же «Исповедь» стала уникальной возможностью для революционера сказать о том, что он думает и чувствует, лично царю. Там ощутимо не только лукавство, но и неподдельная искренность. Сам Николай Павлович внимательно прочитал представленную ему писарскую копию, отчеркивая на полях важные, по его мнению, моменты и делая иные пометы. «Стоит тебе прочесть, весьма любопытно и поучительно», – написал он наследнику, будущему Царю-Освободителю.

«Я хотел революции в России», – откровенно писал Бакунин. – Когда обойдешь мир, везде найдешь много зла, притеснений, неправды, а в России, может быть, более, чем в других государствах. Не оттого, чтоб в России люди были хуже, чем в Западной Европе; напротив, я думаю, что русский человек лучше, добрее, шире душою, чем западный; но на Западе против зла есть лекарства: публичность, общественное мнение, наконец, свобода, облагораживающая и возвышающая всякого человека. Это лекарство не существует в России… В России главный двигатель – страх, а страх убивает всякую жизнь, всякий ум, всякое благородное движение души. Трудно и тяжело жить в России человеку, любящему правду, человеку, любящему ближнего, уважающему равно во всех людях достоинство и независимость бессмертной души… Русская жизнь есть цепь взаимных притеснении: высший гнетет низшего… Хуже же всех приходится простому народу, бедному русскому мужику, который, находясь на самом низу общественной лестницы, уж никого притеснять не может и должен терпеть притеснения от всех…

Везде воруют и берут взятки и за деньги творят неправду! – и во Франции, и в Англии, и в честной Германии, в России же, я думаю, более, чем в других государствах. На Западе публичный вор редко скрывается… В России же иногда и все знают о воре, о притеснителе, о творящем неправду за деньги, все знают, но все же и молчат, потому что боятся, и само начальство молчит, зная и за собою грехи, и все заботятся только об одном: чтобы не узнали министр да царь. А до царя далеко, государь, так же как и до Бога высоко!..

Один страх недействителен. Против такого зла необходимы другие лекарства: благородство чувств, самостоятельность мысли, гордая безбоязненность чистой совести, уважение человеческого достоинства в себе и в других, а наконец, и публичное презрение ко всем бесчестным, бесчеловечным людям, общественный стыд, общественная совесть! Но эти качества, силы цветут только там, где есть для души вольный простор, а не там, где преобладает рабство и страх. Сих добродетелей в России боятся не потому, чтоб их не любили, но опасаясь, чтобы с ними не завелись и вольные мысли… Я не смею входить в подробности, государь! Смешно и дерзко было бы, если бы я стал говорить Вам о том, что Вы сами в миллион раз лучше знаете, чем я.

…и думал, что был бы этот народ, если б ему дали свободу и собственность, если б его выучили читать и писать! И спрашивал, почему нынешнее правительство, самодержавное, вооруженное безграничною властью, не ограниченное по закону и в деле никаким чуждым правом, ни единою соперничествующею силою, – почему оно не употребит своего всемогущества на освобождение, на возвышение, на просвещение русского народа…

Правительство не освобождает русского народа, во-первых, потому, что при всем могуществе власти, не ограниченной по праву, оно в самом деле ограничено множеством обстоятельств, связано невидимыми путами, связано своею развращенною администрациею, связано, наконец, эгоизмом дворян. Еще же более потому, что оно действительно не хочет ни свободы, ни просвещения, ни возвышения русского народа, видя в нем только бездушную машину для завоеваний в Европе! Ответ сей, совершенно противный моему верноподданическому долгу, не противоречил моим демократическим понятиям».

Николай Павлович отчеркнул карандашом на полях этот абзац. Он позволил Бакунину свидание с отцом, но из крепости не выпустил, видимо, догадываясь об опасности этого ловкого и решительного человека на свободе.

Роковой внешний фактор

Волею обстоятельств, а более нерасчетливой и самонадеянной политикой Николая I, в 1853 г. страна оказалась втянутой в Восточную (Крымскую) войну, к которой не была готова.

Превосходство европейских держав и даже Турции оказалось разительным в военно-техническом отношении: русский флот состоял в основном из устаревших парусных кораблей, у англичан и французов преобладали паровые; русская армия была вооружена главным образом кремневыми гладкоствольными ружьями с небольшой дальностью стрельбы, а у союзников были нарезные винтовки с большей дальностью и кучностью стрельбы; тактическая подготовка войск у союзников также была лучше, наши солдаты были забиты муштрой и бессмысленными смотрами; тактическая и оперативная подготовка у союзников на уровне командиров младшего, среднего и высшего уровня также в целом была выше. Продовольственное, медицинское и вещевое снабжение союзных армий оказалось также лучше, чем у русской армии, воевавшей на своей территории. Бесспорными оставались лишь храбрость и мужество русских солдат, моряков и офицеров. Но в XIX в. уже невозможно было выигрывать войну одной храбростью.

Суть системы Николая I составляли его неколебимая вера во всесилие государства и стремление к сохранению существующего порядка – при помощи могущественного государства, контролирующего и регулирующего всю жизнь общества и каждого человека. Серьезная проверка войной выявила слабость николаевской системы.

Сам император видится фигурой трагической, желавший блага Отечеству, но не сумевшей принести блага так, как хотел. «Он проводил за работой по восемнадцать часов в сутки из двадцати четырех, трудился до поздней ночи, вставал на заре, спал на твердом ложе, ел с величайшим воздержанием, ничем не жертвовал ради удовольствия и всем – ради долга и принимал на себя больше труда и забот, чем последний поденщик из его подданных, – вспоминала позднее фрейлина его невестки Анна Федоровна Тютчева. – Он чистосердечно и искренне верил, что в состоянии все видеть своими глазами, все слышать своими ушами, все регламентировать по своему разумению, все преобразовать своею волею. В результате он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частая инициатива не имели ни права на них указывать, ни возможности с ними бороться».

Тяжела шапка Мономаха… «Вот скоро двадцать лет, как я сижу на этом прекрасном местечке, – как-то с иронией сказал Николай Павлович фрейлине императрицы Александре Осиповне Смирновой-Россет. – Часто выдаются такие дни, что я, смотря на небо, говорю: зачем я не там? Я так устал…»

Россия оказалась на распутье. Еще можно было продолжать прежний образ жизни, но можно было попробовать отказаться от старого строя ради нового… У Николая I лишь после трагических неудач Крымской войны открылись глаза; спала с его глаз завеса самодовольства, и он осознал глубину национального кризиса. Но у царя уже недоставало сил.

Поражение России в Крымской войне оказалась личным поражением Николая I и его системы. По всей очевидности, это ускорило его смерть.

18 февраля 1855 г. император Николай Павлович умер. «Глубоко искренний в своих убеждениях, часто героический и великий в своей преданности тому делу, в котором он видел миссию, возложенную на него Провидением, – писала А.Ф. Тютчева, – можно сказать, что Николай I был Дон Кихотом самодержавия, Дон Кихотом страшным и зловредным, потому что он обладал всемогуществом, позволявшим ему подчинять все своей фантастической и устарелой теории и попирать ногами самые законные стремления и права своего века. Вот почему этот человек, соединявший с душою великодушной и рыцарский характер редкого благородства и честности, сердце горячее и нежное и ум возвышенный и просвещенный, хотя и лишенный широты, вот почему этот человек мог быть для России в течение своего тридцатилетнего царствования тираном и деспотом, систематически душившим в управляемой им стране всякое проявление инициативы и жизни… Отсюда в исходе его царствования всеобщее оцепенение умов… безысходная инертность народа в целом». Война оказалась поражением его армии и его страны.

Но этот сильнейший удар выбил русское общество из состояния спячки и застоя и наконец побудил высшую власть всерьез обратиться к коренным преобразованиям.

Глава 2. Великие реформы в России. 1860-1870-е гг

Вступление к 2-й главе

Существует мнение, что Россия – уникальная страна, что ее судьба не может повторить судьбу иных стран, что у нас все иначе, чем на Западе и на Востоке. Отчасти это верно.

Российская империя сформировалась к середине XIX в. на трех континентах (Европа, Азия и Америка) как самое большое в мире государство. И уже сами масштабы страны, ее просторы, разнообразие природных условий и протяженность границ вызвали к жизни некоторые уникальные черты: более значимую, чем на Западе, роль государства; более сложные условия земледелия; более длительный процесс формирования городов, как торговых и ремесленных центров. В отличие от западных католических и протестантских стран Русское государство сформировалось на основе православия, и православная вера определяла многие ценности и идеалы русского народа.

Но стоит различать православную цивилизацию, определявшую мировосприятие и мировоззрение народа, и строй жизни народа в хозяйстве, политике, социальных отношениях. И этот строй в России был во многом схож с западным феодальным порядком: то же абсолютное самовластье царя, как верховного правителя; то же бесправие крестьян, лишенных не только земли, но и личной свободы – ведь половина крестьянского населения страны составляла собственность землевладельцев, помещиков; та же стесненность городского населения произволом местной власти; отсутствие промышленных предприятий и путей сообщения, почти сплошная неграмотность, высокая смертность… В общем, все то же. И у простых тружеников такое же ощущение несправедливости, царящей в мире, и затаенная мечта об изменении существующего строя. Мечта эта порождала большие и малые бунты, крупнейшим из которых стала в 1773–1775 гг. крестьянская война под предводительством Емельяна Пугачева.

В царствование Николая I были приняты законы, запрещавшие помещикам обезземеливать своих мужиков. Впрочем, на практике законы эти применялись слабо, ведь первое сословие оставалось господствующим в России.

Однако чем дальше, тем больше труд крепостных становился все менее производительным. К 1843 г. 54 % всех имений были заложены своими хозяевами в кредитных учреждениях, причем по этим займам приходилось платить огромные проценты, так что значительная часть дворянства потихоньку теряла материальную основу своего существования.

Затянувшийся узел проблем

19 февраля 1855 г. началось царствование Александра II. Тридцатисемилетний государь оказался в крайне трудном положении.

Продолжалась неудачная и ненужная Крымская война, в которой Россия терпела поражение, ведь слабость армии – это слабость страны. Оказалось, что храбрость солдат и офицеров вкупе со славной историей давних побед недостаточны для защиты Отечества. По всем военным и техническим показателям русская армия отставала от западных: она была хуже обучена, хуже вооружена, хуже снабжалась, была хуже руководима.

Например, армии требовалось в год не менее 200 тысяч ружей и пистолетов, но Тульский, Ижевский и Сесторецкий заводы вместе могли дать не более 70 тысяч; требовалось не менее 360 орудий, а Петербургский, Киевский и Брянский арсеналы производили в год 100–120. К концу войны часть новобранцев пришлось вооружать пиками, наши батареи не могли отвечать на огонь врага, потому что не было пороха.

Первым побуждением нового государя было быстрое проведение военной реформы. Оказалось же, что быстро можно лишь сменить армейскую форму, а реформирование армии есть комплексный процесс и зависит от самых разных предварительных условий.

Прежде всего у государства не было денег, потому что война породила экономический и финансовый кризисы. Россия израсходовала на войну 482 млн рублей, а ее противники, три союзные державы, – около 600 млн. Расходы на военные нужды оказались слишком большими, и их не покрывали налоги с нищего крестьянства, ведь в армию было призвано 1,5 млн мужчин-работников, из-за чего уменьшились посевные площади и сбор зерновых. Объем экспорта также заметно упал. Так, вывоз хлеба по сравнению с предвоенным временем сократился в 13 раз, льна – в 8 раз, пеньки в 6 раз, сала – в 4 раза. Кроме сырьевых товаров вывозить было нечего, потому что слабой промышленности не хватало рабочих рук – 35 % населения страны находилось в крепостной зависимости от помещиков.

Для налаживания лучшей системы снабжения и вооружения армии требовалось широкое развитие промышленности и железных дорог, но где взять денег, инженеров и квалифицированных рабочих?

Для лучшей подготовки в армии личного состава нужно было не только обучить мужиков грамоте, но также дать им права свободной личности, а ведь солдаты из крепостной зависимости от помещика попадали в иную зависимость от командиров – на 25 лет.

Для появления высокопрофессиональных и инициативных командиров следовало изменить систему подготовки офицерских кадров и облегчить выдвижение на офицерские должности лиц недворянского происхождения.

Таким образом, одна только военная реформа невольно тянула за собой «цепь» необходимых преобразований в сферах экономики, образования, социальных отношений, причем ни одно «звено» из этой «цепи» невозможно было выбросить. Главным же «звеном» оказывалось крепостное право. Без решения этого вопроса оказывалось невозможным решение всех остальных.

Молодой государь ранее полагал крепостничество важным элементом государственности. Еще не так давно, в 1846 г., назначенный председателем Секретного комитета по крестьянскому делу великий князь Александр Николаевич подписался под вполне определенным заключением: «Доколе Россия, по непредвиденным судьбам, не утратит своего единства и могущества, дотоле другие державы не могут служить ей примером. Колосс сей требует иного основания и иных понятий о свободе не только крестьян, но и всех состояний. Основанием России было и должно быть самодержавие, без него она не может существовать в настоящем своем величии. Свобода в ней должна состоять в ограждении каждого и лично, и по имуществу от притеснений другого и в повиновении всем законам, исходящим из одного высшего источника». Но изменилось время, изменилось его положение, и теперь ему, самодержцу всероссийскому, требовалось принимать решение о будущих путях развития России.

В дворянском обществе разгорались споры о будущем России, способах преодоления существующего кризиса, путях развития страны. Не стоит недооценивать духовную и интеллектуальную сферу жизни любого общества. Ведь перемены, прежде всего, происходят в умах людей и лишь затем реализуются в новых законах, промышленных проектах и социальных отношениях. В то время русское дворянское общество, единственная реальная сила в стране, оказалось расколотым.

Большинство составляли консерваторы, стремившиеся сохранить весь существующий порядок, уповая, что «на наш век хватит!». Они были противниками любых реформ, тем более противниками освобождения крестьян. Генерал Леонтий Васильевич Дубельт рассуждал следующим образом: «Теперь русскому мужичку, если его никто не подстрекает, бунтовать некогда и незачем. У него своя полоса, оттого есть забота и постоянная надежда, что он не умрет с голоду. У него свой теплый угол, своя семья, своя корова, лошадки, овцы, свой огород, свое хозяйство, и если он не дурак, а между русскими совершенных дураков не много, то он может блаженствовать в своем быту, даже хоть он и помещичий… Не троньте этот народ, оставьте его в патриархальной простоте и во всем природном его величии; а ежели вздумаете прививать к ему западные идеи да начнете мудрить – худо будет!»

Иным было сформировавшееся в Москве течение, позднее получившее название славянофилы. А.С. Хомяков, братья И.В. и П.В. Киреевские, братья К.С. и И.С. Аксаковы, Ю.Ф. Самарин, исходя из концепции немецкого философа Фридриха Шеллинга о том, что каждому народу присущи свои особенности, которые он должен развивать, чтобы выполнить свою миссию в мире, пришли к выводу, что Россия и Запад – это два особых мира и закономерности их развития совершенно различны. Особый исторический путь России, и ее место в мире определяют два фактора: существование крестьянской общины и православие. Перемены в России нужны, но они должны опираться на отечественные традиции. Сходные взгляды разделял и М.П. Погодин, который в 1841 г. в своей статье резко противопоставлял мир западный, «переживающий гниение и разложение западноевропейской культуры», и мир русский, «коему следует предостерегаться от всякого общения с больным организмом».

Им противостояли так называемые западники. Один из них, К.Д. Кавелин, утверждал, что Россия шла тем же историческим путем, что и Западная Европа, но отстала от нее и потому должна прибегать к заимствованиям достижений западной культуры как в сфере материально-технической, так и культурной.

Западники, как и славянофилы, были противниками революции и надеялись, что необходимые для страны преобразования, прежде всего – освобождение помещичьих крестьян, – может провести существующая власть в лице государя. Но если К.Д. Кавелин, Т.Н. Грановский, С.М. Соловьев, П.В. Анненков и другие считали, что после уничтожения крепостного права в России следует непременно установить конституционный строй с парламентом и политическими партиями, то славянофилы желали прежде всего уничтожения крепостничества.

Еще меньшую по численности группу составляли мыслители революционного толка. Этим мало было освобождения крестьян и конституции, их ослепила своей простотой соблазнительная идея социализма. Александр Иванович Герцен, незаконный сын богатого помещика И.А. Яковлева, еще в студенческие годы увлекся учением французского философа Клода Анри Сен-Симона, проповедовавшего идею прогресса, в ходе которого одна общественная система сменяет другую, и разработавшего концепцию «нового христианства» с главной идеей «всеобщего социального братства». Пылкий по характеру Герцен стал убежденным приверженцем идеи социализма. «В наше время, – писал он, – социализм и коммунизм – предтечи нового мира общественного». Созвучные мысли высказывал и Виссарион Григорьевич Белинский, сын бедного уездного врача, благодаря своему таланту ставший известным литературным критиком. Белинский осуждал и «славянофильскую идеализацию» русской патриархальности и православия, и призывы либералов к заимствованию европейского буржуазного строя. «Идея социализма, – признавался он, – стала для меня идеей идей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. Все из нее, для нее и к ней».

Молодые и пожилые дворяне, студенты, офицеры, литераторы встречались в гостях и обсуждали положение России. В дворянских гостиных кипели споры. Для всех и каждого становилось необходимым определить свой взгляд, свое отношение к жизни.

Церковь в России, являясь частью русского общества, не вмешивалась в политическую жизнь, но и не могла оставаться равнодушной. Митрополит Московский Филарет с присущей ему мудростью указывал: «Усиленное стремление к преобразованиям, неограниченная, но неопытная свобода слова и гласность произвели столько разнообразных воззрений на предметы, что трудно между ними найти и отделить лучшее и привести разногласие к единству. Было бы осторожно как можно менее колебать, что стоит, чтобы перестроение не обратить в разрушение. Бог да просветит тех, кому суждено из разнообразия мнений извлечь твердую истину».

Множество сложных проблем переплелись в один узел, и вытянуть по отдельности каждую оказывалось почти невозможным. Следовало разрубить весь узел.

Борьба за реформы

В первый же год царствования Александра II в России начинаются перемены, получившие образное название оттепель. Поначалу они так малы и малозначимы, что почти незаметны. Например, было разрешено курение на улицах, чиновникам позволено носить усы, цена заграничного паспорта понижена со 150 до 5 рублей, университетам разрешили принимать ежегодно неограниченное число студентов, а не триста человек, как было установлено ранее. Мелочи, конечно, но то было началом отказа от многих устаревших основ николаевского царствования, а затем и от полицейского характера самого строя.

Много более серьезной переменой стала гласность. 3 декабря 1855 г. был закрыт Высший цензурный комитет. Государь согласился с мнением его председателя барона М.А. Корфа, что полный запрет гласного обсуждения различных вопросов только усиливает сладость «запрещенного плода», ведет к распространению «рукописной литературы, гораздо более опасной, ибо она читается с жадностью и против нее бессильны все полицейские меры».

Впрочем, еще оставалась и цензура, и III Отделение, но что-то такое возникло в воздухе, какая-то непривычная опьяняющая легкость. И уже не за закрытыми дверями, уже не друзья между собою, а в больших гостиных, публично стали обсуждать критическое положение государства, причины поражения в войне, очевидное превосходство западноевропейских стран в промышленности, несправедливость крепостного строя и даже намечать пути выхода из такого затруднительного положения.

Из Лондона раздался голос добровольного изгнанника А.И. Герцена, создавшего Вольную русскую типографию. «Государь! – писал он в одном из выпусков журнала «Колокол». – Дайте свободу русскому слову. Уму нашему тесно, мысль наша отравляет нашу грудь, она стонет в цензурных колодках. Дайте нам вольную речь… Дайте землю крестьянам – она и так им принадлежит. Смойте с России позорное пятно крепостного состояния, залечите синие рубцы на спине наших братьев». Литератор Николай Александрович Мельгунов из Москвы призывал к тому же: «Простору нам, простору! Того только и жаждем мы, все мы, от крестьянина до вельможи, как иссохшая земля жаждет живительного дождя. Мы все простираем руки к престолу и молим: простору нам, державный царь! Простор нам нужен, как воздух, как хлеб, как свет Божий! Он нужен для каждого из нас, нужен для России, для ее процветания внутри, для ее ограждения и крепости извне!»

В то же время старый строй жизни и старая система понятий не желали уступать. Показательно, что, когда летом 1856 г. московское купечество устроило в здании Манежа обед в честь возвращавшихся из Крыма полков русской армии, генерал-губернатор Москвы граф А.А. Закревский выгнал из Манежа длиннобородых купцов, а они покорно подчинились.

В то время в обществе с легкой руки московского профессора М.П. Погодина по рукам стали ходить записки как критического содержания, так и предлагающие те или иные преобразования в жизни России. Иные были подписаны, иные нет, но записки читались, обсуждались, переписывались. И постепенно менялись взгляды людей.

Многие записки посылались авторами в Зимний дворец, некоторые препровождались к государю III Отделением. Александр Николаевич внимательно читал все.

«Дайте полякам конституцию!.. Простите наших политических преступников, которые возвратятся тихими агнцами и провозвестниками порядка и спокойствия. Объявите твердое намерение освободить постепенно крестьян… Облегчите цензуру…» – писал М.П. Погодин царю 3 января 1856 года. В записке К.С. Аксакова, осуждавшего петровскую вестернизацию Руси, напротив, предлагалось восстановление «древнего отношения государства и земли»: уничтожение крепостничества и созыв всесословного совещательного Земского собора, «народу – сила мнения, государству – сила власти». Курляндский губернатор П.А. Валуев подверг критике правительственную систему: «Взгляните на годовые отчеты – везде сделано все возможное, везде приобретены успехи, везде водворяется должный порядок. Взгляните на дело – и редко где окажется прочная, плодотворная польза. Сверху – блеск, внизу – гниль».

В записке К.Д. Кавелина, бывшего профессором университета и помещиком Самарской губернии, предлагалось разрешение крестьянского вопроса путем выкупа за землю при свободном (без платы) личном освобождении. Ю.Ф. Самарин ратовал прежде всего за ограничение помещичьего произвола над крестьянами и наделение их землею при обязательном вознаграждении помещиков.

Эти резкие, но откровенные мнения, понимал Александр Николаевич, порождены не честолюбием или самомнением, а сильной болью за страну и народ. Он не мог не прислушаться к этим голосам, хотя не разделял иных выводов и предложений. Из нескольких десятков записок большинство посвящались главной, стержневой проблеме – крестьянской. Но император не решался остановиться ни на одном из доходивших до него предложений. Он не хотел начинать серьезные преобразования, не получив соответствующего заявления со стороны самого дворянства, и потому выжидал. А дворянство молчало. Надо было, однако, на что-то решаться…

Вскоре по заключении Парижского мира царь отправился в Москву. Старая русская столица не просто считалась «сердцем России», там действительно формировались многие мнения и взгляды русского дворянства.

30 марта государь в Кремле принял представителей дворянства Московской губернии. Накануне генерал-губернатор Москвы граф А.А. Закревский просил государя рассеять смущающие слухи о скором уничтожении крепостного права, которые тревожат дворянство. И государь обещал, но сказал вовсе не то, на что рассчитывал граф Арсений Андреевич.

Обратившись к дворянам с речью, Александр Николаевич сказал то, что продумал и прочувствовал за последние месяцы: «Слухи носятся, что я хочу дать свободу крестьянам. Это несправедливо. И вы можете сказать это всем направо и налево. Но чувство враждебное между крестьянами и их помещиками, к несчастию, существует, и от этого было уже несколько случаев неповиновения к помещикам. Я говорил то же самое предводителям, бывшим у меня в Петербурге. Я не скажу вам, чтобы я был совершенно против этого. Мы живем в таком веке, что со временем это должно случиться. Я думаю, что и вы одного мнения со мною. Следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу».

Сказать, что слушатели царя были ошеломлены его словами, мало. Они были поражены будто ударом грома. Одни пришли в ужас, другие в негодование, третьи впали в растерянность. До сего дня самая мысль об освобождении крестьян считалась тайною. И тайною страшною: боялись преждевременного открытия ее миллионам крепостных людей, что могло повлечь за собой бунты и кровопролитие.

Дворяне смотрели во все глаза и затаили дыхание. Может быть, молодой государь только размышляет вслух, ведь еще недавно он считался верным защитником дворянских интересов, резко осудил введение «инвентарей» в западных губерниях как меру, стеснительную для помещиков; может быть, он, подобно своему покойному отцу, признает сейчас, что «хорошо бы, да не время»… Но Александр Николаевич так же твердо и ясно закончил свою речь: «Прошу вас, господа, обдумать, как бы привести все это в исполнение. Передайте слова мои дворянам для соображения».

Московская новость пронеслась по Петербургу с быстротою необыкновенною, хотя все передавали ее друг другу шепотом. Большинство впало в отчаяние, заговорили о грядущих революции и конституции, а для меньшинства речь царя стала светлым лучом надежды.

Недавно назначенный товарищем (заместителем) министра внутренних дел А.И. Левшин осторожно спросил своего министра С.С. Ланского, читал ли он речь московскую и что об ней думает. «Читал. И весьма сожалею, что речь эта была сказана», – ответил Ланской.

Для семидесятилетнего Сергея Степановича, давно оставившего либеральные мечтания молодости, пост министра оказался крайне нужным из-за хорошего жалованья. Сам же он, подобно другим сановникам Николаевской эпохи, полагал, что молодой государь обязан лишь продолжать политику своего великого отца и не более. Влиятельнейший князь А.Ф. Орлов взял с него слово, что после назначения на министерский пост Ланской будет всеми силами препятствовать эмансипации. И действительно, тот начал свою деятельность циркуляром, в котором от имени государя утверждал «неприкосновенность священных прав русского дворянства», из чего многие сделали важные выводы…

Недоумевая и теряясь в догадках, Ланской по возвращении государя Александра Николаевича в Петербург спросил, точно ли он то говорил в Москве, что написано и по рукам ходит. «Да, – с некоторым раздражением ответил император. – Говорил точно то и не сожалею о том». Было о чем призадуматься министрам, членам Государственного совета, столичным и провинциальным чиновникам и всему достославному русскому дворянству.

Итак, государь решился на ликвидацию крепостного права. Но как он ни был самовластен, все же не считал себя вправе просто лишить первое сословие империи его законной собственности. Следовало как-то договориться с дворянством и выработать условия эмансипации.

На торжествах коронации, состоявшейся в августе 1856 г. в Москве, куда съехались двор, высшие сановники, генералитет и множество столичного и провинциального дворянства, А.И. Левшин потихоньку, неофициально беседовал с губернаторами и губернскими предводителями дворянства. Из бесед с министром он понял, что власть приняла решение, но совершенно не представляет, как действовать для достижения цели. Мимоходом, на балах, на парадах или торжественных обедах, Алексей Ираклиевич задавал один вопрос. Большая часть представителей помещичьего сословия оказалась не готова двинуться в новый путь по неизведанной дороге с очевидными личными потерями и неопределенной выгодой. Одни изъявляли удивление, другие непритворный страх. Только дворяне западных губерний смело обсуждали проблему эмансипации. И Левшин удовольствовался тем, что договорился с генерал-губернатором тех губерний В.И. Назимовым о созыве во вверенном ему крае дворянских комитетов для обсуждения назревших вопросов об «улучшении положения помещичьих крестьян». Так деликатно выражались, дабы обойти страшившие многих слова «освобождение» и «эмансипация».

Таким образом, оттепель оказалась не просто крылатым словцом или красивым образом. Нет, после застоя и омертвения, после долгих лет страха и муштры русское общество воспрянуло к новой жизни. Важным проявлением этого, помимо названных, стала объявленная молодым государем амнистия политическим заключенным.

Из ссылки освободили оставшихся в живых участников декабрьского мятежа 1825 г., участников Польского восстания 1830–1831 гг. и кружка Петрашевского 1849 г. Им дозволялось возвратиться с семействами из Сибири и жить, где пожелают, за исключением двух столиц. Около 9 тысяч человек в империи освобождались от полицейского надзора. Кроме того, были прощены государственные долги. Отменен закон, по которому сыновья солдат уже с семи лет начинали военную службу кантонистами, 400 тысяч мальчиков вернули родителям, и сам институт кантонистов отменили.

Люди невольно сравнивали: Николай I начал свое царствование с казни и ссылки, а его сын – с помилования узников. Царское милосердие вызывало восхищение и порождало бурный энтузиазм. Чуть позднее, в 1858 г., Александр Николаевич повелел перевести Библию с церковнославянского языка на русский для ее более широкого распространения в народе. Надежды на лучшее и даже уверенность в лучшем будущем России воцарялась во многих сердцах. Общество готово было сплотиться вокруг молодого государя.

Еще один комитет

В первый день 1857 г. государь повелел учредить новый Секретный комитет для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян. Даже в названии «негласного», «секретного» комитета не вошли слова «освобождение» или «эмансипация». Членами комитета были назначены несколько министров и членов Государственного совета, а председателем князь Алексей Федорович Орлов.

Стоит заметить, что сам Александр Николаевич знал убеждения членов комитета, уверенных в «благодетельности» крепостного строя, заявивших себя открытыми противниками освобождения крестьян и готовых затягивать это дело, пока император не отбросит свою «блажь». Но других-то людей у него не было.

3 января 1857 г. Секретный комитет впервые собрался в Зимнем дворце, в кабинете царя. Открывая заседание, Александр II твердо заявил: «Крепостное сословие почти отжило свое время. Считаю необходимым приступить постепенно к освобождению в России крепостных крестьян».

Возражать царю да еще на столь твердо заявленное намерение было невозможно. Никто не решился отрицать остроты и важности крестьянского вопроса. Сановники восхитились высокими чувствами милосердия и гуманности государя по отношению к мужикам. На том заседание и закрылось.

Большинство членов комитета, кроме Киселева, Блудова и Ростовцева, относились к делу равнодушно и формально или втайне ему не сочувствовали, решив всячески тормозить дело освобождения. Для этого использовали опробованный механизм обсуждения проектов, которое могло оказаться бесконечным. Комитет своим распоряжением истребовал документы старых николаевских комитетов по крестьянскому вопросу, собрал рукописные записки, направленные в правительство разными лицами, и принялся за их изучение. Собирались один-два раза в неделю и переговаривались. Господствовал тон сдержанный. «В том-то и беда наша, – тонко рассуждал барон М.А. Корф, – коснуться одной части считают невозможным, не потрясая целого, а коснуться целого отказываются потому, что, дескать, опасно тронуть двадцать пять миллионов народу. Как же из этого выйти? Очень просто: не трогать ни части, ни целого. Так мы, может быть, дольше проживем!»

Александр Николаевич, увидев, что комитет переливает из пустого в порожнее, на одном из докладов князя Орлова написал: «Я вижу, как дело это сложно и трудно, но требую от Вашего комитета решительного заключения и не хочу, чтобы он под разными предлогами откладывал его в долгий ящик». Слова «под разными предлогами» были подчеркнуты государем три раза, в этом князь Орлов увидел явное раздражение императора. Надо было что-то предпринять.

Ощущение переходности тем нее менее витало в воздухе. Молодой генерал Дмитрий Алексеевич Милютин, служивший на Кавказе, с жадностью читал письма из Петербурга, наполненные новостями. Ему писали об учреждении «бесчисленного множества разных комитетов», возбуждении «множества разнообразнейших вопросов», хотя оговаривались, что «к сожалению, в этой кипучей деятельности правительства незаметно точно определенного направления», а некие «презренные личности пытаются противодействовать благим стремлениям Государя». Его брат Николай писал в феврале 1857 г.: «В публике господствующий разговор – об устройстве помещичьих крестьян. Я должен сознаться, что в этом отношении общественное мнение… сделало невероятный шаг. Когда вспомнишь, что было ровно десять лет назад, то невольно изумляешься, каким образом совершился этот неожиданный переворот. По всему видно, что этому движению правительство не противится и даже как будто вызывает мнения заинтересованных лиц. Говорят, что есть большой комитет для рассмотрения этого вопроса… это покрыто глубокой тайной…» Стоит заметить, что Николай Алексеевич Милютин занимал должность директора департамента в Министерстве внутренних дел, но и до него доходили лишь обрывки информации. Тем более он не предполагал, что ему суждено будет стать одним из главных деятелей «революции сверху».

Спустя несколько месяцев Секретный комитет собрался в полном составе для обсуждения своего отношения к вопросу об эмансипации, но его члены не смогли прийти к единому решению. Были составлены три противоречащие друг другу записки. Князь П.П. Гагарин полагал полезным отложить освобождение крестьян на 25 лет, барон М.А. Корф советовал передать решение этого вопроса дворянству, коему и принадлежат «крестьянские души», а генерал Я.И. Ростовцев попросту предложил вернуться к законам 1803 г. о «вольных хлебопашцах» и 1842 г. об «обязанных крестьянах», т. е. к тем полумерам, которые были предприняты дядей и отцом государя. Единственное, в чем сошлись все члены комитета, было определение этапов упразднения крепостного состояния: 1) приготовительный, 2) переходный и 3) понудительный. Сроки же этих этапов престарелые сановники, большинству из которых было около 70 лет, решили не указывать. И правитель дел комитета В.П. Бутков довольно потирал руки: «Мы снова схоронили крепостной вопрос!» Но они рано радовались.

Император Александр Николаевич, недовольный разномыслием и бездеятельностью комитета, в августе 1857 г. назначил его членом своего брата, великого князя Константина Николаевича, горячего приверженца эмансипации. И дело стронулось с места. На заседаниях 14 и 17 августа 1857 г. комитет конкретно обсудил вопрос о первоначальных мерах по подготовке освобождения помещичьих крестьян, а также о гласном обсуждении дел. Константин Николаевич доказывал, что гласность успокоит крестьян и даст возможность обществу принять более деятельное участие в разработке реформы. Старики это предложение безусловно отвергли, тем не менее тридцатилетний великий князь, полный энтузиазма и энергии, придал сильное ускорение работе комитета.

В лабиринтах споров

Государь действовал осторожно. Объяснялось это не столько недостатком личной смелости, ее-то как раз хватало, сколько осмотрительностью, государственной целесообразностью. В крестьянском вопросе, как в тугом узле, переплелись проблемы экономические, социальные и политические. Вот сильно обострился финансовый вопрос. Министр финансов П.Ф. Брок доложил, что дефицит бюджета простирается до 80 млн рублей и таким же ожидается в будущем году. А ему предлагают, чтобы государство выплачивало помещикам компенсацию за крестьян и за крестьянскую землю… Или погодить с этим?

Выгодно или невыгодно вести помещичье хозяйство силами крепостных мужиков? Может, лучше переходить на свободную наемную рабочую силу? Об этом размышляли, об этом спорили не только в петербургских кабинетах.

Ушедший в отставку генерал Л.В. Дубельт беспокоился о судьбе своих имений. «Наше правление стоит на самой середине между кровавым деспотизмом восточных государств и буйным безначалием западных народов, – рассуждал он. – Оно самое отеческое, патриархальное, и потому Россия велика и спокойна… Ниспровергни у нас существующий порядок – посмотри, что будет! Если бы крестьяне сделались свободы, они получили бы свободу без земли, потому что ни один помещик своей земли не отдаст добровольно, а правительство наше слишком правосудно, чтобы отнять у нас нашу собственность и лишить нас последнего куска хлеба… И что ж бы вышло? Крестьяне наши, сделавшись вольными, но не имея земли, пустились бы приискивать себе род жизни и пропитания по городам, деревни опустели бы, как во Франции, Германии, – и пошла потеха! Ибо в городах такое чудовищное стечение голодных желудков наделало бы тех же бед, какие происходят в Западной Европе… Мне кажется, что Россия держится именно своею помещичьею организациею… Итак, я уверен, что наша Россия велика, сильна и богата от того: 1) что в ней Государь самодержавный, 2) что в ей есть помещик с властию над крестьянами и 3) от того, что в ней есть крестьянин, который кормит и себя, и помещика, и горожанина, и купца, и солдата, и вельможу, и самого Государя».

Но не все помещики думали так. 7 октября 1856 г. великая княгиня Елена Павловна представила государю подробный план освобождения принадлежавших ей 15 тысяч крестьян обоего пола в десяти ее имениях Полтавской губернии. Записка «Предварительные мысли об устройстве отношений между помещиками и крестьянами» была разработана Н.А. Милютиным, который видел в ней программу «действий для освобождения в Полтавской и смежных губерниях крестьян тех помещиков, которые сами того пожелают». По сути дела, молодой чиновник Министерства внутренних дел разработал для всей России модель освобождения помещичьих крестьян. Сознавая это, план был представлен от имени великой княгини и за ее подписью.

Александр Николаевич 19 октября с одобрением отозвался на инициативу тети, но уклонился от ее предложения об указании «общих начал освобождения» и позволении на организацию совещаний с помещиками соседних с нею имений. Он одобрил ее намерения, но заключил, что не может ныне положительно ей указать общие основания для руководства в столь сложном и важном деле и потому он «ввиду многих различных условий, которых значение может быть определено только опытом, выжидает, чтобы благомыслящие владельцы населенных имений сами высказали, в какой степени они полагают возможным улучшить участь своих крепостных на началах, для обеих сторон неотяготительных и человеколюбивых». Тем не менее работа над планом продолжалась при содействии сподвижников Милютина – К.Д. Кавелина, В.А. Черкасского, некоторых землевладельцев Киевской и Полтавской губерний. План обсуждался в Петербурге, а 1 февраля 1859 г. был утвержден Александром II. Главная идея плана – дарование крестьянам личной свободы при наделении полевой надельной землей в собственность за выкуп – стала основой реформы 19 февраля 1861 г.

Но до этого еще предстоял трудный путь. Пока же шел месяц за месяцем после мартовского заявления царя, после ставшего известным плана великой княгини, а «благомыслящие помещики» молчали. Точнее, отзывались немногие.

Представитель столбового русского дворянства Юрий Федорович Самарин после окончания Московского университета поступил на государственную службу. Они не понаслышке знал положение крестьян в центральных губерниях России и на ее северо-западных окраинах. «Прежде принять чужого беглого крестьянина почиталось делом бесчестным, – писал в одном из своих писем Самарин, – теперь же все это делают по необходимости, и никто не жалуется. Помещики, возделывающие свекловицу, зазывают баб из соседних деревень. Они приходят тысячами и договариваются о цене… Потребность вольного труда так велика, стремление рабочих сил к нему так неудержимо, что притязания, основанные на букве устарелого закона, как бы умолкли». Итак, свободный труд крестьянина – уже не только реализация чувства гуманности, но и акт экономической целесообразности, доказывал Самарин. Но как освобождать крестьян: с землей или без земли? Оставлять ли им те наделы помещичьей земли, на которых они фактически трудятся ради своего обеспечения, или заставить их просто покупать землю у помещиков?

Самарин указывал на невозможность безземельного освобождения крестьян: «Крепостные крестьяне твердо убеждены в своем праве на землю; они не допускают, не понимают, чтобы, с приобретением личной свободы, это право могло отойти от них. Можно поручиться, что предложенную им на таких условиях свободу они встретили бы как насильственную экспроприацию [их земельных наделов] и что пришлось бы вводить ее картечью и штыками». Но юридически земля принадлежала помещикам. Как решиться отобрать у них их собственность? На этом вопросе споткнулся Николай Павлович, и его сын задумывался, как повести дело. Помог случай.

В октябре 1857 г. в Петербург приехал генерал-губернатор Виленской, Ковенской и Гродненской губерний В.И. Назимов. В этом северо-западном крае дворяне приступили к обсуждению вопроса об участи своих крестьян и высказали пожелание, чтобы крепостное право было отменено, а земля осталась у помещиков. Стоит заметить, что вовсе не человеколюбие двигало помещиками: им предстояло переходить на систему инвентарей, что сильно стесняло бы их самоуправство в отношениях с крестьянами. Это обстоятельство и подвигло их к намерению об уничтожении крепостного права, правда при условии сохранения за помещиками прав собственности на всю землю. 18 октября Назимов просил, чтобы государь ответил на обращенный к нему адрес дворянского сообщества. Александр II хорошо знал Владимира Ивановича Назимова, состоявшего при нем в бытность его наследником и достойно показавшего себя на посту попечителя Московского учебного округа в 1853–1855 гг., да и ходатайство дворян его порадовало. Он ответил согласием.

Известно, что сами государи деловых бумаг не пишут. И благодарственный рескрипт на имя генерал-адъютанта Назимова составляли в Министерстве внутренних дел. Вот тогда-то, в серые, холодные и дождливые ноябрьские дни, Алексей Ираклиевич Левшин и предпринял один ход, который, говоря словами шахматистов, привел к выигрышу всей партии.

У самого Левшина было сдержанное отношение к крестьянскому делу, в коем он видел лишь одну, хотя и важную, государственную задачу. Иным было отношение у его коллеги, директора хозяйственного департамента министерства Николая Алексеевича Милютина.

Николай Милютин, как и его братья Дмитрий и Владимир, не относились к старым дворянским родам, семья жила небогато. Но Дмитрий и Николай получили хорошее образование, благодаря своим способностям и талантам успешно делали карьеру, в чем отчасти их поддерживал брат матери – граф Павел Дмитриевич Киселев. Но они не только делали карьеру, они служили России и ее народу.

Еще в ранней юности Николай, как-то вернувшись поздно ночью с бала, вдруг поразился вопросом: почему же его крепостной кучер, его человек несколько часов ожидал его в трескучий мороз на улице? Ведь это несправедливо!.. И Николай дал слово: уничтожить крепостное право. Тогда ему было семнадцать лет. Спустя двадцать лет он не изменил своей мечте, но яснее понимал трудность ее воплощения в жизнь.

В семнадцать лет он вступил на бюрократическое поприще. В канцеляриях на него обращали чуть больше внимания из-за влиятельного родства, но выбиться из рядов мелких чиновников больше всего ему помогли выдающиеся дарования, обнаружившиеся довольно скоро. Он стал заметной фигурой в министерстве. В царствование Николая Павловича по его инициативе было проведено исследование городского хозяйства в разных городах империи, и на основании этого Милютин разработал реформу городского самоуправления в Петербурге приблизительно на тех же началах, на которых впоследствии была основана общероссийская Городовая реформа 1870 г. Протекция дяди помогла войти ему в Михайловский дворец, а впоследствии и в Мраморный дворец, и в Зимний. Сказанное там его веское слово, подкрепляемое знанием российского и зарубежного опыта, создало ему большой авторитет. В то же время решительность Николая Алексеевича закрепила за ним репутацию красного, радикала, чуть ли не революционера в столичных кружках «стародуров», как хлестко назвал крепостников князь Петр Долгоруков. Поэтому император Александр II и не внимал советам брата Константина поставить Милютина на пост министра внутренних дел или финансов.

Но именно потому, что Милютин заявил себя эмансипатором, причем его поддерживали не только дядя Киселев, но и великий князь Константин Николаевич и великая княгиня Елена Павловна, Левшин не без оснований видел в Николае Алексеевиче конкурента в будущей борьбе за пост министра. В жизни нередко случается, что личные мотивы вплетаются в исторические деяния и влияют на них. Так случилось и в данном случае: Левшин поспешил действовать, дабы его не опередил Милютин.

Отзывы комитетов, вопреки уверениям Назимова, оказались уклончивы, неопределительны, в них высказывалось меньше желания приступить к делу, чем ожидал Левшин. Написав проект высочайшего рескрипта, Левшин сообразил, что если бы опубликовать этот документ, то российское дворянство неизбежно восприняло бы его как царское повеление. В документе были указаны основные положения, коими местные комитеты обязаны были руководствоваться в своей деятельности: земля остается собственностью помещиков, но из этой земли крестьяне выкупают свою усадебную собственность и земельный надел для обеспечения своих потребностей. Кроме того, если император одобряет создание дворянских комитетов в трех западных губерниях, то очевиднейшее следует из этого – пора создавать комитеты и в других губерниях…

Растолковав дело Ланскому, Левшин просил министра получить одобрение членов Секретного комитета на публикацию рескрипта, чего сам министр не имел права делать. Опытный царедворец, давно сообразивший, что император твердо намерен уничтожить крепостное право, и потому отбросивший свое давнее обещание князю Орлову, смекнул, что царь его похвалит за инициативу. А уж как провести решение комитета, Ланской знал.

И 23 ноября в конце долгого заседания, когда за окном сгустились сумерки, Сергей Степанович обратился с просьбой о дозволении рассылки царского рескрипта. Время было позднее, старики подустали, да и рескрипт все же царский… Они дозволили, рассудив, что дело движется неспешно, еще пока бумагу напечатают, пока в конверты положат, адреса напишут – неделя и пройдет, а там можно будет и обдумать, в случае чего и отменить решение.

Они не подозревали, что текст рескрипта давно напечатан и конверты готовы. Той же ночью с 23 на 24 ноября документ был отправлен по 75 адресам на имя губернаторов с дополнением министра: «…на случай, если бы дворянство вверенной Вам губернии изъявило подобное желание». Ранним утром на квартиру министра принесли записку от князя Орлова с просьбой остановить рассылку. «Передай, что поздно!» – развел руками Ланской.

Ставший знаменитым рескрипт на имя Назимова оказался началом деятельной подготовки реформы. Его опубликование стало важным рубежом: теперь правительство не могло повернуть дело назад без риска возбудить большие волнения; крестьяне узнали, что дело их освобождения есть лишь вопрос времени; помещики разных губерний поняли, что им следует поспешить с выработкой своих мнений, дабы не опоздать.

Спустя 15 дней петербургское дворянство подало прошение о дозволении обсуждать меры по улучшению положения своих мужиков, за ним – нижегородское дворянство, а там и из всех остальных губерний отозвались дворянские собрания. В ответ из столицы последовали высочайшие рескрипты, в основных чертах повторявшие первоначальный текст. Лед тронулся.

Государь понимал сложность дела. Любая революция, даже «революция сверху», таит в себе много опасностей, до поры до времени неведомых, ход ее не всегда предсказуем. На полях записки министра Ланского, уверявшего, что народ полностью сочувствует намерениям правительства, Александр II написал: «Все это так, пока народ находится в ожидании, но кто может поручиться, что когда новое положение будет приводиться в исполнение и народ увидит, что ожидание его, то есть что свобода по его разумению, не сбылось, не настанет ли для него минута разочарования?… Мы не должны от себя скрывать, что Россия входит в новую, еще небывалую эру, и потому на будущее преступно было бы правительству смотреть, так сказать, сложа руки. Так, мы должны быть готовыми ко всему…»

К ноябрю 1860 г. редакционные комиссии подготовили проекты документов, согласно которым помещичьи крестьяне освобождались от крепостной зависимости и наделялись в их собственность за выкуп усадебной и пахотной землею.

28 января 1861 г. обсуждение проекта о крестьянах прошло на общем собрании Государственного совета. Заседание открыл император Александр II. «Дело об освобождении крестьян, которое поступило на рассмотрение Государственного совета, по важности своей я считаю жизненным для России вопросом, от которого будет зависеть развитие ее силы и могущества, – сказал он. – Я уверен, что вы все, господа, столько же убеждены, как и я, в пользе и необходимости этой меры. У меня есть еще другое убеждение, а именно что откладывать этого дела нельзя; почему я требую от Государственного совета, чтобы оно было им кончено в первую половину февраля и могло быть объявлено к началу полевых работ… Повторяю – и это моя непременная воля, – чтоб дело это теперь же было кончено».

Заседания продолжались две с половиной недели. В эти дни чиновник Министерства внутренних дел М.И. Топильский был послан в Москву с секретной миссией: просить митрополита Московского Филарета (Дроздова) составить текст манифеста, извещающего русский народ о важнейшем событии (вариант, написанный Ю.Ф. Самариным, был отвергнут императором). Московский святитель настроен был скептически к делу эмансипации, предвидя недовольство обеих затронутых ею сторон. Но он согласился, и в несколько дней новый текст был написан.

Освобождение крестьян

Все годы, пока разрабатывалась реформа, крестьяне с необыкновенным терпением выжидали решения своей участи. Противники освобождения не раз указывали Александру Николаевичу на «потенциальную угрозу» со стороны мужиков, предостерегали от возможных волнений и бунтов. Царь отвечал просто: «Не верю этому!» До него доходили сведения о полном спокойствии среди крестьян. В то же время обольщаться этим затишьем было бы опрометчиво.

Вероятно, что сам Царь-Реформатор не сознавал во всем объеме громадность начатого им дела, но революционное значение дела ему было понятно. Ясен был разрыв с социально-экономическими устоями старого общества, хотя перспективы нового строя виделись туманно… И доходили до него резкие разговоры оппозиционного к реформам дворянства. Одним из выразителей таких настроений оставался отставной генерал Л.В. Дубельт. «Пусть Государь не думает, – писал он в дневнике, – что, дав свободу крестьянам, не нужно будет более или менее изменить образ нашего правления. А малейшее изменение сделает в Престоле щели и подкопает его. Тогда и без журналов, и не умея их даже читать, русский народ через полвека провалится в ту же пропасть, в которой теперь барахтаются свободные европейские народы… Наш народ от того умен, что тих, а тих оттого, что не свободен. И если Россия цела, так именно потому, что она не свободна».

Александр Николаевич понимал, что пять лет назад мог бы попробовать сохранить весь николаевский строй, устранив наиболее вопиющие злоупотребления и ужесточив полицейский режим. Так было бы проще и всем понятнее. Но жизнь потребовала перемен, он отозвался на это требование… и теперь сам страшился вызванных им к жизни преобразований.

18 февраля поздним вечером император отправился в Петропавловскую крепость. Александр Николаевич помолился на гробнице своего отца, завещавшего ему дело освобождения.

Что он переживал? Нам это трудно даже вообразить, вероятно, не только радость и усталость, но и тревогу.

В Государственном совете при голосовании проектов по делам освобождения голоса разделились: 30 против 15, 14 против 31 и т. д. Он утвердил мнения эмансипаторов, даже если они оказывались в меньшинстве.

На последнем заседании Государственного совета Александр Николаевич прочитал вслух полученное им анонимное письмо, в котором его винили в пренебрежении к закону, в грабеже чужой собственности, предупреждали о «ножах», которые «точат на него и на все его семейство»… Но он не дрогнул.

19 февраля после совершения Литургии в Большой дворцовой церкви, после завтрака в семейном кругу с неизменной чашкой кофе император направился в свой кабинет. По дороге еще раз зашел в церковь и помолился.

В кабинете государственный секретарь В.П. Бутков выложил ему все документы. И обыкновенным гусиным пером, часто макая его в чернильницу, Александр II подписал манифест, Общее положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости, и 16 других законодательных актов, в которых излагались условия освобождения крестьян в различных частях империи.

Буря самых разных чувств поднялась в душе императора. И, повинуясь сердечному зову, он пошел в комнату дочери. Великая княжна Мария Александровна играла с фрейлиной. Она удивилась, увидев взволнованное лицо отца. Он обнял дочку и крепко расцеловал. «Сегодня лучший день в моей жизни!» – сказал он. Фрейлина Анна Тютчева с удивлением увидела в глазах императора слезы. Вечером Александр Николаевич записал в дневник: «День совершенно спокойный, несмотря на все опасения».

5 марта 1861 г., в Прощеное воскресенье, император сам объявил об освобождении в Михайловском манеже, на разводе военных частей. Впервые народу было позволено войти в манеж, и все слушали государя, затаив дыхание. «Ура!» – кричали лишь солдаты. Простолюдины молчали, не зная, позволено ли им выражать свои чувства, но на улицах государя встретили громкие восторженные крики. На Царицыном лугу в тот день было народное гулянье, около двух часов дня царская карета свернула туда. Едва народ увидел государя, толпа заколыхалась, шапки полетели вверх, раздалось дружное и мощное «ура!». Восторг переполнял сердца людей. Хотя акт освобождения касался только 23 млн крепостных душ, большинство российских подданных сознавало историческое, поворотное значение события для всей истории России.

В тот день в столицах манифест читали во всех церквях после Литургии, а в течение марта во все губернии и крупные города были направлены генерал-адъютанты и флигель-адъютанты государя для оглашения манифеста. В сельских церквях его читали с амвона священники.

Что получили крестьяне?

Основные положения сводились к следующему:

– крестьяне получали личную свободу без всякого выкупа помещику;

– они получали личные и имущественные права (свободно вступать в брак, иметь движимую и недвижимую собственность, заниматься торговой и промышленной деятельностью, переходить в другие сословия, переезжать с места на место, поступать на военную службу);

– в течение определенного времени тем не менее сохранялось их положение временнообязанных, точнее, до приобретения ими в полную собственность своих поземельных угодий. Кроме того, до введения в действие уставных грамот они оставались обязанными отбывать несколько урезанные повинности барщины или платить оброк;

– в деревне вводились начала самоуправления (в сельском обществе дела решались общим сходом, избирался староста; общества соединялись в волости, там на волостном сходе избирались волостное правление и волостной крестьянский суд). В то же время помещик сохранял «право надзора» судебного и полицейского на пространстве принадлежащего ему имения на правах «попечителя сельского общества»;

– крестьянин получал в пользование свой земельный надел, тот полученный от помещика участок земли, который он обрабатывал для пропитания своей семьи; размер надела определялся либо по добровольному соглашению с помещиком, либо в соответствии с установленным положением (в нечерноземной полосе от 1 до 7 десятин, в черноземной – от 1 до 6 десятин; в степной полосе – от 3 до 12 десятин [1 десятина равна примерно 1,1 гектара]);

– собственно реализацией положения должны были заниматься мировые посредники из местных дворян, в их функции входило утверждение уставных грамот между помещиком и крестьянами, разбор споров между ними, надзор за органами крестьянского самоуправления;

– государство выплачивало помещикам 80 % стоимости земли, переходившей к крестьянам; оставшиеся 20 % должны были выплачивать сами крестьяне своим бывшим господам, а 80 % стоимости – государству в течение 49 лет из расчета 6 % годовых.

Названные условия показались многим мужикам вполне удовлетворительными, но у иных вызвали недовольство, у некоторых и ярый протест. В общем-то все ожидали большего.

Ожидали немедленного и полного разрыва отношений с помещиками, но власти установили двухлетний переходный период. Ожидали «справедливого», с мужицкой точки зрения, разделения земли, а получили наделы, на которых трудно было прокормиться. Мало того, закон устанавливал систему отрезков, согласно которой от крестьянских наделов могли отрезаться или прибавляться до «нормы» участки пахотной земли, причем часто совсем в стороне от основного надела. Во владении помещиков оставались все леса, луга, выгоны для скота и водопои, которыми крестьяне могли пользоваться за дополнительную плату.

Наконец, сама земля, которую получал во владение крестьянин, становилась не его личной собственностью, а собственностью общины. Без позволения общины крестьянин не имел права распоряжаться своим наделом. Выход из общины был сильно затруднен необходимостью погашения недоимок и выплатой вперед различных сборов, что могли позволить себе немногие богачи. Выкупные платежи повисли тяжелой гирей на мужиках.

Наделение крестьян землей носило принудительный характер: помещик обязывался предоставить надел крестьянину, а тот обязывался его принять. До 1870 г. по закону крестьянин не мог отказаться от надела. Эта мера должна была предупредить своевольство мужиков и обеспечить государство с их стороны налогами и повинностями.

Фактически 23 млн крестьян получили от 2 до 4 десятин на работника, всего 34 млн десятин, в среднем 3,4 десятины на душу, притом что для обеспечения прожиточного минимума требовалось в черноземной полосе 5,5 десятины, а в Нечерноземье – от 6 до 8 десятин. У 100 тысяч помещиков осталось 69 млн десятин.

Как повели себя крестьяне

Крестьяне сочли себя обманутыми. Они собирались вокруг местного грамотея, заставляя его снова и снова читать пункты положения, полагая, что при первом чтении что-то важное было пропущено. Когда же желаемого не находили, приходили к мысли, что документ ложный, что помещики его подменили, скрыв от них истинную царскую волю. А правды, желаемой им, мужики в присланных бумагах не находили. Во многих губерниях вспыхнули волнения.

В Туле чтение манифеста последовало 5 марта, а в деревнях – 12 марта и на народ никакого впечатления не произвело. Крестьяне не поняли манифеста и начали его по-своему перетолковывать, давая себе небывалые преимущества. На следующий день крестьяне без всякого позволения отправились в Тулу искать работу, а женам своим запретили выходить на барщину. Местный помещик растерялся и послал письмо становому приставу, прося навести порядок, но ответа не было. Растерянность воцарилась всеобщая.

Другой помещик из своего имения в северо-западной губернии писал сыну в Петербург: «Скверно у нас! Крестьяне бунтуют, не хотят отправлять барщину, собираются толпами. Флигель-адъютант с попом, предводителем, стряпчим, исправником, батальонным командиром и офицерами разъезжают по имениям, а им вслед несколько сот мужиков кричат: «Не пойдем! Мы вольные! Не позволим бить наших!» Губернатор ничего не делает, а флигель-адъютант Нарышкин, как видно, в подобных делах еще не бывал, не знает, что делать с толпой. Войска здесь мало… Нарышкину сказали, что он не флигель-адъютант, что помещики его переодели в адъютантский мундир и выдают за флигель-адъютанта! Жизнь помещиков не в безопасности… боюсь оставить свой дом, потому что и дворовые люди разбегутся, а мужики готовы все сжечь…»

18 апреля император получил телеграмму от генерал-майора свиты А.М. Дренякина: «С сокрушенным сердцем всеподданнейше доношу. Сегодня вынужден был употребить 41 пулю Казанского полка против бунтовавших в селе Кандеевке, гнезде возмущения, разлившегося по соседним уездам Пензенской и Тамбовской губерний: убито 8, ранено 26, но не повинились. Удалось захватить толпу с разных сел трех уездов 410 человек, и только после наказания главных зачинщиков первой категории шпицрутенами 29, второй – розгами 16, остальные покорились, кажется, чистосердечно, и прощены».

20 апреля в Зимнем дворце в Петербурге была получена вторая телеграмма генерала Дренякина: «Имею счастье всеподданнейше поднести, что чудовищное неповиновение исчезает. Окрестные селения, выдавая зачинщиков, присылают хлеб-соль. Все ожило! Работы начались!»

Как повели себя дворяне

В первые годы проведения крестьянской реформы положение в русской деревне было трудным, как и во всякий переходный период. В такие годы и крестьянское, и помещичье хозяйства слабеют. Многие помещики оказались неспособными вести свое хозяйство с наемными рабочими, со своим инвентарем, на все это у них не хватало капиталов. Тем более средств не хватало на проведение каких-либо улучшений. В черноземных губерниях помещики были вынуждены большую часть земли отдавать крестьянам в краткосрочную аренду. В нечерноземных губерниях помещики зачастую своей запашки не имели вовсе, их хозяйства быстро приходили в упадок, земли распродавались купцам и деревенским богатеям. А последних имелось немало.

Дворянство оказалось расколотым по отношению к крестьянской реформе. Его крепостническое течение было занято вопросом о политической компенсации, которую могло получить дворянство от власти, дабы сохранить свое господствующее положение в обществе. В самом начале 1862 г. тверское дворянство подало на высочайшее имя адрес, в котором предлагало проведение демократических преобразований: введение «собраний выборных от всего народа без различия сословий». Привезшие в Петербург тверские мировые посредники были арестованы, но коротким заключением все и ограничилось. Весною 1862 года петербургские и московские дворянские собрания потребовали пересмотра положений 19 февраля и «согласования» их с Жалованной грамотой дворянству 1785 г. Властью это требование было признано «неуместным». Спустя несколько месяцев П.А. Валуев предложил царю преобразовать Государственный совет в выборный дворянский орган, но Александр Николаевич отклонил это предложение, сочтя его «несвоевременным».

Чего хотели ревнители «дворянской чести и привилегий»? По видимости – введения демократических начал в государственное управление. По сути – усиления роли дворянства в делах государственного управления, ведь темное и неграмотнее крестьянство оказалось бы объектом манипулирования в руках их бывших хозяев, установилось бы господство меньшинства; в то время любая конституция в России осталась бы на бумаге. Это вполне могло бы и серьезно затормозить, и повернуть вспять крестьянскую реформу, что понимал Александр Николаевич. Будучи первым дворянином империи, он тем не менее выступал выразителем интересов всех сословий, сознавая свое значение посредника между различными частями народа. Но все же он пошел на уступки первому сословию.

Спустя пять недель после 19 февраля С.С. Ланской и Н.А. Милютин были отправлены в отставку. Ланской получил титул графа, а Милютин – звание сенатора и «позволение отправиться в заграничный отпуск». «Я вынужден расстаться с вами, – сказал при аудиенции император Николаю Алексеевичу. – Дворянство считает вас красным».

Новым министром внутренних дел стал Петр Александрович Валуев, сумевший заручиться поддержкой и эмансипаторов, и их противников. Либеральный краснобай, Валуев объявил, что ставит своей задачей «строгое и точное введение в действие положений 19 февраля, но – в примирительном духе». По выражению великой княгини Елены Павловны, он был «способен много наговорить, но сделать немногое». Валуев тут же повернул дело в пользу помещиков.

Государь не обольщался мыслью о широкой поддержке, знал, что в обществе опора его преобразований намного слабее, чем в народе. В конце февраля 1861 г. он как-то пришел на концерт придворного оркестра. Маленькая зала придворной певческой капеллы была полна публики, сюда имели доступ сливки петербургского общества. При виде государя дирижер А.Ф. Львов и несколько хористов крикнули: «Боже, царя храни!», но публика молчала, никто даже не пошевелился. Но Львов сделал знак оркестру, грянул гимн, и только тогда публика нехотя начала подниматься с кресел. Такое трудно было забыть Царю-Освободителю.

Взбаламученное море

Немало в России оказалось людей, полностью и горячо поддержавших начало коренных перемен. «Манифест великолепен! – писал епископ Ставропольский Игнатий (Брянчанинов) 22 марта 1861 г. губернатору А.А. Волоцкому. – Выслушен был с величайшим вниманием и благоговением, произвел на все сословия самое благоприятное, спасительное впечатление. Общественное мнение о деле было искажено проникнувшим во все слои общества журналом «Колокол» и различными печатными статьями в направлении «Колокола». На этом основании многие ожидали Манифеста если не вполне в том же направлении, то, по крайней мере, в подобном или сколько-нибудь близком. Является Манифест! Высокое направление его, величие и правильность мыслей, величие тона, необыкновенная ясность взгляда на дело, прямота и благородство выражения, точное изображение несовместности и несвоевременности устаревшей формы крепостного права и вместе публичное оправдание дворянства… проповедь Манифеста об истинной свободе с устранением своеволия и буйства, которые невежеством и злонамеренностью смешиваются с идеею о свободе, – все это доставило Манифесту необыкновенную нравственную силу… Манифест, служа разумным изображением нашего Правительства, не может не изливать истинного утешения в сердца всех благомыслящих и благонамеренных, фактически доказывая, что Правительство Русское шествует по пути самому правильному, самому благонадежному… В Манифесте с первого слова до последнего выражен принцип Монархический – залог общественного порядка и благоденствия России».

Однако в стране помимо благомыслящих и благонамеренных оказалось немало и иных людей. Например, Г.Б. Бланк еще в пору подготовки крестьянской реформы обрел известность защитника крепостного права, в котором видел «отеческую заботливость помещиков о крестьянах и благороднейшую особенность нашего отечества», от которой не желал отказываться и после 19 февраля, печатая книги и статьи в газете «Весть». Правительство с озабоченностью следило за развитием по всей империи радикальных настроений и оппозиционных взглядов, но в спор с ними вступали немногие.

Редактор газеты «Московские ведомости» М.Н. Катков в статье «Кое-что о прогрессе», опубликованной в октябре 1861 г., писал: «Наши свистуны очень обиделись, когда мы назвали их гнилью; им, напротив, было бы приятнее слыть силами жизни, кипящей обновлением и прогрессом…» Он имел в виду авторов раздела «Свисток» в журнале «Современник», которые выдвигали «ultimatum нашего лагеря» своим современникам: «Что можно разбить, то и нужно разбивать… во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть». Катков возражает: «Наши так называемые прогрессисты воображают, что чем больше будет поломано, побито и уничтожено, тем больше окажется и прогресса. Увы, они ошибаются! В разрушении ищите чего хотите, только не прогресса. Успех только там, где с приобретением нового не теряется прежде бывшее и вся сила прошедшего сохраняется в настоящем» (Катков, 2, с. 8).

В то время русское общество опьянело от гласности, от начавшихся коренных перемен, от устранения отживших порядков николаевского царствования. Все будто потерялись в поисках ориентиров. Везде говорили о прогрессе, о благе народа, о свободе, и лишь немногие сознавали, что во главе освободительного движения стоит государство, что лидером-реформатором является государь Александр Николаевич, что после первой, крестьянской реформы правительство готовит новые, не менее важные и столь же коренные преобразования. Большинство покорно молчало, а радикально настроенное меньшинство требовало: «Скорее! Дальше! Больше!» Большая часть газет приняла обличительное направление, даже среди офицеров пропагандировались либеральные идеи.

Летом 1861 г. по столице, а там и по другим крупным городам появились нелегальные прокламации возмутительного содержания. Распространяли их почти открыто: разбрасывали на улице и в театре, рассылали по почте, подсовывали в карманы, а то молодые люди разносили и по квартирам. И все уже как-то не удивлялись, читали.

Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889), известный журналист, ведущий сотрудник демократического по духу журнала «Современник», сын священника, окончивший Саратовскую духовную семинарию и Петербургский университет, сформировался как убежденный материалист и революционер. Обсуждая на страницах «Современника» условия предстоящей крестьянской реформы, он, насколько это позволяла цензура, критиковал либерально-дворянские проекты, предлагая ликвидацию помещичьей собственности без всякого выкупа. В разговорах с близкими людьми он и вовсе призывал к революционному срыву «компромиссной», «половинчатой» реформы. Бедность, темнота и эксплуатация русских крестьян казались ему нестерпимыми более. Но как решить все проблемы одним махом? Путем крестьянской революции, решил Николай Гаврилович. В марте 1861 г. он написал свою прокламацию «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон»:

«Ждали вы, что даст вам царь волю, вот вам и вышла от царя воля. Хороша ли воля, какую дал вам царь, сами вы теперь знаете… Живите вы по-старому в кабале у помещика все эти два года, да семь лет… а с проволочками-то взаправду выйдет двадцать лет, либо тридцать лет, либо и больше… Так вот оно к чему по царскому-то манифесту да по указам дело поведено: не к воле, а к тому оно идет, чтобы в вечную кабалу вас помещики взяли, да еще в такую кабалу, которая гораздо и гораздо хуже нонешней… Не дождетесь вы от царя воли, какой вам надобно… Так вот оно какое дело: надо мужикам всем промеж себя согласие иметь, чтобы заодно быть, когда пора будет… А когда пора будет, и объявление сделаем…»

Идея Чернышевского о крестьянской революции – вещь нешуточная. Он не полуграмотный крестьянин, не понимающий необходимости постепенного перехода общества от одного состояния к другому и в силу умственной ограниченности желающий получить разом все, что хочется, отняв это все у других. Он стал первым идеологом русской революции, отвергая путь постепенных преобразований, отказывая русскому народу в праве на реформы ради умозрительной идеи немедленного счастья. По его образному выражению, русское общество «начинает высказывать потребность одеться с ног до головы в новое: штопать оно не хочет». Мысль о возможности для русского общества остаться «голым» – и без старого, и без нового платья – ему в голову не приходила.

Если коронованный реформатор принимал в расчет интересы разных сословий, стремясь смягчить их жертвы и потери, Николай Гаврилович за ценой не стоял. «Исторический путь – не тротуар Невского проспекта… Кто боится быть покрыт пылью и выпачкать сапоги, тот не принимайся за общественную деятельность… занятие не совсем опрятное», – говорилось в его статье в январском номере «Современника» за 1861 г. Ну не мог же не понимать тридцатилетний журналист, что во время желанной ему революции сапоги будут выпачканы не пылью, а кровью! Понимал, знал, но ничуть этим не смущался. Ему мерещилось будущее всеобщее счастье…

В те же дни Николай Васильевич Шелгунов (1824–1891), родившийся в дворянской семье, но выработавший радикальные революционно-демократические взгляды, пишет прокламацию «К молодому поколению»: «Освобождение крестьян есть первый шаг или к великому будущему России, или к ее несчастию… Момент освобождения велик потому, что им посажено первое зерно всеобщего неудовольствия правительством… Император был крепок только помещиками. Кончились помещики, кончилось и императорство. Если Александр II не понимает этого и не хочет добровольно сделать уступку народу – тем хуже для него… Молодое поколение! Не забывайте этого. Мы обращаемся к вам потому, что считаем вас людьми, более всего способными спасти Россию, вы – настоящая ее сила, вы – вожаки народа… Если для осуществления наших стремлений – для раздела земли между народом – пришлось бы вырезать сто тысяч помещиков, мы не испугались бы и этого. И это вовсе не так ужасно». Прокламация была отпечатана в Лондоне, в герценовской типографии, тайно привезена в Россию, где получила немалое распространение.

Ставка делалась на молодежь, чистую, горячо и искренне желавшую добра, но – неопытную, потерявшую привычные ориентиры в жизни.

Летом 1861 г. Петр Заичневский (1842–1896), студент Московского университета из дворян, в деревнях Подольского и Мценского уездов разъяснял крестьянам грабительские условия проведенной реформы. О своей пропаганде он написал другу в Петербург. Письмо было подвергнуто перлюстрации на почте, доложено царю, который велел арестовать студента и посадить в Петропавловскую крепость. Находясь в заключении, двадцатилетний Заичневский написал в апреле 1862 г. прокламацию «Молодая Россия», ставшую манифестом русских революционеров. Солдаты переправили ее на волю, друзья отпечатали, и прокламация получила широкое распространение.

«Россия вступила в революционный период своего существования… Снизу слышится глухой и затаенный ропот народа, народа угнетаемого и ограбляемого всеми, у кого в руках есть хоть доля власти; народа, который грабят чиновники и помещики, продающие ему его же собственность – землю; грабит и царь, увеличивающий более чем вдвое прямые и косвенные подати…»

И ведь все это – правда. Так оно и было. И естественно возмущение молодого и чистого сердца царящей в мире несправедливостью. Ведь так хочется счастья, и правды, и благополучия, хочется рая. Но возможен ли на земле рай? Нет. Хотя свирепый духовный потомок Заичневского Лев Троцкий в 1918 г. утверждал: «…мы хотим создать на этой земле настоящий рай для людей».

И другой вопрос о цене предлагаемого Заичневским «рая». Для него, как и для его идейного вождя Чернышевского, такой вопрос, по-видимому, не вставал, годилась любая цена. «Выход из этого гнетущего, страшного положения, губящего современного человека и на борьбу с которым тратятся его лучшие силы, один – революция, революция кровавая и неумолимая, революция, которая должна изменить радикально все, все без исключения основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка. Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы. Мы предвидим все это и все-таки приветствуем ее наступление. Мы готовы жертвовать лично своими головами, только пришла бы поскорее она, давно желанная!.. Помни, что тогда кто будет не с нами, тот будет против, кто против, тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами».

Чуть ранее в Петропавловскую крепость был заключен Дмитрий Писарев (1840–1868), который в своей нелегальной прокламации утверждал: «Низвержение благополучно царствующей династии Романовых и изменение политического и общественного строя составляет единственную цель и надежду всех честных граждан России». И многим, многим людям, молодым и не очень молодым, хотелось быть «честными гражданами»…

От обсуждения высоких и светлых идеалов молодые люди переходили к вопросам конкретным: что надо сейчас делать?

В 1868 г. Петр Ткачев (1844–1885) и Сергей Нечаев (1847–1882) стали руководителями студенческого движения в Петербурге. В составленной при их участии «Программе революционных действий» конечной целью студенческого движения провозглашалась социальная революция, намечавшаяся на 1870 г., и излагался план создания и деятельности тайной революционной организации. В качестве руководства Нечаевым был написан «Катехизис революционера», в основу которого был положен принцип иезуитов «Цель оправдывает средства».

Нечаев, фанатически преданный ослепившей его идее революции, в 1869 г. организовал в Москве отдел тайного общества «Народная расправа», якобы существующей по все империи. Столкнувшись с недоверием студента И. Иванова, обвинил его в предательстве, убил его при участии четырех других членов общества и бежал в Швейцарию. Там в 1870 г. он опубликовал свою программу «Главные основы будущего общественного строя», суть которого – казарменный коммунизм: «Производить для общества как можно более и потреблять как можно меньше», обобществление собственности, труд обязателен для всех под угрозой смерти, «обязательная система одинакового воспитания», жизнь в общих спальнях и общих столовых и т. п.

А Ткачев в 1875 г. в Женеве напечатал программу нового журнала «Набат»: «Все общественные бедствия, вся социальная неправда обусловливаются и зависят исключительно от неравенства людей, неравенства физического, интеллектуального, экономического, политического и всякого другого. Следовательно, пока существует неравенство хотя в какой-нибудь сфере человеческих отношений, до тех пор будет существовать власть… Равенство предполагает анархию, анархия – свободу… Где братство, там и равенство, где равенство – там и безвластие, там и свобода… Но чтобы установить братство и равенство, нужно, во-первых, изменить данные условия общественного быта… во-вторых, изменить самую природу человека, перевоспитать его», что доступно лишь меньшинству «в силу своего более высокого умственного и нравственного развития», и оно «всегда имеет и должно иметь умственную и нравственную власть над большинством. Следовательно, революционеры – люди этого меньшинства… не могут не обладать властью». Видимо, в ответ на возражения об умозрительности своей программы Ткачев написал, что «чем абстрактнее идеал, тем он логичнее… все здесь выводится из одной идеи, все стройно, все гармонично», особенно по сравнению с проектами умеренных реформаторов, в которых смешиваются «идеалы и остатки рутины», удерживаются существенные черты «старого порядка», «по старой канве вышивают новые узоры», пытаясь примерить «старое с новым». Идеи Ткачева, как и Нечаева, нашли сторонников во Франции и в России: по признанию В.И. Ленина, в деятельности «Народной воли», а позднее – и в деятельности ленинской партии большевиков.

Следует принять во внимание, что в те годы везде в Европе было неспокойно: во Франции сторонники идей Луи Огюста Бланки создавали тайные организации для свержения существующего режима; его оппонент Луи Блан разрабатывал идеи совместной деятельности народа и буржуазии ради светлого будущего, а император Наполеон III пытался лавировать между различными политическими течениями; в Италии Джузеппе Гарибальди боролся за объединение страны и освобождение от гнета Австрии, готовил вооруженный поход на Рим; разгоралось революционное движение в Венгрии; в Пруссии с правительством активно спорила легальная парламентская оппозиция, показывая пример легальной же борьбы с монархией; весной прошли демонстрации в Варшаве, и всплыл на поверхность «польский вопрос»…

События в Польше

Тем временем полыхнуло в Польше. В начале 1862 г. император Александр Николаевич колебался между ужесточением политики в отношении революционных притязаний поляков, их дерзких выходок и пренебрежения к русской власти и принятием примирительных мер в отношении Царства Польского, предоставлением полякам полной автономии с отдельным самостоятельным управлением, подобной той, которую имело Великое княжество Финляндское. Царь, человек мягкий и благодушный, был готов пойти на уступки, которые были бы совместимы с достоинством и пользой империи. Все зависело от поведения вожаков польской оппозиции, проявят ли они здравый смысл.

Но в Варшаве возник Центральный революционный комитет, долгое время не известный русской полиции, несмотря на активную деятельность и широкие связи с заграничными руководителями в Париже. В городах проходили массовые патриотические манифестации, которые поддерживало католическое духовенство.

Государь вознамерился провести и в этой части империи благие преобразования, в связи с чем намечал направить туда Н.А. Милютина. Николай Алексеевич, живший с семьей в Париже «дармоедом», по его выражению, колебался. Напрашиваться на работу он не хотел, на прежнюю борьбу сил недоставало, а на получение самостоятельной должности министра рассчитывать не приходилось. Тем не менее великая княгиня Елена Павловна укоряла Милютина за «устранение от дел, в которых мог бы принести большую пользу».

В Варшаву царь назначил 27 мая своим наместником брата, великого князя Константина Николаевича, который должен был сменить графа А.Н. Лидерса. Но 15 июня в графа стреляли почти в упор. 20 июня великий князь прибыл в Варшаву, а 21 мая по выходе вечером из театра в него также стреляли в упор. Тем не менее от идеи польской автономии в Петербурге не спешили отказываться.

Тем временем были обнаружены революционеры в составе русской армии в Польше: поручик Арнольд, подпоручик Сливицкий, поручик Каплинский, поручик Абрамович, унтер-офицер Ростковский и др. Трое из них по приговору военного суда были расстреляны за порицание действий правительства и возбуждение нижних чинов к бунту. Всего в 1862 г. за политические преступления подверглись следствию и суду до 130 офицеров и 111 младших чинов русской армии. 5 декабря 1862 г. между польскими лидерами тайной повстанческой организации «красных» и руководителями русской организации «Земля и Воля» было заключено соглашение о совместном выступлении, которое намечалось на весну 1863 г.

Мятеж в Польше начался в ночь на 11 января 1863 г., когда произошло одновременное нападение польских революционеров на русские гарнизоны. Солдат резали спящими. Центральный национальный комитет объявил себя Временным правительством. Восстание охватило всю Польшу. Париж и Лондон поспешили выступить с совместным заявлением о прекращении кровопролития в Польше, что укрепило у мятежников уверенность в скорой поддержке их движения со стороны западных держав. Боевые действия регулярной армии против мятежников, использовавших партизанские методы, шли поначалу малоуспешно.

В марте в нескольких городах Поволжья русские революционеры распространяли подложный манифест царя о «земле и воле», а также прокламацию «Временного народного правления» с призывом к немедленному восстанию, созданию органов революционной власти и передачи всей земли крестьянам. До восстания дела не дошло. По доносу заговор был раскрыт в конце апреля, арестованы 31 человек русских и поляков, в том числе несколько офицеров, 5 человек были приговорены в расстрелу.

В Польше, действуя методом «кнута и пряника», к концу 1864 г. удалось покончить с мятежом. Н.А. Милютин, направленный туда с широкими полномочиями, сумел за несколько месяцев подготовить и провести аграрную реформу, более радикальную и выгодную для крестьян, чем в России. По высочайшему указу от 19 февраля 1864 г. крестьяне получали в полную собственность без выкупа ту землю, которая находилась в их пользовании, и ту, которую незаконно захватили у них помещики. Как только польские мужики стали получать землю и освобождаться от прямой зависимости от панов, восстание пошло на убыль. Генерал М.Н. Муравьев, используя жесткие методы, громил мелкие банды и уничтожал их опорные пункты, даже если они находились в костелах. Раскол среди вожаков восстания и быстрое отступление Парижа и Лондона от солидарности с поляками позволили прекратить эту смуту. Но Царство Польское было преобразовано в Привислинский край, поделенный на десять губерний.

Невольным следствием этих событий стал взрыв патриотических настроений в России. Антирусский характер восстания, стремление к восстановлению Польши в границах 1772 г., т. е. отторжению древних русских земель, и ультиматум западных держав, потребовавших признать мятежников воюющей стороной и сесть с ними за стол переговоров при посредничестве Запада, – все это осознало русское общество, ощутившее, что задеты его национальные интересы.

Выразителем этой тенденции в русском общественном мнении стала газета «Московские Ведомости», главным редактором которой с 1863 г. стал М.Н. Катков. «Как бы ни казалось далеко наше современное положение от разных идеалов, которые могут представляться каждому, – писал он в газетной статье 18 апреля, – нынешняя Россия со своим наступающим будущим сама представляет собой идеал, который мог казаться недостижимым с точки зрения прошедших эпох… Теперь мы должны действовать с полной решимостью. Наши действия должны быть направлены не к тому, чтобы угодить той или другой державе, задобрить тот или другой оттенок общественного мнения Европы… а к подавлению мятежа во что бы то ни стало… Не все в Польше радуются восстанию. Напротив, большинство народонаселения страдает от мятежа и, без сомнения, желает, чтобы приняты были все нужные меры для ограждения собственности и жизни людей от терроризма революции».

Казалось бы, от единства против угрозы государству следовало сплотиться во имя положительных целей. К сожалению, русское общество еще не обвыклось в новых условиях, не приучилось к самодеятельности, сильны были апатия и лень, крепка была привычка надеяться на власть, которая все обязана решить и сделать, но ширилось в низах и верхах просвещенного общества и раздражение в отношении власти, которая действовала медленно, неумело, грубо, корыстолюбиво…

Молодой князь В.П. Мещерский, вхожий в столичный свет и близкий к наследнику престола, недоумевал. Он был знаком с неким Иосафатом Огрызко, поляком по происхождению, чиновником Министерства финансов и в то же время – революционером. В конце 1862 г. Огрызко открыто говорил князю, что работает одновременно для торжества революции в России и для польского восстания. Когда же при встрече с начальником III Отделения князем В.А. Долгоруковым Мещерский спросил, почему власти терпят Огрызко, шеф жандармов добродушно улыбнулся: «Мы знаем больше вас про Огрызко, но что прикажете нам делать, когда министр финансов его берет в свои вице-директоры». Огрызко занимал пост вице-директора департамента неокладных сборов, т. е. ведал акцизами, и с радостью содействовал расширению сети питейных заведений по России. Весной 1863 г. он, наряду с несколькими поляками – офицерами, сбежал в Виленский край. Там был захвачен в плен и вместе с вождями мятежа был приговорен к смертной казни. Но А.К. Карамзина, вдова историка Н.М. Карамзина, у которой Огрызко ранее служил секретарем, просила лично государя о помиловании, и казнь была заменена ссылкой в Сибирь на пожизненную каторгу.

«Как объяснить то загадочное бессилие, которое проявлялось в действиях нашего правительства в такое время, когда со всех сторон надвигались на государство грозовые тучи? – задавался в дневнике вопросом военный министр Д.А. Милютин и отвечал себе. – Главной этому причиною считаю расшатавшийся устарелый механизм администрации и отсутствие единства в самом составе высшего правительства».

Будто по волнам взбаламученного моря шел корабль Российского государства. Его качало со всех сторон, и велико было искушение свернуть с намеченного маршрута, переждать разразившуюся бурю возмущения, а когда все успокоится, тогда и продолжить путь.

Тем не менее Александр II решился на продолжение курса реформ. Он отчасти пренебрегал существующими трудностями, отчасти не сознавал серьезности возникавших угроз и препятствий, но вело его одно чувство – желание блага России, в сентябре 1862 года отметившей тысячелетие государственности. В честь юбилея в Новгороде в присутствии императорской семьи был открыт величественный памятник работы М.О. Микешина; состоялись парад войск и бал от имени новгородского дворянства.

Программным заявлением власти стал циркуляр министра иностранных дел князя А.М. Горчакова, направленный им в 1862 г. русским послам за границей: «Морская ширь, как говорит Расин, никогда не бывает спокойна. Так и у нас. Но равновесие восстановляется. Когда волны вздымаются, как теперь повсюду, было бы наивностью утверждать, что море тотчас утихнет. Главная задача – поставить плотины там, где общественному спокойствию или интересу, а в особенности существу власти угрожает опасность. Об этом и заботятся у нас, не отступая от пути, который наш августейший государь предначертал себе, со дня вступления на престол. Наш девиз: ни слабости, ни реакции. Его начинают понимать в России. Нужно больше времени, чтобы акклиматизировать его и в Европе, но я надеюсь, что очевидность убедит наконец самые предубежденные умы…»

Реформы местного самоуправления

Отмена крепостного права привела к образованию «пустых мест» в существовавшей ранее системе местного управления и судопроизводства в сотнях уездов и городов России, в тысячах сел и деревень. Если ранее помещик в своем имении был первым и почти неограниченным представителем административной власти, если ранее в уездном и губернском управлении большая часть должностей замещалась представителями дворянства, которые, естественно, выражали и защищали интересы своего сословия, то теперь положение изменилось. Если ранее государство через своих чиновников, прежде всего – через губернатора, жестко контролировало всю местную жизнь в стране, то теперь всевластие местных бюрократов виделось неприемлемым. Подобное положение могло быть терпимо лишь до оттепели и до крестьянской реформы.

Сознавая это, Н.А. Милютин еще в марте 1859 г. начал рассмотрение вопросов хозяйственно-распорядительного управления в уезде. В созданной им комиссии разрабатывался проект нового устройства местного самоуправления на основах большего доверия со стороны центральной власти, возможно большей самостоятельности и возможно большего единства. В апреле 1860 г. он представил императору проект закона о местном (земском) управлении, которое строилось на принципах выборности и бессословности. Однако С.С. Ланской намечал для «вознаграждения дворян за потерю помещичьей власти» предоставить им «первенство в хозяйственной администрации» на местах.

После Манифеста 19 февраля дошел черед и до этого закона. Сменивший С.С. Ланского на посту министра внутренних дел П.А. Валуев был настроен на то, чтобы в максимально возможной степени сохранить преимущественное положение и права дворянства. Новый министр, будучи ловким и умным чиновником, заботился прежде всего о своей карьере, во имя которой он готов был служить разным партиям. Он все же не решился отказаться от одобренных ранее царем принципов выборности и всесословности, но изменил правила выборов. Новые правила давали преимущество дворянам-землевладельцам и существенно ограничивали представительство основной массы населения – крестьян.

С другой стороны, уступкой либеральным и демократическим устремлениям тогдашнего общества стала разработка проекта учреждения при Государственном совете «съезда земских гласных» из представителей губернских земств и городов для предварительного обсуждения некоторых законов. После обсуждения царем этот проект в июне 1862 г. был опубликован и передан для обсуждения в дворянских собраниях. Готовилась фактически революционная реформа, долженствующая предоставить русскому обществу реальные права для участия в делах управления: дело шло к учреждению Государственной думы (парламента). Но не получилось.

Разбушевавшееся море общественной жизни, взбаламученное подстрекательскими призывами неистовых радикалов, напугало власть. Прокламации, призывы к гражданской войне, наконец, пожары – все это порождало сомнения в необходимости радикальных демократических перемен. А как поведут себя новые земские учреждения? А их съезд не обернется ли Национальным или Учредительным собранием, как это случилось во Франции в июне – июле 1789 года при добром и наивном короле Людовике XVI? Власть, естественно, не желала сама создавать условия для начала революции в России. И потому решили погодить.

Но когда и волнения улеглись, к недоумению царя реформа не шла. Идея земства наводила страх в высших сферах и среди дворянства, поэтому проект тормозили. Александр Николаевич заявил: «Требую, чтобы дело это непременно было покончено до 1 января». Только после этого, в ноябре 1863 г., проект Положения о губернских и уездных земских учреждениях был обсужден в Государственном совете и 1 января 1864 г. был подписан Александром II, получив силу закона.

Согласно этому закону, в России создавались выборные и всесословные земские учреждения. Они состояли из уездных и губернских земских собраний и управ. Собрания становились органом распорядительным, в них на трехлетний срок избирали от 10 до 90 гласных в уезде и от 15 до 100 в губернии (гласный – имеющий право голоса; власть желала избежать слова «депутат», наводящего на мысль о парламенте). Гласные избирали в свою очередь исполнительные органы местной власти – управы – в составе 4–6 членов.

Все это намечал еще Милютин. Но Валуев ужесточил систему выборов, которые должны были проводиться по куриям (разрядам, согласно сословному и имущественному принципам). В первую курию входили уездные землевладельцы и лица, имевшие не менее 200 десятин земли или недвижимую собственность не менее 6 тысяч рублей; во вторую – городские избиратели – купцы, предприниматели, мещане и прочие, с годовым доходом более 6 тысяч рублей или городской недвижимостью не менее 500 рублей, а также дворяне и духовенство, имевшие в городах собственность в определенных размерах; в третью – выборные от сельских обществ, т. е. крестьяне. Выборы в первые две курии были прямыми, но в третью – трехступенчатыми. Сначала сельский сход избирал представителей на волостной сход, на котором, в свою очередь, избирались выборщики, а затем уже уездный съезд крестьянских выборщиков направлял своих гласных в уездное земское собрание. Стоит заметить, что закон давал право баллотироваться по третьей курии также местным дворянам и духовенству.

Благодаря этим мерам в формально всесословных земских учреждениях было обеспечено преобладание поместного дворянства и присутствие «благонадежных» мужиков. В то время численность населения империи составляла около 80 млн человек, из которых около 80 % составляли крестьяне. В земских учреждениях соотношение получилось иное. После проведения в 1865 г. первых выборов в уездных земских собраниях доля дворян составляли 42 %, крестьян – 38 %, купцов – 10 %, духовенства – 6,5 %, прочих – 3,5 %. Еще большим оказалось преобладание дворян в губернских земских учреждениях: в собраниях доля дворян составила 74 %, крестьян – 10 %, прочих – 15 %, а в губернских управах дворяне имели уже 89,5 %, крестьяне – 1,5 %, прочие – 9 %. По закону председателями уездного и губернского земских собраний могли быть только уездный и губернский предводитель дворянства.

Земские собрания собирались один раз в год в декабре на общую сессию на срок от 10 до 20 дней. Управы работали постоянно, их члены, в отличие от гласных, получали жалованье.

Введение нового институт самоуправления было встречено с энтузиазмом сторонникам реформ в России. К.Д. Кавелин назвал земство «необходимой и превосходной школой для приготовления русских людей всех классов к участию в государственных делах при будущем представительном строе». Но радикалы осудили новый закон. Из Лондона А.И. Герцен назвал новые положения «мизерными», а его друг Н.П. Огарев назвал земство «не учреждением новой гражданской свободы в России, а учреждением, которое сделано ради тщеславия, чтобы удивить Европу правительственным либерализмом». Несправедливость такой оценки очевидна, но все же можно сожалеть, что власть не смогла в то время создать систему земства в максимальном варианте: с учреждением высшего, всероссийского земского собора, координирующего деятельность местных учреждений, и низовых земских учреждений на уровне волости. Власть сознавала неподготовленность народа и страшилась формирования оппозиции, угрозы революции, но все же значение сделанного было немалым.

Круг деятельности земства был строго ограничен хозяйственными вопросами, однако в них ему предоставлялась широкая самостоятельность. Впрочем, губернатор имел право опротестовать любое решение земского собрания, если оно противоречило законам. В круг деятельности земства входили устройство и содержание путей сообщения в уезде (губернии), благотворительных заведений (богаделен, сиротских приютов), учебных заведений (земских школ), медицинских учреждений (земских больниц), страхование имущества, попечение о развитии местной торговли и промышленности, попечение о местах заключения, о почте, обеспечение народного продовольствия, ветеринарная и агрономическая деятельность. Доходы земства складывались из налогов на земли, леса, недвижимое имущество населения, торговые, промышленные и промысловые предприятия.

«Сверх полного освобождения крестьянства от круговой поруки и других зол, тормозящих общий прогресс, – рассуждал в своем дневнике великий русский хирург Н.И. Пирогов, – необходимо будет земскому представительству взять в свои руки и налечь всеми силами на распространение благосостояния, грамоты, здравых понятий, уважения к правам собственности и закону в темных массах, предоставленных теперь грубому произволу и увлечениям самых нелепых пропаганд» (Пирогов, с. 288).

Действие земской реформы не распространялось на Сибирь, Архангельскую, Астраханскую и Оренбургскую губернии, в которых почти не было помещичьих владений, и на национальные окраины империи – Польшу, Литву, Правобережную Украину, Белоруссию, Кавказ, Казахстан и Среднюю Азию.

Земские учреждения добились больших успехов в своей деятельности, благодаря земствам ускорилось развитие страны и улучшилось положение большинства ее жителей.

В то время основная часть населения русской деревни была неграмотной. Например, в Ярославской губернии на 1 учащегося приходилось 283 неучащихся. В Костромской губернии на 23 тысячи сел и деревень имелось всего 269 начальных школ. Земства взяли на себя инициативу устройства новых начальных и средних школ, прежде всего в сельской местности. Расходы земства на нужды просвещения составили в 1869 г. 34 тысячи рублей, в 1878 г. – 133,7 тысячи рублей. Возникли тысячи новых школ и библиотек.

Медицинская помощь для крестьян в то время ограничивалась наличием деревенской знахарки, лечившей от всех болезней и помогавшей при родах, или редкими больницами, созданными гуманными и человеколюбивыми помещиками в своих имениях. Земства начали создавать в крупных селах больницы. В 1870 г. имелось 530 врачебных участков земской медицины, на которых служили 610 врачей. К концу XIX в. их количество выросло в 4–5 раз. Поскольку врачей не хватало, стали открывать фельдшерские пункты. В большинстве случаев лекарства выдавались бесплатно; проводилось оспопрививание.

Земства наблюдали за ветеринарным состоянием уезда, привлекали агрономов и ветеринаров, создавали ветеринарные и сельскохозяйственные училища, устраивали сельскохозяйственные выставки; наладили земскую статистику и взаимное страхование сельских строений от пожаров.

С Земской реформой смыкается Городовая реформа, реформа городского самоуправления, утвержденная Александром II 16 июня 1870 г.

Ранее крупные города в России имели выборные органы городского управления, но их независимость от местной администрации была чисто номинальной. Причем избирательным правом пользовались мужчины не моложе 21 года, проживавшие в данном месте не менее 2 лет и обладавшие годовым доходом не менее 100 рублей серебром. В первой половине XIX в. происходит быстрый рост городов, доля городского населения к 1863 г. составила уже более 6 млн человек, 10 % всего населения России. Между тем русские города не имели мостовых, уличного освещения, водопровода. Городничим, полицмейстерам или крупным торговцам не было никакого дела до благоустройства городов и интересов большинства населения.

Рассмотрение этого вопроса в правительстве началось в 1859 г., но было сочтено преждевременным в условиях, когда власть была занята разрешением первоочередных, важных и сложных вопросов крестьянской реформы. Проект разрабатывали много лет, в марте 1866 г. он был внесен в Государственный совет и лишь спустя четыре с половиной года утвержден государем.

Действие этого закона было распространено в 1870 г. на 45 крупных городов, в 1871 г. на 104 города империи, а вскоре и на все остальные. Основные принципы Городового положения сходны с принципами земских учреждений: выборность, всесословность, ограничение компетенции сугубо хозяйственными делами. К участию в выборах допускались мужчины не моложе 25 лет, имеющие недвижимую собственность и платящие городские налоги; образовывались три курии избирателей по имущественному принципу. Квартиронаниматели, будь они и богатыми, и постоянно живущими в данном городе, не имели избирательных прав. Это привело к тому, что в среднем в городах избирательное право получили от 3 до 5 % населения. Избиралась сроком на 4 года городская дума с 30–70 гласными (в Москве – 180, в Петербурге – 250), текущими делами ведала городская управа из 2–3 человек под руководством городского головы, он же – председатель городской думы.

Городская дума ведала делами городского хозяйства и благоустройства, устройством рынков, пожарной безопасностью, развитием местной торговли и промышленности, устройством больниц и благотворительных учреждений (богаделен и сиротских приютов), школ, библиотек, музеев и театров.

Реформы в сфере образования

Большой бедой России была неграмотность подавляющей части ее населения. Николай I был согласен с мнением своего министра финансов Е.Ф. Канкрина: «Простой человек для его собственного счастья и спокойствия не должен быть слишком учен». В стране имелось 8 университетов, сеть закрытых дворянских учебных заведений, гимназии и начальные сельские и городские училища, дополняемые в деревнях церковно-приходскими и помещичьими школами. Всего же в 1856 г. на 63 800 тысяч населения империи (без учета Польши и Финляндии) приходилось 8,2 тысячи учебных заведений всех уровней. Министерство народного просвещения строго следило за учебными программами, попечители учебных округов контролировали и текущую деятельность учебных заведений. В последние годы николаевского царствования была повышена плата за обучение, сокращены учебные программы, ограничено число студентов университетов.

Однако в год окончания Крымской войны стало очевидностью, что развитие страны требует увеличения числа грамотных людей, специалистов для сельского хозяйства и промышленности. Император Александр II смог понять это.

Уже в ноябре 1855 г. последовало высочайшее повеление о неограниченном приеме на все факультеты университетов. В январе 1857 г. отменяется запрет на открытие учебных заведений частными лицами. В 1859 г. в Киеве возникают воскресные начальные школы для детей и взрослых, вскоре получившие немалое распространение, в 1862 г. их было 274. Но после бурных событий 1861–1862 гг., в которых оказались замешанными лица, преподававшие в воскресных школах, большую часть школ закрыли.

Проект реформы начального образования был опубликован в марте 1860 г. и сразу встретил горячий отклик в обществе, ведь именно в школе формируется будущее страны. Подобно проектам других коренных реформ он широко обсуждался, правительство даже просило видных западных деятелей, педагогов и ученых, дать по нему заключение. Общим стало положительное отношение к идее создания новой, массовой начальной школы, но возражения вызвали идеи о введении разных типов школ (школы грамотности, низшие и высшие народные училища). Статьи К.Д. Ушинского, Н.И. Пирогова, Н.Г. Чернышевского, М.Н. Каткова и других авторов внимательно изучались чиновниками министерства. Наконец, 14 июля 1864 г. Александр II утвердил Положение о начальных народных училищах разных типов (государственные, земские, церковно-приходские, воскресные, частные) с трехлетним сроком обучения. Результатом этого стало быстрое увеличение количества школ: 1874 г. – 22 389, 1880 г. – 28 118.

19 ноября 1864 г. Александр II утвердил новый устав гимназий, который вводил внесословный принцип среднего образования «без различия званий и вероисповедания». Тем не менее из-за высокой платы за обучение гимназическое образование было доступно преимущественно детям из обеспеченных слоев населения. Средние учебные заведения с семилетним сроком обучения создавались двух типов: классические и реальные гимназии (а также подготовительные – прогимназии). В классических гимназиях в основу обучения был положен гуманитарный принцип, большое внимание уделялось латинскому и древнегреческому языкам, в реальных гимназиях – математике и естествознанию. Выпускники классических гимназий могли поступать в университет без экзаменов, а «реалисты» предназначались к поступлению в технические и иные специальные высшие учебные заведения.

При очевидных стеснениях нового гимназического устава он все же сослужил хорошую службу. В 1856 г. количество всех начальных и средних школ составляло 8227, а в 1880 г. – 22 700, число учащихся соответственно – 450 тысяч человек и 1 141 тысяча человек. Если в 1853 г. доля сыновей дворян и чиновников в гимназиях составляла 79,7 %, а доля горожан и крестьян – 18,0 %, то в 1880 г. уже соответственно 52,1 и 38,5 %.

18 июня 1863 г. Александр II утвердил Университетский устав. Его проект также широко обсуждался в российских университетах, в среде чиновников и дворянства, были получены отзывы иностранных ученых.

Отныне университеты обретали широкую автономию. Совет университета получал право решать самостоятельно все учебные, научные и административно-финансовые вопросы; предусматривались выборность ректора, проректора, деканов и профессоров (с последующим их утверждением министром народного просвещения), распределение финансовых средств, создание кафедр и отделений на факультетах, присуждение ученых степеней и званий, направление молодых ученых для стажировки за границу.

Устав предусматривал повышение жалованья университетским преподавателям и снижение платы за обучения до 40 рублей (50 рублей в Москве и Петербурге) ежегодно. Малообеспеченным студентам предусматривалась отсрочка, уменьшение или полное освобождение от платы. В то же время, памятуя о студенческих волнениях 1861 г., власть не предоставила студентам каких-либо корпоративных прав.

О внимании, которое правительство уделяло образованию, свидетельствует рост расходов государства по Министерству народного просвещения: 1855 г. – 3 млн рублей, 1880 г. – 16,5 млн рублей (это составляло около 2,6 % всех бюджетных ассигнований; для сравнения: в Англии – около 10 %, во Франции – 6,4 %, в Пруссии – около 6 %). Благодаря новым правилам выросла численность российских студентов: в 1860 г. – 5,5 тысячи человек, в 1899 г. – 16,5 тысячи; расширялись и углублялись учебные курсы, активизировалась научная деятельность университетов. Изменился и социальный состав университетов, в которых дворянских сынков потеснили разночинцы.

Принятые меры не затрагивали женского образования. В России в николаевское царствование имелись несколько образцовых учебных заведений для девочек – это закрытые дворянские институты Смольный, Александровский и другие, а также несколько десятков закрытых пансионов. Там давалось существенно урезанное начальное и среднее образование. В высшем образовании устав 1863 г. женщинам отказывал. Наиболее деятельные и энергичные девушки, имеющие средства, вынуждены были учиться за границей. Этот поток все нарастал, и власти обеспокоились. Было решено открыть специальные женские курсы с программой университетского образования. В 1869 г. начали работу Аларчинские курсы в Петербурге и Лубянские в Москве, в 1870 г. – Владимирские в Петербурге, в 1872 г. – Высшие курсы В.И. Герье в Москве и Бестужевские курсы в Петербурге, позднее – также в Казани, Киеве, Одессе.

Трудно переоценить усилия государственной власти, реформаторов во главе с Александром II в деле развития образования. Расходы государства на эти цели выросли с 3 млн рублей в 1855 г. до 16,5 млн в 1880 г. Правда, быстрых и масштабных успехов в этом деле быть не могло, учитывая низкий стартовый уровень реформ. Даже в конце XIX в. доля неграмотных в России составляла почти 80 %.

Судебная реформа

Судебная реформа стала самой всесторонней и радикальной реформой в общем комплексе «революции сверху».

«Старый суд! – вспоминал И.С. Аксаков, сам служивший в судебных присутствиях. – При одном воспоминании о нем волосы встают дыбом, мороз по коже!» Старый суд был построен на принципах закрытого судопроизводства, сословном неравенстве сторон и прямой зависимости от администрации. Безграмотность судей и других чиновников доходила до курьезов, а их корыстолюбие было общеизвестным, как правило, размер взятки определял решение судьи. Медлительность судопроизводства была невероятная. Все сословия ощущали свою беззащитность перед судом.

Судебная реформа, так же как и остальные, проводилась не на пустом месте, а с учетом накопленного в стране опыта. Так, еще в начале века М.М. Сперанский предлагал отделение судебных учреждений от административных, введение суда присяжных и гласности в судебном процессе. В 1820-1830-е гг. императору Николаю I предлагались различные проекты судебной реформы, но все они так или иначе вели к демократизации судебной системы, а это виделось неприемлемым для «рыцаря самодержавия». Созданный им Комитет о пересмотре гражданского судопроизводства ограничился постановкой проблем. Однако теперь накопленные проекты были востребованы. Кроме того, использовался имеющийся опыт западноевропейских стран, куда был командирован, например, статс-секретарь С.И. Зарудный.

Рождалась судебная реформа непросто, в ожесточенных спорах и борьбе различных мнений, хотя на первый взгляд потребность перемен стала очевидностью, и к этому направляли слова императора из мартовского Манифеста 1856 г. о необходимости «правды и милости» в судах. Выявилось несколько подходов к этому делу.

В 1857 г. один из столпов консервативного течения, министр юстиции В.Н. Панин, вынужденно ставший «деятелем эмансипации», твердо высказался против радикальных перемен. По его мнению, следовало просто «твердо следовать закону». Лидером решительных реформаторов стал князь Д.А. Оболенский, которому покровительствовал великий князь Константин Николаевич. Князь Оболенский считал необходимым отказаться от устаревшего отечественного наследия и заимствовать западные судебные институты и основы судопроизводства. Между крайними точками зрения выявилась и компромиссная, ее выразил граф Д.Н. Блудов, полагавший перемены в судах необходимыми, но без применения «слишком радикальных» западных норм, например введения адвокатуры и гласности. Первая точка зрения была отвергнута и царем, и обществом. Видимым знаком этого стала отставка графа В.Н. Панина и назначение 20 октября 1862 г. на пост министра юстиции Д.Н. Замятнина (формально – с 1 января 1864 г.).

Стоит отметить, что обсуждение судебной реформы велось открыто, публично. Все образованное общество живо интересовалось разгоревшейся полемикой. В правительственных изданиях публиковались проекты, на которые пришли сотни отзывов и предложений. В газетах высказывали свою точку зрения противники и сторонники перемен.

Для Александра II эта реформа виделась естественной частью всей совокупности коренных преобразований в стране и государстве. Он внимательно читал подаваемые ему мнения. Например, только С.И. Зарудный представил государю в 1859 г. 11 записок, в том числе о состязательных началах судебного процесса, о кассационном суде, о введении системы мировых судей и присяжных поверенных. Была составлена комиссия из даровитых, просвещенных и энергичных юристов, ее душою стал Зарудный. Он, подобно Н.А. Милютину в крестьянском деле, упорно и преданно отстаивал дело благих для страны и народа перемен, кои должны были основываться как на отечественных традициях, так и на новейших достижениях европейской мысли. Именно Сергей Иванович Зарудный стал докладчиком по вопросам новых судебных уставов в Государственном совете, где обсуждение продолжалось почти год.

20 ноября 1864 г. Александр II утвердил новые судебные уставы. Вводились новые принципы судопроизводства: бессословность суда, равенство всех перед законом, гласность и состязательность судопроизводства, профессиональная подготовка судебных чиновников, несменяемость судей и следователей, выборность присяжных заседателей и мировых судов. За императором было оставлено лишь право помилования.

Вводились мировой и коронный суды. Мировой суд учреждался в уездах и городах, там упрощенным судопроизводством разбирались мелкие проступки и иски по гражданским делам (до 500 рублей). Мировых судей избирали земства и городские думы, а утверждал Сенат. Решения мирового суда могли быть обжалованы на уездном съезде мировых судей.

Коронный суд имел две инстанции: окружной суд (в губернском городе) и судебная палата, объединявшая несколько судебных округов. Присяжные заседатели, принимавшие участие в судебном процессе по уголовным делам, устанавливали лишь виновность или невиновность подсудимого, а меру наказания определяли судья и два члена суда. Апелляции на решения этих судов рассматривал Сенат, оставшийся высшей кассационной инстанцией. Председатели и члены судебных палат утверждались императором по представлению министра юстиции.

Прокуратура превратилась из органа общего надзора в орган судебного надзора, представляла интересы государства в суде, поддерживала обвинение, контролировала ход следствия и места лишения свободы.

Вводились новые институты – присяжных поверенных (адвокатов) и судебных следователей. В губернских и уездных городах вводился нотариат: система нотариальных контр для утверждения сделок, завещаний, доверенностей и других юридических актов. Все судебные чиновники обязаны были иметь высшее специальное образование, а адвокаты еще и пятилетний стаж судебной практики (в качестве помощника присяжного поверенного).

Хотя судебная реформа оказалась наиболее радикальной и последовательной из всех преобразований, проводимых Александром II, ее реализация также затянулась на десятилетия. К 1870 г. новые суды были введены лишь в 23 губерниях из 44, на которые было распространено действие новых уставов. Сохранялись церковные суды для духовных лиц, военные суды – для военнослужащих, Верховный уголовный суд – для высших государственных сановников, а для крестьян – волостной суд.

Меньшее внимание привлекла реформа телесных наказаний, утвержденная высочайшим указом 17 апреля 1863 г. С того времени отменялись публичные наказания по приговорам гражданских и военных судов плетьми, шпицрутенами, «кошками», а также клеймение. Эти наказания распространялись только на низшие сословия – крестьян и мещан, на солдат, но также и на учеников многих гимназий и духовных семинарий. Почти все мужское население империи было в свое время порото, даже будущего императора Николая I его воспитатели били линейками и шомполами. В спасительности розог как средства «отеческого воспитания» были убеждены очень многие, например Н.А. Милютин, граф В.Н. Панин и митрополит Московский Филарет.

Первыми выразителями мнения о варварстве узаконенных телесных наказаний, унижающих достоинство человека, стали генерал Я.И. Ростовцев и князь Н.А. Орлов, сын князя А.Ф. Орлова. С уничтожением крепостного права розги, очевидно, не могли соответствовать новым, более демократическим нормам общественной жизни. И государь Александр Николаевич в день своего рождения подписал указ об отмене телесных наказаний (хотя розги были оставлены как наказание волостных судов для крестьян).

Финансовые реформы

Финансы составляют одну из важных основ национального хозяйства, но основу не самостоятельную, а прямо зависящую от политики правительства. В годы Крымской войны бюджет государства был сильно подорван как огромными расходами на нужды армии, так и падением доходов. Система откупов, вполне феодальное учреждение, давно отмененное в Европе, препятствовала увеличению объема налогов. Александр II, еще будучи наследником престола участвовавший в работе министерского Комитета финансов, вполне сознавал и важность решения финансовых проблем, и их сложность. Как и в других вопросах, здесь нельзя было ограничиться частичными мерами.

С воцарением Александра II ему направляют проекты по финансовым вопросам. Для ликвидации дефицита государственного бюджета и укрепления финансового положения государства предлагались то масштабная продажа государственных имуществ (приватизация земель и лесов), то замена винных откупов акцизами, то учреждение казенной монополии на торговлю табаком, но все сходились на необходимости сокращения расходов на государственный аппарат и армию. В 1858 г. смета Военного министерства была уменьшена на 10,7 млн рублей. По просьбе государя великий князь Константин Николаевич, как генерал-адмирал и глава Морского министерства, сократил бюджет военно-морского флота на 5 млн рублей. Тем не менее лишь путем экономии невозможно было решить все финансовые проблемы.

Крестьяне уже не могли выполнять все требуемые денежные и натуральные подати. Повышение откупщиками цен на водку и ухудшение ее качества породили трезвенное движение крестьян во многих губерниях, и это также озабочивало власти. На сельских сходах мужики публично давали зарок не пить вина и обязывали к этому всех односельчан под угрозами штрафа и позора. Волнения охватили 32 губернии, крестьяне уничтожили около 20 кабаков и винных складов. Между тем «водочная статья» традиционно была одной из опор бюджета. Власти растерялись. Об этом свидетельствует секретное указание Святейшего Синода, обязывающее сельских священников не поощрять трезвенное движение в деревне.

Сохранение огромной, многомиллионной армии, ведущей к тому же войну на Кавказе и требовавшей ежегодно больших расходов, также ставило перед правительством вопрос о финансовой реформе. В 1855 г. доходы государства составляли 206,9 млн рублей, а расходы – 263,3 млн рублей.

В начале 1856 г. молодой чиновник В.А. Татаринов был командирован в страны Западной Европы для изучения постановки там финансового хозяйства. Он и стал главным реформатором в этой сфере. По возвращении домой он представил императору обширный доклад о результатах своего почти двухлетнего пребывания за границей с рекомендациями относительно постановки финансового хозяйства. «Читал с большим вниманием и любопытством, – написал император на докладе. – Искренно благодарю Татаринова за его добросовестный и основательный труд. Дай Бог, чтобы у нас умели извлечь из него ожидаемую мною пользу».

13 ноября 1858 г. была создана комиссия по подготовке финансовой реформы. Ее председателем стал престарелый граф А.Д. Гурьев, а «движителем» – В.А. Татаринов. Назначенный тогда же министром финансов А.М. Княжевич со своей стороны подготавливал реформу, например, он значительно обновил аппарат министерства, набрав дельных и образованных сотрудников. В данном случае у реформы оказалось два «отца».

А.М. Княжевич в записке на высочайшее имя определил первоочередные задачи финансового ведомства: сокращение государственных расходов, поддержка металлургической и машиностроительной промышленности, содействие железнодорожному строительству, понижение пошлин на ввоз промышленных изделий, повышение пошлин на предметы роскоши и ограничение заграничных путешествий. По инициативе Княжевича разработаны проекты нового торгового устава (предусматривавшего отказ от сословных ограничений при занятии торговой и предпринимательской деятельностью) и законодательство об акционерных компаниях и банках, пересмотрены фабричные и ремесленные уставы, расширены торговые права иностранцев и евреев, начато изучение вопроса о переходе от откупов к акцизам.

31 мая 1860 г. был основан Государственный банк как важнейший инструмент осуществления экономической политики государства, «для оживления торговли и промышленности», говорилось в высочайшем указе. Его действия начаты 2 июля. Основной капитал тогда составил 15 млн рублей. Управляющим банком стал барон А.Л. Штиглиц, ранее пользовавшийся доверием еще Николая I. Основные средства банка использовались для нужд Государственного казначейства.

22 мая 1862 г. Александр II утвердил новые Правила о финансовой системе государства. Устанавливалась единая государственная касса. Если ранее каждое министерство само распоряжалось выделенными ему средствами, то теперь министерства и ведомства утратили финансовую самостоятельность и потеряли свои ведомственные кассы; за централизованное составление государственного бюджета отвечало Министерство финансов. После рассмотрения в Государственном совете бюджет утверждался императором. Была введена единая система бюджетного учета и отчетности. Гласность дошла и до сферы финансов: общая бюджетная роспись, ранее бывшая строго секретным документом, теперь стала публиковаться в газетах. Это повысило кредитоспособность России на западных финансовых рынках.

В 1860 г. была отменена система откупов. Высочайшим указом была дозволена с 1 января 1863 г. свободная продажа вин, табака и сахара, которая облагалась акцизным сбором (косвенным налогом, включающимся в цену товара). Уже в 1863 г. питейные доходы казны составили 138 млн рублей (в 1862 г. от откупщиков было получено 126 млн), а в дальнейшем непрерывно росли, как и акцизные доходы от продажи соли, сахара и табака. Во главе акцизного ведомства был поставлен К.К. Грот, известный не только как опытный администратор, но и честный человек.

Княжевич руководил разработкой и проведением операции по финансированию крестьянской реформы. Может быть, именно это обстоятельство, а не только нарастание финансовых трудностей привело к его отставке в 1862 г. Но действительно, дефицит бюджета сохранялся, рост налогов и цен вызывали в обществе недовольство, а министр не сумел справиться с трудностями путем повышения подушной подати и заключения займов.

Назначенный министром М.Х. Рейтерн, по сути дела, продолжил политику своего предшественника, но лишь к 1874 г. ему удалось ликвидировать дефицит государственного бюджета. В 1880 г. по росписи бюджета доходы составили 664,5 млн рублей, а расходы – 666,3 млн рублей.

В.А. Татаринов в 1863 г. был назначен на пост государственного контролера. Указом от 21 декабря 1864 г. Государственный контроль получил большую самостоятельность и права. По новому положению на Государственный контроль возлагались обязанности по предварительному рассмотрению годовых бюджетных смет различных ведомств и составление годового отчета об исполнении государственного бюджета. Такое стеснение прав министров вызвало их недовольство, и император уступил, исключив пункт о «предварительном рассмотрении». Под руководством Татаринова с 1 января 1865 г. стали действовать губернские контрольные палаты, но его попытки установить централизованный контроль за финансовой деятельностью частных и государственных железных дорог не удались из-за сильного сопротивления и министерских чиновников, и железнодорожных дельцов.

В 1862–1863 гг. Рейтерн пытался провести денежную реформу, чтобы укрепить положение рубля, но попытка введения свободного обмена бумажных денег на золото оказалась неудачной.

Стоит упомянуть еще об одной неудаче. В ходе обсуждения финансовых вопросов России некоторые авторы предлагали ввести всесословное налогообложение на основе подоходного налога. Но эта мера, по видимости – экономическая, по сути – социально-политическая, была отвергнута властью. Подобное явное уравнение сословий было признано невозможным в тогдашних условиях. И по-прежнему основная тяжесть налогов ложилась на плечи крестьян. Они продолжали платить подушную подать, местные подати, налог за землю, так что в некоторых местностях налоговое обложение крестьян превышало их действительные доходы. Это вело к усилению имевшихся трудностей в русской деревне, хотя к обложению стали привлекаться ранее не податные сословия.

Новым явлением в экономической жизни страны стало создание акционерных банков и компаний. Россия вступила в эпоху грюндерства (нем. учредительство). Первый частный коммерческий банк был создан в 1864 г., к 1874 г. возникло 39 банков.

Законодательство о печати

О необходимости гласности в печати, даровании известной свободы печати начали говорить еще в 1855 г. И действительные послабления были осуществлены властью: упразднены чрезвычайные цензурные органы, было позволено издание новых журналов с расширенной программой, что дало возможность высказываться по вопросам внутренней и внешней политики, а не только литературы, как в николаевское царствование. После рескрипта Назимову в печатных изданиях стали свободно обсуждать крестьянский вопрос и иные насущные проблемы национального хозяйства.

Когда уровень гласности стал нарастать, власть сделала попытку создать новый цензурный орган. 11 марта 1859 г., принимая столичного цензора, профессора университета А.В. Никитенко, император сказал ему: «Желательно, чтобы вы действовали влиянием вашим на литературу таким образом, чтобы она согласно с правительством действовала для блага общего, а не в противном смысле… Есть стремления, которые несогласны с видами правительства. Надо их останавливать. Но я не хочу никаких стеснительных мер. Я очень желал бы, чтобы важные вопросы рассматривались и обсуживались научным образом; наука у нас еще слаба. Но легкие статьи должны быть умеренны, особенно касающиеся политики…»

Фактически свобода печати развивалась и укоренялась все более, вплоть до 1861 г., когда в некоторых журналах и газетах стало откровенно проявляться революционное направление. «Если за один год взять все худое из светских журналов и соединить, то будет такой смрад, против которого трудно найти довольно ладана, чтобы заглушить оный», – печально констатировал митрополит Филарет в письме к архимандриту Антонию. А в письме к митрополиту Санкт-Петербургскому и Новгородскому Исидору святитель Филарет прямо указывал на растущую угрозу: «Дух времени, хвалясь стремлением к преспеянию, не скрывает усилий своих к разрушению того, что стояло прочно. Университеты нагло внушают новому поколению, что наука и вера не могут жить вместе и, как выражался бывший попечитель Киевского учебного округа Ребиндер, православная вера есть узда для просвещения и одно лютеранство способствует развитию науки. Дух вольномыслия начинает проникать и в наши высшие учебные заведения. Советуют, чтобы никто не ходил в монашество. Простой народ на станциях Харьковской губернии спрашивал, правду ли говорят проезжающие помещики, что скоро в России не будет ни монахов, ни священников. Все это брожение умов, при нынешнем крестьянском вопросе, предвещает недоброе».

Тем не менее А.В. Головнин, при поддержке великого князя Константина Николаевича ставший в 1862 г. министром народного просвещения, деятельно подготовлял реформу цензурного устава в либеральном направлении. После университетской истории и пожаров по ходатайству Головнина цензурный вопрос был передан в Министерство внутренних дел. Созданная там комиссия подготовила проект Временных правил о печати, которые были утверждены в 1865 г. и просуществовали более сорока лет.

Согласно этим правилам, от предварительной цензуры освобождались оригинальные книги объемом не менее 10 печатных листов, переводные – не менее 20 листов. Освобождение органов периодической печати от предварительной цензуры было поставлено в зависимость от усмотрения министра внутренних дел. На первых порах его распространили лишь на московские и петербургские печатные издания.

Военные реформы

Последними по очереди, но не по важности в комплексе коренных преобразований стали военные реформы.

Необходимость проведения перемен в армии, и перемен серьезных, стала очевидной для Александра Николаевича еще до 19 февраля 1855 г. Но лишь став государем, он осознал сложность решения неразрывной проблемы государство – армия. Он не мог укреплять одну армию, которая всегда была неотъемлемой частью государства, без укрепления всего государства, но и не мог медлить, учитывая реальные угрозы и вызовы.

Александр II действовал в военной сфере так же целеустремленно и последовательно, как и в других. Правда, в силу немалого давления со стороны то братьев, то близких сановников он подчас ослаблял свою решительность, допускал колебания, из-за чего военные реформы растянулись почти на полтора десятилетия.

В июне 1855 г., прочитав две записки генерала Ф.В. Ридигера с предложениями об устранении недостатков в армии, император создал специальную комиссию для улучшения по военной части. Как и в других сферах, противниками перемен стали военные министры – николаевские военные бюрократы – князь В.А. Долгоруков, а с марта 1856 г. – генерал Н.О. Сухозанет. Однако, несмотря на их сопротивление, удавалось шаг за шагом изменять существовавшее неблагополучное положение.

В 1856–1859 гг. срок службы в армии был сокращен с 25 до 15 лет; был ликвидирован институт кантонистов, и все солдатские дети обращены в свободное податное сословие; ликвидированы все военные поселения; численность армии сокращена с 2 275 тысяч человек до 850 тысяч человек; распущено ополчение; сокращен призыв рекрутов; сокращены квартирные и постойные повинности, столь обременительные для народа. Но все это были еще не реформы, а всего только устранение наиболее очевидных недостатков старой армии. На большее старые генералы и не замахивались. Требовался новый человек, и он пришел.

Генерал Дмитрий Алексеевич Милютин (1816–1912) был старшим братом Николая Милютина. Он имел менее широкую, но почетную известность в военных кругах как военный историк и отличный штабной работник. Будучи начальником Главного штаба Кавказской армии, генерал Милютин внес большой вклад в успешное покорение этого края. Там, вдали от военных бюрократов, он смог реорганизовать Кавказскую армию, проверив на деле некоторые принципы военной администрации. Главнокомандующий армией фельдмаршал А.И. Барятинский, будучи с детских лет близким другом царя и являясь сторонником коренных преобразований в России, горячо рекомендовал своего начальника штаба в Зимнем дворце. Царь смог оценить генерала и 9 ноября 1861 г. назначил его на пост военного министра. Это стало, быть может, самым удачным назначением Александра II: он поставил нужного человека на нужное место. «В течение последующих двух десятилетий, – писал американский историк Б.У. Меннинг, – армия испытала на себе всю мощь организаторского гения Милютина, его дальновидности, настойчивости, проницательности, сочетавшихся со значительной долей везения в его стремлении воплотить в жизнь свои представления о более совершенной военной организации» (с. 19).

Милютин сознавал сложность стоящей перед ним задачи. Предстояло не только поддерживать обороноспособность страны, но и коренным образом преобразовать отсталую, крепостную армию в современную, с сохранением ее славных боевых качеств. Причем делать это предстояло в радикально менявшихся условиях жизни, под ударами сокрушительной критики с разных сторон. В первом ряду критиков стояли его недавний начальник фельдмаршал А.И. Барятинский, фельдмаршал Ф.Ф. Берг, великие князья Николай и Михаил Николаевичи, шеф жандармов граф П.А. Шувалов, генералы А.Н. Лидерс, М.Н. Муравьев и Н.Н. Муравьев, Р.А. Фадеев, М.Г. Черняев. На их стороне было сочувствие прогермански настроенных кругов русского общества, в которых Милютина считали открытым противником Германии (хотя сам Дмитрий Алексеевич использовал опыт прусского генерал Шарнхорста, в начале XIX в. выработавшего новые принципы формирования армии). В самом министерстве Милютина поддерживали генералы Ф.Л. Гейден, К.П. Кауфман, полковники Генерального штаба В.М. Аничков и Н.Н. Обручев.

Пока же за два месяца военный министр подготовил программу военных преобразований и 15 января 1862 г. представил ее императору. После высочайшего утверждения Милютин твердо и последовательно выполняет эту программу.

Он начал с реформы военного управления. В 1864 г. была упрощена структура Генерального штаба, в который вошли управления упраздненного штаба гвардейского корпуса. Был существенно повышен статус офицеров Генерального штаба, что привело к увеличению желающим служить в нем и численности высокообразованных офицеров.

В 1862–1867 гг. проведена военно-окружная реформа. Были образованы Петербургский, Московский, Казанский, Харьковский, Киевский, Одесский, Виленский, Варшавский, Финляндский, Восточно-Сибирский, Западно-Сибирский, Кавказский, Оренбургский и Туркестанский военные округа. Тем самым, с одной стороны, устранялись неудобства подчинения различных родов войск и военных ведомств разным начальникам в столице – начальникам артиллерии, инженерных войск, комиссариатского и провиантского дела, с другой стороны, устранялась и чрезмерная централизация военного управления. Командующий военным округом получал полномочия по управлению как строевыми частями всех родов войск, так и всеми военными службами, от медицинской и продовольственной до снабженческой и ветеринарной. В случае начала войны штаб округа разворачивался в штаб армии.

С центрального военного аппарата была снята значительная нагрузка. Благодаря этим мерам численность аппарата министерства была сокращена почти на тысячу человек, а объем переписки уменьшился на 45 %. Войска переведены были на сокращенные штаты мирного времени, численность армии сокращена до 743 тысяч человек в 1867 г. Улучшился такой важный показатель, как сроки мобилизации: они сократились с 6 месяцев в 1859 г. до 9-26 дней в 1877 г.

Была разработана Военно-судебная реформа. 15 мая 1867 г. Александр II подписал новый Военно-судебный устав, основные принципы которого были согласованы с системой гражданского судопроизводства. В 1879 г. был утвержден новый Дисциплинарный устав. Для подготовки кадров в 1867 г. была создана Военно-юридическая академия.

Медленнее всего шло изменение системы воинской повинности. Ранее рекрутская система охватывала лишь крестьян и мещан, Милютин намеревался сделать призыв всесословным. Эта идея не сразу была понята государем. С 1862 г. действовала в составе Военного министерства специальная комиссия, но идея равенства всех сословий при несении воинской повинности встречала яростных и упорных противников во всех слоях русского общества. Негодовали и аристократы, и купцы, недовольные, что нельзя будет просто откупиться от солдатчины. Только в 1870 г., после сокрушительного разгрома французской армии прусской армией, противники Милютина приумолкли. В Пруссии давно была введена всеобщая воинская повинность, армия хорошо обучалась и была хорошо вооружена. В ноябре 1870 г. Милютин подает государю еще одну записку «О главных основаниях личной воинской повинности». Создаются две комиссии, на заседаниях которых подробно и детально, с приглашением военных специалистов и гражданских, разрабатываются положения о призыве. В конечном счете царь принял сторону реформатора.

1 января 1874 г. закон о воинской повинности был утвержден Александром II. По новому закону воинской повинности подлежали все лица мужского пола в возрасте 21–40 лет, подчеркивалось, что «защита Отечества составляет священную обязанность каждого русского гражданина». Все лица, достигшие 20 лет, тянули жребий. Те, кто вытянул номер, поступали в воинскую службу, а иные навсегда от нее освобождались, но до 40 лет зачислялись в государственное ополчение. Например, в 1874 г. из 725 тысяч человек, подлежащих призыву, было призвано 150 тысяч человек, в 1880 г. – из 809 тысяч – 212 тысяч человек. Общий срок действительной службы был установлен 6 лет в армии и 7 лет на флоте, в 1876 г. срок был сокращен до 5 лет. Для призывников с начальным образованием срок службы сокращался до 4 лет, со средним образованием – 1,5 г., с высшим образованием – 6 месяцев. Не призывались единственные сыновья и единственные кормильцы семьи.

Заметно улучшилась подготовка солдат, обучение стрельбе и саперному делу, физическая подготовка солдат. Солдат обучали грамоте. Более сложными, приближенными к боевым условиям стали военные учения. Была перестроена система военно-учебных заведений, перешедшая под общее руководство военного министра. Производство в офицерский чин теперь могло осуществляться только после окончания юнкерского училища или сдачи установленных экзаменов. С 1876 г. в военные учебные заведения стали принимать лиц всех сословий. 12 кадетских корпусов были заменены военными гимназиями, их программа была расширена за счет общеобразовательных предметов.

Армия заметно обновилась, она стала моложе, грамотнее, лучше подготовленной и лучше управляемой.

В те же годы военный министр занимался и перевооружением армии. Гладкоствольные ружья заменялись нарезными. В 1869 г. на вооружение армии была принята винтовка системы Бердана (разработанная русскими инженерами А.П. Горловым и К.И. Гуниусом на основе винтовки американского полковника Х.Бердана). Пистолеты повсеместно заменялись револьверами системы Смит-Вессона. Реконструированные военные заводы в Туле, Ижевске и Сесторецке начали выдавать более современные изделия. Франко-прусская война 1870–1871 гг. подтолкнула Милютина к ускорению перевооружения полевой артиллерии. На Обуховском и Пермском сталепушечных заводах налаживалось производство современных артиллерийских орудий из литой стали.

Военные реформы сыграли важную роль в повышении боеспособности русской армии, проверкой чему стала Русско-турецкая война 1877–1878 гг. Реформы стали важной частью общей модернизации Российского государства и общества.

Почему реформы были приостановлены? Выстрел Каракозова

Немногочисленное, но громкоголосое и активное меньшинство радикалов, которое заявило о себе в первой половине 1860-х гг., решилось приступить к подготовке подлинной, настоящей революции в России. Они воодушевлялись при этом не столько желанием решать реальные проблемы русского народа, чем действительно занималось – более или менее успешно – правительство Александра II, а высокими идеями свободы и равенства, столь же романтическими, сколь и абстрактными.

4 апреля 1866 г. император Александр II совершал свою обычную прогулку по Летнему саду. По окончании прогулки государь вместе с племянником герцогом Николаем Лейхтенбергским и племянницей принцессой Марией Баденской направился к воротам, возле которых его ожидала коляска.

В это время из толпы, собравшейся посмотреть на императора, выдвинулся высокий молодой человек. Он, будучи в нескольких шагах от государя, вытянул руку с двуствольным пистолетом и выстрелил в государя. Не попал. Бросил пистолет на землю и побежал. На набережной его задержали. Подоспевшие жандармы Слесарчук и Заболтин скрутили злодея и подвели к царю.

«Ты поляк?» – спросил Александр Николаевич, еще переживая напряженное состояние спасения от смерти, но не потеряв самообладания. «Русский», – сдавленным голосом ответил задержанный. «Почему же ты стрелял в меня?» – «Ты обманул народ: обещал ему землю, да не дал». – «Отведите его к князю Долгорукову!» – приказал император. Сам же на коляске отправился в Казанский собор, в котором перед чудотворной иконой возблагодарил Бога за чудесное спасение.

По приезде в Зимний дворец государь вышел к членам Государственного совета быстро, твердо, весело, сказал лишь: «Бог спас! Верно, я еще нужен России». А к вбежавшему в зал цесаревичу великому князю Александру обратился с улыбкой: «Ну, брат, твоя очередь еще не пришла».

Через несколько дней следствие выяснило, что стрелял в государя Дмитрий Каракозов, 25 лет, сын небогатого помещика Сердобского уезда Саратовской губернии, не утвержденного в дворянском достоинстве; что он имеет родных братьев и сестер; что обучался в Пензенской гимназии, поступил в 1861 г. в Казанский университет, откуда за участие в беспорядках между студентами был вскоре исключен, но в 1863 г. снова принят в студенты того же университета. Осенью 1864 г. перешел в Московский университет, откуда исключен летом 1865 г. за невзнос студентской платы.

Выяснилось также, что вскоре по приезде в Москву Каракозов стал членом тайной организации, созданной в 1863 г. его двоюродным братом Николаем Ишутиным (ранее входившим в тайное общество «Земля и Воля») из вольнослушателей университета, студентов университета и Петровской земледельческой академии, гимназистов и иных лиц. Организация эта поначалу ставила своей целью распространение социалистического учения, разрушение начал общественной нравственности, православной веры и самодержавного строя, а затем – ниспровержение существующего строя путем революции и устроение государства на социалистических началах.

Для прикрытия революционной цели на пожертвования членов организации были созданы «Общество взаимного вспомоществования», «Общество переводчиков и переводчиц», «Общество поощрения частного труда», бесплатные школы, швейни и библиотеки. Издавались книги «для народного чтения», содержащие революционные идеи; для осужденных польских мятежников собирались денежные средства; получали из-за границы и разменивали фальшивые кредитные билеты для той же цели; содействовали побегу и укрывательству осужденных мятежников Држеховского, Домбровского, Верницкого, Юндзилла и других. Сын одного богатого купца даже вызвался отравить отца, дабы поскорее передать организации большие средства на подготовку революции, но эту акцию отложили.

Наиболее решительно настроенные члены во главе с Ишутиным разрабатывали планы цареубийства, объединившись в тайную «организацию внутри организации» под названием «Ад». Впрочем, решения об акте центрального террора принято не было. Каракозов действовал как бы от себя… Но следствие и члены Верховного уголовного суда не обманывались: преступление зародилось и стало возможным именно благодаря деятельности ишутинской организации.

Профессор А.В. Никитенко записал в дневник 10 апреля: «Злодеяние, которое чуть было не облекло в траур всю Россию, заставляет призадуматься философа-наблюдателя нашего современного умственного и нравственного состояния. Тут видно, как глубоко проник умственный разврат в среду нашего общества. Чудовищное покушение на жизнь государя несомненно зародилось и созрело в гнезде нигилизма – в среде людей, которые, заразившись разрушительным учением исключительного материализма, попрали в себе все нравственные начала и, смотря на человечество как на стадо животных, выбросили из души своей все верования, все возвышенные воззрения. Какая ужасающая, чудовищная дерзость делать себя опекунами человечества и распоряжаться судьбами его без всякого иного призвания, кроме самолюбия своего».

Шепотом в петербургских и московских гостиных передавали слух о причастности якобы великого князя Константина Николаевича к «каракозовской истории», что Каракозов «явился лишь орудием в руках великого князя». Имя Константина Николаевича называлось подсудимыми, но ни малейших доказательств его причастности к делу обнаружено не было. Думается, что противники реформ и великого князя сознательно пустили такой слух, сыграв на известном константиновском честолюбии и рассчитывая поселить недоверие императора к брату, расколоть ряды реформаторов. Им это удалось.

2 сентября 1866 г. Каракозов был осужден и приговорен к смертной казни. Позднее Ишутин и наиболее активные участники организации были приговорены к различным срокам каторжных работ, несколько человек освобождены из-за отсутствия состава преступления.

Восторг всей России по поводу чудесного спасения государя оказался чрезвычайно велик. Страницы газет были заполнены приветственными адресами от дворянских и купеческих собраний, от министерств, университетов, земств, учебных заведений, крестьянских общин, даже от частных лиц – все радовались спасению Царя-Освободителя. Посольства всех стран выразили свои поздравления. Конгресс Северо-Американских Соединенных Штатов в начале мая 1866 г. принял специальное обращение: «Конгресс шлет свои поздравления Его Императорскому Величеству и Русской нации и поздравляет 20 миллионов освобожденных от крепостной зависимости по случаю чудесного избавления от опасности Государя, высоким помыслам и сердечной доброте которого обязаны они благодеяниями дарованной им свободы». В Петербурге шумно чествовали Осипа Комисарова, который будто бы толкнул руку Каракозова в роковой миг, из-за чего тот и промахнулся… Хотя кто мог это точно знать?

Митрополит Филарет, разделяя радость по поводу спасения государя, тем не менее в письме к Александру II задавался вопросом: «Справедливо изволите рассуждать, что событие 4 апреля попущено на нас за оскудение веры и за расслабление нравов. Но по милости Божией, это еще не наказание. Провидение через событие сказало нам: «Вы достойны страшного наказания, и оно было на един волос от вас; возбудитесь исправлением и милосердием, исправьтесь». Послушаемся ли мы? Тяжек заботливый вопрос».

Сам же Александр Николаевич не обманывался давно небывалым единением общества. В рескрипте на имя князя П.П. Гагарина от 13 мая он писал: «…признаю я моею обязанностью охранять русский народ от тех зародышей вредных лжеучений, которые со временем могли бы поколебать общественное благоустройство, если бы развитию их не было поставлено преград… Провидению угодно было раскрыть перед глазами России, каких последствий надлежит ожидать от стремлений и умствований, дерзновенно посягающих на все для нея искони священное, на религиозные верования, на основы семейной жизни, на право собственности, на покорность закону и на уважение к установленным властям. Мое внимание уже обращено на воспитание юношества. Мною даны указания, чтобы оно было направляемо в духе истин религии, уважения к правам собственности и соблюдения коренных начал общественного порядка… Я имею твердую надежду, что видам моим по этому важному предмету будет оказано ревностное содействие в кругу домашнего воспитания…»

Он осознал опасность и назвал ее. Он призвал общество и народ сплотиться вокруг коренных начал русской жизни и вокруг идеи преобразований… Но как было не задуматься о судьбе реформ. С разных сторон доносились до государя голоса, призывавшие повременить, приостановить или прекратить движение по пути коренных преобразований. Государя упрекали в мягкости и требовали проявить твердость в отпоре дерзким врагам престола и Отечества.

Были приняты необходимые меры. Начальник III Отделения и шеф жандармов князь В.А. Долгоруков подал в отставку. Либерал А.В. Головнин был заменен на посту министра народного просвещения графом Д.А. Толстым, настроенным яро консервативно. Гуманнейший князь А.А. Суворов оставил пост петербургского генерал-губернатора. Решением правительства было прекращено издание двух наиболее радикальных журналов так называемого передового направления – «Современника» и «Русского слова». В эти дни противники эмансипации и ревностные охранители осмелели и подняли головы.

Государю все труднее оказывалось противостоять консервативным настроениям и мнениям в своем окружении. Он глубоко переживал неблагодарность общества, не желавшего оценить радикализм его «революции сверху», и терял уверенность в необходимости ее продолжения.

Обеспокоенный профессор А.В. Никитенко записал в дневник 11 апреля: «Чем больше я вдумываюсь в это происшествие, тем мрачнее оно становится в моих глазах. Не есть ли оно роковое начало тех смятений, какие должна вытерпеть Россия, пока она не упрочит и не определит своего нравственного и политического существования? Но неужели ей необходимо пройти этот путь? Неужели необходимо, чтобы двигатели ее будущности возникали из гнездилища всякого рода безобразных умствований, утопий, из воспаления незрелых голов?» Тихий летописец эпохи Александр Васильевич Никитенко оказался провидцем, как оказался им по-своему и Петр Заичневский четырьмя годами ранее.

Но никто в России в 1866 г. не мог предположить этого, как и того, что выстрел Каракозова оказался выстрелом в реформы и в них-то он попал.

Россия преобразуется

После отмены крепостного права, после проведения властью реформ во всех основных сферах жизни общества возникли условия для жизни страны по «новым правилам»: Россия вступила на путь капиталистического развития.

Из еще недавно аграрной страны пореформенная Россия начала превращаться в аграрно-индустриальную: возникали крупные предприятия с применением машин, создавались новые отрасли промышленности, формировались новые промышленные районы. Начался бурный рост железных дорог, страну охватила железнодорожная «горячка». Формировался единый национальный рынок продуктов, капиталов и труда. Началось развитие городов как центров промышленности и торговли. Преображались и сословия русского общества, росли новые социальные силы: национальная буржуазия, интеллигенция, пролетариат. Возникли новые явления в русской культуре, появляются новые великие произведения в литературе, музыке, живописи. Развивается русская наука. В общем, развитие русского общества в целом существенно ускорилось, открылись новые горизонты. Правда, в то же самое время развитие и усложнилось, ведь приходилось решать сразу и возникавшие новые проблемы и недорешенные старые, а потерявшееся в бурных изменениях общество очень медленно вырабатывало свое новое отношение к переменам, к власти, к целям развития страны.

Как все происходило?

Начнем с капитализации русской деревни. В ней шел ускоренный процесс поляризации на богатых хозяев, составлявших около 20 %, середняков – 30 % и бедных крестьян, чья доля составляла 50 %. Эти группы в пореформенной деревне втягивались в рыночные отношения: богатые хозяева выходили на рынок со своей продукцией, а беднейшие – продавали свой труд, свои рабочие руки. Само крестьянское хозяйство, прежде замкнутое и самодостаточное, все быстрее превращалось в товарное. Помещики удержали за собой землю, но хозяйство их редко расширялось и улучшалось. Чаще земля переходила в руки богатых купцов, которые вырубали леса и сады, строили фабрики, частью перепродавали землю крестьянам. Так, в 1860-х гг. крестьяне покупали ежегодно около 91 тысяч десятин, а в 1870-х гг. – уже 203 тысяч десятин, в 1880-х гг. – 438 тысяч.

Важно отметить, что в первые пореформенные десятилетия, в 1860-1870-х гг., в Европейской России увеличилась площадь пахотных земель с 88,8 млн десятин до 106,8 млн; выросла средняя урожайность зерновых с 1 десятины с 29 до 39 пудов, а в целом по стране средний валовой сбор зерна – с 1,9 млрд до 3,3 млрд пудов. В расчете на душу населения прирост был уже не столь велик: 20 и 25 пудов. В те же годы быстрыми темпами возрастало производство других сельскохозяйственных культур: льна, сахарной свеклы и картофеля; росло поголовье лошадей (15,5 млн и 19,7 млн голов), крупного рогатого скота (21 млн и 31 млн голов), овец и свиней.

Большое число беднейших безлошадных крестьян сдавали свои наделы в аренду богатым односельчанам и уходили на фабрики и заводы. Община перераспределяла пахотную землю, оставляя сенокосы и выпасы в общем пользовании, а усадьбы – в постоянном пользовании каждой крестьянской семьи. Иные крестьяне возвращались в деревню с заработанными в городе деньгами и вновь обращались к сельскохозяйственному труду, но большинство окончательно превращалось в фабричных работников.

Обратившись к рассмотрению промышленного развития, мы увидим, что немедленно после освобождения от крепостного права никакого расширения производства, увеличения количества фабрик и заводов не произошло. Вызвано это не только естественно неспешным ходом развития, но и другими причинами. Ранее на многих фабриках и заводах рабочая сила была не вольнонаемная, а насильственно прикрепленная. Как только эти рабочие получили свободу, так тут же стали бросать работу и уходить из ненавистных цехов, от подневольного и тяжелого быта. Толпы рабочих уходили из металлургических заводов и сукноделательных фабрик. Неудивительно, что производство там или сокращалось, или вовсе останавливалось.

Всем, и рабочим и предпринимателям, оказывалось необходимым приспосабливаться к новым условиям. Спустя год-другой, когда всеми осознавались рыночные отношения, начинается медленный, но неуклонный рост промышленного производства. Например, на уральском Кувшинском металлургическом заводе в 1857 г. было выплавлено 479 тысяч пудов чугуна, в 1862 г. производство упало до 313 тысяч пудов, лишь к 1870 г. пришло к старому уровню, а затем стало его перерастать. Верным показателем уровня развития национального хозяйства была в то время Нижегородская ярмарка, имевшая общероссийское значение. Так вот ее оборот составлял в 1860 г. 105 млн рублей, в 1861 г. – 98 млн, в 1863 г. – 103 млн и лишь в 1864 г. вырос до 111 млн рублей, а далее стал неудержимо расти.

Для выработки планов железнодорожного строительства решением государя был создан Особый комитет под председательством министра финансов М.Х. Рейтерна. Выступая на его заседании в 1865 г., Н.А. Милютин убеждал собравшихся, что постройка железных дорог есть жизненно важный для России вопрос. Ведь железные дороги позволяют не только перевозить товары и людей, но и обеспечивать транспортировку военных формирований, что укрепляет обороноспособность страны. Он полагал необходимым построить за десять лет не менее 5 тысяч верст железнодорожных линий.

План Н.А. Милютина оказался далеко превзойденным: в 1865–1875 гг. было построено не 5, а 12 тысяч верст. Правда, при этом происходило немало злоупотреблений, государство несло финансовые потери, а на новых дорогах случались крушения, однако в России была создана развитая железнодорожная сеть. Ее протяженность составляла в 1861 г. 1,5 тысячи верст, а в 1881 г. – 21,2 тысячи верст.

Промышленный облик страны определяла легкая промышленность, прежде всего текстильная, развивавшая в Московском и Петербургском промышленных районах. Количество ткацких станков там выросло в 10 раз, общий объем производства – в 8 раз. Росли промышленные села Иваново, Орехово-Зуево, Шуя.

Возникают и новые отрасли – машиностроение, нефтепереработка, химическая промышленность. Растут новые крупные промышленные центры на юге – Баку, Харьков, Юзовка, Горловка, и на северо-западе – Нарва, Лодзь. Крупными центрами транспортного машиностроения (паровозы, вагоны, пароходы) стали Сормово и Коломна; центрами сельскохозяйственного машиностроения – Одесса, Бердянск, Елисаветград. Дешевая и малоквалифицированная рабочая сила притекала из деревень. Число наемных работников на крупных промышленных предприятиях и на железной дороге выросло с 706 тысяч человек в 1865 г. до 1432 тысяч в 1890 г. Люди селились в поселках вокруг заводов и фабрик, жили бедно, работали в тяжелых условиях, но надеялись на лучшее.

Новые русские предприниматели

Но как бы то ни было, купечество, этот важный слой русского народа, после 19 февраля ощутило небывалые ранее возможности для своего свободного развития, и началось раскрытие его богатейшего потенциала.

Следует прежде назвать имя Василия Александровича Кокорева, ставшего в эпоху Великих реформ живым олицетворением русского предпринимательства. Сын торговца солью, из старообрядцев, из небольшого Солигалича Костромской губернии, он не имел даже систематического образования. В двадцать лет он управлял солеварным заводом, а позднее взялся за винные откупа. В 1844 г., в 27 лет, он направил в Петербург записку о реформе откупной системы, желая «придать торговле вином увлекательное направление в рассуждении цивилизации», и его записка легла в основу будущих актов правительства. В 1840-х гг. он начал торговать с Персией (экспортируя металлургические изделия, импортируя хлопок и другие вины сырья), что увенчал созданием в 1857 г. Закаспийского торгового общества. Отозвавшись на призыв великого князя Константина Николаевича, Кокорев в 1856 г. принял участие в учреждении Русского общества пароходства и торговли, в 1858 г. – Волжско-Каспийского пароходства «Кавказ и Меркурий» и общества Волго-Донской железной дороги. В 1859 г. он построил вблизи Баку первый в России нефтеперегонный завод.

Нажив огромное состояние (в 1861 г. – около 8,2 млн рублей), Кокорев после отмены винных откупов понес большие убытки, остался должен казне 5,6 млн рублей (к 1866 г. выплатил 4 млн). Тем не менее он не потерял деловой хватки. В 1862–1865 гг. в Москве на Софийской набережной было построено так называемое Кокоревское подворье, гостинично-складской комплекс, который он передал казне в зачет своих долгов. Он участвовал в финансовых проектах (в 1866 г. – московский Купеческий банк, петербургский Волжско-Камский банк), страховом деле (в 1872 г. создал Северное общество страхования и склада товаров), в железнодорожном строительстве (в 1871 г. выкупил с компаньонами у казны Московско-Курскую железную дорогу, в 1874 г. с П.И. Губониным и С.С. Поляковым учредил общество Уральской железной дороги). Помимо этого он продолжал вести торговлю солью, владел золотыми приисками на Урале, стал главным акционером Северного телеграфного агентства.

Но энергия распирала этого человека, масса проектов возникала в его голове. В 1859 г. он опубликовал свой план освобождения крепостных крестьян, призывая купечество приобретать помещичьи имения с обязательством выделить крестьянам их землю. В Петербурге к его идее отнеслись с улыбкой, да и купечество его не поддержало, но на всякий случай за амбициозным миллионером был установлен тайный полицейский надзор. У Кокорева был свой взгляд и на будущее России, и на текущую политику правительства. В своей книге «Русские провалы» он писал так: «Пора государственной мысли перестать блуждать вне своей земли, пора прекратить поиски экономических основ за пределами Отечества и засорять насильными пересадками на родную почву; пора, давно пора возвратиться домой и познать в своих людях свою силу».

Василий Александрович любил искусство. Он собрал большую коллекцию живописных работ русских и западноевропейских мастеров, около 500 полотен, давал деньги на заграничную стажировку русских художников. В 1862 г. открыл в Москве один из первых общедоступных художественных музеев, выставив всю коллекцию. Позднее в связи с финансовыми затруднениями он был вынужден продать картины, которые частью приобрел П.Н. Третьяков, частью – Министерство императорского двора для наследника, великого князя Александра Александровича.

Кокорев был одним из тысяч русских самородков, смекалистых и талантливых мужиков, обладавших энергией и желанием потрудиться во славу России. Они в работе приобретали знания, сами ездили в Западную Европу и перенимали там полезный опыт, своих сыновей отдавали учиться в университеты. Можно назвать лишь самые известные торговые и предпринимательские династии: Мальцовы, создавшие одни из первых в России частных машиностроительных предприятий, выпускавших паровозы, вагоны, чугунное литье, сельскохозяйственные орудия, стеклянную продукцию, первыми в России они начали выделывать свекловичный сахар, да при этом еще обеспечивали в «своем» промышленном районе для 100 тысяч работников нормальные условия труда и жизни; Прохоровы, создавшие знаменитые текстильные мануфактуры, начав широкое использование специальных машин в производстве, но при этом обращавшие внимание на качество жизни своих работников, устроившие общеобразовательные и ремесленные школы; они одними из первых осознали, что рубль, вложенный в образование работника, приносит не меньше прибыли, чем рубль, вложенный в производство; Губонин вышел не из торговцев, он в молодости занялся строительными подрядами, а в период грюндерства включился в железнодорожное строительство, им были выстроены Орловско-Витебская, Грязе-Царицынская, Лозово-Севастопольская, Уральская, Горнозаводская, Балтийская и другие дороги, с получением больших капиталов он обратился к банковской сфере, принял участие в создании многих банковских и страховых учреждений; подобно своему компаньону Кокореву, Петр Ионович Губонин широко жертвовал деньги на развитие культуры: создание в Москве технического училища, строительство храма Христа Спасителя, устройство политехнической выставки; Коноваловы подобно большинству вышли из крепостных крестьян, занявшись ткацким производством и став крупными фабрикантами… А еще развивали свое дело династии Крестовниковых, Второвых, Коншиных, Бурылиных, Кузнецовых, Хлудовых, Бахрушиных, Солдатенковых, Мамонтовых, Морозовых, Третьяковых, Щукиных, Абрикосовых, Гучковых, Якунчиковых…

Либералы и террористы

Значительные перемены в материальных условиях и в укладе жизни русского общества требовали осмысления, выработки к ним своего отношения. Преобладать стало критическое отношение. Это видно по произведениям литературы: критические образы чиновников и бюрократов в романах М.Е. Салтыкова-Щедрина «История одного города» (1870) и Л.Н. Толстого «Анна Каренина» (1877), но в то же время – и радикалов революционного толка в романах Н.С. Лескова «На ножах» (1870) и Ф.М. Достоевского «Бесы» (1873). В комедии А.Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты» (1867) сатирически изображались и крайние консерваторы-охранители и говоруны-либералы. В стихотворной «Истории государства Российского от Гостомысла до Тимашева» (1868) графа А.К. Толстого вызывающе иронически говорилось о всем пути страны:

В то время очень сильно

Расцвел в России цвет,

Земля была обильна,

Порядка ж нет как нет…

От либеральной критики власти оказалось легко шагнуть к неприятию власти.

Такой шаг сделал полковник Петр Лаврович Лавров в 1861 г. В молодости он изучал историю французской революции, сочинения французских социалистов и уверовал в социализм. Поскольку царская власть не могла взяться за построение социалистического общества, Лавров завязывает связи с кругом революционных демократов, знакомится с Чернышевским, вступает в первое тайное общество «Земля и Воля». После выстрела Каракозова полиция спохватилась и активизировалась. Лавров был арестован, уволен со службы, предан военному суду и сослан в Вологодскую губернию. В 1870 г. он бежит из ссылки и прибывает в Париж. В Лондоне знакомится с К. Марксом и Ф. Энгельсом. Выступает организатором различных групп русских революционеров, издает журнал «Вперед!». Программные положения журнала были таковы: «Для нас в настоящую минуту существуют две борьбы, в которых должен участвовать всякий мыслящий человек, становясь на сторону прогресса или реакции: борьба реального миросозерцания против миросозерцания богословского, во-вторых, борьба труда против праздного пользования благами жизни, борьба рабочего против классов, его эксплуатирующих. Религиозный элемент нам безусловно враждебен. Социальный вопрос есть для нас вопрос первостепенный. Современные государства враждебны рабочему движению, и они должны дать место новому общественному строю…» – писал П.Л. Лавров. Мало того, он требовал от молодежи действия: «Если личность, сознающая условия прогресса, ждет сложа руки, чтобы он осуществился сам собою, без всяких усилий с ее стороны, то она есть худший враг прогресса, самое гадкое препятствие на пути к нему».

И молодежь послушно внимала им. Вот выпускница Смольного института Елизавета Цевловская, впервые очутившись во «взрослом» дамском обществе, поражается: «Как можно серьезно говорить о таких пустяках – покроях платьев, о модных шляпках? Необходимо разрешать серьезные вопросы!..» При этом восемнадцатилетняя барышня настолько не знала жизни, что, впервые в жизни сев на извозчика, не понимала, что ему следует заплатить за проезд; она полагала, что «извозчики представляют своего рода общественное учреждение, которым желающие пользуются бесплатно».

Петр Никитович Ткачев был моложе Лаврова. В 1861 г. он поступил на юридический факультет Петербургского университета, но учиться ему не пришлось: в качестве активного участника студенческих волнений он был заключен в Петропавловскую крепость, а затем по повелению императора выпущен на поруки матери. Ткачев еще в гимназические годы познакомился с «освободительной литературой» и сам в стихах воспевал крестьянскую революцию. Он с головой погружается в революционное подполье и вырабатывается в деятельного революционера и теоретика революционаризма. Он постоянно находился под надзором полиции, но только в марте 1869 г. был арестован и после четырехлетнего тюремного заключения отправлен в ссылку, откуда бежал в конце 1873 г.

С 1875 г. Ткачев начал издавать в Женеве газету «Набат», отвергая любую возможность реформ и проповедуя обоснование террора. «Чем абстрактнее идеал, – писал Ткачев, – тем он логичнее, потому что, строя его, человек ничем другим не руководствуется, кроме законов чистой логики… все здесь выводится из одной идеи, все стройно, все гармонично. С этой стороны они имеют значительное преимущество перед идеалами и проектами умеренных реформаторов, смешивающими остатки рутины с требованиями абстрактного мышления. Желая сделать их практическими, они удерживают в них существенные черты старого порядка и по старой канве вышивают новые узоры… Эти боязливые «друзья человечества» забывают, что из всех теорий самая непрактичная есть та, которая стремится к примирению старого с новым…» Ткачев предлагал и программу действий: «Все общественные бедствия, вся социальная неправда обусловливаются и зависят исключительно от неравенства людей… Самая характеристическая черта нового общества – равенство. Равенство предполагает анархию, анархия – свободу… Для достижения этой цели следует уничтожить старые условия общественного быта и изменить самую природу человека. Осуществить эту великую задачу может меньшинство – революционеры, воплощающие в себе лучшие умственные и нравственные силы общества и долженствующие обладать властью, для чего необходим насильственный переворот».

Сергей Нечаев был на несколько лет моложе Ткачева. Фанатик революционной идеи, он не останавливался ни перед чем для ее достижения. Двадцатитрехлетний Нечаев наметил на весну 1870 г. осуществление «социальной революции» в России – не получилось (хотя в апреле этого года родился В.И. Ленин). За границей он вошел в доверие к революционным патриархам русской эмиграции М.А. Бакунину и Н.В. Огареву, получил от них деньги на ведение пропаганды. О масштабах деятельности революционных пропагандистов дает представление такой пример: только летом 1869 г. на Петербургском почтамте чиновники задержали 560 пакетов с прокламациями, отправленными из-за границы по 387 адресам. В Москве Нечаев, используя «мандат» мифического «Русского отдела всемирного революционного союза», создал тайное общество «Народная расправа». Позже на следствии один из членов организации показал: «Нечаев обладал удивительной ловкостью к тому, чтобы склонять к участию в обществе… силою доводов он увлекал за собой… а позднее приказывал и требовал подчинения…» Для сплочения его членов 21 ноября 1869 г. убил студента И.И. Иванова, обвинив его в предательстве. После этого бежал в Швейцарию.

Программа общества «Народная расправа», оглашенная на процессе нечаевцев, поразила русское общество: «Наше дело – страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение… Соединимся с диким разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России…» В 1872 г. Нечаев был выдан русскому правительству как уголовный преступник, осужден на 20 лет каторги и заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Но вопреки рассудку в русском дворянском обществе утверждалось сочувственное отношение к революционерам, чистым молодым людям, не способным терпеть произвол и злоупотребления власти. Тем большее очарование в тайной деятельности за правду и справедливость таилось для юношей и девушек.

Отречемся от старого мира!

Отряхнем его прах с наших ног!

Нам враждебны златые кумиры;

Ненавистен нам царский чертог!

Мы пойдем в ряды страждущих братий,

Мы к голодному люду пойдем;

С ним пошлем мы злодеям проклятья,

На борьбу мы его позовем:

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врагов, брат голодный!

Раздайся крик мести народной!

Вперед!..

(П.Л. Лавров. Новая песня. 1875).

И чем дальше, тем больше в обществе начинало господствовать негативное отношение к политике власти. Ведь будущие перспективы для большинства были неясными, а ошибки власти видны всем.

В обществе господствовало либо недоверие, либо презрение к власти и проводимым ею реформам. «Тогда оказывалось, что все делается не так, как следует, – вспоминал Л.А. Тихомиров. – За что ни берется правительство, все только портит. Вместо того чтобы окружить доброго государя, столь заботящегося о желаниях общества, окружить его любовью, попечением, сиянием мудрости, в те времена либералы только жаловались и давали делу такой вид, будто правительство «делает уступки», да «недостаточные». И Лев Тихомиров познал это на своем опыте.

Юношей он читал в журналах статьи Чернышевского, Добролюбова и Писарева, проникся их революционным духом. В 1872 г., будучи ровесником Желябова, он также вступает в тайную организацию «Большое общество пропаганды», в 1869-1870-х гг. организованную студентами Медико-хирургической академии в Петербурге, но быстро распространившуюся по России. Целью организации стала пропаганда идеи социальной революции среди крестьян и рабочих. Организованное народниками массовое «хождение в народ» провалилось. В 1873-1874-х гг. в результате массовых арестов организация была разгромлена, что выявилось на «процессе 193-х» в октябре 1877 – январе 1878 г. Стоит заметить, что суд не смог по закону осудить всех привлеченных и 90 человек были оправданы. Впрочем, Александр II распорядился выслать 80 человек административным путем в отдаленные районы.

В ходе процесса Желябов, Тихомиров, Н.А. Морозов и С.Л. Перовская сблизились. Именно они, ранее войдя в созданное в 1876 г. в тайное общество народников «Земля и Воля» и убедившись в напрасности надежд на раздувание бунтарского духа в русском мужике, постепенно перешли на платформу террора. В августе 1879 г. на тайном съезде в Воронеже «Земля и Воля» раскололась на две самостоятельные организации: «Черный передел», члены которой полагали верным путь постепенной пропаганды и подготовки народа к новым условиям жизни, и «Народную волю», целью которой стала борьба с царским режимом путем террора.

В программе «Народной воли», написанной А.И. Желябовым и Л.А. Тихомировым, содержались требования созыва Учредительного собрания, введения всеобщего избирательного права, свободы слова, замены постоянной армии народным ополчением, передачи всей земли народу, введения федеративных основ государственности. «Теперь или никогда!» – такой лозунг разделялся всеми членами организации. В ней были созданы студенческая, рабочая и крестьянская группы, выпускались листовки и газета, а Исполнительный комитет организации принимал решения об актах террора. Ежемесячный бюджет Исполнительного комитета составлял около 5 тысяч рублей. Стоит задаться вопросом: а откуда брались 60 тысяч рублей в год на нужды революции?

Молодые люди разрабатывали планы, делали бомбы, учились метко стрелять. Им и в голову не приходило, что желанная русская революция не вызывается к жизни ни экономическим, ни политическими потребностями русского общества, что вся их деятельность есть возмущение против действительной жизни во имя абсолютного идеала, равно неутолимое и невозможное. К еще большему сожалению, этого не сознавало и русское передовое общество.

24 января 1878 г. Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова и тяжело ранила его. В обществе быстро разнеслось, что молодая девушка, узнав о приказе Трепова в июле 1877 г. высечь политического заключенного Боголюбова, решила отомстить по поруганное человеческое достоинство и привлечь внимание к возмутительному факту попрания прав политических заключенных, хотя бы и пожертвовав собою. Покушения не были чисто российским явлением. В том же 1878 г. на жизнь германского императора Вильгельма были совершены покушения 11 мая и 22 июня, но император был лишь легко ранен.

31 марта 1878 г. дело Засулич рассматривалось Петербургским окружным судом. Зал суда был переполнен дамами высшего общества и сливками столичной бюрократии, очарованными жертвенным идеализмом провинциальной девушки и испытывающими неприязнь к грубому солдафону Трепову. В зале находились военный министр Д.А. Милютин, министр иностранных дел князь А.М. Горчаков, в ложе прессы сидел Ф.М. Достоевский.

Никто из присутствовавших не подозревал, что на скамье подсудимых сидит профессиональная террористка. Верочка Засулич еще в годы юности в Москве входила в кружок Николая Ишутина, позднее выполняла некоторые поручения Сергея Нечаева, за что была привлечена к суду, приговорена к тюремному заключению. Позднее на юге она уже активно включилась в революционное движение, прошла подготовку в верховой езде и стрельбе в харьковской организации Валериана Осинского. В Петербург она приехала с намерением освободить Нечаева, но тут произошло происшествие с Боголюбовым (его подлинная фамилия А.С. Емельянов). За поруганную честь революционера его собратья решили отомстить. «Земля и воля» выпустила специальную прокламацию. Общее мнение оказалось единым: «Смерть опричнику!» Петербургская и харьковская организации готовили убийство Трепова, но Засулич оказалась первой.

На процессе простая и разумная речь прокурора К. Касселя оставила зал равнодушным. Между тем он ясно указал, что обвиняемая специально приобрела новый сильный револьвер (хотя у нее ранее был другой револьвер), что она стреляла в упор в левый бок, явно желая убить, что тезис о высоких побуждениях ложен, ибо «каждый волен любить или ненавидеть кого ему угодно, но никто не может нарушать чужих прав», что «действия Засулич ведут не к благу общества». «Какое право имела Засулич считать свое собственное решение чем-то вроде приговора суда? – задался резонным вопросом прокурор. – И нужно удивляться, что находятся еще люди, которые предполагают, что при помощи безнравственных средств можно достигнуть нравственных целей».

А речь защитника П.А. Александрова вызвала, напротив, понимание и сочувствие среди слушателей, был даже крик «Браво!». Он изобразил Веру Засулич невинной жертвой царского режима, «случайно» выполнившей поручение Нечаева и за это отсидевшей два года в тюрьме; он причислил ее к новому поколению, испытывающему добрые увлечения, но в силу «живости» пришедшему на ложный путь. Обвиняемая, утверждал защитник, просто мстила за «униженное и оскорбленное человеческое достоинство… Она стреляла, правда, в очень близком расстоянии, но иначе она не могла действовать», почему и «нет основания произведенный ею выстрел определять покушением на убийство», а всего только – нанесением раны. «Немного страданий может прибавить ваш приговор для этой надломленной, разбитой жизни… Да, она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренною, и остается пожелать, чтобы не повторялись причины, производящие подобные преступления…»

И ее оправдали. «Нет, не виновна!» – громко произнес старшина присяжных, и зал взорвался рукоплесканиями и криками «Браво!». Аплодировал даже седовласый министр иностранных дел.

Если бы либералы, наполнявшие зал, хотя на минуту могли бы представить, что сулит им самим такой приговор – всего через 40 лет, когда законная самодержавная власть будет заменена самовластьем революционеров; если бы они всерьез задумались, что понятие «террор» естественно завершает цепочку красивых лозунгов о свободе и справедливости, которыми легко жонглируют те, кто не желает потрудиться для реализации этих лозунгов в реальной жизни; если бы поняли, что оправдание Засулич есть торжество принципа «цель оправдывает средства» и осуждение идущих реформ…

Это осознали немногие. Александр II распорядился немедленно задержать Засулич, но соратники успели спрятать ее, а вскоре переправили за границу. Генерал Трепов сказал посетившему его в день покушения императору: «Государь! Я принял пулю, которая предназначалась вам!» И он был прав.

Так либералы вымостили дорогу для революционеров.

Реформы на окраинах России

Особо следует сказать о коренных реформах, проведенных в царствование Александра II в присоединенных землях Туркестана. Оставляя в стороне политические и дипломатические аспекты восточной политики России, укажем лишь, что там, в ограниченном пространстве и времени, можно увидеть все ту же политику целенаправленных и постепенных преобразований, вполне сообразующихся с уровнем развития местного населения.

Основы российской политики по управлению инонациональными окраинами империи сложились в ходе долголетнего завоевания Кавказа. В начале 1850-х гг. молодой полковник Д.А. Милютин, будущий военный министр, так сформулировал их: «Чтобы горцы терпеливо несли иго русского владычества, одно необходимое условие то, чтобы они был убеждены в неприкосновенности их религии, обычаев и образа жизни… Мы должны всеми силами стараться согласовать наше владычество с интересами самих горцев как материальными, так и нравственными… Горцы должны быть убеждены, что Россия так могущественна и велика, что не имеет никаких притязаний на их ничтожное достояние». После завоевания Туркестана здесь широко использовались идеи, созвучные милютинским: реформирующая Россия активно способствовала экономическому и социальному развитию края в той мере, в какой это было ей выгодно и необходимо, действуя методами, наиболее подходившими к местным условиям.

В 1867–1881 гг., в первые 14 лет существования Туркестанского края, генерал-губернатором там был генерал К.П. фон Кауфман (идейно и лично близкий к Д.А. Милютину). Он в первую очередь устранил явно отжившие нормы местной жизни – рабство, а далее провел по своей инициативе три крупные реформы: аграрную, местного самоуправления и суда, образования. Они были проведены, по существу, в условиях военного управления, не стесненного какими-либо законодательными актами, и стали ярким примером «авторитаризма развития» в XIX в. Положение об управлении краем было принято уже после отставки Кауфмана и в целом санкционировало его мероприятия.

Основную массу населения Туркестанского края составляли сельские жители. В момент присоединения к России большая их часть вела оседло-земледельческий и полукочевой образ жизни, меньшая – кочевой. Приступая к реформам, царская администрация сознавала, что неправильная постановка и разрешение вопроса о земле могут иметь печальные последствия для судьбы новой власти, и поэтому стремилась проводить аграрную политику, рассчитанную на долгий срок.

В 1873 г. Кауфман предложил правительству, чтобы земли, находившиеся в фактическом пользовании оседлого населения, получили статус частновладельческих – с правом наследования и отчуждения, но при сохранении за государством прерогатив верховного собственника. В объяснительной записке к своему проекту генерал-губернатор так обосновывал свое предложение: земельные отношения при их юридическом оформлении должны, с одной стороны, учитывать традиции общества, в котором центральная власть издавна играла важную роль в организации орошаемого земледелия, с другой – не противоречить принципам политической экономии, выработанным на основе европейского опыта, доказавшего высокую эффективность хозяйственной деятельности частных собственников. Проект Кауфмана был утвержден в 1877 г., но его проведение генерал-губернатор начал ранее. В ходе реализации проекта он стал настоящей земельной реформой: всего поземельно-податные комиссии утвердили в частном владении около 2 млн га орошаемых земель. В целом земельные отношения были реформированы таким образом, что окончательно установилось естественно наметившееся уже ранее преобладание мелкого крестьянского хозяйства, не только свободного от каких-либо повинностей и выкупных платежей (столь отягощавших хозяйство крестьян Центральной России), но и облагаемого вдобавок сравнительно низким налогом. Верховенство прав государства на частновладельческую землю было отменено в 1886 г.

Земельная реформа создала благоприятные условия для экономического развития края. Тому способствовали также прекращение войн и набегов кочевников, массовое оседание последних на земле, проведение ирригационных работ в Голодной степи, внедрение в земледелие новых продовольственных и технических культур, ускоренное развитие товарных отраслей сельского хозяйства (хлопководства, шелководства, виноградарства), а также подключение к огромному всероссийскому рынку. И все это происходило при сохранении традиционной хозяйственной структуры. Как писал Кауфман, «строгие, своеобразно исключительные природные требования приучили туземное население к замечательной энергетической хозяйственной деятельности, отчего весь склад народного экономического быта, опирающийся на хорошо организованный общественный труд, в самом основании своем имеет высокое культурное, прогрессивное направление».

Более осторожно Кауфман действовал при проведении реформы местного самоуправления и суда. В программной речи, произнесенной им в Ташкенте в январе 1868 г., он заявил, что население само должно выбирать своих ближайших начальников, если этим займется русская администрация, то она неизбежно будет совершать ошибки. Что касается сохранения народного суда (в кочевых районах – по адату, племенному праву, в земледельческих – по шариату, мусульманскому праву), то, по словам Кауфмана, он «нужен населению, как согласующийся с его бытом, понятиями и традициями, преждевременная ломка которых может принести более вреда, чем пользы», и потому «должен быть оставлен и на будущее время, с присвоением ему лишь лучшей организации». Разумеется, русские и вообще европейцы не должны были подпадать под его юрисдикцию, зато «туземцы», при согласии обеих тяжущихся сторон, могли обращаться в созданный в Туркестане суд европейского типа.

Сельскому населению действительно было предоставлено право избирать своих аульных и волостных начальников, а также судивших по обычному праву биев и по мусульманскому – казиев. Исключением стал город Ташкент, в котором с 1877 г. существовала городская дума, гласные которой на 2/3 избирались русской частью города, а на 1/3 – азиатской, и аналогично составленная городская управа.

На первый взгляд эти меры означали простое признание правительством старой власти родовых старшин, старост и судей, но теперь это признание было не автоматическим, а через волеизъявление подданных. В сознание людей внедрялась идея выборности должностных лиц, и в кочевых районах это вызвало падение авторитета родовой аристократии. Однако реформа за полтора десятилетия лишь поколебала старую, многовековую систему социальных отношений. По словам российского востоковеда В.В. Бартольда, «ни Кауфману, ни его преемникам не удалось создать такое народное управление, которым бы дорожили сами туземцы».

Новая власть была непосредственно заинтересована в широком развитии системы светского образования для коренного населения. Генерал-губернатор придавал особо важное значение совместному воспитанию русских и «туземных» детей. Объясняя императору во всеподданнейшем отчете смысл своей культурно-образовательной политики, он подчеркивал, что между традиционной мусульманской школой и русской «лежит такая глубокая рознь, что существование одной безусловно подрывается и исключает другую. Будучи религиозною и конфессиональною, а вместе с тем и политическою (ибо эти две стороны в понятиях мусульман неразрывны), школа туземная не должна рассчитывать на сочувствие русской власти. Но столь же очевидно, с другой стороны, что прямое упразднение ее… вызвало бы в отношении к нам ожесточение, тем более справедливое, что упраздненную туземную школу мы не нашлись бы и чем заменить». Предполагалось, что новые потребности общественной и государственной жизни, создавшиеся с приходом русских, будут обесценивать знания, приобретаемые в мектабах и медресе, и значение этих учебных заведений будет падать.

Но надежды Кауфмана и его окружения на мирное и быстрое вытеснение старой мусульманской школы не оправдались. После первоначального всплеска популярности русской школы с середины 1880-х гг. наметилась тенденция к падению удельного веса детей «туземцев» в составе ее учащихся. Отчасти причиной этого в царствование Александра III стала политика «русификации», отчасти – верность коренных жителей традиционной школе. Мусульманская школа служила символом и залогом культурной преемственности, цивилизационной идентичности местного общества, и это оказалось более важным, чем перспективы социального или экономического преуспеяния.

Тем не менее есть все основания для положительной оценки реформ Кауфмана в Туркестане при всех неизбежных издержках (правовое неравенство коренного и «белого» населения, насаждение в земледелии монополии хлопка и пр.). Сам он отмечал в своем отчете, что «экономическое благосостояние края, поставленного в благоприятные условия, возросло и поднялось повсеместно до уровня, неслыханного при туземных правительствах. О том свидетельствует быстрое увеличение народонаселения не менее 4 % и еще более значительное увеличение запашки и промыслов, разрастание культурных оседлостей, деятельных промыслов, торговой и земледельческой эмиграции из соседних владений».

Реформа Кауфмана сильно продвинула вперед социально-экономическое развитие края и смогла в максимально возможной степени учесть традицию, но все же осталась «реформой внутри системы». Она не переросла в «реформу системы» не только из-за недостатка времени, но также из-за объективно назревавшего конфликта субъекта и объекта реформ. Как и в России, и даже в большей степени, власть не собиралась уступать местному обществу свою роль единственного субъекта преобразований, тем самым ее цели неизбежно вступали в противоречие с намерениями местного общества, не желавшего оставаться безропотным объектом даже благих перемен.

Кризис

Волна террора нарастала. Власть пыталась противостоять.

30 января 1878 г. в Одессе группа социалистов оказала вооруженное сопротивление полиции при обыске. 1 февраля в Ростове-на-Дону был убит социалистами рабочий, подозреваемый в доносе. 23 февраля В. Осинский в Киеве ранил товарища прокурора М.М. Котляревского. В начале марта вспыхнули массовые волнения в Киевском университете, в результате чего 120 человек были исключены и 15 высланы в Восточную Сибирь. В том же году за участие в студенческих волнениях из Петербурга высылается около 600 человек. В Харькове казаки разгоняют манифестацию студентов. 24 мая в Киеве Г.А. Попко убивает кинжалом жандармского полковника барона Б.Э. Гейкинга. 4 августа в Петербурге С.М. Кравчинский наносит кинжалом смертельную рану шефу жандармов и начальнику III Отделения генерал-адъютанту Н.В. Мезенцову. 15 августа Александр II выехал из Петербурга в свою крымскую Ливадию и лишь по счастливой случайности избежал покушения: за два дня до прибытия царского поезда в Николаев полицией при обыске в квартире социалиста были обнаружены «приготовления к цареубийству», замышлявшиеся одесским кружком «бунтарей». 9 февраля 1879 г. выстрелом из револьвера был убит харьковский генерал-губернатор князь Д.Н. Кропоткин. 26 февраля в Москве был убит полицейский агент Н.В. Рейнштейн. 13 марта в Петербурге Л.Ф. Мирский стрелял в нового шефа жандармов генерал-адъютанта А.Р. Дрентельна, но промахнулся. 2 апреля в Петербурге во время утренней прогулки императора по Дворцовой площади в него стрелял А.К. Соловьев, но промахнулся…

При всей своей мягкости государь Александр Николаевич решился на строгие меры. Всех участников уличных беспорядков и политических выступлений было решено ссылать в Восточную Сибирь. Политические дела были переданы в ведение военных судов. Полиция активизировалась, учащаются обыски и аресты. Высочайшим указом Сенату от 5 апреля 1879 г. в Петербурге, Москве, Харькове, Киеве и Одессе были учреждены временные генерал-губернаторства с предоставлением чрезвычайных полномочий генерал-губернаторам. Была назначена Особая комиссия под председательством П.А. Валуева для выработки решительных мер против «крамолы».

Министры собрались, поговорили и пришли к мысли, что следует ужесточить контроль над всеми учебными заведениями империи… Военный министр Д.А. Милютин с сожалением занес в дневник 20 апреля 1879 г.: «Действительно, нельзя не признать, что все наше государственное устройство требует коренной реформы, снизу доверху… все отжило свой век, все должно бы получить новые формы, согласованные с Великими реформами, совершенными в 60-х годах. К крайнему прискорбию, такая колоссальная работа не по плечам теперешним нашим государственным деятелям, которые не в состоянии подняться выше точки зрения полицеймейстера или даже городового. Высшее правительство запугано дерзкими проявлениями социалистической пропаганды за последние годы и думает только об охранительных полицейских мерах, вместо того чтобы действовать против самого корня зла».

Но проходит всего несколько месяцев, и Д.А. Милютин записывает: «12 июня… даже в высших правительственных сферах толкуют о необходимости радикальных реформ, произносится даже слово конституция; никто не верует в прочность существующего порядка вещей». Великий князь Константин Николаевич и граф П.А. Валуев подают государю записки сходного содержания: о преобразовании Государственного совета, учреждении при нем собрания депутатов от представителей дворянства, земства и городов. Казалось бы, в обществе и даже во власти происходит процесс созревания идеи о продолжении и развитии «революции сверху» и увенчании ее политическими реформами, и это надо приветствовать всем разумным людям… Но вот Н.И. Пирогов размышляет в дневнике: «Я принадлежу к тем, которые полагают, что каждый народ может быть управляем только тем правительством, которого он достоин… Самодержавие для обширного государства с разноплеменным населением, и еще к тому не везде оседлым, имеет очевидный raison d’etre, а историческое развитие дает этому образу правления у нас еще более прочное основание. Невыгоды самодержавия в наше ультрапрогрессивное время главные в том, что этот образ правления, по своей природе, не может не быть ультраконсервативным». Желая, чтобы «просвещенная воля монарха» дала стране «представительство и свободу мысли, слова», семидесятилетний Пирогов «убежден, что все, желающие… представительного правительства в России, желают не ослабления, а упрочения монархической власти» (Пирогов, с. 289, 290).

Однако революционеры вовсе не желали обсуждать варианты новых реформ. Ими руководили страсть нетерпения и страсть разрушения.

19 ноября 1879 г. при возвращении императора из Ливадии народовольцы подготовили новый взрыв на железной дороге, но потерпел крушение свитский поезд.

5 февраля 1880 г. произошел взрыв в Зимнем дворце. Член «Народной воли» Степан Халтурин, столяр по специальности, смог устроиться в царский дворец для подготовки убийства императора. Он регулярно приносил во дворец понемногу динамита и складывал его в свою корзину, стоящую под кроватью. Помещение столяров находилось в полуподвале, над ним на первом этаже – караульное помещение, где размещались солдаты, а на втором этаже – малая столовая, в которой почти каждый вечер в 18.00 собиралась вся царская семья. Представление о «профессионализме» и «строгости» полицейских мер дают сам пример Халтурина, которого жандармы не обыскивали – вопреки строгим указаниям – при входе в помещения дворца, а также пример обыска на квартире одного из народовольцев, где был найден план Зимнего дворца, на котором Малая столовая помечена крестиком. И ничего не последовало. Решительно, служба безопасности лучше работала у революционеров, чей тайный агент Н.В. Клеточников был внедрен в III Отделение и своевременно предоставлял им важную информацию.

В тот вечер царская семья избежала смерти: ожидали брата императрицы, принца Александра Гессенского, с сыном, а поезд запоздал на полчаса. При взрыве трех пудов динамита погибли 11 и было ранено 56 солдат лейб-гвардии Финляндского полка.

8 февраля император собрал совещание министров, на котором заявил, что невозможно далее терпеть такое ненормальное положение в самой столице. По предложению наследника было решено создать Верховную распорядительную комиссию, глава которой получал диктаторские полномочия.

Однако 19 февраля 25-летний юбилей царствования государя праздновался с особой торжественностью и с немалыми надеждами на продолжение преобразований.

Неделей ранее генерал-адъютант граф М.Т. Лорис-Меликов был назначен главой Верховной комиссии и возглавил Чрезвычайную следственную комиссию, имея весьма широкие полномочия. 28 января 1881 г. граф Лорис-Меликов подал государю всеподданнейший доклад, в котором писал: «Великие реформы царствования Вашего Величества вследствие событий, обусловленных совместными с ними, но не ими вызванными проявлениями ложных социальных учений, представляются до сих пор отчасти незаконченными, а отчасти не вполне согласованными между собою… Нельзя, по моему убеждению, не остановиться на мысли, что призвание общества к участию в разработке необходимых для настоящего времени мероприятий есть именно то средство, какое и полезно и необходимо для дальнейшей борьбы с крамолою… Неудовлетворение приведенным выше ожиданиям в настоящее время будет неминуемо иметь последствием если не полное охлаждение, то по меньшей мере равнодушие к общественному делу, представляющее, как указал прискорбный опыт недавно истекших лет, самую удобную почву для успеха анархической пропаганды».

Либералы с восторгом оценили намек на «интересы самого общества» и назвали программу «диктатурой ума и сердца». Революционеры назвали ее «диктатурой лисьего хвоста и волчьей пасти». В Лорис-Меликова также стреляли 20 февраля, но неудачно. Преступник И.О. Млодецкий был схвачен и повешен.

Программа Лорис-Меликова сочетала комплекс репрессивных мер с преобразованиями, рассчитанными на завоевание доверия всех слоев населения страны. Полиция активизировала свою деятельность, были арестованы некоторые руководители «Народной воли», но все смертные приговоры политическим осужденным смягчены. Приняты меры по расширению прав земств и развитию органов городского самоуправления. Смягчен цензурный гнет и облегчены правила для печатных изданий. Отправлен в отставку «столп» консерватизма граф А.Д. Толстой, изменилось в лучшую сторону отношение власти к университетам.

Твердая и конструктивная политика Лорис-Меликова, казалось, означала возвращение империи к лучшим годам царствования Александра II. Очевидно, что и сам граф надеялся на продолжение «революции сверху». По его предложению высочайшим указом 6 августа 1880 г. Верховная комиссия была ликвидирована, упразднено III Отделение с передачей его дел в Министерство внутренних дел. Министром внутренних дел и шефом жандармов назначен граф Лорис-Меликов, награжденный высшим орденом Святого апостола Андрея Первозванного.

Лорис-Меликов твердо надеялся на реализацию своей программы. В ней предлагалось расширение прав земства и печати, частичная децентрализация административного управления, принятие мер по завершению крестьянской реформы и облегчению положения крестьян. Для детальной разработки этих мероприятий граф предлагал вернуться к механизму двадцатилетней давности – к совещательным комитетам с привлечением выборных членов этих комитетов от земств и городских дум к обсуждению вопросов в Государственном совете. Программа получила название «конституция Лорис-Меликова». Она обсуждалась на Особом совещании и в основном была одобрена. Ведь в ней указывалось, что «для России немыслима никакая организация народного представительства в формах, заимствованных с Запада; формы эти не только чужды русскому народу, но могли бы даже поколебать все основные его политические воззрения и внести в них полную смуту, последствия коей трудно и предвидеть». Решающим было мнение императора, а Александр Николаевич вновь преисполнился сил.

Проект Лорис-Меликова, означавший завершение Великих реформ преобразованием политической системы, был одобрен Особым совещанием министров, а 17 февраля 1881 г. утвержден императором.

Утром 1 марта 1881 г. император причастился Святых Таин. После завтрака в своем кабинете в присутствии сыновей, великого князя Александра и великого князя Владимира, он подписал принесенное Лорис-Меликовым правительственное сообщение о созыве представителей земств и назначил на 4 марта рассмотрение этого вопроса в Совете министров. Казалось, решающий шаг в расширении и углублении коренных реформ в России сделан. Но это лишь казалось.

Два дня в марте

1 марта народовольцам удалось совершить очередное и последнее покушение на императора. Днем при возвращении Александра II с развода в Михайловском манеже на набережной Екатерининского канала его поджидали с бомбами несколько террористов, которыми руководила Софья Перовская. Ни одного полицейского там не было.

Первая бомба, брошенная Николаем Рысаковым, убила несколько казаков из охраны царя и несущественно повредила царскую карету. Еще можно было спастись, но Александр Николаевич вышел посмотреть на погибших из-за него людей, личная храбрость ему не изменила. И тогда Игнатий Гриневицкий метнул вторую бомбу, от которой скоро скончались оба, и царь и террорист.

Русское общество было потрясено. П.И. Чайковский писал 3 марта 1881 г. своей доброй знакомой Н.Ф. фон Мекк: «Известие это так поразило меня, что я едва не заболел… Неужели и на этот раз не будет вырвана с корнем отвратительная язва нашей политической жизни?» А чуть позднее ей же писал: «Нигилистов нужно истреблять, другого средства против этого зла нет». М.Н. Катков в «Московских ведомостях» так объяснял случившееся: «Требуется произвести смуту в России, подорвать всякий авторитет, парализовать всякую нравственную силу, вооружить сословия одно против другого, зажечь усобицу, повергнуть все в хаос… На врагов негодовать нечего, от врагов нужно только отбиваться. Вся сила негодования, весь стыд и бесчестие России должны падать на нас самих, именующих себя людьми образованными, – людей правящих, учащих, ораторствующих и пишущих…»

Подобно большинству русских людей, Катков отдавал должное подвигу злодейски убиенного монарха: «Он стоял на высоте славы, любви народной, удивления целого мира… При каких страшно трудных обстоятельствах принял он государственное правление! Какую великую предстояло затем решить задачу! Предстояло бережно и не потрясая земли, изъять из нее то, что укоренилось веками и на чем все держалось, и затем изменить весь строй народной жизни. Мир с изумлением смотрел на происходившее в нашем отечестве. Совершались одно за другим события всеобъемлющего значения… Мученическая кончина в Бозе почившего Государя была завершением истинно подвижнического жребия…»

Но после первых дней переживания трагедии, когда высохли первые слезы и умолкли рыдания, власть и общество были вынуждены обратиться к тому вопросу, который не успел дорешить Царь-Мученик, – к вопросу о начале преобразования системы государственного управления.

Голос революционеров, отправивших 2 марта в Зимний дворец требование немедленно освободить их арестованных собратьев и объявить о коренных демократических преобразованиях, прозвучал слабо. Слишком велико было народное возмущение.

Реформаторы в правительстве полагали необходимым не только из государственных соображений, но и из уважения к памяти Александра II реализовать те меры, которые он наметил.

Консерваторы-охранители полагали, что уступать дальше общественному мнению нельзя, что новые преобразования лишь увеличат смуту в стране и станут поощрением для революционеров. «Что требуется в настоящее время? – задавался вопросом М.Н. Катков на страницах «Московских Ведомостей». – Более всего требуется, чтобы показала себя государственная власть России во всей непоколебленной силе своей, ничем не смущенная, не расстроенная, вполне в себе уверенная. Боже сохрани нас от всяких ухищрений, изворотов, заискиваний, от всякой тени зависимости государства от каких-либо мнений. Власть государства не на мнениях основана…»

8 марта в Малиновой гостиной Зимнего дворца собралось совещание министров под председательством нового императора Александра III. Обсуждался вопрос о «конституции Лорис-Меликова». Мнения разделились. Сам граф Лорис-Меликов, граф Д.А. Милютин, А.А. Абаза, граф П.А. Валуев горячо высказались за принятие проекта, граф С.Г. Строганов, К.П. Победоносцев и Л.С. Маков – против. При голосовании девять голосов было подано за и пять – против.

Александр III сказал, что «согласен с большинством», но думал он иначе. В письме к своему идейному наставнику К.П. Победоносцеву молодой государь писал: «Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства. Но пока я не буду убежден, что для счастья России это необходимо, конечно, этого не будет, я не допущу. Вряд ли, впрочем, я когда-нибудь убежусь в пользе подобной меры, слишком я уверен в ее вреде. Странно слушать умных людей, которые могут серьезно говорить о представительном начале в России, точно заученные фразы, вычитанные ими из нашей паршивой журналистики и бюрократического либерализма».

29 апреля 1881 г. был опубликован высочайший манифест, написанный К.П. Победоносцевым, о незыблемости самодержавной власти, «которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений».

Так были приостановлены начатые было политические реформы, и лишь спустя два десятилетия, в царствование внука Царя-Освободителя, в октябре 1905 г. под давлением общества власть вынужденно и поспешно начала их проведение. А реформы социально-экономические шли и далее, страна развивалась, строились заводы и фабрики, росли города, купечество богатело, все больше молодых людей получали среднее и высшее образование, все больше образованных специалистов появлялось в разных сферах общественной и государственной жизни… Таковы были плоды Великих реформ.

Глава 3. От Реформы к Революции. 1881–1917 гг.

Вступление к 3-й главе

Период русской истории после гибели императора Александра II давно и прочно получил в историографии название «контрреформ». Для этого есть немалые основания, но все же такая оценка видится явным упрощением процессов, шедших в русском обществе и в государстве в конце XIX в.

8 марта 1881 г. на заседании Комитета министров утвержденный ранее проект «конституции Лорис-Меликова» был отвергнут новым царем Александром III вопреки мнению большинства министров и надежд немалой части либерального общества. Молодой государь назвал планы М.Т. Лорис-Меликова – а значит, и своего покойного отца – «преступными», «спешными» и «фантастическими».

В то же время, отвергнув проект некоторых политических перемен, Александр III не предложил ничего взамен. Вернее, предложил: спустя полтора месяца, 29 апреля 1881 г., был опубликован высочайший манифест с красноречивым названием «О незыблемости самодержавия», написанный лидером консервативно-охранительного крыла в «партии власти» К.П. Победоносцевым при участии редактора «Московских Ведомостей» М.Н. Каткова. За сим последовали отставки министров-реформаторов М.Т. Лорис-Меликова, Д.А. Милютина, А.К. Абазы. 14 августа 1881 г. государем было утверждено «Временное положение о мерах к охранению государственной безопасности и общественного спокойствия», дававшее чрезвычайные полномочия местной администрации (и это «временное» положение действовало до 1917 г.).

Таким образом, с фактическим устранением реформаторов (революционерами – Царя-Освободителя, а новой властью – его сподвижников) цели преобразований были поставлены под сомнение. Это, однако, не означало их отвержения. Страна и народ, власть и общество должны были осмыслить свое развитие в изменившихся условиях. Все хотели блага России и русскому народу, но – что есть это благо? И как его достигнуть?

Модернизация страны продолжалась: ускоренно в экономике, медленнее в социальной жизни и еще более замедленно в сферах политической и культурной жизни.

Два императора, Александр III и Николай II, считали своей главной задачей сохранение могущества Российской империи как самодержавной, полагаясь на традиционную верность населения принципам царской власти. Однако время изменилось, и Россия изменилась. Поэтому в меру своего понимания и возможностей оба государя допускали развитие промышленности и торговли, строительство железных дорог и телеграфных линий, не сознавая, что с изменением уклада хозяйствования будет меняться и уклад жизни, и мышление людей.

Немалую роль продолжал играть и внешний фактор – Запад, который оставался нормативной моделью «современного общества», а также присутствовал в России в форме иностранных инвестиций и займов. На протяжении всего XIX в. и начала XX в. российский бюджет сводился с дефицитом, причем большую его часть составляли непроизводительные расходы (армия, государственный и административно-полицейский аппарат). Финансовые возможности национального капитала росли медленно. Поэтому иностранные инвестиции в 1880-1890-х гг. играли важную роль в обеспечении индустриализации, особенно в новых промышленных районах на юге империи. Иностранные займы, преимущественно от французских, немецких и других европейских банков, оказались необходимы для покрытия расходов на ведение Русско-японской войны 1904–1905 гг. и ее последствий, а также для покрытия государственных расходов в условиях сокращения доходов государства под влиянием разраставшегося революционного движения. Однако такое решение текущих финансовых проблем создавало возможности для кредиторов России оказывать определенное влияние на политику государства.

Власть поддерживала экономический рост национального хозяйства, слабо сознавая, что он обеспечивается развитием всего общества и первое без второго невозможно. Как только в начале ХХ в. был исчерпан потенциал развития, созданный Великими реформами, рост прекращается. И лишь продолжение реформ, предпринятое властью под давлением революции 1905 г., создало возможности для развития и роста. Но и они были стеснены нерешенностью стержневого – земельного – вопроса, а также неблагоприятными внутренними и внешними факторами.

В конце XIX в. в России формируется новая сила, альтернативная монарху и государству, – либерально-революционные группы интеллигентов-разночинцев. Эта сила по-иному ставила вопрос о будущем модернизации, отвергая как ее продолжение, так и тем более ее сдерживание. Главным для этой силы был вопрос политический, вопрос о власти, с решением которого, были уверены как европеизированные либералы, так и нетерпеливые революционеры, развитие России пойдет широко и успешно. Вместо реформ предлагалась революция. Эта идея еще не имела широкой социальной опоры, но уже укоренилась в общественном сознании как альтернатива «слишком медленным преобразованиям».

Власть не принимала всерьез либеральных говорунов, тем более радикалов, заговаривавших о социализме и коммунизме. Противоречия и конфликты, порождаемые переходным состоянием общества, власть принимала за недостатки модернизации, стремясь не разрешать их, а подавлять. Внутри правящей элиты продолжалась борьба за темпы, характер и сферы модернизации, немалое влияние на исход которой оказывали монархи. Социальную активность дворянского общества, отчасти и иных социальных слоев – интеллигенции (разночинцев) и буржуазии, разбуженную в эпоху Великих реформ, власть старательно подавляла, тем самым постепенно ослабляя свою социальную поддержку.

Постепенно возникала оппозиция власти, цели и деятельность которой быстро становились радикальными. Никто не хотел зла России, все хотели блага, но понимали его каждый по-своему и исходя из собственных интересов. Нараставшие в ходе модернизации противоречия можно было разрешить сверху, волею власти. Но их разрешила Великая революция 1917 г.

Контрреформы или замедленная модернизация?

Ранее была отмечена роль личностей Царя-Освободителя и его сподвижников, например братьев Д.А. Милютина и Н.А. Милютина, в процессах Великих реформ. Стоит отметить и обер-прокурора Святейшего Синода Константина Петровича Победоносцева (1826–1907) в роли глашатая охранительства в новое царствование, благосклонно принятого новым государем. Роль личностей в историческом процессе бывает весьма значима.

В письме к новому царю от 6 марта 1881 г. Победоносцев писал: «…Если будут Вам петь прежние песни сирены о том, что надо успокоиться, надо продолжать в либеральном направлении, надо уступить так называемому общественному мнению, о, ради Бога, не верьте, Ваше Величество, не слушайте. Это будет гибель, гибель России и Ваша: это явно для меня как день. Безопасность ваша этим не оградится, а еще уменьшится. Безумные злодеи, погубившие родителя Вашего, не удовлетворятся никакой уступкой и только рассвирепеют. Их можно унять, злое семя можно вырвать только борьбой с ним на живот и на смерть. Победить нетрудно: до сих пор все хотели избегать борьбы и обманывали покойного государя, Вас, самих себя, всех и все на свете, потому что то были люди не разума, силы и сердца, а дряблые евнухи и фокусники». И то был не единственный голос, к которому прислушивался 37-летний государь. Узнав об отрицательном отношении консервативного реформатора, канцлера Германской империи О.Бисмарка к продолжению реформ в России, Александр III потребовал, чтобы его министры поняли доводы «железного канцлера» и «не задавались бы несбыточными фантазиями и паршивым либерализмом».

Итак, по всей очевидности – «откат» после «забегания» либеральных реформаторов слишком далеко вперед. Попробовал было новый министр внутренних дел граф Н.П. Игнатьев предложить в 1882 г. проект созыва к коронации нового государя совещательного Земского собора, но его быстро осадили и отправили в отставку. В том же году введены были новые «временные правила» о печати, усиливавшие административный надзор за периодическими изданиями; издан циркуляр Министерства народного просвещения об усилении дисциплинарных взысканий в средних учебных заведениях, а пять лет спустя его дополнил циркуляр о запрещении принимать в гимназии «кухаркиных детей»; в августе 1884 г. был введен новый университетский устав, ликвидировавший былую автономию университетов.

В начале 1885 г. в журнале «Русский вестник» была опубликована статья А.Д. Пазухина, близкого к министру внутренних дел Д.А. Толстому, ставшая манифестом осмелевшей дворянской реакции. Там предлагалось отказаться от реформ, за исключением крестьянской, и от «пагубных перемен» вернуться к привычному сословному строю.

Однако показательно, что лишь много позднее, в 1889 и 1890 гг., власть ввела институт земских начальников в деревне и новое Городовое положение, вернувшее ситуацию к большей устойчивости в деревне и более полной там власти администрации. «Откат»? Но вот другой вопрос: а была ли готова Россия жить по новым, либеральным социально-политическим «правилам»? В какой мере предлагаемая правящими реформаторами западная модель реформ отвечала традиционным основам жизни государства и общества?

Свой ответ на эти вопросы предложил Борис Николаевич Чичерин (1828–1904, дядя будущего наркома иностранных дел). Чичерин, будучи представителем старого дворянского рода и профессором юридического факультета Московского университета, по своим взглядам входил в круг великой княгини Елены Павловны, составлявший интеллектуальный центр Великих реформ. Со студенческих лет он был дружен с однокурсником Победоносцевым и ему адресовал весной 1881 г. свое послание «Задачи нового царствования» для передачи молодому государю.

«Страшной катастрофой завершилось одно из величайших царствований в русской истории… Но еще более политический мыслитель смущается при виде того наследия, которое этот благодушный государь, сеятель свободы на русской земле, оставляет своему преемнику. Казалось бы, что совершенные преобразования должны были поднять русскую жизнь на новую высоту, дать крылья слишком долго скованному народному духу. А между тем в действительности произошло не то.

Вместо подъема мы видим упадок и умственный, и нравственный, и отчасти материальный… Повсюду неудовольствие, повсюду недоумение. Правительство не доверяет обществу, общество не доверяет правительству. Нигде нет ни ясной мысли, ни руководящей воли. Россия представляет какой-то хаос, среди которого решимость проявляют одни разрушительные элементы, которые с неслыханной дерзостью проводят свои замыслы, угрожая гибелью не только правительству, но и всему общественному строю…

Причины зла кроются гораздо глубже; они заключаются в самом состоянии русского общества и в той быстроте, с которою совершились в нем преобразования. Всякое общество, внезапно выброшенное из своей обычной колеи и поставленное в совершенно новые условия жизни, теряет равновесие и будет некоторое время бродить наобум».

Далее Чичерин перебирает те возможные способы выхода из возникшего положения, которые были на слуху в обществе, и отвергает их все: «Лекарство не заключается в прославляемой ныне свободе печати… Еще менее лекарства заключается в удовлетворении так называемых требованиях молодежи… Лекарство не лежит и в административных реформах… в даровании политических прав… и в улучшении хозяйственного быта крестьян», ибо «разложение общины совершится неизбежно; она не устоит против свободы».

«Злоба дня состоит в борьбе с социализмом, – утверждает Чичерин. – Социализм не распространен в массах, которые остались чуждыми этой заразе. Русское правительство имеет дело с сравнительно небольшой шайкой… Но эта шайка ведет дело разрушения с такой энергией и с таким постоянством, каких слишком часто, увы, недостает в правительственных сферах. Бороться с нею можно только тем же оружием… Всякое послабление было бы гибелью, всякое старание держаться пути закона будет признаком слабости. Без сомнения, подобная борьба потребует новых жертв. Погибнут и невинные; падут, может быть, и некоторые из лучших сынов отечества… Одних полицейских и карательных мер недостаточно, однако, для врачевания разъедающего нас зла. Надобно… поднять здоровые элементы и обуздать те, которые дают пищу разрушительным силам. Что же для этого требуется? Разумное руководство».

Чичерин отвергает возможность использования привычных «орудий правительства»: высшей аристократии и бюрократии, которые «износились совершенно и кроме гнили ничего в себе не содержат» и «не способны служить руководителями общества». Выход он видит в обращении к обществу – «не с тем, чтобы почерпать из него несуществующую в нем мудрость, а с тем, чтобы воспитать его к политической жизни, создавши для него такие условия, при которых возможно правильное политическое развитие».

Фактически профессор предлагает приступить к 4-му этапу реформ – переустроению политической системы – с жесткой руководящей ролью власти и с учетом уровня русского народа и образованного общества, оговаривая: «Нет необходимости, чтобы таким органом был непременно парламент, облеченный политическими правами». Пусть это будут выбранные представители земли – народа и общества – для живой связи с правительством.

Предложение Чичериным созыва по одному депутату от дворянства и по два от земства каждой губернии для участия на равных основаниях с членами Государственного совета и министрами в обсуждении будущего развития реформ в России не было принято Победоносцевым. 15 марта 1881 г. он написал в своем ответе: «Получил сегодня Вашу записку и благодарю искренно. Тотчас же прочел. Не стану скрывать свое мнение – оно совсем несходно с Вашим… Я не верю, чтобы из этого вышло то единение, которого Вы желаете, но вижу ясно, что выйдет новое разъединение и новая фальшь». Победоносцев не верил в дворянско-интеллигентскую «говорильню», которой он считал парламент и подобные ему учреждения, и сумел внушить свое убеждение Александру III.

Мощной поддержкой его взглядов стали статьи Михаила Никифоровича Каткова (1818–1887), редактора «Московских Ведомостей». «Предлагают много планов, – писал Катков в статье от 25 апреля 1881 г. – Но есть один царский путь. Это – не путь либерализма или консерватизма, новизны или старины, прогресса или регресса. Это и не путь золотой середины между двумя крайностями. С высоты царского трона открывается стомиллионное царство. Благо этих ста миллионов и есть тот идеал и вместе тот компас, которым определяется и управляется истинный царский путь… Только по недоразумению думают, что монархия и самодержавие исключают «народную свободу»; на самом деле она обеспечивает ее более, чем всякий шаблонный конституционализм. Только Самодержавный Царь мог без всякой революции, одним своим манифестом освободить 20 миллионов рабов, и не только освободить лично, но и наделить их землею. Дело не в словах и букве, а в духе, все оживляющем».

В результате в таком «духе» и появился 29 апреля 1881 г. манифест «О незыблемости самодержавия», вызвавший у одних энтузиазм, у других недоумение. Катков писал 6 мая 1881 г. в «Московских ведомостях»: «Мы будем либеральны в нашем консерватизме и консервативны в нашем либерализме. Туман рассеется, и все оживет вокруг нас; у нас явятся свои понятия для оценки своих дел, мы не будем бессмысленно чураться и стыдиться того, в чем наша сила и наша честь. Став русскими людьми, мы будем умными людьми, а это нам всего нужнее».

А Чичерин писал Победоносцеву из Тамбовской губернии, где было его имение: «В Кирсанове, во время земского собрания, был получен манифест, и все спрашивали: что это значит? Кто посягал на самодержавие? Внутри России об этом нет и вопроса… Когда же я в грустные минуты размышляю о возможных последствиях недавнего переворота, то мне представляются война, банкротство и затем конституция, дарованная совершенно неприготовленному к ней обществу. Дай Бог, чтобы мои предчувствия не сбылись». Увы, предвидение профессора Чичерина оказалось верным: война, разруха и воля вместо свободы ожидали Россию…

Порядок или перемены?

Чичерин видел главной проблемой России нерешенность аграрного вопроса, подступиться к которому безотлагательно могут власть и общество вместе.

Победоносцев же полагал главным вопросом сохранение существующего порядка в стране, благодаря чему впоследствии постепенно само собой произойдет разрешение всех нынешних затруднений.

Из наших дней понятно, что власть избрала неверный ориентир, сделав ставку на стабильность вместо реформ. Объективная и насущнейшая задача – завершение буржуазного переворота в русской деревне – не решалась. Но у власти была своя логика и свои убедительные доводы в ее обоснование.

Правда, в русском обществе отношение к революционерам и к идее революции изменилось. Сын историка С.М. Соловьева Владимир Сергеевич Соловьев (1853–1900), призвав нового царя к милости по отношению к убийцам его отца, тем не менее осудил их действия. В лекции о Великой французской революции он указал на бессилие разума самого по себе, способного «разбить традиционные формы жизни», но бессильного «дать жизни содержание». Если же от революции 1789 г., рассуждал философ, «отнять и теологические принципы и метафизическую идею безусловной личности, остается только зверская природа, действие которой есть насилие». А спустя семнадцать лет он резко назвал событие 1 марта «кровавой игрой незрелых школьников в революцию».

Но вопреки историческому опыту и здравому смыслу другие «школьники» продолжали верить, что «царства всеобщей справедливости» можно достичь путем насилия. В печальную годовщину 1 марта 1887 г. на Невский проспект с бомбами вновь вышли пять студентов Петербургского университета – члены террористической фракции партии «Народная воля». Тут поневоле задумаешься, а ведь прав был Б.Н. Чичерин, в сердцах бросивший: «В русском обществе путная мысль редко находит отголосок, но всякое пустословие встречает отзыв и сочувствие» разного рода Бобчинских и Добчинских. В таких условиях власть была обязана не только прекратить политический террор на улицах городов, но и вытеснить эту идею из умов людей.

Ведь в эпоху Великих реформ было только начаты коренные социально-экономические преобразования, в 1860-1870-х гг. начался процесс формирования новых производительных сил, формировались новые классы и социальные слои, начинавшие сознавать себя в новом качестве и свои особые интересы, для всего общества становились реальными новые цели общественного развития и новые параметры общественной жизни – но все это только начиналось на протяжении жизни одного поколения да еще в масштабах огромного государства… Право, власти стоило «притормозить», завершить третий этап реформ и упрочить основы нового социального строя, что было возможно только при сохранении твердой авторитарной власти, после чего логично было бы переходить к этапу следующему, этапу политических перемен. Это сознавал новый государь: Александр III в письме к Победоносцеву 21 апреля 1881 г., говоря об идее «представительного правительства» (парламента), он отмечал, что «пока я не буду убежден, что для счастья России это необходимо, конечно, этого не будет, я не допущу». И эта логика власти была осознана в русском обществе.

В.С. Соловьев в одной из своих статей, говоря о предметах литературных, тонко и точно назвал суть нового этапа в развитии страны: «В царствование Александра II закончилось внешнее природное образование России, образование ее тела, и начался в муках и болезнях процесс ее духовного рождения». Процесс внутреннего развития, созревания, формирования и осмысления новых начал пошел везде; силы русского общества получили «свободу, возможность и побуждение выйти из той внешней неподвижности, которая обусловливалась крепостным строем», – констатировал философ, называя в качестве характерно черты того времени «духовное брожение». О том же писал и «железный охранитель» империи в конце 1881 г. в проекте объявления амнистии политическим эмигрантам: «Дела так много в России – созидательного, великого дела – для всех и каждого: и когда мы дождемся, что каждый может спокойно посвятить себя своему делу? Я не обманывался, когда говорил, что ныне от государственного человека до последнего гимназиста все заняты толком о политических делах и государственных переменах, сплетнями и слухами смущают душу; главная тому причина – я убежден в том – газеты и журналы наши, и не могу не подивиться слепоте и равнодушию тех государственных людей, которые не хотят признать этого и не решаются принять меры к ограничению печати». Таким образом, и философ, и царедворец признавали позитивное в целом развитие страны в минувшее царствование.

Однако Победоносцев, в отличие от чистого философа призванный к государственному управлению, предложил новому государю сузить рамки общественного развития, в чем его поддержали деятели нового царствования Н.Х. Бунге, Д.М. Сольский, В.К. Плеве, С.Ю. Витте и сам Александр III. Фактически они действовали методами фрагментарных реформ внутри возникших новых структур, адаптируя и укореняя их к условиям российской действительности.

Устойчивое развитие

Невозможно было повернуть вспять крестьянскую реформу, реформа системы необратима. Но взбаламученное море общественной жизни империи было введено в берега. Социально-экономические процессы ускорились и расширились, в то время как модернизацию в тех сферах, которые возможно было контролировать власти, власть «подморозила», по выражению К.Н. Леонтьева.

В экономической жизни усилилась производственная и регулирующая роль государства; в социальной жизни – контроль власти над всеми сословиями, в политической жизни – ограничение всех форм самоуправления, в идейной жизни утверждалось принципиальное отрицание использования западной модели развития для России как нормативной, напротив, власть поддерживала и крестьянскую общинную, и помещичью частную собственность на землю, а также поощряла в гипертрофированной форме национальные начала русской жизни.

«Просвещенный либерал» П.А. Валуев сокрушался лишь о возврате к «дикой, допетровской стихии», «процессу азиатизации». Однако, по сути, Александр III выравнивал крен европеизации во внутренней политике отца, хотя и действовал подчас грубыми методами, используя близких ему по духу людей.

Стала очевидной асинхронность процессов социально-экономического и социально-политического развития в России, и власть констатировала очередность своих задач: политика после экономики. Ведь никаких движений вспять и тем более отказа от перемен в сфере социально-экономической не происходило, полагали министры и сам государь.

Прочно прилипшие к правлению Александра III ярлыки «контр-реформы» и «реакционное» объясняются точкой зрения многих историков, констатировавших «застой» или «прямую и неприкрытую реакцию» в политической жизни страны и не желавших видеть иные стороны жизни Российской империи, иначе говоря, сводящих процесс модернизации общества исключительно к демократизации сферы политической жизни, отделению религии от государства и полному равноправию национальных меньшинств, да еще с ожиданием неукоснительного следования западной «вестминстерской» модели.

Между тем в 1880-1890-х гг. страна пережила экономический подъем; крупных проявлений социального недовольства не было; возросший профессионализм бюрократии и полицейского аппарата убеждали царский двор и правительство в том, что развитие страны ими полностью контролируется и конкурента в притязаниях на власть нет. То были результаты реформ в самых разных сферах жизни русского общества.

Царствование Александра III, получившего наименование Царя-Миротворца, стало продолжением третьего этапа модернизации для упрочения развития национального хозяйства и общества России на новых, современных основах. В эти годы был сделан тот самый необходимый рывок, который позволил стране приблизиться к передовым промышленным странам и претендовать на достижение их уровня развития; в экономической жизни главной задачей становилось достижение количественных параметров промышленно развитой страны.

Правда, и апологетику Александра III путем уничижения Царя-Освободителя принять нельзя. Ведь именно в предыдущее царствование были заложены основы нового строя – взамен устаревших основ. Формально верна констатация того, что к концу царствования его отца страна «находилась в состоянии глубочайшего кризиса». Да, к началу 1880-х гг. Россия переживала кризис, но кризис не развала или разрухи, а кризис переустроения всей жизни на новых началах. Александру III выпала роль выразителя интересов буржуазии, социального арбитра между старыми (дворянскими) и новыми (буржуазными) социальными силами, хотя все его симпатии были на стороне первых.

Между тем, несмотря на всю риторику дворянских певцов сословного принципа, власть вынуждена была считаться с реальной ситуацией пореформенной России.

Росло количество заводов и фабрик, появились новые отрасли промышленности. Так, в 1841–1850 гг. в Россию было ввезено машин на 1,2 млн рублей, 1861–1870 гг. – на 12,4 млн, 1871–1880 гг. – на 29,8, а в 1891–1895 гг. почти в два раза больше – на 34,6 млн рублей. В 1891 г. было начато строительство Великой Сибирской железнодорожной магистрали. Все это означало промышленный подъем, индустриализацию. Число рабочих в фабричной промышленности росло довольно быстро: 1854 г. – 459,6 тысячи человек, 1881 г. – 770,8, 1893 г. – 1496,8.

Социальное развитие протекало, естественно, медленнее, но шло формирование новых социальных сил: национальной буржуазии, интеллигенции и пролетариата. Обращают на себя внимание характерные особенности этих процессов в России, порожденные историческими причинами.

С легкой руки Петра I купечество «привыкло всего ожидать от правительства». Купец или промышленник «считал и считает себя вправе устраивать свои дела за счет… государства… Эта постоянная надежда на внешнюю помощь правительства обезличила купечество и сделала из него холопов», – писал в 1881 г. русский публицист Н.П. Колюбанов. Быстро развиваясь в последующие десятилетия, русская буржуазия все-таки сохранила эту печать покорности и иждивенчества, не ощущая себя активным субъектом общественной жизни.

Интеллигенция же, напротив, разделилась. Ее меньшая часть оказалась в активной или, в лучшем случае, в пассивной оппозиции к власти, тем самым ослабляя социальную опору потенциальных реформаторов и расшатывая основы общества и государства. Большая же часть либо действовала в рамках земского движения, либо в своей профессиональной сфере. По воспоминаниям В.И. Вернадского, «огромное большинство русского общества того времени» мало интересовалось политикой, от которой они стояли «совершенно в стороне».

Русский пролетариат к концу XIX в. только вырабатывал из своих рядов слой квалифицированных рабочих, в нем неспешно шло формирование своего мировоззрения, а в массе своей он оставался массивом неграмотных вчерашних крестьян, превращавшихся скорее в пауперов, чем в современных наемных работников. Они принесли в города свою деревенскую культуру, свои традиции, сочетавшие общинные и вотчинные начала и готовность к бунту во имя достижения своих целей.

Рабочий день на заводах и фабриках длился от 12 до 14 часов, заработная плата была нищенской, причем из нее еще и удерживали разнообразные штрафы. Производственные травмы были обычным явлением. Условия жизни рабочих были убоги: как правило, они жили в больших примитивных казармах, лишенных всяких удобств.

В 1882 г. министр финансов Бунге попытался ввести некоторые элементы трудового законодательства: ограничение рабочего дня для подростков до 15 лет, запрещение труда детей моложе 12 лет, создание фабричной инспекции для контроля условий труда. Реакция заводчиков и фабрикантов оказалась очень резкой, и Бунге пришлось подать в отставку.

Огромный эффект имела так называемая Морозовская стачка в 1885 г. на текстильных предприятиях в Орехово-Зуеве. После нее власти, вспомнив об уроках французских революций, сами пошли на введение основ трудового законодательства: в дополнение к законам 1882 г. об ограничении труда малолетних на промышленных предприятиях и учреждении фабричной инспекции в 1885 г. принят закон об ограничении ночной работы женщин и подростков, 1886 г. – закон о штрафах, ограничивающий произвол фабрикантов.

Между тем в деревне благодаря значительному приросту крестьянского населения росла доля «лишних рук». До 30 % крестьян составляли излишек населения русской деревни, экономически не нужный и лишенный занятости. Средний надел крестьянской семьи снизился до 2 десятин, а это было меньше того, что семья имела в 1861 г. В целом к концу XIX в. 30 тысяч помещиков владели 70 млн десятин земли, а 10,5 млн крестьянских дворов имели 75 млн десятин. С 1862 по 1901 г. бывшие помещичьи крестьяне уплатили за свою землю 1,4 млрд рублей выкупных платежей (при первоначальной сумме в 867 млн рублей) и оставались еще должны казне 400 млн руб. У мужиков не было сельскохозяйственной техники, одна треть крестьянских дворов была безлошадной. Но продать свой минимум земли крестьянин не мог без согласия общины, равно как и приобрести землю в свою собственность, что было возможно при согласии двух третей членов общины. Общинный строй и выкупные платежи с процентами тянули русскую деревню назад, однако власть видела в общине надежную форму политического контроля над населением империи.

Нам очевидно, что решение «земельного вопроса» позволило бы привлечь из деревни в города громадный резерв рабочей силы, готовой на любых условиях трудиться в промышленности, а в деревне усилились бы товарно-денежные отношения, рост мелких земельных хозяев. Но власть еще сознавала себя защитницей дворянства, помещиков и страшилась самостоятельности миллионов мужиков. Это роковое ослепление власти, ее непонимание важности социально-экономических процессов по сравнению с политическими соображениями еще не раз будет возникать в русской жизни и в ХХ в.

Как бы то ни было, старые социальные силы – дворянство, бюрократия и крестьянство – переживали мучительный процесс трансформации. Часть сумела приспособиться к новым условиям жизни и осознать важность перспектив реформирования России, часть просто «потерялась» в возникших трудностях и, естественно, поспешила вернуться к привычным ценностям жизни, главной из которых виделась покорность высшей власти в лице самодержавного царя.

Так непросто в России протекал третий этап реформы системы, но в целом модернизация шла успешно. Индустриализация, ускоренное развитие производственной инфраструктуры (железные дороги, телеграф) и верная тарифная политика, защищающая русского производителя от экспансии европейского экспорта, сделали русский рынок привлекательным для западных капиталовложений. Банкиров из Франции и Бельгии, Германии и Англии привлекал стабильный, перспективный и емкий рынок.

По темпам роста промышленности Россия стала опережать ведущие страны Запада (учитывая, конечно, ее низкий стартовый уровень): с 1860 по 1900 г. продукция промышленности России увеличилась более чем в 7 раз. С 1865 по 1900 г. ежегодная выплавка чугуна возросла почти в 10 раз, добыча каменного угля – в 42, протяженность железных дорог – в 14 раз.

Таким образом, свести царствование Александра III к одному «охранительству» было бы несправедливо. То была своеобразная «передышка» после громадного напряжения сил в эпоху Великих реформ, а точнее – третий, самый сложный и длительный этап социально-экономических преобразований. Показательно, что даже в иностранной печати после кончины Царя-Миротворца констатировали: он «оставляет Россию более великой, чем ее получил».

Реформаторы во власти

В 1894 г. началось царствование императора Николая II.

Скоропостижная кончина Александра III в возрасте 49 лет, в расцвете сил и готовности к расширению процессов модернизации, привела к восхождению на престол 26-летнего Николая Александровича. Он, естественно, не обладал опытом и авторитетом отца, равно как и его целеустремленностью и волей. Смена царствования вновь обострила внутри правящей элиты противостояние сторонников и противников модернизации.

Влиятельными противниками были братья покойного императора, великие князья Владимир Александрович, Алексей Александрович и некоторые иные. Принимая некоторые практически полезные достижения модернизации в национальном хозяйстве и в военном деле, они категорически отвергали попытки реформы системы, признание превращения России в современное индустриальное буржуазное государство. Их мнение молодой государь отвергнуть не мог.

В то же время очевидные успехи индустриализации страны, а также опыт развития западноевропейских стран побуждали императора прислушаться к голосам сторонников продолжения социально-экономических реформ, его министров Бунге, Вышнеградского и Витте.

Сам император Николай не обладал достаточными знаниями для проведения самостоятельной экономической политики. Ему нравилось военное дело, которому он отдавался всей душой. По его убеждению, главной задачей государя было сохранение и развитие России как самодержавной империи. Из главенства принципа государственности он сделал ставку на этатистские методы управления экономическим развитием, тем более что и раньше они оправдывали себя. Император просто продолжил курс своего отца и ту политику, которая проводилась при нем.

В царствование Николая Александровича к власти приходят государственники, те представители просвещенной бюрократии, которые не за страх или выгоды, а искренно и верно служили ради блага России. Регулятором экономического развития стала финансовая политика.

Николай Христианович Бунге (1823–1895) был ученым-экономистом, академиком и профессором Петербургского университета. Поначалу он разделял идеи классической школы А. Смита, выступал сторонником развития частной собственности, рыночных отношений и свободной конкуренции. В 1870-х гг. Бунге перешел на позиции государственного протекционизма в хозяйственной жизни и государственного вмешательства в экономику. Он не был консерватором, в своих книгах обосновывал важность развития частной крестьянской собственности на землю, переселенческого движения крестьян из Центральной России на окраины, создания рабочих профессиональных союзов, привлечения рабочих к участию в прибылях предприятий. Получив деловой опыт в частных финансовых учреждениях и органах городского самоуправления в Киеве, он переходит на государственную службу.

С 1880 г. Бунге – товарищ (заместитель) министра финансов, а в 1881–1886 гг. – министр финансов. На этом посту он проводит финансовые реформы, имеющие важное экономическое и социальное значение для упрочения нового строя.

В 1880 г. – отмена соляного налога, 1881 г. – закон об обязательном выкупе и о снижении размера выкупа за землю, 1882 г. – создан Крестьянский банк, 1883 г. – закон о возобновлении повсеместного создания акционерных частных банков, 1884–1885 гг. – преобразовано торгово-промышленное обложение, 1886 г. – о замене оброчной подати с государственных крестьян выкупными платежами, подготовлен закон об отмене круговой поруки в деревне. В 1881–1885 гг. по его инициативе выросли акцизы на сахар и табак, питейный сбор, таможенные пошлины; государство начало выкупать частные железные дороги и активизировало строительство государственных железных дорог. Он положил начало фабрично-заводскому законодательству. И тем не менее деятельность Бунге встречала сильное сопротивление близких к царю К.П. Победоносцева и Д.А. Толстого; влиятельные в то время газеты «Московские Ведомости» и «Гражданин» резко критиковали министра финансов. Когда же в записке к императору Бунге предложил в качестве важных мер в «борьбе с социализмом» привлекать представителей земства к обсуждению законов в Государственном совете, создать ответственное министерство и смягчить цензуру, Александр III отправил его в отставку.

Продолжателем курса Бунге стал Иван Алексеевич Вышнеградский (1831–1895). Известный ученый, профессор и директор Петербургского технологического института, он занимался предпринимательством (строительство водопроводов и железных дорог), а в 1886 г. перешел на государственную службу. В 1888–1892 гг. занимая пост министра финансов, продолжил ряд основных направлений политики Бунге. Вышнеградский усилил протекционистское направление таможенной политики; отдавал предпочтение ввозу иностранного капитала перед товарным импортом, стремясь укорить развитие новых отраслей отечественной промышленности. В 1888–1890 гг. осуществил конверсию внешних займов из 5 %-ных в 4 %-ные. Сознавая важность средств сообщения для развития национального рынка и промышленности, он взял их под прямой контроль государства: сосредоточил в министерстве управление железнодорожными тарифами и создал Департамент железнодорожных дел. Его политика способствовала установлению активных платежных балансов во внешней торговле и накоплению золотых запасов. Но нашлись и критики, осуждавшие министра за то, что на своем посту он удвоил свое миллионное состояние.

В августе 1892 г. министром финансов был назначен Сергей Юльевич Витте (1849–1915). Он получил большой практический опыт в управлении железными дорогами и сделался известным императору Александру благодаря активному участию в организации постройки Транссибирской железной дороги. Он продолжил политику сосредоточения железных дорог под контролем государства путем выкупа частных и казенного железнодорожного строительства. В 1890-х гг. протяженность вновь построенных железных дорог составила свыше 23 тысяч км. Добился он в 1896 г. заключения концессионного договора с Китаем о сооружении и эксплуатации Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), спрямившей по территории Северо-Восточного Китая Транссибирскую магистраль.

При Витте значительное расширилось вмешательство государства в экономическую жизнь. В 1894 г. для увеличения доходов казны была введена винная монополия (с 1885 по 1898 г. постепенно охватила 75 губерний). Благодаря этому государство получило в 1900 г. 85 млн рублей (11 % бюджетных доходов), в 1913 г. – 750 млн рублей (22,1 %). В 1890-х гг. проведена денежная реформа. В феврале 1895 г. Витте представил императору доклад о неустойчивости денежной системы и необходимости введения золотого обращения. В 1895–1897 гг. последовательно установлен фиксированный курс кредитного рубля, произведено увеличение налогов, выросла добыча и покупка золота, получены внешние займы. Благодаря всему этому Государственный банк увеличил золотую наличность с 300 млн до 1095 млн золотых рублей, что почти соответствовало сумме обращавшихся кредитных билетов. По закону от 3 января 1897 г. «О чеканке и выпуске в обращение золотых монет» фактически была проведена девальвация рубля на одну треть: на 10-рублевых золотых империалах чеканился новый номинал в 15 рублей. Государственный банк получил право выпуска банкнот, обеспеченных золотом; кредитные билеты обменивались на золото без ограничений. Указ 1898 г. сохранял серебряные и медные деньги в качестве разменной монеты. Реформа Витте укрепила внутренний и внешний курс рубля, который стал одной из устойчивых европейских валют. Стабильность рубля и развитие банковского дела (Русский банк для внешней торговли, Русско-Азиатский банк и др.) привели к расширению иностранных капиталовложений.

За финансовой последовала в 1898 г. реформа торгово-промышленного налогообложения. В 1899 г. Витте предпринял попытку реформы торгово-промышленного законодательства в интересах национальных предпринимателей, но противодействие министра внутренних дел свело ее на нет. Жесткая налоговая политика позволила обрести необходимый капитал для вложения в промышленное производство и распространения государственных заказов на промышленных предприятиях. Витте поддерживал отдельные группировки предпринимателей (особенно связанные с придворными кругами), а также покровительствовал отдельным отраслям промышленности (горнодобывающая, металлургическая, винокурение, железнодорожное строительство). При нем выросла доля чиновников в министерстве с высшим образованием и практическим опытом. Но столь же успешный в делах, сколь и честолюбивый, Витте потерпел поражение в борьбе придворно-бюрократических группировок и был вынужден подать в отставку в августе 1903 г.

Не стоит идеализировать Витте. Умный и расчетливый, честолюбивый и властный без меры, он мыслил узкопрагматическими категориями. Например, став министром финансов, он попытался выселить Публичную библиотеку из ее здания на Невском проспекте, чтобы разместить там фондовую биржу. Показательно само по себе это его пренебрежение к научно-просветительскому учреждению. А строительство КВЖД, предпринятое исходя из сиюминутной выгоды, но принесшее стратегические потери, также не позволяет характеризовать Витте как сильного государственного деятеля. Он был политиком, честолюбивым и умелым, политиком и только.

Нельзя не упомянуть и некоторых других видных деятелей царствования, внесших свой вклад в модернизацию России: Дмитрия Мартыновича Сольского (1833–1910), занимавшего ключевые должности государственного контролера (1878–1889), председателя Департамента государственной экономии Государственного совета (1893–1905) и председателя Государственного совета (1905–1906); Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911), министра внутренних дел и председателя Совета министров (1906–1911); Владимира Николаевича Коковцова (1853–1943), министра финансов (1904–1905, 1906–1914) и председателя Совета министров (1911–1914).

В чем значение кропотливой и малопримечательной с виду деятельности нескольких названных и десятков неназванных русских чиновников? Они утверждали и закрепляли, делали необратимым новый курс развития страны и ее модернизированного хозяйства, постепенное формирование современного общества.

В условиях слабости и отсутствия национальной буржуазии главным субъектом модернизации в России было и оставалось государство. В.К. Плеве, назначенный в 1902 г. министром внутренних дел, в дружеском разговоре однажды заметил: «У царского правительства, что ни говори, есть опытность, традиции, привычка управлять. Заметьте, что все наши самые полезные, самые либеральные реформы сделаны исключительно правительственной властью, по ее почину, обычно даже при несочувствии общества…» В самом деле, движителями Великих реформ были верховная власть и либеральная бюрократия.

Власть и общество: взаимное недоверие

Препятствовали успешному социально-экономическому развитию страны объективные обстоятельства: экономическая отсталость, из-за чего приходилось ввозить сырье и оборудование для строительства железных дорог и промышленных предприятий; слабость и неустойчивость внутреннего рынка, вызванная бедностью крестьянства, низкой покупательной способностью народных масс; слабость и нестабильность финансовой системы, что сдерживало серьезные капиталовложения внутренние и внешние.

Столь же серьезным препятствием для развития оставался низкий уровень культурного развития, неграмотность большей части населения огромной страны.

Как преодолеть эти барьеры на пути к современному обществу? В эпоху Великих реформ ставка была сделана на освобождение внутреннего потенциала, поощрялось развитие рыночных сил. Но рынок не оказался чудодейственным средством в условиях России. Равным образом и государство не смогло стать волшебным «дирижером» гармоничного социально-экономического развития.

Масштабы голода в России в 1891 г. оказались таковы, что правительство вынуждено было обратиться за помощью к общественности, и земства активно включились в работу. В то же время земства как органы самоуправления и фактически реализации деятельного потенциала общества не желали довольствоваться редкими случаями участия в общегосударственных делах. Разные земства стали подавать на высочайшее имя адреса с далекоидущими пожеланиями…

Но отношение к ним проявилось в 1895 г., когда Николай II в своей речи перед представителями земств произнес ставшую знаменитой фразу о «бессмысленных мечтаниях». «Пусть все знают, – сказал он, – что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель».

Однако русская дворянская интеллигенция и народившаяся разночинская интеллигенция не покорились. Они в полной мере использовали либеральные послабления, данные властью в эпоху Великих реформ. По наблюдению М.Н. Каткова в 1882 г., «никогда «либеральная» журналистика не говорила с такою открытой резкостью, как ныне… Никогда еще то, что принято называть крамолою, не восхвалялось так восторженно, как ныне. Деятели ее прямо приравниваются к мученикам первых веков христианства; целые книжки толстых журналов состоят из статей, прямо или косвенно прославляющих деятелей той же крамолы… Специальную заботу «либералов» составляют раскольники… Дело в том, что в расколе кроме элемента противуцерковного, предполагается отчасти элемент противугосударственный… чтобы возникла смута, обнаружилось бы враждебное разделение в народной массе… Всякий знает, – заключает Катков, – что наша эпоха знаменуется чрезвычайным ослаблением власти, ее шатанием, неверием в нее самих облеченных в нее лиц», и этот путь «до наивности напоминает тот, каким совершилось революционное крушение Франции в конце прошлого века». Так, спустя столетие повторялся процесс подготовки Великой революции во Франции интеллектуальным движением либералов. «Их идеалом, – писал английский историк К.Г. Доусон, – являлся авторитарный либерализм, основанный на союзе правительства и интеллигенции», формировавшей «общественное мнение».

Оппозиция начала объединяться вокруг идеи противостояния царской бюрократии, не обращая никакого внимания на то, что весь процесс модернизации страны инициирован и проводится именно царскими чиновниками во главе с царем. Повод к объединению оппозиции дали сами власти, в 1891 г. растерявшиеся в условиях массового голода и обратившиеся к земствам, а те осознали свои потенциальные возможности в качестве субъектов политической жизни.

Началом деятельности либеральной оппозиции можно счесть совещание в 1898 г. земских деятелей в Нижнем Новгороде во время ярмарки, организованное председателем Московской губернской земской управы (в 1893–1904) Д.Н. Шиповым (1851–1920). В 1902 г. он организовал нелегальное совещание, а в ноябре 1904 г. он же организовал еще одно, уже легальное совещание земских деятелей, высказавшееся за введение в России «законосовещательного представительства при государе», а также равенства граждан, свободы слова и печати, развитие всеобщего образования.

Часть интеллигенции не удовлетворилась «слишком робкими» требованиями Шипова. Радикальные либералы объединились вокруг журнала «Освобождение», который с 1902 г. печатался в Штутгарте под редакцией бывшего марксиста П.Б. Струве, а затем в рядах организации «Союз освобождения», которая с января 1904 г. стала действовать в России. Программа «Союза» включала в себя требования избрания путем всеобщих выборов конституционного собрания, которое определило бы дальнейший путь развития страны и судьбу монархии Романовых и провело бы широкие реформы. Методы действия либералы предлагали ненасильственные, легальные, занимаясь пропагандой своей программы.

В те же годы формируется и революционная оппозиция, выросшая на идеях европейской социал-демократии, истоки которой ведут к «Манифесту коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса 1848 г. Революционные организации на рубеже веков были сильно ослаблены решительными действиями власти. Они утратили былое влияние в обществе, были раздроблены и слабы. Однако в условиях нараставшего кризиса доверия общества к власти, да еще при определенной поддержке извне, революционеры ободрились.

К противникам реформ принадлежали большевики, после разделения в 1903 г. созданной в 1898 г. Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) ставшие действовать решительнее, чем вторая часть РСДРП – меньшевики. Лидер большевиков В.И. Ленин (1870–1924) целенаправленно создавал жестко централизованную подпольную организацию, с полным подчинением ее членов руководству партии, для совершения насильственными методами революции в России. По сути, это был тайный орден профессиональных революционеров, желавших установить в отсталой стране власть пролетариата. Лидер меньшевиков Л. Мартов (Ю.О. Цедербаум, 1873–1923), разделяя общие цели революции, полагал возможным более широкую социальную опору будущей власти. Две ветви русской социал-демократии не придавали большого значения крестьянству, «святой Руси икон и тараканов», по ироническому замечанию Л.Д. Троцкого, считая его темной массой, простым объектом революционного действия.

Напротив, партия социалистов-революционеров (эсеров), созданная в 1902 г., центральным пунктом своей программы поставила крестьянский вопрос. Обращая большое внимание на пропаганду своих идей в деревне, эсеры не меньше сил направляли на террор, создав специальную боевую организацию.

Пропаганда и подготовленные эсерами убийства царских министров Боголепова (1901), Сипягина (1902), Плеве (1904), великого князя Сергея Александровича (1905), с одной стороны, усиливали их влияние в стране, с другой – расшатывали существующий строй, ослабляли авторитет власти.

Также в подполье существовали национальные партии: еврейский Бунд, две польские социалистические партии, армянская революционная партия, финские рабочая и социал-демократическая партия и др. Их главной целью было национальное самоопределение, чему препятствовал самодержавный строй.

Итак, все политические силы сходились на отрицании самодержавия, причем большинство желали блага России, но ни одна не попыталась помочь власти, тянувшей на протяжении полувека воз модернизации. Однако и сама царская власть не проявляла готовности к диалогу с возраставшей день ото дня оппозицией.

По существу, самодержавная власть была в состоянии проводить реформы, но опасалась этого, так как объективным конечным следствием социально-экономических преобразований была смена политического строя. В то же время и отказ от преобразований становился невозможным.

Проблема заключалась в том, что власть оставалась неоднородной, это был кентавр: полумодернизированная самодержавная монархия, глава которой не сознавал сути происходящего в России процесса модернизации. Бюрократия как орудие реформ также оказывалась расколотой на группировки, ориентированные кто на иностранный капитал, кто на крупных отечественных землевладельцев, кто на национальный финансовый и промышленный капитал.

Другая проблема состояла в объекте реформирования. Русское общество и русский народ, без взаимодействия с которыми власть уже не могла обойтись, не были чистым листом, на котором можно было писать что угодно. В сложном соотношении во всех слоях (сословиях) общества имелись и сторонники, и противники реформ, и те, кто не желал их и стремился замедлить, и те, кто желал их всячески ускорить по своему усмотрению, пусть даже и путем революции.

Император Николай II не только санкционировал планы и действия своих министров, но и сам участвовал в разработке курса на преобразования в стране. 26 февраля 1903 г. он подписал высочайший манифест «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка», в котором объявил о намерении провести преобразования, направленные на решение существующих социально-экономических проблем; 19 апреля 1904 г. он утвердил основы губернской реформы, предусматривавшие перечень дел, переходящих из ведения центральных государственных учреждений к местным органам власти; 12 декабря 1904 г. был издан именной указ, в котором наряду с подтверждением принципа незыблемости самодержавия было заявлено о намерении власти расширить права земств, решить крестьянский вопрос, улучшить рабочее законодательство. В то же время показательно, что император вычеркнул из проекта этого указа пункт о привлечении выборных в состав Государственного совета, хотя после революции 1905 г. будет вынужден смириться с приходом представительной власти народа.

С полной очевидностью эти проблемы проявились в событиях 1905–1913 гг.

1905 год: репетиция революции

Итак, модернизация принесла свои плоды в социально-экономической сфере. За два с лишним десятилетия в России возникли основы современного общества в сферах экономической и социальной, хотя третий этап «революции сверху» нельзя было считать завершенным в национальном масштабе ни в промышленности, ни в сельском хозяйстве, ни в финансах и торговле. Между тем сознание людей изменилось, и образованное меньшинство общества, обретшее собственное мировоззрение, все более настойчиво требовало политических прав. Власть не желала перемен в политической сфере (того, что мы называем «четвертым этапом реформы системы»), но такие идеи обретали все более массовую опору.

Ведь модернизация принесла свои плоды в сфере просвещения. Сельские школы, служба в армии по всеобщей воинской повинности, широкое распространение отходничества и развитие железнодорожного сообщения сделали деревенскую жизнь менее замкнутой. Уже от 20 до 25 % крестьян стали грамотными и способными усваивать разные идеи. Полицейские власти сообщали в 1902 г.: «Крестьяне охотно читают брошюры, передают их друг другу или устраивают общие чтения. Это укрепляет в них надежду на скорейший раздел помещичьих земель, которого они ждут с нетерпением». Полиция зарегистрировала в 1902–1904 гг. 670 «крестьянских волнений» разного характера. Обычно они начинались с разгрома помещичьих усадеб, затем крестьяне занимали поля и угодья своих помещиков, присваивая себе скот и сельскохозяйственный инвентарь.

С новым экономическим подъемом, после общеевропейского кризиса и спада производства в 1900–1902 гг., начинается рост рабочего движения. Только в 1903 г. бастовало более 200 тысяч рабочих. Они требовали поначалу улучшения условий труда и повышения зарплаты, а после упорного отказа хозяев выдвигались уже политические требования.

В университетах возникли студенческие забастовки. Американский историк Р. Пайпс полагает, что «началом русской революции вполне можно считать всеобщую университетскую забастовку февраля 1899 г.». В январе 1901 г. министр народного просвещения Н.П. Боголепов распорядился отдать в солдаты 183 студента Киевского университета. После протеста студентов Санкт-Петербургского университета 27 из них подверглись такому же наказанию. 14 февраля 1901 г. студент П.В. Карпович выстрелил в Боголепова и смертельно ранил его. В апреле 1902 г. член партии эсеров студент С.В. Балмашов убил министра внутренних дел Д.С. Сипягина. Неадекватность реакции студенчества не насторожила общество. В марте 1902 г. состоялся подпольный всероссийский съезд студентов. Высшие учебные заведения превращались в рассадник антиправительственной агитации.

Показателем накала антиправительственного недовольства стала публикация в газете «Россия» фельетона А.В. Амфитеатрова «Господа Обмановы», в прозрачной аллегории которого все угадали насмешку над царем и царицей.

Власть все видела и действовала привычными методами. Возникновение «зубатовских профсоюзов» при поддержке полиции, дабы сбить накал политического радикализма рабочих в городах, оказалось кратковременным явлением. В 1903 г. министр внутренних дел Плеве признавался французскому послу Бомпару: «Меня выдвинули на этот пост как человека крепкой руки. Если я проявлю малодушие в проведении репрессий, смысла в моей деятельности не будет… Раз уж я начал, надо продолжать. Я сижу на пороховой бочке и взорвусь вместе с нею». Министр едва ли сознавал, насколько был прав…

В январе 1904 г. Россия оказалась вовлеченной в войну с Японией. Вооруженное столкновение соседних стран стало результатом как стремления обеих сторон к усилению своего влияния в Восточной Азии, так и открытой агрессивности модернизированной Японии, с одной стороны, и легкомысленной нерасчетливости царского окружения – с другой. Война, в которой противника России неявно поддерживали Великобритания и США, была ненужной, неподготовленной и протекала крайне неудачно для русской армии и флота, несмотря на традиционную храбрость и доблесть русских солдат, матросов и офицеров. Осада и падение Порт-Артура, гибель русского флота в Цусиме, падение Мукдена усиливали раздражение в отношении власти.

В русском обществе в целом война встретила непонимание, а радикальная часть общества заняла открыто пораженческие позиции. Генеральша А.В. Богданович записала в дневник 17 сентября 1904 г.: «Победоносцев говорит, что все это кончится резней на улицах Петербурга, так же как и в провинции». Посетители генеральского салона просили Победоносцева сказать царю, что «настоящим темпом Россию нельзя вести, у нас еще много дикого». Но некогда всемогущий обер-прокурор Святейшего Синода признался, что царь его «вот уже лет десять не слушает».

15 июля 1904 г. Плеве был убит эсером Е.С. Созоновым. Бомба, брошенная в экипаж, разнесла на куски тело министра. Назначенный его преемником князь П.Д. Святополк-Мирский отказался от репрессий, предложил примирительный к оппозиции курс, позволил созыв Земского съезда в Петербурге 6–9 ноября 1904 г. Николай II одобрил указ от 12 декабря 1904 г., по которому улучшалось положение крестьян, усиливался контроль за правительственными служащими, расширялась сфера деятельности земств, объявлялось равенство всех перед законом, веротерпимость и ослабление цензуры. Но это было хорошо вчера, теперь же было мало для пылавшей нетерпением либеральной оппозиции, требовавшей уже Учредительного собрания. 14 декабря они отметили годовщину восстания декабристов многолюдным банкетом с вызывающими речами.

Таким образом, обострение общественно-политической ситуации и радикализация позиций противостоящих сторон порождалась не столько тяжкими условиями существования, сколько ожесточенной непримиримостью власти и ее разнородных противников. Компромиссы отвергались с обеих сторон. Нужен был лишь повод к открытому проявлению назревшего политического кризиса.

Таким поводом стали события 9 января 1905 г.

Священник Георгий Гапон, возглавивший в Петербурге отделение «зубатовских профсоюзов», в силу легкомыслия или честолюбия сотрудничал с охранкой, поддерживал связи с социал-демократами и эсерами. Поначалу Гапон беспокоился о духовном состоянии своей паствы, но в накаленной атмосфере столицы у него возникли политические идеи. В ноябре 1904 г. он познакомился с деятелями петербургской организации «Союз освобождения», и те подсказали ему, что возможно повлиять на царя и на весь курс правительства путем подачи царю петиции от рабочих.

20 декабря 1904 г. на Путиловском заводе уволили четырех рабочих. Рабочие, 12 тысяч человек, 3 января 1905 г. объявили забастовку. К ним присоединились другие заводы. 7 января 1905 г. в столице бастовало около 82 тысяч рабочих, 8 января – до 120 тысяч. В Петербурге уже не действовало электричество, не выходили газеты, все общественные заведения закрылись.

На воскресенье 9 января 1905 г. Гапон назначил подачу царю петиции от рабочих, которую составили его советчики из «Союза освобождения», включив туда чисто политические требования. Николай II был осведомлен о предстоящем, но, уверенный, что ситуация контролируется Святополк-Мирским и градоначальником И.А. Фулоном, спокойно отправился в Царское Село. Власти не запретили демонстрацию десятков тысяч человек, но оцепили центр столицы войсками, которым выдали боевые патроны.

С обеих сторон было непонимание. Рабочие с женами и детьми, около 150 тысяч человек с иконами и хоругвями, шли разными колоннами, шли прямо на оцепление. Солдаты стреляли. Началась паника, давка. По оценкам, погибло около 200 человек и ранено 800 (журналисты писали о 4600 убитых и раненых, и им верили). Беспорядки распространились по всему городу, к вечеру начались грабежи, погромы оружейных и винных магазинов.

В ближайшие дни по всей России бастовало уже 400 тысяч рабочих. Были до конца года закрыты высшие учебные заведения, и праздные студенты включились в беспорядки. Народ утратил уважение к власти.

18 января Святополк-Мирский был отправлен в отставку. Логика власти понятна: ее уступки вызвали эскалацию новых требований, более радикальных. Значит, больше уступок не будет? Насилие или все-таки реформы?

Существуют объективные закономерности. Если власть не проводит те преобразования в общественной жизни, которые объективно назрели, то общество само поднимается для их осуществления, особенно если имеется активная политическая сила, стремящаяся к власти. Этим законом общественной жизни власть пренебрегала. Расплатой и стала революция 1905 г.

То было чисто политическое явление, порожденное асинхронным характером развития пореформенной России. Общество, да и народ отчасти уже выросли из тех тесных рамок, в которые их втиснули государственные охранители. Боязнь постепенных изменений привела к тому, что возникли требования самых радикальных перемен: отказ от самодержавия, всеобщее избирательное право, полная свобода слова и аграрный передел.

Между тем искреннее ослепление существовало с обеих сторон. «Я придерживаюсь самодержавия не для своего удовольствия, – говорил Николай II Святополк-Мирскому. – Я действую в этом духе только потому, что я убежден, что это мне нужно для России, а если бы для себя, я бы с удовольствием от всего этого отделался». Так и случилось в 1917 г., но в 1905 г. царь еще мог сохранить в целости Российскую империю.

Политическая революция – это борьба новой политической силы за власть. Никакая существующая власть на это согласиться не может и использует в борьбе как мирные, так и насильственные методы. Для самосохранения царь пошел на уступки. Три документа, подписанные Николаем II 18 февраля 1905 г., означали начало четвертого этапа модернизации, реформы всей системы, – отказ от самодержавного принципа власти, принятие конституционного принципа в политической жизни.

Но либералы, лидеры оппозиционного движения, сделали свой шаг: в апреле 1905 г. они провели в Москве второй Земский съезд, на котором было положено начало мощной всероссийской организации – Союзу союзов. Профессиональные организации, возникшие ранее для защиты профессиональных интересов адвокатов, врачей, инженеров, фармацевтов, конторских служащих, бухгалтеров, ветеринаров, журналистов, писателей, школьных учителей, железнодорожных служащих и рабочих, – были вовлечены в борьбу за политические свободы, за смену власти и строя в России. На съезде Союза союзов 8 мая 1905 г. в Москве его председателем был избран профессор истории П.Н. Милюков. Именно Союз союзов стал определять ход революции.

Царский манифест от 6 августа 1905 г. обещал созыв Государственной думы, а русско-японский мирный договор, подписанный в Портсмуте 23 августа, означал завершение войны с Японией. Но радикалы не желали отступать…

В конце сентября по Центральной России прокатилась волна забастовок. Они начинались с экономических требований, но усилиями агитаторов Союза союзов переходили в сферу политики.

В октябре по призыву Союза союзов начинается всеобщая стачка. Остановилась железнодорожная сеть страны, не было электричества, замерла телеграфная и телефонная связь, в городах не ходили трамваи, магазины и банки закрылись. Гимназистов распустили по домам, а университеты превратились в координационные центры радикального движения.

13 октября в Петербургском технологическом институте прошло создание Петербургского Совета рабочих депутатов для руководства стачечным движением. Во главе Совета встали Георгий Носарь (Хрусталев), Александр Гельфанд (Парвус), Лев Бронштейн (Лев Давыдович Троцкий, 1879–1940).

Ответом власти стал царский манифест от 17 октября, следовавший пунктам резолюции Земского съезда: гражданские свободы, свобода совести, слова, собраний и союзов, законодательные полномочия Государственной думы с расширением избирательных прав населения империи.

Увы, радикалам этого показалось мало. В конце 1905 – начале 1906 г. произошли еще «аграрные беспорядки», восстания в Москве 6-18 декабря, в некоторых частях империи, жестко подавленные новым главой правительства.

Революция была подавлена, но в то же время она стала триумфом русского либерализма. «Союз освобождения», земское движение и Союз союзов добились поставленных целей. Эти цели вынужденно были приняты во внимание властью, как это случилось и после подавления мятежа 14 декабря Николаем Павловичем. Только он еще мог пренебречь преобразованиями, сделав ставку на силу охранения, его правнук – не мог.

Царь и высшая бюрократия, придворные круги и правительство оставались реальным центром власти в императорской России. К началу нового столетия они сумели осмыслить опыт Великих реформ и контрреформ, осознать состояние русского национального хозяйства и русского общества, оценить масштаб и глубину революции 1905 г., понять важность западного опыта развития, привлечения западного капитала и технологий. Власть также вынуждено смирилась с появлением хотя и слабого, но параллельного центра силы в виде Государственной думы. Несмотря на настойчивые советы монархистов-охранителей, Николай II отказался превратить Думу в законосовещательный орган. Неотвратимость завершения модернизации во всей ее полноте стала для власти очевидной, хотя внутриполитические соображения и интриги в правящих верхах не могли не влиять на ход развития. Точно так же оставалось очевидностью сохранение противостояния, недоверия и даже отчуждения власти и общества, в котором на смену либералам готовились прийти радикалы-революционеры.

Вот почему Николай II доверил важнейший всегда и в послереволюционные дни особенно пост главы правительства П.А. Столыпину, по рекомендации И.Л. Горемыкина, исполнявшего обязанности председателя Совета министров с апреля по июль 1906 г. и сознававшего свою слабость. В одном из писем к матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне, император написал: «Старый Горемыкин дал мне добрый совет, указывая только на него! И за это спасибо ему».

На плечи Столыпина лег тяжелый груз. К тому времени, по оценке академика Н.П. Федоренко, экономическое развитие России застопорилось, так как «были достигнуты пределы резервов роста, установленные нерешенностью земельного вопроса… На пути прогрессивного капиталистического развития деревни, которое базировалось бы на хозяйственной инициативе, личной материальной заинтересованности сельских производителей, внедрении современных достижений агрокультуры… мертвым грузом лежала общинная система, охватывавшая не только землепользование, но и практически все общественные отношения на селе. Истоки проблемы лежали в том, что 1861 г. дал крестьянам лишь личную свободу, но не дал свободы экономической, т. е. они не стали частными земельными собственниками». От правильного разрешения аграрного вопроса зависело само существование Российского государства. Поэтому аграрный вопрос и проблема крестьянской общины, о которых спорили не только министры, но и ученые В.П. Воронцов, М.М. Ковалевский, М.И. Туган-Барановский, А.И. Чупров, П.П. Семенов-Тянь-Шанский и др., имели не только теоретический интерес, но и самый практический.

Сам Николай II полагал важным постепенное устроение крестьян на земле на правах собственников, но не за счет отчуждения помещичьих земель. Решение проблемы малоземелья и повышение технического уровня крестьянских хозяйств, по его мнению, обеспечат стране внутреннее спокойствие и возможности успешного развития на длительную перспективу. Эти вопросы рассматривались в Министерстве внутренних дел и в созданном Особом совещании о нуждах сельскохозяйственной промышленности и его местных комитетах.

Столыпин

Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911) был представителем старинного дворянского рода, получил университетское образование, служил в Министерстве внутренних дел и успешно занимался хозяйством в Виленской губернии в своем немалом имении. Он стал выразителем интересов новой, модернизирующейся России, в то же время имея прямые связи с традиционной основой русского общества – с деревней. Столыпин не книжно, не абстрактно знал положение мужиков, а общался с ними и как помещик, и как многолетний ковенский губернский предводитель дворянства. В 1902 г. он был назначен губернатором Гродненской губернии, в 1903 г. – губернатором намного большей по размерам и более сложной по проблемам Саратовской губернии. Там он сумел проявить себя в ходе революции 1905 г., усмиряя крестьянские движения.

Выдвижение его на авансцену российской политической жизни произошло почти случайно. В.И. Гурко вспоминал, как глава правительства И.Л. Горемыкин расспрашивал о Столыпине, возможном кандидате на пост министра внутренних дел. Гурко характеризовал его как «человека неглупого, но вместе с тем и не выдающегося», в то же время обладающего «безупречной личной репутацией».

После своего назначения на пост министра 26 апреля 1906 г. Столыпин «с удивительной быстротой разобрался в петербургской придворной и бюрократической сложной обстановке и сумел быстро завязать связи с теми кругами и лицами, которые были наиболее влиятельны, в чем ему помогло его обширное родство, причем делал он это не ради укрепления своего личного положения, а в целях успешного осуществления своих политических предположений, – вспоминал Гурко, делая вывод: для него решающее значение имели не самые реформы и их фактические последствия, а то, насколько они встретят общественное сочувствие и тем укрепят положение власти, ибо центральной его заботой за все время его нахождения у власти было именно укрепление власти».

Итак, не теоретик-реформатор, а практический деятель – но именно такой деятель и был нужен для завершения социально-экономической модернизации. В июле 1906 г. Столыпин был назначен председателем Совета министров, сохранив пост министра внутренних дел. Он возглавил проведение аграрной реформы, долженствующей завершить преобразования Великих реформ в деревне путем ослабления крестьянской общины, и переселенческое движение на восток империи, он поддержал индустриализацию, привлечение иностранных инвестиций, и, наконец, он подавил революцию 1905–1907 гг. и создал условия для стабильного развития и продолжения модернизации путем реформ. Столыпин оказался государственным деятелем нового поколения, готовым и умеющим работать с оппозицией в Государственной думе.

6 марта 1907 г. в программной речи перед Государственной думой Столыпин сказал: «Я не выполнил бы своей задачи, если б не выразил уверенности, что лишь обдуманное и твердое проведение в жизнь высших законодательных учреждений новых начал государственного строя поведет к возрождению великой нашей Родины. Правительство готово в этом направлении приложить величайшее усердие. Его труд, его добрая воля, накопленный опыт предоставляются в распоряжение Государственной думы, которая встретит в качестве сотрудника правительство, сознающее свой долг хранить исторические заветы России и восстановить в ней порядок и спокойствие, т. е. правительство стойкое и чисто русское, каковым должно быть правительство его величества».

Он действовал жестоко? Не более жестоко, чем противники власти. По оценкам, в 1905–1907 гг. было казнено по приговорам военно-полевых судов около 3 тысяч человек. Но от рук революционеров за те же годы погибло более 9 тысяч человек – жандармы, полицейские, солдаты, чиновники разного ранга, да и простые люди тоже.

Вспомним, что при взрыве бомбы на даче Столыпина на Аптекарском острове погибло 30 человек посетителей, охраны и прислуги, а дети министра Наташа и Аркадий были тяжело ранены. Это была война, а на войне – как на войне. (5 апреля 1909 г. на Ходынском поле в Москве состоялось освящение храма в память великого князя Сергея Александровича, погибшего от взрыва бомбы эсера Ивана Каляева, и всех жертв революционного террора.) По словам В.В. Розанова, в обществе в те дни передавали фразу Столыпина, сказанную после взрыва: «Ни одного дня остановки в либеральных преобразованиях не будет».

Такое настроение и такие действия главы правительства (отмена запрета издания некоторых газет) вызывали недовольство защитников принципа самодержавной монархии. Например, частый посетитель петербургского салона генеральши А.В. Богданович князь Эспер Эсперович Ухтомский, друг юности Николая II, в марте 1907 г. «искренно желал, чтобы со Столыпиным что-нибудь приключилось». Когда хозяйка салона поинтересовалась: «Кто же тогда его заместит?», князь сказал «Дурново, который по уму и умению куда выше Столыпина».

Поэтому противниками реформ были не только революционеры, но и монархисты-охранители из «Союза русского народа» и, конечно, либералы. Лидер социал-демократической фракции в Думе И.Г. Церетели в своем ответе главе правительства 6 марта 1907 г. заговорил о «безжалостных военно-полевых судах», о «попрании прав людей», о «старой крепостнической России», о «помещиках, высасывающих соки из трудового народа», о «массовых злоупотреблениях власти» и т. п.

Столыпин вновь вышел на трибуну. «Господа, я не предполагал выступать вторично, но тот оборот, который приняли прения, заставляет меня просить вашего внимания… Ударяя по революции, правительство, несомненно, не могло не задеть частных интересов; борясь с исключительными средствами в исключительное время, правительство вело и привело страну во Вторую Думу… За наши действия в эту историческую минуту, действия, которые должны вести не к взаимной борьбе, а к благу Родины, мы, точно так же как и вы, дадим ответ перед историей… нападками рассчитывают на то, чтоб вызвать у правительства, у власти паралич воли и мысли. Все они сводятся к двум словам, обращаемым к власти: «Руки вверх!» На эти слова, господа, правительство с полным спокойствием сознания своей правоты может ответить только два слова: «Не запугаете».

То были правильные слова и правильные действия. Он проявил решимость, которой так не хватало прежним руководителям царской администрации после Великих реформ. Он действовал бесстрашно, исполняя свой долг перед царем и Родиной, полагаясь только на Бога. Чего недоставало Столыпину? Поддержки государя. Николай Александрович лишь терпел по необходимости волевого и деятельного политика, который ко всему еще и отрицательно относился к Григорию Распутину, столь дорогому для царской семьи…

Генеральша А.В. Богданович записала в дневник 23 августа 1906 г.: «Царь ненавидит то, что сам дал… для царя никто не человек, никого он не любит, не ценит; когда человек ему нужен, он умеет его обворожить, но по миновании надобности, выбрасывается человек бессовестно… И Столыпин будет вышвырнут, как и все остальные… По всему видно, что царю и его большой семье придется быть искупительными жертвами».

В начале сентября в Киеве состоялись торжества по случаю открытия памятника Александру II, Царю-Освободителю. 1 сентября 1911 г. Столыпин был убит в Киевском оперном театре в присутствии императора. Как не задуматься: почему агент охранки и член революционной организации Богров стрелял не в царя, а в Столыпина? Стало известно, что в завещании Столыпин распорядился «похоронить его там, где убьют». Он знал, он предвидел… Нового движителя реформ у императора не нашлось.

Спустя два года, в 1913 г., в Киеве открыли памятник Столыпину, по словам В.В. Розанова, «первому нашему министру-гражданину и вместе мученику русской национальной идеи, русского национального пробуждения и движения».

Последняя попытка реформ

После периода стабилизации новая «волна» коренных реформ продолжается в России в царствование Николая II. Проводимые властью в политической жизни важные и нужные преобразования оказываются одновременно и «запоздавшими», «санкционирующими» перемены, к которым общество давно готово, и, напротив, явно «инициирующими» такие правила существования, в которых русскому обществу еще долго следует обвыкать при присмотре государства. Но, увы, власть оказалась неспособной твердо и последовательно выполнять функции не просто руководителя государства, но его реформатора; власть будто забыла свои функции социального арбитра, а не диктатора.

Тем временем продолжалось промышленное развитие. Росли финансовая сфера и инфраструктура. Резко ускорилась урбанизация, русские города менялись стремительно. Но главной, стержневой реформой оставалась аграрная, решение которой было начато Александром II и продолжено Александром III (создавшим Крестьянский и Дворянский банки, ограничившим земельные переделы в деревне).

По словам П.А. Столыпина, «революционеры играют в маленькую революцию, а я аграрной реформой сделаю большую революцию». Надо упомянуть, что еще в 1899 г. закон ограничил применение круговой поруки в деревне, а в марте 1903 г. император подписал указ о полной отмене круговой поруки. В ноябре 1905 г. было объявлено об уменьшении наполовину всех выкупных платежей за землю с 1906 г. и об их отмене с 1907 г., а также разрешено Крестьянскому банку покупать помещичьи земли в неограниченном количестве для последующей продажи крестьянам с предоставлением кредитов. 5 октября 1906 г. император подписал указ об уравнении крестьян в правах с другими сословиями, они получали право выходить из общины, получать паспорт и выбирать место жительства. Так год за годом «размывались» общинное землевладение и общинная психология крестьян.

Разрушение общины и насаждение частной земельной собственности стало главным содержанием аграрной реформы Столыпина, начатой высочайшим указом 9 ноября 1906 г. Правительство разрешило продажи и купли земельных наделов, что облегчало отлив бедноты из деревни и концентрацию земли в руках более предприимчивых хозяев («кулаков»). Крестьянский банк выдавал банковские ссуды на покупку земли самостоятельным домохозяевам. Проводимое в ходе реформы землеустройство было направлено на создание хуторов и отрубов на крестьянской надельной земле, что подрывало основы общинного уклада.

Столыпин в своей аграрной политике прямо опирался на Государственную думу для сдерживания сопротивления крупной земельной аристократии. В свою очередь, крупные земельные собственники откровенно ненавидели главу правительства. Например, считавшийся либералом великий князь Николай Михайлович, обладавший крупными имениями, открыто враждовал со Столыпиным.

Частью аграрной реформы стало переселенчество. Уже в 1860-х гг. мужики, получившие личную свободу и с трудом хозяйствовавшие на своих участках, начали массово переселяться за Урал. В 1861–1882 гг. в Сибирь переселилось около 240 тысяч человек, на Дальний Восток – около 50 тысяч. В 1883–1905 гг. сюда из европейской части России прибыло 1,64 млн человек. В сентябре 1906 г. Николай II издал указ об отводе переселенцам всех свободных «кабинетских» (принадлежащих царской семье) земель на Алтае. Поощрение движения от правительства и проведение Транссибирской железной дороги усилило потоки переселенцев: в 1906–1914 гг. их было уже 3,3 млн человек. Всего за 1861–1917 гг. за Урал проследовало 5,3 млн человек (без вернувшихся обратно, а это около 18 %).

Реформа Столыпина имела не только экономическое значение, но и социально-политическое. «На слепом, темном крестьянине-общиннике ничего нельзя построить, – отмечали в начале ХХ в. русские историки, – это плохой материал для политического творчества. Но крестьянин, вышедший из общины и обладающий известной зажиточностью, не захочет покупать себе свободу трехрублевками у местного урядника; у него дети будут учиться в средних или высших учебных заведениях, и он не будет склонять своей головы перед полицейскими агентами, в нем будет развиваться личное достоинство». И, добавим мы, он не поддастся на призывы агитаторов грабить помещиков и кулаков или ломать, крушить и жечь дворянские имения.

Потенциальную важность столыпинской реформы для капиталистической трансформации русского сельского хозяйства сознавал, в частности, В.И. Ленин, писавший в апреле 1908 г. о вполне возможном успехе такой политики власти: «Тогда аграрный строй России станет вполне буржуазным, крупные крестьяне заберут себе почти всю надельную землю, земледелие станет капиталистическим и никакое, ни радикальное, ни нерадикальное «решение» аграрного вопроса при капитализме станет невозможным». И, еще раз добавим, революционеры не смогут обрести важнейшего союзника в своей борьбе за власть.

Но для проведения аграрной реформы, столь же трудной, сколь и продолжительной, требовалось время – 10-15-20 лет, как планировал Столыпин. К 1 января 1916 г. из общин вышли 2,5 млн домохозяев, 26 % общинных дворов и около 15 % земель крестьянских общин. Из них 53 % продали свои наделы, став наемными работниками в городах. Беднота, оставшаяся в деревне, питала злобу против «кулаков», еще не ставших сельской буржуазией. Но и те и другие стали основой для антипомещичьих выступлений.

Надо сказать и о менее известной подготовке конституционной реформы. Под руководством Д.М. Сольского в Государственной канцелярии подготавливался проект основных законов, развивающих трансформацию самодержавия в конституционную монархию с расширением полномочий Государственной думы. Среди противников перемен оказался Витте, с горячим упорством добивавшийся внесения в проект поправки: «Императору Всероссийскому принадлежит верховная самодержавная власть. Повиноваться власти Его не только за страх, но и за совесть Сам Бог повелевает». Не менее горячо Витте проталкивал решение городской думы о переименовании Каменоостровского проспекта в «проспект графа Витте».

Показательно, что сменивший Столыпина на посту главы правительства В.Н. Коковцов в своей деятельности уже не обходился без Думы. Николай в письме к матери 27 сентября 1909 г. писал, насколько трудно убедить Коковцова ассигновать деньги, минуя нижнюю палату, ибо его принципом стало: правительство действует через закон, невзирая на желания министерских или придворных кругов. В противостоянии царского двора и Совета министров император все чаще брал сторону второй стороны.

Современное общество – общество свободных людей, за десятилетия после начала модернизации постепенно менялось мировосприятие и мировоззрение больших масс людей, принимавших систему ценностей секулярного общества. В то же время иная часть общества стремилась сохранить свою веру. Внутри православной церкви возникает готовность священнослужителей к более самостоятельному, без жесткого пригляда государства, течению церковной жизни. Поэтому частью политики реформ Николая II стал курс веротерпимости и расширения прав Русской церкви.

17 апреля 1905 г. император подписал указ «Об укреплении основ веротерпимости», причем за день до этого в телеграмме своему дяде, генерал-губернатору Москвы великому князю Сергею Александровичу, разрешил распечатать алтари закрытых старообрядческих часовен и совершать в них церковные службы. Были сняты ограничения при устроении общин старообрядцев (уже не раскольников), открыты закрытые ранее старообрядческие и сектантские храмы и молельни, отменены наказания со стороны государства за переход из православия в другую конфессию, предусматривался пересмотр законодательства в отношении мусульман и буддистов (уже не идолопоклонников или язычников).

В названном указе ничего не говорилось о правовом положении православной церкви, на что указали государю. В марте 1905 г. Николай II рассмотрел доклад Святейшего Синода о необходимости проведения широкой церковной реформы, включающей созыв Поместного собора (не созывавшегося два столетия), изменения управления Церковью и норм церковно-государственных отношений, расширение прав церковных приходов и других мер, которые повысили бы самостоятельность Церкви. Тем самым император продолжал политику своего деда Александра II, который в указах от 1867 г. и 1869 г. начал разрушение сословного принципа жизни русского духовенства.

Николай II согласился с необходимостью созыва собора для решения назревших проблем церковной жизни, но указал на нежелательность его созыва «в переживаемое ныне тревожное время». В декабре 1905 г. в высочайшем рескрипте на имя митрополита Санкт-Петербургского Антония (Вадковского) было признано «благовременным» приступить к «некоторым преобразованиям в строе нашей отечественной Церкви на твердых началах священных канонов, для вящего утверждения Православия». С марта по декабрь 1906 г. в Петербурге работало Предсоборное присутствие, занимаясь разработкой проекта реформ, в частности наметив восстановить патриаршество. Резко против таких планов до своей кончины был К.П. Победоносцев, считавший русское самодержавие религиозной, а не светской идеей и видевший Святейший Синод орудием политической воли светской власти. Однако реальная свобода Церкви оказывалась возможной лишь в светском государстве, и введение начал веротерпимости стало началом такой эволюции государства, вынужденного отказа от созданной еще Петром I синодальной системы. В феврале 1912 г. было создано Предсоборное совещание, которое разрабатывало уже регламент созыва и деятельности Поместного собора. Созыв его был отложен из-за начавшейся войны.

Еще одним показателем необратимости эволюции самодержавия стало создание в 1915 г. по инициативе П.П. Рябушинского и М.В. Родзянко Военно-промышленных комитетов, общественных организаций для содействия правительству в мобилизации промышленности. Всего возникло 75 местных комитетов, а в Центральный комитет для порядка ввели великого князя Михаила Михайловича. В том же 1915 г. был создан Главный комитет по снабжению армии Земгор, объединивший Всероссийский земский союз и Союз городов, имевший местные органы в губерниях, уездах и городах.

В те же годы разрабатывалась новая судебная реформа: преобразование Сената в Верховный суд, независимый от монарха, и разработка нового Уголовного законодательства. Завершены работы были во время мировой войны, и 26 декабря 1916 г. император Николай утвердил одобренную Государственным советом реформу.

В ожидании реформы или революции

Модернизация одерживала новые успехи по формальным показателям. Росла численность населения страны, составив на январь 1914 г. 178 378,8 тысячи человек, ежегодный прирост составлял в 1897–1911 г. от 1,7 до 1,65 %.

За годы предвоенного экономического подъема в 1909–1913 гг. общий объем производства увеличился в 1,5 раза. По общему объему промышленного производства Россия вышла на 5-е место в мире, почти сравнявшись с Францией. Промышленный взлет полностью преобразил европейскую часть империи. Многие города превращались в центры промышленности, торговли и транспорта, правда, это увеличивало их разрыв с сельской Россией и территориями за Уралом. Но и там росло производство сельскохозяйственной продукции, увеличилось поголовье скота. Развивались пути сообщения, средства связи, финансовая система. Русский рубль стал одной из твердых конвертируемых валют в мире: золотое обеспечение рубля выросло за 1905–1910 гг. с 67,8 до 88,1 %, для сравнения: золотое обеспечение национальной валюты составляло у Англии – 97,2 и 111,0 %, у Франции – 86,5 и 75,5 %, у Германии – 37,4 и 44,7 %. В 1913 г. обменный курс рубля составлял: 0,37 французского франка, 9,46 британского фунта стерлингов, 0,46 германской марки, 1,94 американского доллара.

Показательно, что в государственном бюджете в 1900 г. и в 1913 г. доля расходов по Министерству народного просвещения выросла с 2,1 до 14,6 %, в то время как доля расходов Военного министерства соответственно сократилась с 20,6 до 18,8 %. Накануне войны власть надеялась на мирное развитие.

В 1914 г. финансовая комиссия Государственного совета указала императору и правительству на «устарелость законов о промышленности и на излишние стеснения, испытываемые предпринимателями в разных областях промышленной деятельности. Между тем успешное развитие этой деятельности возможно лишь при условии предоставления широкого поприща личной инициативе и при отсутствии ограничений, тормозящих частные начинания в области торговли и промышленности». Так накануне мировой войны шла подготовка к расширению процессов модернизации.

Не русские патриоты, а западные финансовые аналитики в 1913 г. предсказывали Российской империи колоссальный взлет. Французский биржевой деятель М. Вернайль говорил о предстоящем в ближайшие 30 лет громадном промышленном подъеме. Французский экономический обозреватель Э.Тэри утверждал, что «экономическое и финансовое положение России в настоящий момент превосходно, но от правительства зависит сделать его еще лучше». Немецкий экономист Аухаген полагал, что «еще 25 лет мира и 25 лет землеустройства – тогда Россия сделается другой страной». Европейские наблюдатели предполагали, что к 1950 г. Россия с населением в 400 млн человек будет доминировать в Европе в политическом, экономическом и финансовом отношениях, а ее единственным соперником в мире станут США. В конечном счете так и получилось, но путь российской модернизации оказался не таким гладким, как виделся в 1913 г.

Казалось бы, после 1905–1906 гг. революционаризм сошел с политической сцены России, для социалистических учений просто не имелось адекватной «почвы», а консерваторы должны были признать позитивные результаты процесса развития страны и необходимость перехода к завершающему этапу реформ. Не тут-то было. По сути, выбор был прост: модернизация необходима либо путем продолжения реформ, либо путем революции. Продолжалась борьба идей, жестокие споры о будущем пути России, но также о своем месте в новой России.

В то время парадоксальным образом в отрицании важности буржуазно-демократических свобод сходились матерые охранители-монархисты и левые радикалы-революционеры. Последние еще в августе 1884 г. писали в выходившей в Женеве газете «Общее дело», что «конституция вовсе не желательна, потому что она сплотит в политическую силу зарождающуюся русскую буржуазию», что «чем сильнее гнет деспотического режима, тем лучше, потому что он раздражает народ и умножает революционные элементы… Неограниченный монархизм для социалистов удобнее конституции».

Внутри самой активной социально-политической силы русского общества – земского движения – напротив, желали конституционной реформы, но стремились к ее проведению исключительно легальными методами. Трудно не согласиться с В.А. Маклаковым, писавшим, что тогда «в России было зерно, из которого «самотеком» росла конституция… Стоило постепенно развивать это начало книзу и кверху, и конституция сама бы пришла». Однако для того, чтобы дождаться конституционных «плодов» от посаженного властью «зерна», следовало сотрудничать с этой властью, поддерживать ее, а вот этого-то и не получалось.

Реформы в стране шли где быстро, где медленно. Их ускорению препятствовали объективные обстоятельства, для преодоления которых требовались время, усилия власти и стабильность в обществе, изменения в мировосприятии миллионов людей.

Ведь даже русское крестьянство не стало надежной опорой режима в процессе модернизации. К 1916 г. крестьяне уже имели в своей собственности 89,2 % пахотной земли в европейской части России, однако сознание их не стало вполне буржуазным, их не оставляла идея «черного передела», захвата оставшихся в собственности помещиков земель.

Доля сельского населения в населении России составляла в 1908–1914 гг. 85 %, в то время как во Франции – 58,8 %, США – 58,5 %, Германии – 43,9 %, Англии – 22 %. В то же время доля сельского хозяйства в структуре народного дохода России в 1913 г., по оценке, составляла 55,7 %, а доля промышленности, строительства, транспорта связи и торговли – 44,3 %. Ставшие самостоятельными хозяевами русские мужики учились хозяйствовать по-новому, но им не хватало грамотности, образования, капитала и технической оснащенности.

Об уровне развития поднимающейся русской деревни по сравнению с развитыми капиталистическими странами свидетельствуют данные статистики. В 1911–1914 гг. на 100 жителей в России и в США приходилось лошадей – 20,4 и 21,4, крупного рогатого скота – 30,2 и 49,8, овец – 47,9 и 49,8, коз – 3,3 и 3,7, свиней – 9,9 и 68,9.

Между тем в русской деревне сохранялся низкий уровень производства: в 1913 г. урожайность составляла (пудов с десятины): пшеница – 55, рожь – 56, картофель – 491, в то время как во Франции соответственно – 89, 71 и 571, в США – 68, 68 и 408, в Германии – 157, 127 и 1057, в Великобритании: пшеница – 149, картофель – 1086. Одна из причин этого – низкий уровень использования искусственных удобрений: 0,39 пуда на десятину по сравнению с 3,2 во Франции, 5,2 в США, 8,8 в Германии. Тем не менее Россия оставалась крупным экспортером зерновых: 1900 г. – 418,8 млн пудов и 1913 г. – 647,8 млн пудов, выручив соответственно 304,7 млн и 589,9 млн рублей.

В городах развивалась промышленность, общая численность рабочих составляла около 8 млн человек, но из них лишь 2,7 млн были заняты в крупной промышленности. Индустриализация в России только разворачивалась.

Доля России в мировом промышленном производстве в 1881–1913 гг. выросла с 3,4 до 5,3 %, в то время как доля Франции и Великобритании сократилась соответственно с 8,6 до 6,4 % и с 26,6 до 14,0 %, а доля Германии и США выросла с 13,9 до 15,7 % и с 28,6 до 35,8 %. Показательны данные о производстве чугуна и стали на душу населения (в пудах) в 1912–1913 гг.: Россия – 1,6 и 1,3, Франция – 8,2 и 6,3, Великобритания – 14,2 и 9,1, Германия – 17,5 и 15,9, США – 19,8 и 20,0.

Столь же показательны данные о числе абонентов телефонной связи на 1910 г. (тыс. чел.): Россия – 152,6, Франция – 211,6, Великобритания – 615,9, Германия – 910,9, США – 7083,9. Иначе говоря, на 1 тысячу человек в России приходился 1 телефонный аппарат, а в США – 76.

Бакинский регион, освоение которого началось с 1880 г., к 1900 г. давал около 50 % мировой добычи нефти.

По степени концентрации промышленного производства Россия вышла на первое место в мире: происходил рост монополистических объединений, возникло более 200 синдикатов и картелей. К 1914 г. на предприятиях с числом рабочих 500 и более было занято 56,6 % всех рабочих страны.

Такой масштаб сосредоточенности пролетариев облегчал возможности по манипулированию ими со стороны различных политических сил, чему способствовали тяжелые условия работы и жизни и низкий уровень грамотности. В одном из донесений полиции в 1901 г. сообщалось: «Из доброго малого рабочий превратился в своеобразного полуграмотного интеллигента, который считает своим долгом отбросить религиозные и семейные устои, позволяет себе игнорировать законы, нарушать их или глумиться над ними». Так оказалась размыта прежняя социальная опора самодержавной власти.

Таким образом, русское общество оказалось глубоко расколотым, в политической жизни радикализм и нетерпимость усиливались с обеих сторон. Раздраженные дворянские деятели земского движения, упорно не допускаемые властью к вопросам управления государством, перешли к формированию за границами империи политических организаций, естественно принявших более или менее оппозиционный характер. Но либеральное движение, над организацией которого трудились журнал «Освобождение» и созданный «Союз освобождения», оказалось крайне «разношерстным», оно в свою очередь раскололось по важнейшим вопросам дальнейших действий.

Правда, сама власть в самодовольном ослеплении отталкивала новые социальные силы, полагаясь на проверенную долгим опытом политику репрессий и охранительства. Свою негативную роль в развитии страны играла и традиционная борьба различных придворных течений, амбиции великих князей и высшей бюрократии.

Тем не менее до поры до времени на фоне почти непрерывного экономического подъема процесс модернизации расширялся и углублялся. Это гарантировало успех, но успех одного самодержавия. Государь Николай II полагал, что, поскольку успех самодержавной власти есть успех России, все социальные силы в обществе будут этим довольствоваться. Он исходил из национальных интересов, не сознавая, что его незнатные, но очень энергичные противники преследуют свои, сугубо личные, честолюбивые цели.

Между тем, по словам В.А. Маклакова, идя по реформистскому пути, самодержавие «не было бы вечным, постепенно изменилось бы и потом совершенно исчезло, но исчезло бы так, как люди становятся лысыми, т. е. так, что трудно было бы указать определенный законодательный акт, который самодержавие уничтожил бы». Однако к трудной совместной работе по модернизации общества, требующей терпения и взаимных уступок, оказались неготовыми ни власть, ни общество, ни народ.

И все-таки процесс модернизации продолжался бы, не вмешайся внешний фактор – Первая мировая война и субъективный фактор – антиправительственная деятельность либералов и радикалов. Коренные общественные преобразования требуют социально-политической стабильности в стране и наличия сильной власти как лидера модернизации. Оба этих условия были существенно ослаблены в ходе Первой мировой войны 1914–1918 гг.

Революционеры за работой

Исходя из всей совокупности обстоятельств, представляется, что в 1917 г. Февральская революция и Октябрьский переворот были порождены никак не социально-экономическим кризисом, хотя война естественно повлияла негативно на развитие хозяйства, не военными трудностями и неудачами в ходе военных действий, которые оказывались временными, но прежде всего и более всего причинами политическими, точнее – борьбой за власть ради ускорения модернизации страны.

Эта борьба прикрывалась высокими словами «справедливости» и «прав человека», но основывалась на идеях Просвещения и опыте Великой французской революции. У немалой части русского общества, причем самой общественно активной его части, утвердился в качестве идеала «кумир Революции», служение которому было объявлено «святым долгом всякого образованного человека». Постепенно возрождался культ революционаризма и оппозиционности. Заимствованный кумир основывался на идее прогресса, что само по себе, может быть, и не было большим злом. Беда заключалась не только в том, что эта вера «имела ложные или односторонние социально-политические идеалы, а в том, что она поклонялась своим общественным идеям как идолу и признавала за ними достоинство и права всевластного божества», – писал русский философ С.Л. Франк.

И главной социальной силой в борьбе с самодержавной властью в России стало не крестьянство, хотя и бедное, и отсталое, но обеспеченное землей и имевшее политические права; не рабочий класс, меньшая часть которого превратилась в «рабочую аристократию», а большая часть стремилась к тому же; не буржуазия, привычно готовая выпрашивать и ожидать от власти разных уступок; не дворянство, все более размывающееся и перетекающее в новые социальные слои. Такой силой стала интеллигенция, точнее, ее революционно настроенная часть, либеральная интеллигенция.

Претендуя на то, что выражает мнение масс, «голос народа», интеллигенция всегда оставалась «страшно далека» от него, причем в свою очередь и народ – рабочие и крестьяне – испытывали глубинное недоверие к людям образованным. По словам Р. Пайпса, «интеллигенция в России образовала из себя касту, и, поскольку суть ее и основу общности составляли идеи, в ней выработалась крайняя интеллектуальная нетерпимость»; интеллигенты, входившие в разные партии, одинаково походили на «религиозных фанатиков»; «они были революционерами не ради улучшений условий жизни народа, но ради обретения господства над людьми и переделки их по собственному образу и подобию».

В то же время революция в России не обрела бы такой глубины, будь она лишь верхушечным политическим переворотом либералов и революционеров. Пылкое искание абсолютного добра, яростная нетерпимость к несправедливости, нетерпеливая страсть к воле (персонифицированная в образах Степана Разина и Емельяна Пугачева) – то, что оставалось ценностями русской цивилизации, подпитывало революционные настроения широких народных масс, все еще лишенных плодов просвещения. Русская церковь, стесненная в жестких объятиях государства, не успела утвердить в народном сознании идеалы христианского государства, напротив, она отождествлялась с самодержавным государством. Пропаганда велась, как и в эпоху Великой французской революции, против Трона и Алтаря, и почти не встречала сопротивления по всей России.

В 1913 г. были опубликованы письма литератора Н.Н. Страхова к Л.Н. Толстому, в которых немало места заняло обсуждение «Писем о нигилизме» Страхова, которые Толстой осудил. Страхов отвечал: «Этот мир я знаю давно… Петербургский люд с его складом ума и сердца и семинарский дух, подаривший нам Чернышевского, Антоновича, Добролюбова, Благосветова, Елисеева и пр. – главных проповедников нигилизма, – все это я близко знаю, видел их развитие… Тридцать шесть лет я ищу в этих людях, в этом обществе, в этом движении мыслей и литературы – ищу настоящей мысли, настоящего чувства, настоящего дела – и не нахожу, и мое отвращение все усиливается, и меня берет скорбь и ужас…» Но десятилетия нигилистической пропаганды свое дело сделали.

Буржуазная оппозиция с 1904 г. готовила политический переворот, и в 1915–1916 гг. нашла себе соратников даже внутри царской семьи. Громкая кампания очернительства государя и династии подготовила умы населения, а недостаточная решительность царя в борьбе с оппозицией сильно ободрила ее.

Брат царя, великий князь Михаил Александрович, писал ему в ноябре 1916 г.: «Решительно со всех сторон я замечаю образ мыслей, внушающих мне самые серьезные опасения не только за тебя и за судьбу нашей семьи, но даже за целостность государственного строя».

2 марта 1917 г. Николай II подписал манифест о своем отречении от престола. Он самоустранялся из чувства любви к России, но это привело к крушению России как государства, как общественно-производственного организма и даже как своеобразной субцивилизации.

Таким образом, революция не была объективно неизбежной, реформистская альтернатива оставалась. Революционные события в России в 1917 г. были вызваны не неудачей коренных реформ, а более частными причинами, использованными определенными политическим силами. Они существенно затормозили, а потом отчасти и повернули вспять процесс великих преобразований, начатых Александром II. Модернизация была насильственно прервана.

В то же время не стоит забывать, что русская революция в Феврале и Октябре была в целом поддержана большинством народа России, поскольку, по словам В.И. Ленина, «десятки миллионов людей приходят к выводу, что жить так дальше нельзя».

Пришедшие к власти в конце 1917 г. большевики вскоре отказались от абстрактных целей мировой революции и с начала 1930-х гг. вернулись к идее модернизации России, правда, ограничив ее исключительно сферами экономической и социальной жизни.

Почему не слушают пророков

Имелись ли в России люди, которые предвидели революционное развитие событий и пытались его предупредить? Да, конечно.

Как раз в 1905 г. в Москве была издана книга английского юриста и политика Уильяма Беджгота «Государственный строй Англии». Перевод и издание книги оказались удивительно своевременными, так как в книге Беджгот предложил свою теорию упреждающих реформ, основанную на опыте социального развития капиталистической Англии. Откровенно, даже несколько цинично он анализирует сложившуюся политическую систему и политическую жизнь английского общества. При этом автор проявляет четкий классовый подход, утверждая: «Наши государственные деятели должны руководить обществом, а не давать обществу руководить собой». Но как этого добиться?

Правящему и господствующему слою, заявляет Беджгот, «во всех случаях должно помнить, что политическое соединение низших классов как таковых и ради их собственных целей есть зло величайшей важности; что постоянный союз их (теперь, когда столь многие из них обладают избирательным правом) дал бы им верховенство в стране; и что верховенство их при том состоянии, в котором они находятся теперь, есть не что иное, как преобладание невежества над образованием, численности над знанием. Пока низшие классы не научились действовать сообща, есть еще возможность предотвратить это, а предотвратить можно только величайшей мудростью и величайшей предусмотрительностью со стороны высших классов. Они должны избегать не только всякого зла, но и всякого подобия зла; пока власть еще принадлежит им, они должны устранять не только все действительные обиды, но, где это возможно, и все кажущиеся. Они должны добровольно удовлетворить всякое требование, которое может быть удовлетворено мирным путем, чтобы не пришлось удовлетворить против воли такое требование, которое может нарушить спокойствие страны».

Понятно, что имел в виду автор под «спокойствием страны». Но ведь полвека назад такой же логикой руководствовался Царь-Освободитель, благодаря чему и совершил «революцию сверху». Английский автор предупреждал о потенциальной угрозе правящему классу со стороны трудящихся масс, однако грань между политикой самосохранения «верхов» и политикой облегчения положения «низов» весьма условна, они очевидно взаимосвязаны. Почему Беджгота не услышали?

Спустя десять лет после выхода его книги на русском языке уже русский автор, Петр Николаевич Дурново, член Государственного совета и бывший министр внутренних дел, в феврале 1914 г. направляет императору Николаю II «Записку», своеобразный меморандум с анализом текущей ситуации в России и в мире, на основании которого можно было принимать важные решения о путях развития Российской империи. Удивительна прогностическая точность «Записки», в которой автор за полгода до начала Первой мировой войны поразительно реалистично и уверенно, до мелочей предсказал события гигантского исторического масштаба.

«Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии. Это соперничество неминуемо должно привести к вооруженной борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертельным для побежденной стороны… А так как Германия, в свою очередь, несомненно не окажется изолированной, то будущая англо-германская война превратится в вооруженное между двумя группами держав столкновение, придерживающимися одна германской, другая английской ориентации…

Основные группировки при будущей войне очевидны: это – Россия, Франция и Англия, с одной стороны, Германия, Австрия и Турция – с другой…

Главная тяжесть войны, несомненно, выпадет на нашу долю, так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам, а между тем сколько факторов будет против нас и сколько на них нам придется потратить и сил, и внимания…

Готовы ли мы к столь упорной борьбе, которою, несомненно, окажется будущая война европейских народов? На этот вопрос приходится, не обинуясь, ответить отрицательно…

Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств…

Не следует упускать из виду, что Россия и Германия являются представительницами консервативного начала в цивилизованном мире, противоположного началу демократическому, воплощаемому Англией… С этой точки зрения, борьба между Германией и Россией, независимо от ее исхода, глубоко нежелательна для обеих сторон как несомненно сводящаяся к ослаблению мирового консервативного начала, единственным надежным оплотом которого являются названные две великие державы…

Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедуют принципы бессознательного социализма… Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищет политических прав, ему и не нужных, и не понятных. Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землею, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении – Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию… Война с Германией создает исключительно благоприятные условия для такой агитации…

Побежденная армия, лишившаяся к тому же за время войны наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению».

Дурново был не одинок. В отличие от романтиков – либералов и революционеров другие консервативные политические деятели Н.Е. Марков, академик А.И. Соболевский, В.Н. Снежков, М.Я. Говорухо-Отрок предвидели революцию и то, что российская либеральная оппозиция, расшатав основы империи, окажется слабой и попросту сдаст позиции левым радикалам.

Предлагаемый рецепт казался ясным: избежать войны и продолжать реформы. Но трудно было следовать этому рецепту. За полвека модернизации русское общество изменилось, ослабло былое внутреннее единство самого народа, части которого преследовали собственные интересы. Точно так же в правящих и господствующих слоях общества имелись группировки с противоположными интересами (прогерманские и проанглийские). Трудно было Николаю II их согласовывать, если даже его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, дочь короля Дании, разбитой полвека назад Германией, и его жена, императрица Александра Федоровна, внучка британской королевы, были против союза с Германией. В сложившейся ситуации царь оказался бессилен.

Таким образом, внешний фактор обрел небывалое ранее значение для модернизации России – значение неодолимого препятствия. Война не просто затормозила развитие страны, она истощила тот потенциал, который был необходим для продолжения реформ в экономике и социальной сфере и начала реформ в сфере политической.

Глава 4. Россия в ХХ в.: от Революции к Реформам. 1917–1950 гг.

Вступление к 4-й главе

Важнейшим и решающим событием в истории России в ХХ в. оказалась революция 1917 г. Октябрьский политический переворот обернулся для страны и народа Революцией, катастрофическими изменениями во всех сферах жизни. Но в то же самое время он повлек за собой невиданное ранее ускорение общественного развития и долгожданное завершение модернизации, за которое, правда, нашему народу пришлось заплатить чрезмерную цену.

История России была и остается частью мировой и европейской истории. Короткий ХХ в., начавшийся, по существу, с мировой войны 1914 г. и завершившийся с распадом СССР в 1991 г., в первой своей половине оказался веком революций и войн, и Россия внесла в него свой немалый вклад.

Заслуживает внимания мысль английского историка Э. Хобсбаума о том, что «длительная мировая война» продолжалась тридцать лет – с 1914 г. по 1945 г. И в самом деле, захватнические войны Японии в Китае с 1931 г., захват Китаем КВЖД в 1929 г., советско-японские вооруженные конфликты в 1938 и 1939 гг., Италии в Эфиопии в 1935 г., вмешательство мировых держав в гражданскую войну в Испании в 1936–1939 гг., аншлюс Австрии в 1938 г., а далее захват Германией Польши в 1939 г. и Франции в 1940 г., нападение Германии на СССР в 1941 г., а Японии на Перл-Харбор в 1941 г. – все это этапы катастрофической мировой войны.

Но столь же справедливо отметить удачные и неудачные революции в Мексике в 1910–1917 гг., Китае в 1910 г. и 1949 г., России в 1905 г. и 1917 г., Германии в 1918, 1919 и 1923 гг., Венгрии в 1919 г., Болгарии в 1920 г. – там, где власти не решались на проведение коренных преобразований в условиях нараставшего кризиса национального масштаба. Война стала триггером революции.

«Казалось, что старый мир обречен, – писал Э. Хобсбаум. – Человечеству нужна альтернатива», и ее видели сначала в социалистических партиях, а потом в Русской, точнее, большевистской революции в октябре 1917 г. и первом в мире социалистическом государстве, представлявшемся лидером мировой истории. В условиях мирового экономического кризиса 1929–1933 гг. прорыв в будущее, в мир без эксплуатации, мир справедливости и равноправия видели в российском эксперименте, а превращение отсталой России за несколько десятилетий в передовую сверхдержаву закрепляло такое представление. Не случайно история ХХ в. фактически совпадает с историей СССР.

Без понимания этого духа эпохи неполным будет понимание истории России и СССР. Эпоха войн и революций изменила не только нашу страну, но и всю мировую систему. Милитаризация общественной и экономической жизни, в которой войны чередовались с короткими передышками, наряду с поляризацией и даже революционаризацией европейского общества, привела к его полной трансформации. Началась эпоха модерна, новейшая история мира, неотъемлемой частью которого оставалась Россия.

Наряду с войнами и революциями важным феноменом европейской жизни в новейшую эпоху стал этатизм – активное вмешательство государства в экономическую и политическую жизнь страны для обеспечения устойчивого развития, социально-политической стабильности и обеспечения национальных интересов в международных отношениях. С наибольшей силой этот феномен проявился в России, сохранившей традиции централизации власти и даже представления о государстве как высшем результате и цели общественного развития.

После великих потрясений проблемы послевоенного восстановления и реконструкции были общими для всех европейских стран в 1918–1928 гг. и в 1945–1955 гг. Только США вышли из мировых войн почти такими же, как вступили в них, разве что став еще сильнее и богаче.

Однако для России-СССР решение названных проблем оказалось намного сложнее в условиях распада старого общественного строя, развала государственности и подчинения всей общественной жизни идеологии марксизма-ленинизма, а также то усиливавшегося, то ослаблявшегося военно-политического противостояния с ведущими мировыми державами.

Указанные обстоятельства побуждали, да просто требовали от лидеров новой Советской России неотложного решения тактических проблем и задач наряду с задачами стратегическими. Таким образом, целостное решение триединой задачи модернизации общества: выход из кризиса – обретение устойчивого развития – проведение реформы системы – оказывалось практически невозможным. Отсюда – фрагментарные реформы, половинчатые решения и нереализованные обещания.

Большевики смогли сохранить огромное многонациональное государство, хотя иные империи, Австро-Венгерская и Османская, распались. К середине ХХ в. в Советской России была завершена модернизация, создано современное индустриальное общество и экономика, т. е. был завершен 3-й этап коренных реформ. На очереди стоял 4-й этап – приведение политической системы общества в соответствие изменившимся социальным свойствам общества, новому уровню сознания людей. Но этого не произошло.

Русская революция: от Февраля к Октябрю

Судьба России на десятилетия была определена событиями Февральской революции и Октябрьского переворота 1917 г.

«Мартовское отречение произошло почти мгновенно, но проигрывалось оно 50 лет, начиная от выстрела Каракозова», – справедливо заметил А.И. Солженицын. «Династия покончила с собой, чтобы не вызвать кровопролития или, упаси Бог, гражданской войны. И вызвала – худшую, дольшую, но уже без собирающего тронного знамени».

Однако захватившие власть представители либеральной интеллигенции и буржуазии оказались неспособными к управлению государством. Купаясь в пенном кипении слов на митингах, они проявили себя не государственниками, а всего лишь ораторами. Обращает на себя внимание характер либерального правительства, а также несколько важных организационных и законодательных решений новой революционной демократической власти, имевших долгосрочное значение.

Во главе Временного правительства был поставлен князь Г.Е. Львов, не имевший никакого опыта государственного управления, а по своим убеждениям бывший сторонником крайнего популизма. Само Временное правительство оказалось «властью второго сорта», существовало и действовало с согласия Петроградского Совета, самочинно созданного группой радикальной интеллигенции, придерживавшейся социалистических убеждений и потому присвоившей себе право говорить от имени «народа» и «демократии», но не желавшей ни за что отвечать. По признанию военного министра А.И. Гучкова 9 марта 1917 г., «Временное правительство не располагает какой-либо реальной властью, и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, кои допускает Совет рабочих и солдатских депутатов, который располагает важнейшими элементами реальной власти».

Между тем после краха царской власти возникли объективные возможности для ускорения модернизации страны, необходимыми условиями для их реализации являлись: учет существующей ситуации в стране, целенаправленные мероприятия в сферах экономической и политической жизни, наличие твердой власти. Увы, этого не получилось.

В принятой 2 марта 1917 г. Временным правительством и Советом программе действий из девяти пунктов предполагались не только такие общедемократические меры, как свобода слова, печати и союзов, отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений и подготовка к созыву Учредительного собрания. В частности, в программе предусматривалась полная и немедленная амнистия по делам политическим, в том числе террористическим; замена полиции народной милицией; создание новых органов местного самоуправления путем проведения свободных выборов.

Это привело к тому, что на свободу хлынули толпы уголовников – воров, убийц и террористов, а крайние политические радикалы во главе с В.И. Лениным получили от правительства въездные визы в Россию. С уничтожением полиции и открытым преследованием полицейских чинов исчезло всякое соблюдение порядка на улицах городов, грабежи и убийства становились повседневностью. Одномоментное устранение губернской и уездной администрации полностью дезорганизовало обыденную жизнь страны, начался процесс дезинтеграции бывшей империи. Февральскую революцию несправедливо назвали «бескровной», хотя погибли 53 офицера, 602 солдата, 73 полицейских и 587 гражданских лиц.

3 марта Исполком Совета выпустил приказ об аресте всех членов царской семьи, а 5 марта – распоряжение о закрытии всех изданий «черносотенного» направления. Как характерны эти репрессивные действия демократической интеллигенции, на словах исповедовавшей высокие идеалы, а на деле не терпевшей инакомыслия и пренебрегавшей основными принципами демократии – правами человека и свободой мнений.

Западные державы поспешили признать новую власть, первыми это сделали 9 марта 1917 г. Соединенные Штаты.

Принятый тогда же Приказ № 1 по Петроградскому гарнизону, отменявший воинскую дисциплину, привел к неудержимому разложению русской армии, усилил процесс дезертирства с фронта и стал одной из предпосылок гражданской войны.

Вал дезертирства из армии дал импульс крестьянским волнениям: в июле 1917 г. власти зафиксировали 1777 случаев, с 1 сентября по 20 октября – 5140 случаев. Мужики не довольствовались одним захватом земли, они грабили и сжигали сотни барских имений, убивали помещиков. Попытка новой власти противодействовать силовыми методами не получилась: солдаты отказывались стрелять в своих собратьев.

В городах ужесточение Временным правительством режима труда на промышленных предприятиях, что было логично в условиях продолжающейся войны, предприниматели использовали в своих интересах. Рабочие протестовали. Локауты фабрикантов и забастовки рабочих окончательно дезорганизовали производство и систему транспорта.

Но если старый режим, хотя и вяло и под давлением, все же шел по пути реформ, имея в виду модернизацию, новая власть оказалась к этому решительно неспособной. Более того, вместо укрепления государственности и поисков выхода из экономического кризиса власть обратилась к политическим играм. А.Ф. Керенский, ставший главой правительства, «для морального удовлетворения общественному мнению» провозгласил 1 сентября 1917 г. Россию республикой и создал новые государственные институты: Демократическое совещание и Совет республики. Почти буквально эти события повторились спустя 70 лет…

«В результате, – заключал Р. Пайпс, – мгновенно охватившая страну анархия, вину за которую правительство стремилось свалить на старый режим, но в которой в действительности во многом было повинно само. Никогда ни одна революция, ни до, ни после 1917 г., не производила такого опустошительного разгрома административного аппарата». Стоит лишь уточнить мнение американского историка: после 1917 г. в России произошла еще одна революция, имевшая столь же катастрофические последствия, – революция 1991 г.

Крах государственных институтов и распад российского общества в условиях острого экономического кризиса поставил под сомнение само существование государства. В то же время православная церковь смогла воспользоваться новыми условиями. В августе 1917 г. в Москве начал работу Поместный собор, принявший решение о восстановлении патриаршества: в ноябре 1917 г. главой Русской православной церкви был избран патриарх Тихон (Беллавин, 1865–1925). Собор не смог завершить свою работу из-за начавшейся борьбы большевистской власти против Церкви, уже и формально и фактически отделенной от государства.

В условиях политической смуты радикализация народных масс в городе и деревне создала предпосылки для выхода на авансцену политической жизни революционеров: большевиков, эсеров и анархистов.

В сентябре 1917 г. большевики смогли захватить контроль над Советами в Петрограде, Москве, Киеве, Саратове, всего в 50 городах. Там полностью поддерживали лозунг о передаче всей власти Советам. На 20 октября большевики наметили проведение II съезда Советов, который, по их утверждению, будет иметь право сформировать «подлинное правительство».

Октябрьский переворот 1917 г., долгое время именовавшийся Великой Октябрьской социалистической революцией, стал важным рубежом не только в истории России, но и во всемирной истории. Выдающимся достижением Ленина стало развитие политического переворота в социальную революцию путем превращение анархической народной волны в опору партии большевиков, которую сплачивала возвышенная идея Революции и железная дисциплина.

Большевики, обладавшие минимальной поддержкой в Петрограде и практически не имевшие ее по всей России, намеревались создать режим однопартийной диктатуры, и в борьбе за власть их не сдерживало ничто. Спустя два дня после Октябрьского переворота, 27 октября 1917 г., они приняли декрет о запрете «контрреволюционной печати», в конце октября был принят декрет о законодательных правах Совнаркома в обход Съезда Советов и его ЦИК, в конце ноября Ленин подписал декрет «Об аресте вождей гражданской войны против революции».

Партия большевиков не обладала не только никакой легитимностью в своих притязаниях на власть, но и не имела большой военной силы, лишь отряды красногвардейцев и батальон латышских стрелков. В то же время откровенно демагогическая и нигилистическая пропаганда, потакавшая страстям толпы, позволила им обрести социальную опору в стране. На выборах в Учредительное собрание большевики получили 24 % голосов, а эсеры – 40,4 %, прочие социалистические партии – 4,5 %, либеральные партии – 7,5 %, национальные партии – 13,4 %. Но даже Совет рабочих и солдатских депутатов не нашел решимости в начале января 1918 г., после решения большевиков о разгоне Учредительного собрания, оказать им решительное сопротивление.

В защиту Учредительного собрания были готовы выступить многие сторонники большевиков, в том числе петроградские рабочие, его созыва желали крестьяне, солдаты, интеллигенция и буржуазия. Но эсеры и другие лидеры Советов отказались поддержать планы забастовок и демонстраций против большевиков, а также планы выступления с оружием нескольких петроградских полков. Подобно последнему царскому режиму и Временному правительству, они проявили слабость и фактически сами уступили власть ленинцам, которые 5 января 1918 г. откровенно и нагло использовали силу. Ленин, ставший председателем Совета народных комисаров, следуя тезису первого русского марксиста Г.В. Плеханова, утверждал, что успех революции есть «высшее право», стоящее над всеобщим избирательным правом. Стоит заметить, что и население России встретило разгон Учредительного собрания с поразительным безразличием. Эти обстоятельства позволили Р. Пайпсу сделать вывод, что фактически «большевики пришли к власти в России не в октябре 1917 г., а в январе 1918-го».

Для нашей темы значение Русской революции состоит в том, что она, своеобразное порождение незавершенной модернизации, сначала затормозила и остановила процесс социально-экономической трансформации национального хозяйства, но затем в силу естественной логики развития общественно-производственного организма ускорила скачок к индустриальному обществу. В этом видна ее связь с эпохой Великих реформ, фактическим продолжением которых она стала. Однако в сферах политической и духовной революция означала решительный разрыв с прошлым, стала попыткой создания нового общества и нового человека, следуя уже примеру Великой французской революции.

«В начале 1918 г., – вспоминал меньшевик Р. Абрамович, – Ленин почти на каждом заседании Совнаркома настаивал на том, что в России социализм можно осуществить в шесть месяцев… Шесть месяцев, а не шесть десятилетий или, по крайней мере, шесть лет? Но нет, Ленин настаивал на шести месяцах. И в марте 1918 г. началось проведение этого плана непосредственного перехода к коммунистическому производству и распределению». Такого же рода «нетерпеливая романтическая революционность» пришла в Россию и после революции 1991 г., хотя с прямо противоположными целями…

Кризис национального масштаба

Попытка реализации модели коммунистического строя в России оказалась крайне неудачной и привела в 1917–1921 гг. к углублению катастрофы государства и общества, поставив их на краю хаоса и распада.

Первые декреты революционеров демонстрировали их разрыв со старым строем. Декрет о земле (26 октября) гласил: «Частная собственность на землю отменяется навсегда. Все земли передаются в распоряжение местных Советов». Предполагалось, что каждая крестьянская семья сможет получить по 2–3 десятины земли. Декрет о рабочем контроле (27 октября) декларировал переход частной собственности в руки трудящихся через выборный заводской комитет. Оба декрета проложили путь к полной национализации хозяйства и возникновению единственного собственника – государства.

14 декабря правительство большевиков приступило к национализации промышленных, финансовых и торговых предприятий; к ноябрю 1920 г. было национализировано более 37 тысяч предприятий с числом рабочих от 5 и более. Управление национализированными предприятиями было передано Высшему совету народного хозяйства (ВСНХ), созданному 15 декабря 1917 г. с функциями планового, регулирующего и управляющего органа. В 1932 г. ВСНХ был разукрупнен и на его основе созданы отраслевые наркоматы (министерства).

Декретом от 21 ноября 1918 г. была установлена монополия на внутреннюю торговлю. 1 января 1919 г. вводится система продразверстки, обязывавшая каждую крестьянскую общину сдавать государству заранее обусловленное количество зерна и других продуктов. В июне 1919 г. вводятся трудовые книжки с целью сокращения текучести рабочей силы и самовольных уходов рабочих в деревню в поисках продуктов питания. 29 января вводится всеобщая трудовая повинность для граждан от 16 до 50 лет. Но военный коммунизм, рожденный марксистскими догмами и мечтами коммунистических романтиков, просуществовал недолго.

Такого же рода революционные декреты были приняты и в отношении иных сфер общественной жизни, и им была суждена долгая жизнь. Отменялись Табель о рангах (чины, ордена, звания) и сословное деление общества; создавались революционные трибуналы; Церковь отделялась от государства и школа от Церкви; наряду с церковным признавался законным гражданский брак и иные акты регистрации гражданского состояния; с 1 февраля 1918 г. страна переводилась на григорианский (европейский) календарь. Идеология большевизма стала определять всю общественную жизнь страны; идеалы, ценности и мораль большевиков, отвергнувших христианскую систему ценностей, насаждались в сознание народов России.

В политической жизни сохранился принцип авторитарной власти, которой стала партийно-государственная элита большевиков, опиравшаяся на Коммунистическую партию (РКП(б), ВКП(б), КПСС) и репрессивный аппарат. Деятельность Советов, заводских комитетов, деревенских комитетов бедноты и профсоюзов была поставлена под контроль единственной правящей партии, небольшевистские партии были уничтожены к началу 1920-х гг. В то же время в конституции, принятой 10 июля 1918 г., особая роль партии не оговаривалась, хотя сама концепция созданной В.И. Лениным партии особого типа не допускала разделения власти.

По мнению академика Н.П. Федоренко, «именно тогда были опробованы на практике все элементы выстроенной впоследствии И.В. Сталиным и его последователями административно-командной системы, имманентной тоталитарному режиму, главным политическим инструментом которого является не ограничиваемая никакими моральными и юридическими нормами диктатура правящей клики, а хозяйственным инструментом – имитация действия экономического механизма, из-за колесиков и трансмиссий которого выглядывает пистолетное дуло и кандальные цепи внеэкономического принуждения к производительному труду».

Гражданская война и иностранная интервенция в 1918–1921 гг. стали жестоким испытанием силы различных политических сил, победителем из которого вышли большевики. Они утвердили свою монополию на власть в центре России и смогли вернуть себе контроль над богатыми регионами: Украиной, Поволжьем, Западной Сибирью. Но и цена неожиданной для них самих победы оказалась высока: в начале 1921 г. объем промышленного производства составлял только 12 % довоенного, а выпуск железа и чугуна – 2,5 %. Многие заводы закрылись из-за недостатка топлива. Рабочие оказались на улице: Москва потеряла 50 % рабочих, Петроград – 75 %. Страшный голод в Поволжье весной и летом 1921 г. усугубил последствия продразверстки в деревне.

Столь же сокрушительным поражением для большевиков стали неудачи революций в Европе, прежде всего в Германии. Ведь вожди революции Ленин и Троцкий считали Октябрь лишь началом всемирной пролетарской революции. Победа большевизма в России виделась им началом сражения за торжество большевизма в мировом масштабе, в этом был смысл Октябрьского переворота. Россия, бедная и невежественная крестьянская страна, где пролетариат, назначенный К.Марксом на роль «могильщика капитализма», был крайне мал, воспринималась ими, по выражению Троцкого, «вязанкой хвороста, брошенной в костер мировой революции» и только. Действительно, волна революций прокатилась по Европе в 1918 и 1919 гг. и схлынула. Оптимизм сохранили лишь немногие честолюбивые романтики, не подозревая, что и в России коммунистические идеалы скоро останутся на бумаге частью риторики.

И все-таки революция, точнее – революционизированная Россия – выжила. Причинами этого стали новый милитаризованный государственный аппарат на основе 600 тысяч членов партии и поддержка народа, прежде всего крестьянства, которому революция поначалу разрешила взять землю.

Борьба за модернизацию

После окончания Гражданской войны большевики столкнулись с глубочайшим социально-экономическим кризисом. Экономические последствия мировой войны, революции и Гражданской войны поставили страну на грань существования. Территория новой, Советской России заметно уменьшилась по сравнению с Российской империей, и проблемой стало сохранение былых национальных окраин, претендовавших на самостоятельность.

В борьбе за выбор цели, пути и методов дальнейшего развития столкнулись мнения догматиков марксистов, рациональных специалистов – инженеров и экономистов и прагматично гибких ленинцев.

В этих условиях Эрфуртская программа социал-демократической партии Германии, созданная при участии самого Ф. Энгельса и с 1891 г. служившая программным документом для всех европейских социалистов, оказывалась пустой декларацией. В этой программе-максимум ставилась задача перехода от капитализма к социализму с опорой на индустриальные средства производства и замены рыночных отношений плановым хозяйством при условии завоевания политической власти пролетариатом во главе со своей политической партией. Теоретически это было возможно в западноевропейских странах, но попытки пролетарской революции в Германии и Венгрии в 1918–1919 гг. провалились. Мировая социалистическая революция не получалась, хотя надежды на нее не оставляли Ленин, Троцкий, Зиновьев, Бухарин.

В Советской России отсутствовали или бездействовали крупные промышленные предприятия, централизованное регулирование национального хозяйства отсутствовало. Пролетариат оставался в абсолютном меньшинстве посреди крестьянского моря, соблюдение демократических свобод и демократической избирательной системы оказывалось невозможным в условиях «диктатуры пролетариата» и «классовой борьбы пролетариата с классом эксплуататоров и их прислужников», к которым были отнесены вся национальная буржуазия, интеллигенция и служащие.

Тем не менее в 1919 г. на VIII съезде РКП(б) была принята вторая программа партии, в ней утверждалось создание нового типа государства, в котором власть принадлежит трудящимся – рабочим и крестьянам. Фактически партия провозгласила свою монополию на государственную власть, запрет оппозиции и господство марксистско-ленинской идеологии. Для построения социалистического общества в России в программе определялись следующие задачи: доведение до конца экспроприации и превращение средств производства в общую собственность всех трудящихся; ведение народного хозяйства по общему плану; всемерное развитие производительных сил страны. В частности, в сельском хозяйстве намечалась организация крупного социалистического земледелия на основе совхозов, поддержка крестьянских товариществ для совместной обработки земли, ограничение эксплуататорской деятельности кулаков.

Как реализовывалась программа коммунистов в жизни? Была запрещена свободная торговля. У крестьян принудительно изымали «излишки» произведенной ими продукции, которую затем в городах распределяли в виде пайков, так же как и товары обыденного спроса (одежда, обувь, ткани). То было введением натуральной оплаты труда вместо денежной. Бесплатными стали жилье, коммунальные услуги, проезд на всех видах транспорта, ясли и детские сады, среднее и высшее образование, медицинские услуги. Так начался коммунистический эксперимент, попытка модернизации не по западной модели, а вопреки ей.

Если по цели развития споров среди верхушки партии почти не было, то по вопросам пути и методов ее достижения развернулись горячие дебаты. В них обращает на себя внимание практически полное игнорирование опыта модернизации, осуществленной в царской России во второй половине XIX – начале ХХ в. «Реформа» стала ругательным словом. Революционеры-теоретики желали совершить скачок из отсталого настоящего в светлое будущее и были уверены, что это возможно. Например, Н.И. Бухарин был уверен, что возможно сразу перейти к плановому организованному хозяйству, отменив рыночные отношения и заменив свободную торговлю организованным распределением, и даже заменить домашнее хозяйство и семейное воспитание детей коллективными формами. Правда, имелись революционеры, обладавшие знаниями и пониманием реальной жизни, – Дзержинский, Кржижановский, Красин, как раз они обратились к опыту дореволюционной России и советам старых специалистов, чиновников и инженеров. Их правота становилась все яснее по мере краха политики военного коммунизма, проводимой согласно марксистской мечте.

Государственная монополия на все производство и снабжение, запрещение рынка и торговли, бесплатное распределение продукции, свертывание денежного обращения, уравнительный принцип обеспечения потребностей людей – все это привело к обнищанию народа и страны. Но для большевиков проблемы экономики, при всей их остроте, оставались на втором плане. Главным был вопрос политический – о власти.

Захватив власть, следует ее удержать уже из инстинкта самосохранения, а затем и укрепить. Социальная опора РКП(б) оставалась крайне узкой. Диктатура пролетариата на деле стала означать диктатуру партии, подчинившей себе государство. Силовые структуры (армия, ВЧК, НКВД) обеспечивали безопасность власти, но не могли обеспечить развитие страны. Тем не менее главенство принципа насилия стало определять не только общественную, но и экономическую жизнь России.

Первоочередной задачей стала «социалистическая индустриализация», но для ее решения требовался переходный период от разрухи и военного коммунизма. Необходимо было найти финансовые и материальные ресурсы, подготовить кадры, обеспечить научно-технические возможности индустриализации.

Русскому крестьянству была отведена роль «внутренней колонии», за счет эксплуатации которой становилось возможным индустриальное развитие. Такой высокомерно-жесткий подход Ленина и Троцкого оспаривался Бухариным и Рыковым. Они предлагали экономические (налоговые) методы обеспечения индустриализации, точнее, «постепенной индустриализации». Троцкий отстаивал «сверхиндустриализацию», при которой развитие промышленности должно идти опережающими темпами независимо от состояния других сфер хозяйства.

Впрочем, несмотря на тактические расхождения, в главном вожди большевизма были едины: они строили новое государство и нового человека. По убеждению ленинского любимчика Бухарина, «пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи».

Политизация экономических вопросов привела к тому, что в ходе борьбы за власть внутри правящей элиты большевиков проблемы экономической стратегии приносились в жертву политической конъюнктуре. Так, И.В. Сталин то упрекал троцкиста Е.А. Преображенского в «колониальных воззрениях» на крестьянство, то спустя несколько лет сам перешел на подобные позиции, когда его оппонент Л.Б. Каменев высказался против «форсированной индустриализации». Политические решения у революционеров определяли экономический курс.

Нельзя не сказать и о внешнем факторе. Советская Россия существовала независимо, автономно, но не вне мирового капиталистического хозяйства. Власть большевиков западные правительства не признавали, да и те поначалу занимали враждебные позиции в отношении «буржуев-капиталистов». Просьбы о займах долгое время отклонялись. Возникла добровольно-вынужденная изоляция страны. Впрочем, в условиях мирового экономического кризиса 1929 г. бурный экономический рост привлекал в страну тысячи американских, немецких и других технических специалистов.

Кроме того, в 1920-1930-х гг. ожидание внешней угрозы было присуще большинству европейских стран. Военно-политические конфликты в Европе, Азии и Африке, наряду с враждебными действиями Японии показывали реальность военной опасности для СССР. Военные бюджеты Англии, Германии, Франции, Италии, США росли, количество военных заводов увеличивалось. Именно поэтому развитие промышленности по государственному плану стало общей необходимостью, причем с учетом опережающего развития военной промышленности. Тем более актуальными стали эти задачи для Советской России. «Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут», – сказал Сталин на Всесоюзной конференции 4 февраля 1931 г. Это еще более закрепляло мобилизационный характер развития экономики, что до определенного уровня не противоречило задачам модернизации.

Центром экономического планирования стал Госплан, созданный декретом СНК РСФСР 22 февраля 1921 г.

В разработке планов экономического развития помимо Г.М. Кржижановского принимали участие Н.Д. Кондратьев, крупнейший теоретик планирования экономических процессов и цикличности развития, А.В. Чаянов и другие. Ведущими советскими экономистами считались С.Г. Струмилин (1877–1974), создатель теории материальных межотраслевых балансов, и В.С. Немчинов. Они из чувства самосохранения поддерживали линию партии на высокие задания для промышленности, возможно, следуя анекдоту тех лет: «Лучше стоять за высокие темпы роста, чем сидеть (в тюрьме) за низкие».

Конец военного коммунизма

Эксперимент военного коммунизма к 1920–1921 гг. успешно развалил до основания экономику одной из пяти крупнейших мировых держав и истощил богатства, накопленные в течение столетий царской Россией. В сравнении с 1913 г. объем промышленного производства упал на 82 %, производительность труда – на 74 %, производство зерна – на 40 %, реальный заработок рабочих – на 70 %. По эффективности действия большевиков можно сравнить лишь с действиями их духовных собратьев – необольшевиков, либералов и демократов в 1991 г.

За общими цифрами падения экономики стояло бедствие миллионов людей, ставших жертвами экспериментов с «милитаризацией труда» и отменой денег, а в деревне – изъятия «излишков продовольствия». После окончания Гражданской войны, во время которой народ убеждали, что во всех их бедствиях повинны монархисты и белогвардейцы, стало очевидно, кто виновник голода и нищеты. Теперь даже сторонники коммунистической идеи убеждались, что большевики готовы на все не ради благополучия народа, а для сохранения своей власти.

Наметился раскол в коммунистической партии, но главное – быстро возникло массовое сопротивление политике военного коммунизма. Ведь мужики, увеличив свои земельные наделы, желали одного – свободно хозяйствовать, ну и получать за свои продукты нужные им товары. Но власть не давала им хозяйствовать, изымая зерно, да и за оставшиеся объемы не могла предложить им никаких товаров. Крестьяне сокращали посевы и прятали зерно. Рабочие, быстро удовлетворив свои амбиции с осознанием своего социального равенства в новом обществе, были готовы работать на предприятиях и получать заработную плату для обеспечения себя и своих семей. Но ничего этого не было. Они бросали работу и отправлялись «мешочничать», ехали в деревни для обмена вещей на продукты. Там их встречали заградотряды, отнимавшие вещи и продукты.

Председатель Тамбовского губернского исполкома Советов В.А. Антонов-Овсеенко докладывал Ленину: «Разверстка на 1920–1921 г., хотя и вдвое пониженная против прошлогодней, явилась совершенно непосильной. При громадном недосеве и крайне плохом урожае значительная часть губернии не могла обойтись своим хлебом… И все же разверстка была выполнена почти в 50 %. Уже к январю 1921 г. половина крестьянства голодали». Ответом на действия власти стало восстание в августе 1920 г.

Начались волнения в Москве и Петрограде. Причиной стало распоряжение советского правительства от 22 января о сокращении на одну треть норм на хлеб. Рабочие выходили на забастовки, требуя позволения доставать провизию самостоятельно, помимо пайков, но появлялись и политические лозунги. Беспорядки были подавлены, сотни людей арестованы.

Но в центре России долгое время власть не могла подавить Антоновщину. Восставшие были хорошо организованы и использовали партизанскую тактику: молниеносные набеги на органы власти и железнодорожные станции, после которых бойцы возвращались домой и растворялись в крестьянской массе.

Антонов-Овсеенко, назначенный председателем полномочной комиссии по борьбе с бандитизмом в Тамбовской губернии, запросил разрешения Москвы на применение методов неограниченного террора: концентрационные лагеря, расстрелы заложников, массовые депортации. Разрешение было дано. На помощь в мае 1921 г. был прислан «красный командарм», честолюбец М.Н. Тухачевский. Он сосредоточил 100 тысяч бойцов Красной армии. В собственноручно написанной инструкции он указал: «Для внушения уважения к силе Советской власти и Красной армии… раз сделанные угрозы неуклонно до жестокости проводить в жизнь до конца». Власть объявила, что все «бандитские семьи», находящиеся в лагерях, будут высылаться в дальние северные губернии, их имущество конфискуется, если участник «банды» в двухнедельный срок сам не сдастся властям. Было позволено использовать против «банд» отравляющие газы. В изданном Антоновым-Овсеенко приказе № 171 говорилось: «Граждан, отказывающихся назвать свое имя, расстреливать на месте… В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда старшего работника в семье… Семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитские, и старшего работника семьи расстреливать на месте без суда… оставленные дома сжигать. Настоящий приказ проводить в жизнь сурово беспощадно. Прочесть на сельских сходах». В начале июня 1921 г. армия Антонова была окружена и разбита, сам он был убит спустя год.

Глядят нахмуренные хаты,

И вот – ни бедный, ни богатый

К себе не пустят на ночлег -

Не все ль равно: там человек

Иль тень от облака, куда-то

Проплывшая в туман густой, -

О, подожок мой суковатый,

Обвитый свежей берестой, -

Родней ты мне и ближе брата…

Но вдаль иду, как на поминки!

Заря поля окровянила,

И не узнать родимых мест:

Село сгорело, у дороги

Стоят пеньки и, как убогий,

Ветряк протягивает шест.

Не разгадаешь: что тут было -

Вот только спотыкнулся крест

О безымянную могилу.

(С. Клычков. 1920-е годы)

Истинные масштабы десятков мятежей по всей России не поддаются точному определению, информация о них занижалась или скрывалась ВЧК. Однако только за февраль 1921 г. отмечено 118 крестьянских выступлений, а некоторые «банды кулаков» насчитывали несколько тысяч человек. Определенное представление дают данные о потерях Красной армии при подавлении в 1921–1922 гг. крестьянских восстаний внутри страны: 237 908 человек. Но разобщенную «русскую Вандею», как столетием раньше крестьянское восстание против революции во французской провинции Вандея, революционеры жестоко подавили.

Срабатывал тот социологический закон, о котором полвека назад писал Ф. Энгельс: вслед за забеганием революционеров далее «порога чувствительности» народа происходит откат их политики на менее радикальные позиции. Большевикам, этой малой капле в бушующем море народа, удалось справиться со всеобщим народным возмущением в результате сочетания крайней жестокости репрессий и радикального послабления своей экономической политики. По признанию Бухарина, «мы идем на экономические уступки, чтобы избежать политических». В 1922 г. урожай выдался богатый, продналог брался умеренный, и устрашенное крестьянство смирилось.

НЭП как переход к модернизации страны

В 1921 г., после потрясших страну и власть народных восстаний, отменяется система продразверстки, замененная продналогом. Это решение было принято на Х съезде партии в марте 1921 г. и стало началом периода новой экономической политики (нэп). Разрешалась частная торговля, мелкое и среднее частное предпринимательство, в том числе с иностранным участием. С точки зрения революции то было очевидное отступление от идеалов коммунизма; с точки зрения реформ, напротив, важная часть триединой задачи: выход из кризиса – возвращение к нормальным условиям хозяйственной жизни в рыночных отношениях.

Введение НЭПа произошло не по доброй воле власти, а под сильнейшим давлением народа. Наиболее яркими проявлениями истинной воли народа стали Тамбовское восстание и Кронштадтский мятеж.

Стихийно центром восстания стало село Каменка Кирсановского уезда Тамбовской губернии. Там мужики отказались сдавать зерно продотрядовцам и двинулись на Тамбов. Части Красной армии их отбросили, и все бы затихло, но в сентябре появился в губернии Александр Антонов. Антонов был членом партии эсеров, но порвал с ними из-за сотрудничества эсеров с большевиками. Талантливый организатор, он сплотил упавших духом крестьян и сформировал партизанскую армию. В программе Союза трудового крестьянства, разработанной Тамбовским губернским комитетом трудового крестьянства во главе с А.С. Антоновым, декларировалось: «Свержение власти коммунистов-большевиков, доведших страну до нищеты, голода и позора. Для уничтожения этой власти союз организует добровольческие отряды, преследуя нижеследующие цели: политическое равенство всех граждан, не разделяя на классы; прекращение гражданской войны и установление мирной жизни; всемерное содействие установлению прочного мира с иностранными державами; созыв Учредительного Собрания… не предрешая его воли в выборе установления политического строя… свобода слова, печати, совести, союзов и собраний; регулирование цен на труд и продукты производства фабрик и заводов, находящихся в ведении государства; частичная денационализация фабрик и заводов, находящихся в ведении государства; допущение русского и иностранного капитала для восстановления хозяйственной и экономической жизни страны; немедленное восстановление политических и торгово-экономических сношений с иностранными державами…»

К концу 1920 г. у Антонова было 15–20 тысяч бойцов, к весне 1921 г. – до 50 тысяч, организованных в две армии из 21 полка и отдельной бригады. Восстание разрасталось и перекинулось на соседние Воронежскую, Саратовскую и Пензенскую губернии. Восставшие прервали движение по Юго-Восточной железной дороге и вывоз зерна в города. С насильственным изъятием было покончено, продотрядовцев изгоняли, нередко расстреливали, и весь хлеб оставался крестьянам. Цельной политической программы у Антонова не было, хотя он призывал «идти походом на Москву и освободить страну от угнетателей». А мужики хотели лишь жить без коммунистов и самим распоряжаться своим урожаем.

В октябре 1920 г. Ленин поручил главе ВЧК Ф.Э. Дзержинскому и заместителю председателя РВС республики Э.М. Склянскому в кратчайшие сроки разгромить Антоновщину. Это оказалось весьма затруднительно, и в феврале 1921 г. Ленин распорядился о прекращении взимания продразверстки, т. е. насильственного изъятия «излишков», в Тамбовской губернии. Второе распоряжение состояло в направлении 40 тысяч бойцов Красной армии во главе с М.Н. Тухачевским, И.П. Уборевичем, Г.И. Котовским с приказом: в месячный срок покончить с Антоновщиной. Окончательно восстание было подавлено в августе 1921 г.

28 февраля команда линкора «Петропавловск» на общем собрании вынесла резолюцию против политики большевиков. На следующий день ее одобрили на общем собрании матросов и солдат Кронштадта. 2 марта был создан Временный революционный комитет для организации обороны острова-крепости. Расчет восставших был на поддержку населения и переход воинских частей на сторону противников советской власти.

В Кронштадте, главной базе Балтийского флота, 28 февраля на общих собраниях команд линкоров, а 1 марта на общегородском митинге на Якорной площади были приняты резолюции с требованиями свободы политической деятельности и торговли. Лидером восстания стал С.М. Петриченко. Начались аресты коммунистов. Главным лозунгом стал «Советы без коммунистов!».

В обращении Временного революционного комитета Кронштадта к крестьянам, рабочим и красноармейцам говорилось: «Товарищи и граждане! В Кронштадте 2 марта 1921 г. на основании воли широких народных масс, моряков и красноармейцев, власть в городе и крепости от коммунистов перешла без единого выстрела в руки Временного Революционного Комитета. Широкие массы трудящихся поставили себе целью общими дружными усилиями вывести республику из того состояния разрухи, с которой не могла справиться коммунистическая партия. В городе создан образцовый порядок. Советские учреждения продолжают работать».

Ленин и Троцкий публично объявили о «белогвардейском мятеже генералов и помещиков», что было пропагандистской ложью. 5 марта в Петроград прибыл Троцкий и выдвинул восставшим ультиматум: немедленная капитуляция или военная расправа, «будете расстреляны, как куропатки». По его распоряжению в заложники были взяты проживавшие в Петрограде жены и дети восставших.

7 марта началось первое наступление на Кронштадт под командованием М.Н. Тухачевского, оказавшееся неудачным. В ночь с 16 на 17 марта, собрав уже 50 тысяч красноармейцев, Тухачевский предпринял второе наступление. 18 марта остров был полностью захвачен. Несколько тысяч матросов были отправлены в концентрационные лагеря на Севере.

Очевидно, что открыто и широко заявленная воля трудового народа признавала итоги революции 1917 г. и не призывала к реставрации монархии, а состояла в переустройстве советского строя – без большевиков, но, прежде всего – в отказе от политики военного коммунизма. В наших понятиях то было явно выраженное стремление к модернизации страны, но не революционными методами. Как могли смириться большевики с угрозой потери власти?

Восстания в Тамбовской губернии и Кронштадте были жестоко подавлены. Теперь следовало устранить их причины.

13 февраля 1921 г. в ЦК РКП(б) поступила записка руководителей Красной армии и ВЧК Подвойского, Муралова, Кедрова, Менжинского, Ягоды. «В настоящее время общее положение Р.С.Ф.С.Р. рисуется нам в следующем виде, – писали они. – Крестьянские восстания, происходящие ныне в целом ряде районов, требуют к себе исключительного внимания со стороны партии. Эти восстания, несомненно, являются только началом широкого мелкобуржуазного движения против пролетариата. Нынешние крестьянские восстания отличаются от прежних тем, что они имеют организованность и план… Между тем пролетарские массы в главнейших центрах (Москва, Петроград и др.) в данный момент в таком состоянии… не только не способны противопоставить свою организованность выходящему из-под влияния пролетарского государства крестьянству, но и сами при дальнейшем ухудшении экономического положения неизбежно выйдут из-под влияния РКП и даже могут выступить против Советской власти…» На штыках долго усидеть нельзя, тем более что вчерашние мужики могли повернуть штыки против красных командиров. Для своего самосохранения большевистской власти надо было обретать свою массовую социальную поддержку.

Фактически нэп был предназначен для создания предпосылок продолжения так необходимой стране и народу модернизации. С точки зрения власти это было вынужденным и временным отступлением от «коммунистического канона». Этот канон подразумевал модернизацию по западной модели, включая индустриализацию, электрификацию, кооперацию, но также «союз рабочих и крестьян под руководством пролетариата», поскольку крестьянство «надо долго и с большим трудом и большими лишениями» переделывать, говорил Ленин.

На Х съезде РКП(б) Ленин 15 марта 1921 г. объяснял делегатам, что социалистическая революция в России «может иметь окончательный успех лишь при двух условиях. Во-первых, при условии поддержки ее своевременно социалистической революцией в одной или нескольких передовых странах… Другое условие – это соглашение между осуществляющим свою диктатуру пролетариатом и большинством крестьянского населения». Первое условие никак не могло реализоваться, тем более следовало пойти навстречу крестьянам и рабочим. И глава партии и государства объявил о замене продразверстки продналогом: «Подведем итоги. Продналог есть переход от военного коммунизма к правильному социалистическому продуктообмену… развитие оборота земледелия с промышленностью, развитие мелкой промышленности. Оборот есть свобода торговли, есть капитализм… Страшного для пролетарской власти тут ничего нет, пока пролетариат твердо держит в своих руках транспорт и крупную промышленность».

Таким образом, власти вынуждены были пойти на решение триединой задачи модернизации путем реформ, положив начало выходу из кризиса и созданию устойчивого состояния хозяйства и общества. На очереди оставалась задача создания основ новой, индустриальной экономики и нового, современного общества.

Отказ от военного коммунизма был совершен с легкостью, что признавал Ленин, написавший, что «военный коммунизм не был и не мог быть отвечающей хозяйственным задачам пролетариата политикой. Он был временной мерой». Однако, по точному заключению академика Н.П. Федоренко, именно тогда были созданы главные конструкции и принципы действия административно-командной экономической системы (АКЭС). Это прямое распределение ресурсов в натуральной форме, породившее отраслевую автаркию, и примат материального производства над сферами услуг, финансов и инфраструктуры. Отраслевой принцип распределения и управления из центра – главный принцип АКЭС – вызвал к жизни бюрократизацию. Показательно, что только между концом 1918 г. и серединой 1920 г. количество отраслевых управлений выросло в 2,5 раза и превысило 50, а над ними создавались проверяющие и контролирующие органы. Это и привело к нараставшему всевластию бюрократии (аппарата, номенклатуры).

Однако всего два года спустя оказалось, что НЭП не может решить стартовые задачи модернизации. Сельское хозяйство смогло выбраться из пропасти: в 1924 г. были восстановлены довоенные посевные площади, валовой урожай зерновых составил в 1921 г. – 1,9 млрд пудов, в 1924 г. – 3,1 млрд. Угроза голода была снята. Но деревня не имела возможностей развиваться: в 1923 г. производство плугов по отношению к 1913 г. составило 30 %, борон – 21 %, молотилок – 23 %, сеялок – 8 %, жаток – 10 %. Железнодорожный транспорт грозил остановиться: выпуск паровозов сократился по сравнению с 1913 г. в 6 раз, а вагонов – в 20 раз. Из 13 697 национализированных в начале революции промышленных предприятий около трети продолжали бездействовать. Но и работавшие заводы, фабрики, шахты, рудники из-за нехватки сырья, денег на зарплату рабочим и инженерам так и не смогли насытить рынок. В стране сохранялся товарный голод. Только на биржах труда в 1923 г. было зарегистрировано 709,2 тысячи безработных.

Аграрная реформа, развитие современного сельскохозяйственного производства были обязательными условиями для последующей модернизации экономики во всех странах Запада. Этим путем предлагал следовать А.И. Рыков, после смерти Ленина ставший главой правительства, Совета народных комиссаров. Он заявил на XIV партконференции в марте 1925 г.: «Развертывая капитализм в сельском хозяйстве, мы смогли бы в большей мере, чем до сих пор, повернуться лицом к бедняку и к середняку». А Н.И. Бухарин, возомнивший себя после смерти Ленина первым теоретиком партии, и вовсе призывал зажиточную верхушку крестьянства и середняков: «Обогащайтесь, накапливайте, развивайте свое хозяйство». В деревне их услышали. Слова большевистских лидеров были восприняты как «поправение советской власти»: «Коммунисты сдаются без боя, и власть снова переходит к зажиточным». В свою очередь, бедняки и батраки не имели возможность обрабатывать свои наделы, уходили в города – а там не было работы… В стране нарастало социальное напряжение.

Между тем индустриализация, хотя и без использования этого слова, виделась Ленину главным и первоочередным условием построения нового социалистического общества. В выступлении на VIII Всероссийском съезде Советов Ленин сказал: «Только тогда, когда страна будет электрифицирована, когда под промышленность, сельское хозяйство и транспорт будет подведена техническая база современной крупной промышленности, только тогда мы победим окончательно». При этом Ленин призывал «не бояться ученья коммунистов у буржуазных спецов, в том числе и у капиталистов», а противников власти, в числе которых «меньшевики и эсеры – держать бережливо в тюрьме…».

Идею индустриализации упорно продвигал Троцкий. Но к 1924 г. он лишился поддержки большинства своих сторонников после издания книги «Уроки Октября», в которой изобразил себя единственным вождем революции 1917 г. Впрочем, и Сталин в октябре 1925 г. говорил: «Индустриализация является основным средством сохранения самостоятельности нашей страны… Без индустриализации наша страна рискует превратиться в придаток мировой капиталистической системы». Между тем для лидеров большевиков нерешенной проблемой оставался путь достижения этой цели.

НЭП, пришествие которого Ленин объявил «всерьез и надолго», по сути своей, не мог быть политикой большевиков, ведь он противоречил их идеологии, идеалам революции. И в своем последнем публичном выступлении Ленин 20 ноября 1922 г. это признал: «Мы сейчас отступаем, как бы отступаем назад, но мы это делаем, чтобы отступить, а потом разбежаться и сильнее прыгнуть вперед. Только под этим условием мы отступили назад в проведении нашей экономической политики». Сталин в апреле 1929 г. назвал все своими именами: «Дело в том, что нэп вовсе не означает полнойсвободы торговли, свободнойигры цен на рынке. Нэп есть свобода торговли в известных пределах, в известных рамках, при обеспечении регулирующей роли государства на рынке…» Стоит лишь добавить, что если практически вся промышленность в стране уже была национализирована, то сельское хозяйство еще жило в рыночных условиях.

Первые пятилетки и индустриализация

Социалистическая индустриализация в СССР стала фактически синонимом модернизации, превратившись в 1930-1950-х гг. в «локомотив», потянувший за собой все общественные преобразования: реструктуризацию экономики, развитие многоотраслевой промышленности, возникновение новых социальных сил (рабочий класс, интеллигенция, бюрократия), ускорение развития культуры и даже преобразования институтов власти. Но не менее важно то, что индустриализация, начатая людьми, сформировавшимися в условиях жестокой Гражданской войны, привела к складыванию мобилизационного типа экономики в СССР. Такой тип вполне отвечал идеологическому канону социалистического общества и просуществовал в своей основе до начала 1990-х гг.

В то же время большую роль в осуществлении индустриализации сыграл внешний фактор. Страна не имела достаточно собственных финансовых средств, техники, технологий, а также квалифицированной рабочей силы для создания в сжатые сроки основ современного промышленного производства. Без Запада было не обойтись. В марте 1930 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение о массовом привлечении иностранных специалистов на работу в СССР. Великая депрессия породила на Западе массовую безработицу, а, кроме того, многих привлекал «великий эксперимент» построения нового общества без эксплуатации человека человеком. И для работы на «ударных стройках социализма» приехали тысячи рабочих, техников, инженеров из Германии, США, Франции, Австрии, Чехословакии, Великобритании, Финляндии и Норвегии. При их непосредственном участии возводились Днепрогэс, Челябинский тракторный и Горьковский автомобилестроительный заводы, Магнитогорский металлургический комбинат, нефтяной комплекс в Грозном и др.

Германия стала главным кредитором советской индустриализации – до 1933 г., а также поставщиком машин и оборудования; большинство индустриальных объектов строилось по американским образцам.

За проектную основу брались уже опробованные образцы производства. Так, американские грузовики стали нашими на созданном автогиганте ГАЗ в Нижнем Новгороде (Горьком), а американские сосиски – на Микояновском мясокомбинате в Москве.

Итак, индустриализация началась почти с того уровня, на котором остановилась в 1913 г. Ее отсчет можно вести с 1919 г., когда Г.М. Кржижановский на VIII съезде партии представил план электрификации России (ГОЭЛРО) и съезд принял резолюцию «О тяжелой индустрии». В основу плана Кржижановского был положен проект 1910 г. русского ученого К. Кленингсборга, привлекшего около 200 ученых и инженеров. По этому плану намечалось строительство гидроэлектростанций на Волхове, Днепре и Северной Двине, электростанций в Финляндии, электрификация петербургских пригородных железных дорог, строительство метрополитена в Петербурге и др. Главным собственником электростанций и электросетей должно было стать государство. Первые планы строительства гидроэлектростанции на Днепре разрабатывались в 1905–1909 гг., но не получили одобрения Николая II, так как предусматривали затопление обширной территории. Кстати, и Туркестано-Сибирская железная дорога планировалась царскими инженерами, первый ее участок открылся в 1915 г.

План ГОЭЛРО стал первым единым государственным перспективным планом развития народного хозяйства. По словам Ленина на VIII съезде Советов в декабре 1920 г., «коммунизм – это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». В новом плане предусматривались восстановление и реконструкция довоенной энергетики, был также сохранен принцип привязки электростанций к развитию будущих производств. Так, проектируемые 30 электростанций (20 тепловых и 10 гидроэлектростанций), Каширская, Шатурская, Челябинская и др. рационально сопрягались по восьми основным экономическим районам страны с планируемыми транспортными магистралями: Волго-Донским каналом, железной дорогой Туркестан – Сибирь (Турксиб) – и промышленными центрами: Кузбассом, Челябинским тракторным и др.

План ГОЭЛРО, рассчитанный на 10–15 лет, по основным показателям был выполнен к 1931 г.: годовое производство электроэнергии достигло 10,7 млрд кВт·ч, что превышало показатели плана (8,8 млрд) и уровень 1913 г. в 1,9 млрд кВт·ч.

Курс на индустриализацию страны в качестве генеральной линии партии был провозглашен на 14-м съезде ВКП(б) в декабре 1925 г. К этому времени нэп уже принес свои плоды, страна вышла из кризиса: снизилась острота продовольственного и товарного дефицита в городе и деревне, началось восстановление промышленных производств, государство благодаря монополии внешней торговли получило финансовые средства для экономического развития.

Инструментом государства по планированию и регулированию экономического развития стали пятилетние планы. Первый пятилетний план (1929–1932) был продолжением и развитием идей плана ГОЭЛРО. Половина всех ассигнований направлялась на развитие тяжелой промышленности и транспорта. Основными источниками капитальных вложений были средства государства и средства трудящихся за счет государственных займов. В эти годы введено в действие более 1500 крупных государственных промышленных предприятий, в частности Днепрогэс, Кузнецкий и Магнитогорский металлургический комбинаты, Сталинградский и Харьковский тракторные заводы, Московский и Горьковский автомобильные заводы.

Во втором пятилетнем плана (1933–1937) предусматривалось окончательно ликвидировать капиталистические элементы и завершить создание современной технической базы во всех отраслях народного хозяйства. Главные задачи индустриализации были решены: было введено в действие 4500 крупных государственных промышленных предприятия, том числе Уральский вагоностроительный и Челябинский тракторный заводы, Криворожский, Новолипецкий и Новотульский металлургические заводы; сооружены речные Беломорско-Балтийский канал и канал им. Москвы; в 1935 г. введена в эксплуатацию первая линия Московского метрополитена. В 1937 г. доля промышленной продукции составляла в общем объеме продукции 77,4 %. К 1937 г. почти 95 % всего населения было занято в социалистическом хозяйстве, в нем производилось 99,8 % валовой продукции промышленности и 98,5 % – продукции сельского хозяйства; розничный товарооборот на 100 % обеспечивался государственной и кооперативной торговлей.

В третьем пятилетнем плане (1938–1942) намечалось в рамках завершения строительства социалистического общества повышение индустриальной мощи, укрепление колхозного строя, рост материального благосостояния народа, укрепление обороноспособности страны, а также – догнать и перегнать индустриально развитые страны Запада в экономическом отношении. За первые три года пятилетки валовая продукция всей промышленности увеличилась на 45 %, а машиностроения – более чем на 70 %. Нападение Германии на СССР в июне 1941 г. прервало выполнение пятилетки, однако за военные годы было построено 3500 новых крупных промышленных предприятия и 7500 восстановлено после освобождения от захватчиков.

В четвертом пятилетнем плане (1946–1950) главными задачами стали восстановление разрушенных районов страны, достижение довоенного уровня развития промышленности и сельского хозяйства, а затем и повышение этого уровня. К 1950 г. производственный потенциал страны был полностью восстановлен и существенно увеличен. Валовая продукция промышленности по сравнению с 1940 г. выросла на 73 %, введены в эксплуатацию новые электростанции и промышленные предприятия. В 1947 г. отменена карточная система на товары народного потребления. Были достигнуты большие успехи в развитии науки и техники: создана атомная и ракетная промышленность.

Индустриализация превратила экономику страны из аграрной в промышленную. За годы индустриализации были созданы новые отрасли промышленности: автомобильная, тракторная, станкостроительная, авиационная. В 1937 г. более 80 % всей промышленной продукции было получено на новых предприятиях, а по объему промышленной продукции СССР вышел на 1-е место в Европе и на 2-е место в мире. Выросли квалифицированные кадры инженеров, техников и рабочих.

В то же время чрезмерная политизация экономических вопросов вела к возникновению диспропорций в экономике, появлению дефицита и закреплению высокой затратности экономического развития за счет не всегда оправданной материалоемкости и энергоемкости. Индустриализация велась экстенсивными методами с большим издержками. Кроме того, в рамках бюрократизированной мобилизационной экономики большее значение имел не результат, а своевременный отчет о результате. Например, разработка нефтяных месторождений велась нерационально, когда вырабатывались самые простые и доступные нефтяные горизонты, а ценные, но не дававшие фонтанной добычи пласты нефти консервировались без возможности их дальнейшей эксплуатации.

Лозунги «Пятилетку в четыре года!» и «Темпы решают все!» вели к увеличению планов выпуска продукции, что не соответствовало реальным возможностям производства, а способствовало его дезорганизации. Строительство сотен промышленных объектов первой пятилетки было начато и не завершено из-за нехватки сырья, топлива, оборудования, рабочей силы. К концу 1930 г. 40 % капиталовложений в промышленность были заморожены в незавершенных проектах. Это вызвало цепную реакцию: один невыполненный проект служил препятствием для выполнения другого запланированного объекта. Выходом из затруднений увиделось повышение роли административного начала: усиливалось централизованное распределение основных ресурсов и рабочей силы. Так, административный принцип управления постепенно подменял планирование, административно-командная система заменяла собой законы рыночной экономики.

Трудности и проблемы ускоренного экономического развития власть объясняла политическими причинами: возрастающим сопротивлением врагов социализма, «саботажников» и «вредителей». ОГПУ по надуманным обвинениям арестовывало сотни технических специалистов. Началом череды инсценированных процессов стало Шахтинское дело (1928). В конце 1920-х – начале 1930-х гг. в стране проходит несколько судебных процессов, в том числе Промпартии, «Крестьянской трудовой партии» (1930) и «Союзного бюро меньшевиков» (1931), призванных доказать, что все провалы и трудности в хозяйственном строительстве были связаны с вредительской деятельностью специалистов.

27 июня 1929 г. было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «Об использовании труда уголовно-заключенных», своеобразная реализация идеи Троцкого о массовых «трудовых армиях». Началось строительство лагерей принудительного труда. Так была открыта возможность насильственного использования бесплатного труда на объектах «социалистического строительства». По плану Н.А. Френкеля впервые использование осужденных на капитальных строительных работах было опробовано на строительстве Беломорско-Балтийского канала. В 1940 г. в 53 исправительно-трудовых лагерях и 425 исправительно-трудовых колониях содержалось 1 668 200 человек. Бесплатный труд заключенных применялся в разных отраслях, от лесозаготовок и добычи полезных ископаемых до строительства и проектно-конструкторских работ. Впрочем, в те годы мирового экономического кризиса принудительный общественный труд безработных имел место в лагерях трудовой повинности в США, Англии, Чехословакии, Польше и Германии.

Коллективизация русской деревни

Уже в первом пятилетнем плане была поставлена задача по коллективизации значительного количества крестьянских хозяйств. С формальной точки зрения логика власти была верной: следовало модернизировать сельское хозяйство в техническом и структурном отношениях. Беда была в другом: власть считала необходимым провести такую модернизацию без участия самих крестьян, насильственным путем и в сжатые сроки, к тому же изначально подчиняя развитие сельского хозяйства развитию промышленности. Логика коммунистов, одержимых идеей «классовой борьбы», противоречила логике нормального хозяйствования, да и просто здравому смыслу, но все решала «политическая целесообразность момента» так, как ее понимали вожди ВКП(б). Русская деревня виделась пассивным объектом политики партии, как Русь уходящая.

Мы много еще не сознаем,

Питомцы ленинской победы,

И песни новые

По-старому поем,

Как нас учили бабушки и деды.

Друзья! Друзья!

Какой раскол в стране,

Какая грусть в кипении веселом!

Знать, оттого так хочется и мне,

Задрав штаты,

Бежать за комсомолом.

(С. Есенин. Русь уходящая. 1924 г.)

Для проведения индустриализации нужны были финансовые средства, прежде всего – валюта. Проверенным источником получения таких средств традиционно оставался экспорт зерна. Но ободренные призывами Рыкова и Бухарина, крепкие хозяева не продавали урожай государству, придерживали свое зерно в расчете на повышение цен. Русская деревня только-только восстановила довоенный уровень, накапливала необходимые для развития средства и готова была приступить к механизации производства. Через пять-десять лет в разы выросли бы возможности сельского хозяйства, его вклад в пополнение бюджета. Но большевикам требовалась валюта, много валюты и именно сейчас. Экспорт древесины, пушнины и других продуктов не покрывал необходимых потребностей. Усугубляло положение резкое падение цен на сырье и сельскохозяйственные продукты на мировом рынке: на зерно в 1930 г. – более чем на треть.

Возможности кредита оказались ограниченными из-за собственного валютного банкротства. Между тем общая внешняя задолженность СССР выросла в 1926–1931 гг. с 420 млн до 1,4 млрд золотых рублей. Расплачиваться следовало золотом, но где его взять? «Судьба индустриализации, а вместе с ней и судьба первого в мире коммунистического государства зависела не от мировой революции, как предсказывал Маркс, а от презренного металла», – констатировала Е. Осокина.

Большевики распродавали сокровища Эрмитажа, продав в 1929–1934 гг. 1450 картин, нумизматические коллекции, рукописи, иконы, около 20 тысяч предметов декоративно-прикладного искусства. Однако в условиях экономического кризиса на Западе в итоге было получено всего около 20 млн долларов за шедевры Рембрандта, Тициана, ван Дейка, Боттичелли, за Синайский кодекс Библии и другие шедевры мировой культуры.

Большое внимание уделили развитию золотодобывающей промышленности. Однако добыча, хотя и выросла с 7,4 т в 1922 г. до 28,1 т чистого золота в 1930 г., не достигла и половины годовой золотодобычи Российской империи, составлявшей в 1914 г. 66,4 т золота.

Неожиданно мощным источником средств стал Торгсин, «магазины для торговли с иностранцами», созданный в 1930 г. Иностранцы там действительно за валюту покупали предметы антиквариата, пушнину, золотые изделия. Но в 1932 г. было разрешено и советским людям по всей стране покупать различные товары в системе Торгсин – за валюту, золотые и серебряные изделия, драгоценные камни. В условиях уничтожения развитой частной торговли, возникшего дефицита продуктов питания и потребительских товаров расчет оказался верным. В голодные годы люди принесли в Торгсин в 1932 г. почти 21 т чистого золота и в 1933 г. почти 45 т, в то время как промышленная добыча дала в 1933 г. 50,5 т.

Но все же зерно было во вторую очередь экспортным товаром, а в первую – продуктом питания. Удерживание урожая хозяевами и заметное сокращение ими посевов вызвали к жизни продовольственный кризис. В феврале 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о введении всесоюзной карточной системы на хлеб, а позднее дополнило ее нормированным распределением других продуктов питания (крупа, мясо, сельдь, масло, сахар, чай, яйца). При этом гарантировано обеспечилось лишь трудовое население крупных промышленных центров.

Как было взять у мужиков зерно? Верный сторонник Троцкого Е.А. Преображенский писал в 1926 г.: «Такая страна, как СССР, с ее достаточно разоренным и вообще достаточно отсталым хозяйством, должна будет пройти период первоначального накопления, очень щедро черпая из источников досоциалистического хозяйства… Мысль о том, что социалистическое хозяйство может развиваться, не трогая ресурсов мелкобуржуазного, в том числе крестьянского, хозяйства, является, несомненно, мелкобуржуазной утопией». Власть и следовала этой логике безжалостной экспроприации крестьянских хозяйств.

С другой стороны, и сами мужики не желали сотрудничества с властью. Еще в эпоху Великих реформ либеральный помещик А.Н. Энгельгардт писал о менталитете русского крестьянства: «Известной долей кулачества обладает каждый крестьянин, за исключением недоумков… Каждый крестьянин, если обстоятельства тому благоприятствуют, будет самым отличнейшим образом эксплуатировать всякого другого, все равно крестьянина или барина, будет выжимать из него сок, эксплуатировать его нужду». Так началась и классовая и вынужденная война коммунистического государства против мужика.

С Красной Армией пойду

Я походом,

Смертный бой я поведу

С барским сбродом.

Что с попом, что с кулаком -

Вся беседа:

В брюхо толстое штыком

Мироеда!

Не сдаешься? Помирай,

Шут с тобою!

Будет нам милее рай,

Взятый с бою, -

Не кровавый пьяный рай

Мироедский -

Русь родная, вольный край,

Край советский!

(Д. Бедный. Проводы. 1918)

По сути, такая политика стала прямым отрицанием модернизации, т. е. развития хозяйства и общества. Власть вновь и вновь порождала кризисы, которые кое-как разрешала, исходя из логики кризиса, а не логики модернизации. И поэтому оказывалось, что иного пути нет. Сплошная коллективизация складывалась из хлебозаготовительного кризиса, дефицита средств на ускоренную индустриализацию, тупиков НЭПа, логики коммунистической идеологии и логики борьбы за власть внутри элиты.

Спустя полвека, в начале 1970-х гг., восьмидесятилетний большевик В.М. Молотов вспоминал: «В 1927-м я делал доклад о коллективизации, 1928 год – послабление. В 1932-м я уже был Предсовнаркома и ездил в Сибирь выкачивать хлеб… У всех, у кого есть хлеб. Очень нуждались – для рабочих и для армии. Все-таки все это было еще частное. Поэтому надо было у частников взять… Нет, тут уж руки не должны, поджилки не должны дрожать, а у кого задрожат – берегись! Зашибем!»

Организация колхозов поначалу шла в деревне медленно. Тогда экономические мотивы подкрепили политическими. В ноябре 1929 г. было запрещено принимать в колхозы кулаков, т. е. тех самых крепких хозяев, на которых ранее власть делала ставку. Тогда партийный чиновник К.Я. Бауман утверждал: «Кулак как экономическая категория обречен на уничтожение в кратчайший исторический срок. И чем скорее, тем лучше – тем меньше накладных расходов в деле социалистического преобразования страны… мы можем поставить вопрос об экспроприации всех средств производства у кулачества, о передаче их в неделимый фонд колхозов, тем самым нанося решительный и сокрушающий удар остаткам капитализма в этих районах». 27 декабря 1929 г. и Сталин сказал о новом повороте «от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса».

Массовые репрессии осуществлялись по решению судебных и внесудебных органов, главную роль играли районные комитеты ВКП(б) и местные органы ОГПУ. Это была борьба с несогласными с насильственной коллективизацией, а также захват средств производства выселяемых раскулаченных хозяйств. К лету 1930 г. было экспроприировано более 300 тысяч хозяйств. «Кулацкие» семьи выселялись в северные районы страны. К концу 1931 г. в спецпоселениях находилось почти 1,7 млн человек, вскоре их стали направлять на стройки в Западной и Восточной Сибири. В то же время, использовались и экономические методы давления на крестьян: новая система налогообложения гарантировала изъятие годового дохода и части имущества. Это вело к тому, что крестьяне от безвыходности бросали свое хозяйство и бежали в город.

В результате раскулачивание усиливало процесс коллективизации крестьянства, но одновременно и процесс раскрестьянивания русской деревни, превращенной в почти рабский придаток городской промышленности. Массовый голод в неурожайные 1931–1932 гг., охвативший 22 региона СССР, особенно сильный в Казахстане и на Украине, окончательно добил крестьянство.

Показательно, что в 1933 г. две трети продуктов, проданных в 1526 магазинах Торгсина по всей стране, составляли хлеб, крупа и сахар. Голод заставлял людей отдавать последние ценности на нужды индустриализации, большинство несли золотые и серебряные крестики, цепочки, ложки.

Количество колхозов увеличивалось, а численность работников в них сокращалась. Положение не изменилось и после разрешения в 1935 г. ведения личного подсобного хозяйства. Государство изымало из колхозов основную долю сельскохозяйственной продукции, подрывая самообеспечение крестьян, а мизерная оплата труда колхозников была слабым стимулом для усиленного труда. Люди бежали из деревни. Дефицит продовольствия стал обыденной частью повседневной жизни страны.

Чрезмерная цена, уплаченная за индустриализацию, в конечном счете обернулась неустойчивостью и слабостью всего национального хозяйства в последующие годы.

Культурная революция

Современное индустриальное общество – это общество грамотных людей. Поэтому одной из главных задач большевиков в построении нового общества была ликвидация неграмотности.

В конце 1917 г. в России были введены новая орфография и правописание, хотя разработка новых, упрощенных норм русского языка велась еще в царское время. С 1 января 1918 г. в стране взамен юлианского (церковного) вводился новый календарь – григорианский (европейский), в соответствии с которым была введена поправка на 13 суток.

В соответствии с декретом СНК РСФСР от 26 декабря 1919 г. «О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР» при Наркомате просвещения была образована Всероссийская чрезвычайная комиссия по ликвидации безграмотности. Повсеместно открывались школы для взрослых и пункты ликвидации неграмотности (ликпункты), массовыми тиражами на русском и других языках издавались буквари. В 1923 г. было создано общество «Долой неграмотность».

В октябре 1918 г. было опубликовано «Положение о единой трудовой школе», в соответствии с которым создавалась единая 9-летняя школа, обязательная для детей и подростков в возрасте 8-17 лет с бесплатным и совместным обучением детей обоего пола на родном языке. За годы первой пятилетки численность учащихся в начальных школах удвоилась, в средних школах увеличилась более чем в 3 раза, в высших учебных заведениях – в 3 раза. В 1939 г. доля грамотных среди населения от 9 до 49 лет составила 87,4 %.

В 1926 г. выяснилось, что 55 % сельского населения старше 9 лет все еще не умели читать и писать. Даже в Коммунистической партии более 90 % ее членов имели только начальное образование. С 1 сентября 1930 г. в СССР вводилось всеобщее бесплатное и обязательное четырехклассное начальное обучение. В период с 1920 по 1940 г. было обучено грамоте около 60 млн человек взрослого населения.

В выступлении В.И. Ленина 2 октября 1920 г. на III съезде РКСМ перед молодежью были поставлены важные цели: «Перед вами стоит задача хозяйственного возрождения всей страны, реорганизация, восстановление и земледелия, и промышленности на современной технической основе, которая покоится на современной науке, технике, на электричестве…» И далее вождь революции заявил о важности совсем не революционных задач: «…ошибочно думать так, что достаточно усвоить коммунистические лозунги, выводы коммунистической науки, не усвоив себе той суммы знаний, последствием которых является сам коммунизм… коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество».

Конечно, и в этой сфере не обошлось без революционных экспериментов в школе: отмена уроков, оценок, свободное посещение занятий. Взамен «буржуазной» педагогики возникла монополия пришедшей из западноевропейских стран «марксистской науки о детях» – педологии, отметавшей всякий психологизм. Взамен «буржуазной» истории России в школах с 1920 г. изучали книгу большевика М.Н. Покровского «Русская история в самом сжатом очерке», написанную с позиций вульгарной социологии и национального нигилизма, где описывалась лишь борьба классов, царизм как «тюрьма народов», а самодержавие было объявлено «орудием торгового капитала». Но пагубность разрыва с традицией, замена истории обществоведением оказалась слишком очевидной в появлении массы полуграмотных молодых людей, заучивших лишь «Азбуку коммунизма» Бухарина.

В начале 1930-х гг. меняется отношение к педологии, а в 1936 г. выходит постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов». Возвращаются нормы школьного гимназического образования. В 1934 г. в школе восстанавливается преподавание истории (как «истории СССР»), в Московском и Ленинградском университетах – исторические факультеты.

В 1935 г. была создана Всероссийская Пушкинская комиссия для подготовки Пушкинского юбилея в 1937 г. Что это, как не культурная контрреволюция, отказ от революционного нигилизма и «пролетарской культуры»?

Из представителей крестьянства и рабочих формировалась новая, советская интеллигенция. В 1934 г. 40 % принятых в вузы составляли выпускники рабфаков (рабочих факультетов, на которых в сжатые сроки молодым людям давалось среднее образование). В декабре 1935 г. отменялись ограничения на прием в вузы, связанные с социальным происхождением абитуриентов, и дети дворян, купцов, царских чиновников смогли получить высшее образование. В конце 1930-х гг. был завершен переход на обязательное 7-летнее школьное обучение. Создан единый тип профессионально-технических учебных заведений для подготовки квалифицированных кадров. Значительно вырос прием в высшие учебные заведения. Широкое развитие получила аспирантура при вузах и научно-исследовательских институтах.

В 1940 г. численность рабочих и служащих в народном хозяйстве выросла с 11,4 млн человек в 1928 г. до 31,2 млн. Возрастала социальная однородность нового, советского общества.

В 1930-х гг. значительно выросло количество театров, кинотеатров, клубов, библиотек.

Однако власть не упускала из виду главной цели культурной революции – построения нового общества и нового человека. «Только преобразуя коренным образом дело учения, организацию и воспитание молодежи, – говорил В.И. Ленин перед комсомольцами в 1920 г., – мы сможем достигнуть того, чтобы результатом усилий молодого поколения было создание общества, не похожего на старое, т. е. коммунистического общества».

Революция резко изменила поведение населения огромной империи. Люди не просто были поставлены перед необходимостью выбора политической платформы или приспособления к изменившимся условиям жизни. П.А. Сорокин в социологическом исследовании природы русской революции отмечал, что революция изменила не только идеологию и убеждения, но и верования, психику, мораль, насилуя человеческую природу ради реализации умозрительных революционных идеалов и насильно изменяя условия жизни людей. Революция и последовавшая Гражданская война повлияли не только на уровень смертности, рождаемости и брачности населения, но и вызвали к жизни биологизацию населения, в условиях борьбы за жизнь и существование еще более понизив уровень общей культуры.

Отсюда – видимые противоречия в культурной политике большевиков: простор для просвещения и ликвидации неграмотности, но в то же время жесткое формирование единомыслия, общего мировоззрения всех граждан республики.

Важным инструментом для этого стала цензура в сфере культуры: 6 июня 1922 г. декрет СНК определил компетенции Главлита (с 1923 г. и Главреперткома), обязанного осуществлять предупредительный и репрессивный контроль в литературе, театральном и иных видах искусства за выражением «мелкобуржуазного мировоззрения» и враждебными выпадами против марксизма, за пропагандой «религиозного мракобесия». В то же время контроль партии за культурой не был тотальным: в МХТ, лучшем театре «страны коммунизма», с октября 1926 г. шла пьеса М.А. Булгакова «Дни Турбиных», где главными героями были белогвардейские офицеры; выходили сборники лирических стихов вполне аполитичных поэтов А.А. Ахматовой и Б.Л. Пастернака.

Показательной акцией власти в проводимой ею культурной революции стала высылка из СССР в 1922 г. более ста видных деятелей русской культуры: философов, писателей, ученых, общественных деятелей, которые были сочтены «особо активными контрреволюционными элементами», не нужными новой России. Инакомыслие подавлялось прямо и жестко.

Нельзя не сказать и о борьбе власти с Русской церковью, точнее, борьбе против религии, что также было естественной частью коммунистической культурной революции.

Христианство (в меньшей степени – ислам, иудаизм и буддизм) оставалось очевидной альтернативой светской идеологии, тем более – идеологии коммунистической, отрицающей саму идею Бога. В существовавших к тому времени светских европейских государствах религия стала полумаргинальным явлением, но нигде не ставилось под сомнение ее право на существование в обществе. Большевики же прямо следовали путем деятелей Просвещения и французских революционеров и попытались реализовать призыв Вольтера: «Раздавите гадину!»

В 1922 г. под прикрытием лозунга о «конфискации церковных ценностей для борьбы с голодом» власти начали массовые аресты наиболее активных представителей православного духовенства. «Именно теперь и только теперь, – писал В.И. Ленин 19 марта 1922 г. в строго секретном письме к членам Политбюро ЦК ВКП(б), – когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь подавлением какого угодно сопротивления… Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей… Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности совершенно немыслимы… Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий… Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше…»

Из либеральных священников, лояльных к власти и идее коммунизма, по плану Л.Д. Троцкого ОГПУ создало новую псевдоцерковную организацию «Живая Церковь». В 1925 г. были основаны «Всесоюзный союз безбожников», издательство «Атеист», журналы «Безбожник» и «Антирелигиозник» с массовыми тиражами.

Так Русская церковь, бывшая в течение столетий оплотом просвещения, внесшая свой вклад в развитие русской культуры, оказалась на грани исчезновения. Но вот в 1935 г. накануне Пасхи в магазинах появились красители для яиц и формочки для пасхи и куличей; накануне 1936 г. вернули запрещенную в годы военного коммунизма рождественскую елку, правда, под названием «новогодняя елка»; в 1936 г. Сталин вычеркнул из проекта устава ВЛКСМ положение о «решительной и беспощадной борьбе с религией», заменив его указанием на «необходимость терпеливо разъяснять вред религиозных предрассудков». В 1936 г. власти сняли из репертуара Камерного театра в Москве пьесу Д.Бедного, высмеивающего Крещение Руси. На широкий экран вышли кинофильмы о дореволюционных героях «Александр Невский» (1938), «Минин и Пожарский» (1939), ставшие дополнением к фильмам о героях Гражданской войны «Чапаев» (1934) и «Щорс» (1939). В 1940 г. была отменена пятидневка (пятидневная рабочая неделя) и у людей остался один выходной – воскресенье.

Показательно, что высланный из СССР Л.Д. Троцкий в 1936 г. в книге «Преданная революция» с негодованием писал: «Забота об авторитете старших повела уже к изменению политики в отношении религии… Ныне штурм небес, как и штурм семьи, приостановлен… По отношению к религии устанавливается постепенно режим иронического нейтралитета. Но это только первый этап».

Тем не менее в силу логики революционного мышления в 1937–1938 гг. на Русскую церковь обрушился вал террора. В ходе репрессий только за два года было арестовано 165 200 священнослужителей, из них расстреляно 106 800 человек. Но борьба против христианства не ограничивалась стремлением к уничтожению христианских церковных структур.

Революция попыталась изменить цивилизационную сущность России, духовную природу русского народа, заменяя православие, историческую память и чувство Родины классовым сознанием и интернационализмом. Этим объясняется и название государства Союз Советских Социалистических Республик – СССР, в котором отсутствуют география и историческая память. В июне 1941 г., за несколько дней до начала Отечественной войны, в журнале «Безбожник» утверждалось: «Религия является злейшим врагом советского патриотизма». Большевики во главе с Лениным и Троцким, следуя примеру французских революционеров, вознамерились создать нового человека с новой моралью, а для этого потребовалось уничтожить основы христианской этики, православную систему ценности, нормы поведения и морали, заменив их новыми.

Крещение детей заменили «октябринами», традиционные святцы с именами христианских святых – перечнем «революционных имен», например для мальчиков Арвиль (Армия В.И. Ленина), Вилен (В.И. Ленин), Дазвсемир (Да здравствует всемирная революция), Ким (Коммунистический интернационал молодежи), Ледат (Лев Давыдович Троцкий), Марлен (от Маркс, Ленин), Рем (Революция мировая) и т. п., для девочек – Артака (Артиллерийская академия), Бухарина (от Н.И. Бухарина), Далис (Да здравствуют Ленин и Сталин), Диктатура, Лагшмивара (Лагерь Шмидта в Арктике), Октябрина и т. п.

Следующим шагом стало разрушение семьи, «освобождение» мужчины и женщины от семейных обязанностей, тягостного быта, воспитания детей – ради совместного общего труда на благо коммунизма.

Изменение сознания людей – процесс длительный, но его ускоряла интенсивная и активная пропаганда словом и делом. Например, делом стало создание общества «Долой стыд!», члены которого в начале 1920-х гг. разгуливали по красной столице голышом, имея через плечо ленту с девизом общества, иногда они проводили демонстрации.

Проще и быстрее изменить сознание молодых людей, которые еще не укоренились в традиционной системе ценностей. Эту задачу решал Коммунистический союз молодежи (комсомол, РКСМ, ВЛКСМ). Именно в его ячейках, созданных на всех предприятиях, во всех школах и учреждениях, словом и делом проповедовалась «свободная любовь». В первом уставе РКСМ был следующий пункт: «Каждая комсомолка обязана отдаться любому комсомольцу по первому требованию, если он регулярно платит членские взносы и занимается общественной работой» (этот пункт изъяли из второй редакции устава в 1929 г.). Не все комсомолки были готовы ему следовать, обосновывая свое несогласие с комсомольской дисциплиной тезисом Александры Коллонтай: «Женщина теперь сама сможет выбирать себе мужчину».

«Теоретиками» новой морали выступили пламенная большевичка, заведующая женским отделом ЦК РКП(б) Александра Михайловна Коллонтай с книгой «Любовь пчел трудовых», заведующая женским отделом МК РКП(б) Софья Николаевна Смидович, опубликовавшая в 1925 г. в «Правде» статью с такими тезисами: «Сексуальное воздержание рассматривают как ограниченность, свойственную буржуазному мышлению»; «Если мужчина вожделеет к юной девушке, будь она студенткой, работницей или даже девушкой школьного возраста, то девушка обязана подчиниться этому вожделению, иначе ее сочтут буржуазной дочкой, недостойной называться истинной коммунисткой…». Наконец, Коммунистический университет имени Якова Свердлова издал брошюру профессора Арона Борисовича Залкинда «Революция и молодежь», в которой содержались «12 половых заповедей революционного пролетариата». Среди них такая: «Половой подбор должен строиться по линии классовой революционно-пролетарской целесообразности. В любовные отношения не должны вноситься элементы флирта, ухаживания, кокетства и прочие методы социально-полового завоевания».

Судя по всему, они были искренне убеждены, что старый мир кончился и новый мир начинает строить новый передовой класс, устанавливающий свою этику и свою мораль. Революционный профессор Залкинд прямо заменяет библейские Десять заповедей на новые заповеди классовой борьбы: «Не укради эксплуататорской библии (так в тексте. – А. Я.) давно и хорошо было заменено этической формулой товарища Ленина: «грабь награбленное»…

«Не убий для буржуазии было ханжеской заповедью. Пролетариат – первый в истории класс, который не прибегает к ханжеству – подойдет к этому правилу вполне откровенно, строго по-деловому, с точки зрения классовой пользы – диалектически. Если человек крайне вреден, опасен для революционной борьбы… ты имеешь право его убить, т. к. метафизической самодовлеющей ценности человеческой жизни для пролетариата не существует.

Чти отца – пролетариат рекомендует почитать лишь такого отца, который стоит на революционно-пролетарской точке зрения… Других же отцов, враждебно настроенных против революции, надо перевоспитывать… если это оказалось безуспешным, дети этически вправе покинуть таких родителей, т. к. интересы революционного класса важнее блага отца».

Однако в русском обществе еще оставались здоровые начала, проявившиеся в брачном бойкоте комсомолок и комсомола, в верности семье. Власть к концу 1920-х гг. осознала опасность этического нигилизма. И вслед за НЭПом в социально-экономической жизни начинается новая политика в сфере морали, отсекаются крайности свободной любви, возвращаются традиционные семейные ценности и нормы морали, правда, без упоминания их «буржуазного» происхождения. Позднее пришлось решать возникшую в годы Гражданской войны проблему беспризорников, детей, потерявших родителей, к которым добавились «дети крылатого Эроса» – их воспитателем стало Советское государство.

Большевики стремились уничтожить историческую память народа. Для этой цели не только отменили преподавание истории в школах, сносили памятники, но и меняли название городов: Санкт-Петербург стал Ленинградом, Екатеринбург – Свердловском, Царицын – Сталинградом, Пермь – Молотовом, Луганск – Ворошилоградом, Самара – Куйбышевом и т. д.

И все же молодое поколение с готовностью отзывалось на возвышенные цели партии и государства. Разворачивается движение за «коллективизацию быта». К весне 1930 г. только в Ленинграде возникло 110 коммун с десятью тысячами «коммунаров», отказавшихся от «устаревшего» семейного быта. Энтузиасты строят новые дома-коммунны, в которых были жилые помещения – однокомнатные квартиры без кухни, и общественный сектор – общая для всех жильцов фабрика-кухня со столовой, общие клуб, ясли, детский сад. Но человеческая природа неизменяема. Возникали споры, конфликты… и вскоре движение «коммунаров» сошло на нет.

В то же время, по точному наблюдению А.С. Панарина, коммунистическая идеология претендовала на замену традиционной «духовной христианской цензуры над повседневной жизнью» людей, а партия неформально обрела в жизни советского общества функции «Церкви». «Идеология КПСС интенционально – по замыслу – была идеологией бедных, живущих катакомбной жизнью, тех, кто вне буржуазных законов и вне буржуазных благ. Но и как институт партия выполняла роль прихода, являющегося и молельней, и исповедальней, и последним прибежищем тех, для кого формализм обычных гражданских институтов оборачивался бессердечной неотзывчивостью».

Так формировалась новая общность людей – советский народ, в мировоззрении которого противоречиво сочетались элементы традиционных христианских и новые коммунистические ценности.

А век поджидает на мостовой,

Сосредоточен, как часовой.

Иди – и не бойся с ним рядом встать.

Твое одиночество веку под стать.

Оглянешься – а вокруг враги;

Руки протянешь – и нет друзей;

Но если он скажет: «Солги», – солги.

Но если он скажет: «Убей», – убей…

О мать революция! Не легка

Трехгранная откровенность штыка…

(Э. Багрицкий. ТВС. 1929)

Советская власть и наука

Наконец, развитие науки как важной производительной силы современного индустриального общества также было целью новой власти в России, но так же, как и развитие экономики, осложнялось господством идеологии.

В 1918 г. в Наркомпросе создан Научный отдел и в ВСНХ – Научно-технический отдел для организации научного обслуживания промышленности и координации прикладных научно-технических работ. Тысячи ученых и технических специалистов покинули Россию, но тысячи оставшихся, хотя и находились в тяжелом материальном положении, получили возможности для продолжения и развития своей деятельности – при прямой поддержке государства, чего не было до революции. Создавались новые научно-исследовательские институты: Государственный оптический (1918), Центр аэрогидродинамический (ЦАГИ, 1918), Государственный гидрологический (1919), Биологической физики (1919), прикладной химии (1919), прикладной минералогии и металлургии (1919), биологической химии (1920), по изучению Севера (1920), Петроградский физико-технический (1921), Государственный радиевый (1922) и др. Возникли сети научно-исследовательских центров здравоохранения (к 1941 г. насчитывалось около 300 научно-медицинских учреждений) и сельского хозяйства (Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук, ВАСХНИЛ, 1929). Новые научные центры, ориентированные на решение фундаментальных научных и народно-хозяйственных задач, возглавили Н.Е. Жуковский, А.Н. Бах, А.Ф. Иоффе, В.И. Вернадский и другие русские ученые.

Гуманитарные исследования стали контролировать Социалистическая академия общественных наук (Коммунистическая академия, 1918), Институт Маркса и Энгельса (1921), Институт истории партии (1920).

Старые научные учреждения в системе Академии наук расширили свою деятельность, а их число выросло вдвое. Академия была признана высшим научным учреждением, с 27 июля 1925 г. – Академия наук СССР. В 1936 г. в систему Академии наук были переданы учреждения Коммунистической академии. К началу 1941 г. в ее составе работало 167 научных учреждений (78 институтов и их объединений).

Итак, революция раскрепостила научное творчество ученых, более того, обеспечила прямую поддержку государства – все это вполне соответствовало цели модернизации общества. Однако идеологическая сущность государства так или иначе оказывала негативное влияние на науку, сдерживая ее развитие, а то и препятствуя ему.

Ранее было упомянуто о высылке из СССР осенью 1922 г. на «философском пароходе» (немецких пароходах «Пруссия» и «Обербургомистр Хакен») более 60 видных деятелей русской культуры. Зарубежная Россия эмигрантов получила когорту блестящих ученых и интеллектуалов, но их потеряла наша страна, да и сами они не радовались эмиграции.

Этому предшествовала интенсивная подготовка власти, рассматривавшей свободно и независимо мыслящих интеллектуалов как потенциально опасных врагов. НЭП был отступлением не только в экономике, но и общественной жизни. Открывались частные книгоиздательства, возникали объединения ученых и литераторов. Большевики забеспокоились возникшей «контрреволюцией в умах» и начали наступление на инакомыслящих.

В начале 1922 г. заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК РКП(б) А.С. Бубнов опубликовал статью «Идеология буржуазной реставрации в первоначальный период НЭПа», в которой указал на опасность «проповеди экономического либерализма», «академической контрреволюции» и «расцвета идеализма и поповщины».

3 июня 1922 г. председатель ГПУ Ф.Э. Дзержинский представил в Политбюро ЦК РКП(б) докладную записку «Об антисоветских группировках среди интеллигенции». Он писал: «Тревожным симптомом организации будущего сплоченного контрреволюционного фронта является стихийное нарождение значительного числа частных общественных союзов (научных, экономических, религиозных и пр.) и частных издательств, вокруг которых группируются антисоветские элементы… Главной ареной борьбы против Советской власти антисоветской интеллигенцией избраны: высшие учебные заведения, различные общества, печать, различные ведомственные съезды, театр, кооперация, тресты, торговые учреждения и в последнее время религия и др…Общее положение Республики выдвигает необходимость решительного проведения ряда мероприятий, могущих предотвратить возможные политические осложнения» (Луб, с. 32, 34). Политбюро 8 июня приняло решение составить списки «верхушек враждебных интеллигентских группировок» для их высылки из страны и в отдаленные местности СССР (Оренбургская губерния, Киргизия, Туркестан).

Чекисты просматривали списки делегатов прошедших в последнее время профессиональных съездов врачей, агрономов, инженеров, адвокатов, выделяя потенциально опасных деятелей. Составляли списки преподавателей высших учебных заведений и литераторов, проявивших немарксистские воззрения.

20 июня 1922 г. заместитель председателя ГПУ И.С. Уншлихт под грифом «сов. секретно» направляет записку Сталину с напоминанием: «…представляется крайне необходимым спешное проведение намеченной операции». А 2 августа он уже направляет Сталину два списка «антисоветской интеллигенции Москвы и Петрограда». В них вошли профессора Московского университета, Высшего технического училища, Сельскохозяйственной академии, Института инженеров путей сообщения, Археологического института, «антисоветских агрономов и кооператоров», литераторов, включая Н.А. Бердяева, Е.И. Замятина, С.Н. Булгакова, В.В. Зворыкина, П.А. Сорокина, С.Л. Франка, Н.Д. Кондратьева, А.А. Кизеветтера, М.А. Осоргина, Н.О. Лосского, Л.Н. Карсавина, всего 171 человек.

10 августа 1922 г. Политбюро списки утвердило и предложило ГПУ «подвергнуть обыску всех, арестовать же только тех, относительно которых имеется опасение, что они могут скрыться, остальных же подвергнуть домашнему аресту» – без всякого судебного разбирательства, разумеется. Ранее, 15 мая 1922 г., Ленин предложил наркому юстиции И.Д. Курскому дополнить уголовный кодекс положением о замене расстрела как высшей меры социальной защиты «высылкой за границу». В сентябре 1922 г. в сопровождении чекистов высылаемые деятели культуры из Риги и Петрограда отплыли в Германию. Всего в изгнании оказалось около 500 человек, несколько десятков направлены в административную ссылку, для некоторых ссылка была отменена.

Между тем все высланные готовы были работать в стране на благо народа, но так, как они его понимали, а также те ученые, которых оставили в России. Так, в разработке экономической проблематики НЭПа участвовали невысланные экономисты Кондратьев и Чаянов.

Николай Дмитриевич Кондратьев (1892–1938), выдающийся ученый-экономист, активно участвовал в разработке буржуазной аграрной реформы в России, будучи заместителем министра земледелия во Временном правительстве. Он был убежден, что экономическое развитие любой страны определяется возможностями ее сельского хозяйства. Это вызывало недоумение в годы бурной индустриализации, но после оказалось глубоко верным. Став директором Конъюнктурного института Наркомата финансов, в 1920–1928 гг. Кондратьев провел исследование глобальных проблем анализа статистических рядов и создал теорию «длинных волн», дав подлинно научный анализ всех факторов экономических колебаний. Он предложил методологию прогнозирования фаз подъема и спада, позволяющую строго математически предсказывать изменения мировой конъюнктуры. Идеология ему была не нужна. Он был убежден, что социализм неосуществим, а НЭП – разновидность государственного капитализма. Кондратьев был арестован в 1922 г., но высылка за границу была отменена. Второй арест последовал в 1930 г. Сталин писал В.М. Молотову: «Я думаю, что следствие по делу Кондратьева – Громана – Садырина нужно вести со всей основательностью, не торопясь… Кондратьева, Громана и пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять». И в 1938 г. Кондратьев был расстрелян.

Александр Васильевич Чаянов (1888–1937) по диплому был агрономом, по призванию – ученым и общественным деятелем. Вместе с Кондратьевым он был заместителем министра земледелия во Временном правительстве, в марте 1917 г. был избран членом Совета всероссийских кооперативных съездов. Кооперация, как свободная совместная деятельность тружеников, виделась Чаянову могучим средством развития сельского хозяйства России, но также средством поднятия общей культуры русской деревни. К чему здесь была идеология? В 1922 г. он возглавил Исследовательский институт сельскохозяйственной экономии и политики. Синтезировав концепции трудовой и потребительской теории крестьянского хозяйства, он сконструировал трудово-потребительский баланс, объясняющий внутренний механизм развития крестьянского хозяйства. Он был арестован в 1930 г. и вместе с профессором Л.Н. Юровским, специалистом по денежному обращению, обвинен в принадлежности к антисоветской Трудовой крестьянской партии. Сталин в октябре 1930 г. писал председателю ОГПУ В.Р. Менжинскому: «Провести сквозь строй г.г. Кондратьева, Юровского, Чаянова и т. д., хитро увиливающих от «тенденции к интервенции», но являющихся (бесспорно!) интервенционистами, и строжайше допросить их о сроках интервенции. Кондратьев, Юровский и Чаянов должны знать об этом… Понятно?»

Столь же яркий пример – судьба великого русского ученого Николая Ивановича Вавилова (1887–1941). Обладая колоссальной энергией и трудолюбием, Николай Иванович занимался широким кругом проблем от агрономии и химии до общебиологических проблем и географии. Под его руководством Всесоюзный институт растениеводства ВАСХНИЛ стал одним из крупнейших и известнейших в мире научных центров по изучению культурных растений, позднее он возглавил Институт генетики АН СССР. Академик Вавилов координировал и направлял работу основных сельскохозяйственных учреждений страны, подготовил сотни научных работ, совершал длительные научные экспедиции. «Наша жизнь коротка, надо спешить», – часто говорил он (Вавилов, с. 12–13). Его жизнь была прервана в результате доноса и оборвалась в тюрьме.

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю примешан желток.

Петербург! Я еще не хочу умирать:

У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок.

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

(О.Э. Мандельштам. 1930 г.)

Военная реформа

Создание современной армии всегда является естественной частью строительства современного государства. Военная реформа Д.А. Милютина стала завершением Великих реформ в России в XIX в., спустя полвека модернизация страны также потребовала создания новой, современной армии.

Поначалу руководствовались революционными схемами. Но попытка отказаться от признанного принципа кадровой армии и заменить ее народным ополчением провалилась в 1918 г. В 1919 г. завершился переход к регулярной массовой армии, численность которой составила 5,5 млн человек. По окончании Гражданской войны и с началом реконструкции народного хозяйства в 1924–1925 гг. в результате военной реформы численность армии была сокращена в 10 раз, а внутри страны совершен переход на территориально-милиционное формирование военных округов. Сочетание кадрового устройства с территориально-милиционным продолжалось до 1935 г., когда выросли финансовые возможности государства и стала очевидной военная опасность.

Пришедший на смену Л.Д. Троцкому Михаил Васильевич Фрунзе (1885–1925) вернулся к проверенным принципам военного строительства. Если Троцкий самыми жестокими методами сумел превратить анархические своевольные отряды вооруженных людей в Красную армию, то Фрунзе на основе изучения опыта мировой и Гражданской войн разработал вопросы военной теории, обозначил проблемы современной войны.

Сменивший его на посту народного комиссара по военным и морским делам (с 1934 г. нарком обороны) Климент Ефремович Ворошилов (1881–1969) не обладал большим военным дарованием, более того, опираясь на свой опыт в годы Гражданской войны, сдерживал модернизацию вооруженных сил. Даже в 1938 г. он утверждал ведущую роль конницы в будущей войне: «Конница во всех армиях мира переживает, вернее, уже пережила кризис и во многих армиях почти что сошла на нет… Мы стоим на иной точке зрения… Мы убеждены, что наша доблестная конница еще не раз заставит о себе говорить как о мощной и победоносной красной кавалерии». «Лошадь еще скажет свое слово!» – вторил ему командарм Первой конной Семен Буденный.

Ворошилов поддерживал партийный контроль над армией (институт военных комиссаров, политотделов, партийные организации в войсках и подразделениях). Верность коммунистической идеологии была обязательной для военнослужащих и ценилась начальством больше, нежели самостоятельность мышления и инициативность.

Между тем свой вклад в военное строительство Красной армии вносили и некоторые «бывшие» – царские генералы А.Е. Снесарев, А.А. Свечин, В.С. Михайлов, В.В. Витковский, А.Н. Зайончковский и др.

Например, Андрей Евгеньевич Снесарев (1865–1937), продолжая и развивая научные искания Д.А. Милютина, заложил основы геополитики, просчитав за десятилетия неизбежность бурного выхода Азии («желтого мира») на авансцену мировой истории, всплеск панисламизма, опасность глобальной политики Великобритании для интересов России и возможность использования «мировой революции» для сдерживания британцев; он указал на важность роли и влияния духовного потенциала народа и армии для достижения победы; он внес вклад в постановку разведывательно-аналитической службы. Снесарев стал одним из первых в СССР Героев Труда, но в 1930–1934 гг. находился в застенках ОГПУ по сфабрикованному делу «Весна».

Честолюбивый Тухачевский, используя опыт и разработки Снесарева, при встрече со Сталиным изложил ему видение будущей войны как «войны моторов». Сталин оценил перспективу модернизации армии и в 1931 г. назначил Тухачевского заместителем наркома обороны и начальником вооружения Красной армии (РККА).

В то же время полномасштабная военная реформа сдерживалась как по политическим причинам (Сталину нужен был контроль послушного Ворошилова над армией), так и по более существенным экономическим: индустриализация шла трудно, производственных мощностей для создания новой военной техники не хватало. Но разрабатывались (с учетом западных достижений) новые системы артиллерийских вооружений, стрелкового оружия, новые типы истребителей и бомбардировщиков, было положено начало новым родам войск: авиации, механизированным войскам, в том числе танковым, воздушно-десантным войскам.

Свою роль сыграл и внешний фактор. Определенную помощь Советская Россия получила от Германии, которой по Версальскому договору было запрещено иметь полноценную армию. Но в 1926–1933 гг. в Казани по секретному соглашению двух государств действовала танковая школа (объект «Кама»), в которой прошли теоретическое и практическое обучение 30 танкистов для рейхсвера и 60 танкистов для Красной армии. Из Германии перевозились танки, но и в России возникло собственное танкостроительное производство. Выпускники школы составили то ядро, вокруг которого стали далее формироваться кадры танкистов двух армий. Танковая школа, так же как и летная советско-немецкая школа в Липецке, была закрыта после прихода к власти Гитлера.

В 1935 г. начался переход к единому кадровому устройству армии, созданы Военный совет Наркомата обороны и Генеральный штаб Красной армии, Главное управление политической пропаганды, институт военных комиссаров (с 1937 г.). К 1941 г. имелось 14 военных академий и 77 военных училищ.

В ходе индустриализации была создана своя военная промышленность. За период с 1930 по 1939 г. количество артиллерийских орудий увеличилось в 7 раз, в том числе противотанковых и танковых – в 70 раз, количество танков – в 2,5 раза, самолетов – в 6,5 раза. Заметно улучшилось качество оружия и боевой техники. Армия получила боевой опыт в столкновениях с Японией в 1938 г. и 1939 г., изучался опыт гражданской войны в Испании, боевых действий Японии и Германии. «Современная война, – заявил в январе 1941 г. Сталин, – будет войной моторов: моторы на земле, моторы в воздухе, моторы на воде и под водой. В этих условиях победит тот, у кого будет больше моторов и больший запас мощностей». Однако модернизация вооруженных сил СССР на новой основе не была завершена к июню 1941 г.

Подлинной революцией в военном деле стало создание в СССР ракетостроения и атомной промышленности. Как только положение на фронтах Великой Отечественной войны стабилизировалось, Сталин познакомился с материалами по урану из Академии наук и от разведки. К этому времени молодой ученый Игорь Васильевич Курчатов начал регулярно получать данные об использовании ядерной энергии в военных целях, добытые 2-м управлением ГРУ Генштаба Красной армии в США и Англии. Секретная информация существенно ускорила отечественные разработки проблемы.

В сентябре 1942 г. высший орган власти в стране Государственный Комитет Обороны издал распоряжение «Об организации работ по урану». Сталин очень внимательно следил за тем, что происходит вокруг Атомного проекта. Он заменил Молотова как куратора проекта на Берию, а руководителем проекта избрал Курчатова. Однако интенсивная работа по созданию А-бомбы началась в СССР лишь после взрывов американских бомб в Хиросиме и Нагасаки в 1945 г. К работам были привлечены все лучшие – без всякого преувеличения! – физики и математики в стране. Для них были созданы максимально возможные в то время материальные условия, но главное – обеспечена возможность полной свободы научного творчества.

Показательно, что в январе 1946 г. академик А.И. Алиханов направил Сталину такое письмо:

«Сов. секретно.

Уважаемый Иосиф Виссарионович!

Лаврентий Павлович Берия сообщил мне, что Вас интересуют вопросы о том, какую роль играет в современной физике исследование космических лучей…»

Записка Алиханова свидетельствует о том, что Сталин пытался разобраться во всех тонкостях физики, связанных с созданием атомного оружия.

Для организации работ был использован принцип конкуренции: руководителем завода № 817 был поставлен Курчатов, завода № 813 – профессор И.К. Кикоин, завода № 814 – профессор Л.А. Арцимович. В декабре 1947 г. Берия предлагает Сталину «Отчет о ходе научно-исследовательских работ», в котором содержится объяснение о сдвиге сроков получения плутония для первой атомной бомбы на девять месяцев и обоснование полезности разработки нескольких методов создания бомб вместо концентрации на одном методе. Это замедляло сроки реализации проекта, но в конечном счете окупалось совместным использованием трех методов: из 1 тысячи т урана можно было получить одним методом от 20 до 70 бомб, а комбинация трех методов давала от 300 до 16 тысяч бомб.

РДС (реактивный двигатель С – так называлось «изделие» в силу жесточайшей секретности) был взорван 29 августа 1949 г. Монополия Запада на атомное оружие была разрушена. Советская Россия сумела себя защитить.

В ракетостроении отставание страны было меньшим. Еще во второй половине XIX в. Н.И. Кибальчич, готовивший бомбы для убийства Александра II, и К.Э. Циолковский, провинциальный учитель математики, сумели заложить теоретические основы для создания реактивного летательного аппарата для полета человека и создания ракеты для межпланетных путешествий.

Сергей Павлович Королев (1907–1966), авиационный инженер и планерист, в 1931 г. участвовал в организации Группы изучения реактивного движения, усилиями которой в 1933 г. была построена и испытана первая советская жидкостная ракета. В послевоенные годы Королев становится Главным конструктором и организатором космической промышленности в СССР. Решая военные задачи (доставка атомной бомбы к территории вероятного противника), он видел перспективы мирного использования космоса. Первый в мире полет спутника вокруг Земли 9 сентября 1957 г. и первый в мире полет Юрия Гагарина вокруг Земли 12 апреля 1961 г. – таковы высшие достижения советской науки и промышленности к середине ХХ в.

Реализация атомного и ракетного проектов в СССР, наряду с победой в Великой Отечественной войне, стала очевидным свидетельством успешного завершения модернизации страны. Индустриализация создала возможности не просто для выстраивания обороны страны, но позволила совершить научно-технический прорыв. Была создана новая, индустриальная экономика, сформированы новые социальные силы – современная интеллигенция и рабочий класс. Наконец, определенная – фрагментарная – либерализация общественной жизни, без чего невозможно существование современного, не иерархического и не патриархального, общества, стала еще одним показателем модернизации.

Непрочитанные пророчества

В условиях тоталитарного контроля над общественной мыслью в СССР трудно было размышлять публично о перспективах развития советского общества. Но в Швейцарии эмигрант Иван Александрович Ильин (1883–1954) напряженно осмыслял путь, пройденный страной и обществом, его возможные итоги и перспективы.

В начале 1950-х гг. он не принимал всерьез рассуждений о возможности России вернуться в «дореволюционное» состояние. «Трудно разочаровывать мечтающих: занятие непопулярное и безуспешное, – писал Ильин. – Но политика строится не фантазией и не доктриной. Необходим трезвый учет действительности. Мы должны предвидеть неизбежное и невозможное.

За тридцать лет коммунистического правления Россия потеряла свое имущество, свою оседлость… Как только отпадет советский террор, вся Россия сдвинется с места в стремлении к освобождению, к возврату на насиженные родные места, к восстановлению своих прав на недвижимость, к разысканию членов своей семьи, к отмщению или просто к уходу из северного климата…

Наконец, само возникновение небольшевистской или антибольшевистской власти трудно себе представить в том порядке, что Россия будет отвоевана у коммунистов эмигрантскими демократическими партиями или что эти партии будут нарочито проведены к власти победоносными американо-немецкими штыками. На самом деле диктатура встанет изнутри… Перед этой исторически неизбежной диктатурой русский народ будет отыскивать свои «насиженные места» и «права» хаотическим самотеком…»

Ильин размышлял о будущем русского народа не как объединении производителей и потребителей, а как эволюции духовной общности. Он не обольщался, считая, что и после падения тоталитарного режима «долголетний моральный разврат будет преодолеваться медленно, ибо люди отвыкают от лояльности, прямоты, мужества, самостоятельности, независимых убеждений, правдивости, взаимного убеждения и доверия. А до тех пор, пока это обновление духа не состоится, надо предвидеть, что всякая попытка ввести в стране последовательный демократический строй будет приводить или к правлению черни (т. е. массы нравственно разнузданной и не лишенной чувства собственного достоинства, не имеющей ни чувства ответственности, ни свободной лояльности), или же к новой тоталитарной тирании справа».

В статье «Изживание социализма» он анализировал ту западную модель современного общества, которую большевики пытались реализовать в России. «Почему русская интеллигенция тянула прежде к социализму? Потому что она, почти утратив христианскую веру (под влиянием западного рассудочного «просвещения»), удержала христианскую мораль и хотела социального строя, т. е. свободы, справедливости и братства (к коим она по недоразумению пристегивала и равенство). Ей внушали, и она воображала, будто социализм есть единственный путь к социальному строю… Мы, русские христиане, по-прежнему будем искать в России социального строя. Однако на основах частной инициативы и частной собственности, требуя от частноинициативного хозяйства, чтобы оно блюло русские национальные интересы и действительно вело к изобилию и щедрости, а от частных собственников – справедливого и братского хозяйствования».

В те же годы по другую сторону Атлантического океана американский дипломат и историк Дж. Кеннан в условиях разгоравшейся холодной войны двух мировых систем исследовал природу и перспективы развития советского общества и коммунистической системы.

К «текущим факторам» слабости советской системы он относил «физическую и духовную усталость» народа, подорванного десятилетиями лишений и репрессий, лишенного пылкой «веры и самоотверженности по отношению к режиму», и послевоенную разруху. Глубинная слабость этой системы, «пытающейся жить за счет унижения человека», проистекала из ложных, противоречащих здравому смыслу и человеческой природе принципов, на которых она была основана. Однобокое развитие тяжелой промышленности за счет ограбления потребителя и деревни, предвидел Кеннан, будет не только тормозить экономический прогресс Советского Союза, но и подрывать ресурсные возможности распространения его влияния в мире. Системным фактором слабости советской системы Кеннан считал политическую неукорененность режима в обществе, что проистекало из глубокого разрыва между народом и правящей партийной номенклатурой, чья власть основана на «железной дисциплине и беспрекословном повиновении, а не на искусстве компромисса и взаимного приспособления». «Кремлевская правящая группа отчуждена от собственного народа, – говорил Кеннан на совещании в 1948 г., – в критический час системе не на кого будет опереться», что и подтвердилось в 1991 г. Он советовал американским политикам помочь тем тенденциям, которые приведут к развалу или размягчению советской власти, заключая, что «при условии успеха нашей нынешней политики русские разгромят сами себя».

Иначе говоря, Кеннан не исключал возможности коренной реформы советской системы и эволюционного развития советского режима. Для этого у него были некоторые основания.

Возможность политических реформ

Понятие «Термидор», которым Троцкий из эмиграции обличал сталинский поворот от революции, имело реальное, хотя не всегда заметное внешне содержание в жизни Советской России в конце 1930-х – начале 1940-х гг.

Термидор – одиннадцатый месяц года по новому революционному календарю, введенному во Франции в период Великой французской революции, – соответствовал периоду с 19 июля по 17 августа. В этот месяц, 9 термидора (27 июля 1794 г.), умеренная группировка революционеров выступила против якобинской диктатуры во главе с М. Робеспьером, опираясь на поддержку буржуазии и крестьянства, которых тяготил режим уравнительной диктатуры. Термидорианцы арестовали Робеспьера и его сторонников и казнили их 10 термидора, выдвинув лозунг «Революция против тирании». Термидорианский переворот, устранив левых радикалов, поставил у власти умеренных представителей новой буржуазии.

В Советской России партийные чистки, разоблачения заговорщиков и следующие друг за другом судебные процессы следовали той же логике. Революция пожирала своих детей.

Отказ от надежд на мировую революцию, послабление в отношении верующих, поворот вспять от норм «новой морали» в семейной жизни, запрет пролетарских творческих союзов – так шаг за шагом в разных сферах жизни Советской страны происходила ее трансформация. В то же время это не означает отказа от существующего авторитарного режима с господством коммунистической идеологии.

Идеология сохранялась. Десятки тысяч штатных и добровольных партийных пропагандистов, усвоивших «Азбуку коммунизма» Бухарина, печатно и устно утверждали идеи коммунистической революции.

«Певец Революции» Владимир Маяковский (1893–1930) был назван Сталиным «лучшим и талантливейшим поэтом нашей эпохи», его поэма «Хорошо» воспевала Октябрьскую революцию, открывшую для России и всего мира путь в социализм. Обращаясь к западным рабочим, поэт писал: «Рабочие, помните русский урок! / Затвор осмотрите, штык и курок./ В споре с врагом – одно решение: / Да здравствуют битвы! Долой прошения»!» Или: «И я как весну человечества,/ рожденную в трудах и бою,/ пою мое отечество,/ Республику мою!»

Более того, поэт активно боролся с попытками ревизии «достижений революции», с наступлением «мещанского уюта» обывателей. Еще в 1924 г. он писал в одном из стихотворений: «Быт не прет в дверь./ Быт ползет из щелей! / Затянет тинкой зыбей, слабых собьет с копыт./ Отбивайся, крепись, бей быт!» В его комедиях «Клоп» (1929) и «Баня» (1929) даны сатирические образы новых советских обывателей, уставших от революционных бурь и желающих тихой жизни. «За што я боролся? – вопрошает главный герой «Клопа» Присыпкин. – Я за хорошую жизнь боролся. Вон она у меня под руками: и жена, и дом, и настоящее обхождение… Кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть. Во!» Главному герою второй комедии, бюрократу и демагогу «главначпупсу», дана иронически звучащая фамилия Победоносиков, и при появлении на сцене он «дозванивается по вертушке», т. е. по телефону правительственной связи. Ему противостоит явившаяся из будущего Фосфорическая женщина: «С каким восторгом смотрела я сегодня ожившие буквы легенд о вашей борьбе – борьбе против всего вооруженного мира паразитов и поработителей… Товарищи! По первому сигналу мы мчим вперед, перервав одряхлевшее время».

Произведения Маяковского после 1935 г. издавались массовыми тиражами, он был сделан культовой фигурой советской литературы, а его гениальная лирика и злая сатира были затушеваны. Но революционная романтика не смогла одолеть быт и уничтожить традиции.

4 мая 1935 г. на торжественном приеме в Кремле в честь выпускников военных академий Сталин произносит одну из своих формул: «Кадры решают все», а далее осуждает «вельмож-бюрократов»: «Равнодушное отношение некоторых наших руководителей к людям, к кадрам и неумение ценить людей является пережитком…» Пережитком чего? Революции и Гражданской войны, породивших «вельмож-бюрократов», тех «тонкошеих вождей», победоносиковых, которые желали сохранить свое положение и ту систему, в которой им было удобно и которые, по словам Сталина, «не всегда ограничивались критикой и пассивным сопротивлением. Они угрожали нам поднятием восстания в партии против Центрального Комитета. Более того: они угрожали кое-кому из нас пулями». Он не назвал своих противников, ими могли быть и троцкисты, и зиновьевцы, и бухаринцы. Анализ заговора с целью отстранения от власти в 1935 г. группы Сталина («Кремлевское дело») провел Ю.Н. Жуков.

А в июне 1935 г. Сталин в приветствии Особой кавалерийской краснознаменной дивизии употребил вместо «интернационализма» или «коммунизма» понятие «Мать-Родина»: «Не сомневаюсь, что бойцы, командиры и политработники дивизии с честью выполнят свой долг, когда этого потребуют интересы защиты нашей Матери-Родины от нападения врагов». В армии в 1935 г. были возвращены офицерские звания (лейтенант, майор, полковник), введено звание Маршала Советского Союза.

Точно так же явно не случайно в 1935 г. дано разрешение напечатать полностью «Исповедь» пламенного революционера М.А. Бакунина, обращенную к царю и наполненную разочарованием в идеале Революции.

Мы никогда не узнаем, как и почему Сталин и его группа предприняли попытку изменения политического строя страны. Но очевидно, что тут переплелись и борьба за власть, даже за жизнь, и внутренне противоречивое стремление повернуть развитие страны в русло созидания, не меняя природу власти. Исходя из текущей ситуации в стране и с учетом враждебного внешнего окружения, значения внешнего фактора – Запада, нельзя было трогать жесткий центр управления, тотальная власть и контроль центра в политической системе лишь возрастали. Но можно было смягчить нормы политической жизни.

Общая логика понятна: после прекращения гражданской войны и достижения политической стабильности все усилия власти были направлены на экономическое развитие. Важным ресурсом в этом отношении была поддержка общества, не только энтузиазм молодежи, который подогревала пропаганда, но и усилия широких слоев населения, рабочих, служащих, технической, научной и творческой интеллигенции, т. е. тех, кого по революционной инерции продолжали считать либо буржуями, либо лишенцами.

По существу дела, власть, сочетая преодоление 3-го и 4-го этапов реформы системы, в 1936–1941 гг. предприняла попытку реформы внутри системы. Мы знаем, что попытка оказалась неудачной, но все же стоит рассмотреть задуманные цели и причины провала.

В мае 1935 г. происходит пересмотр дел по «очистке Ленинграда от социально чуждых элементов», проведенный в феврале – марте после убийства С.М. Кирова. 14 % поступивших жалоб было признано законными, и постановления об их высылке пришлось отменить. В июле Политбюро принимает решение о снятии судимости с колхозников по «закону о трех колосках» и восстановлении их в политических правах, что давало им возможность принять участие в будущих выборах. Наконец, решением Политбюро ЦК ВКП(б) было дано указание делегации партии в Коминтерне «избегать механического перенесения методов работы ВКП(б) на компартии капиталистических стран, работающих в совершенно иных условиях и стоящих на совершенно ином уровне развития». Ранее упоминалось о введении новых (не революционных) воинских званий и либерализации в общественной, культурной жизни. Тогда же были ликвидированы все «революционные, пролетарские» левые творческие объединения: Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), Международное объединение революционных писателей (МОРП), Ассоциация художников революционной России (АХРР), Всесоюзное объединение пролетарских архитекторов (ВОПРА), Российская ассоциация пролетарских музыкантов (РАМП). Взамен был создан Союз советских писателей, а для централизованного руководства в сфере культуры – Комитет по делам искусств при СНК СССР. Ликвидировали и Коммунистическую академию, членов которой перевели в Академию наук СССР. 3 марта 1936 г. Политбюро ЦК ВКП(б) объявило открытый конкурс на создание нового учебника по истории СССР для начальной школы. В своей совокупности все эти меры были направлены на укрепление доверия к власти, расширение социальной поддержки власти за счет большинства населения, а не только «революционного авангарда».

8 июля 1935 г. начала работу Конституционная комиссия ВЦИК СССР, верховного законодательного, распорядительного и контролирующего органа революционной власти, формально соединявшего законодательную и исполнительную ветви власти. Всероссийский центральный исполнительный комитет был создан в октябре 1917 г., избирался Всероссийским съездом Советов, определял общее направление деятельности Совета народных комиссаров и всех органов советской власти. Выступление Сталина на первом заседании Конституционной комиссии, не публиковавшееся в печати, содержало радикальные предложения.

Он предложил разделить существовавшую и закрепленную основным законом единую конструкцию власти, в силу этой своей сущности и называвшуюся советской, на две самостоятельные ветви – законодательную и исполнительную. Иными словами, демонтировать действовавшую семнадцать лет систему – от районных и городских Советов до ЦИК СССР – и создать взамен ее принципиально иную, ничем не отличающуюся от традиционных, классических западноевропейских.

И тогда же против предложения о расширении числа лиц, получающих избирательные права, выступил член Политбюро Н.И. Бухарин, а против намечавшейся выборности судей – нарком юстиции Н.В. Крыленко.

Конфликт внутри элиты по принципиальным вопросам предлагающейся реформы – явление обычное в истории многих стран. В таких конфликтах тесно переплетаются и личные мотивы борьбы за власть и полномочия, и принципиально разное видение будущих путей развития страны и общества со стороны разных групп внутри элиты. Элита теряет обретенную ранее сплоченность и раскалывается на несколько группировок, от соотношения силы которых зависят не только личные судьбы политических деятелей, но и судьба страны.

Но в условиях СССР то была реально революционная элита, немалая часть которой прошла подполье, царские тюрьмы, Гражданскую войну, и эти люди были готовы сами рисковать своими жизнями и посылать на смерть других людей. Насилие в любых формах было для них привычным инструментом.

Сталинская группировка предприняла действия по усилению своей социальной опоры среди трудящихся: в 1936 г. была отменена карточная система распределения промтоваров и продовольственных товаров, закрыт Торгсин, восстановлено празднование Нового года с традиционной елкой (рубка елей была запрещена в декабре 1928 г.), восстановлены права казачества, ранее объявленного «верным прислужником царизма», в ВКП(б) была закончена очередная партийная чистка и заявлено: «Считать чистку партии законченной».

В проект новой, открыто деполитизированной конституции не был включен первый раздел старого основного закона 1924 г., декларировавший устремленность СССР к «мировой революции». Исключены неравенство крестьян и городских жителей и институт выборщиков. Тем самым пролетариат лишался своих преимуществ «передового класса» и обоснования своей «диктатуры», о Коммунистической партии упоминалось лишь один раз в статье 126 главы 10. Вместо ЦИК создавался Верховный Совет СССР из двух палат – Совет Союза и Совет Национальностей.

Сталин решился открыто высказать свои представления о будущем страны 1 марта 1936 г. в интервью американскому журналисту Рою Говарду. В ответ на вопрос о новой избирательной системе в СССР Сталин сказал: «Очевидно, избирательные списки на выборах будет выставлять не только коммунистическая партия, но и всевозможные общественные беспартийные организации… Вам кажется, что не будет избирательной борьбы. Но она будет, и я предвижу весьма оживленную избирательную борьбу… Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти. Наша новая советская конституция будет, по-моему, самой демократической конституцией из всех существующих в мире».

Эти слова не были ни чистой демагогией, ни давним убеждением лидера, прошедшего долгий путь и нередко использовавшего методы насилия. Например, летом 1918 г. Сталин, прибывший с чрезвычайными полномочиями в Царицын для организации обороны города, вступил в конфликт с генералом Снесаревым, разработанный которым план обороны назвал «вредительским» и арестовал генерала с одобрения Ленина. Были арестованы и расстреляны «военспецы» из бывших офицеров, но некоторым удалось бежать к белым. Снесареву повезло остаться в живых. Однако план Сталина и Ворошилова оказался дилетантским, войска понесли большие потери. И сколько было таких этапов на пути…

Память об ожесточенной борьбе за выживание в условиях слабости власти коммунистов, частого предательства и очевидной угрозы жизни была жива. Но для большевиков жива была и память о Февральской революции 1917 г., в первые дни которой формировался подлинно демократический режим с многопартийной политической системой, прямыми и свободными выборами.

В новых условиях Сталин, отказываясь от репрессий Гражданской войны, равно как и от принципов «буржуазной демократии», избрал новый курс, считая его выгодным для страны и для себя. В ответе американскому журналисту очевидно лукавство: общественные организации ВЦСПС, Союз Красного Креста и Красного Полумесяца или Союз писателей формально были беспартийными, но – несамостоятельными, фактически направлялись и контролировались аппаратом ЦК ВКП(б). И все же то был некоторый шаг в сторону либерализации режима, сравнимый с «конституцией Лорис-Меликова» в эпоху Великих реформ. Были отпечатаны образцы избирательных бюллетеней с тремя фамилиями, из которых следовало выбрать одну.

Ю.Н. Жуков, анализируя реализацию сталинского проекта конституции и политической реформы, указывает на явный саботаж со стороны всего партийного аппарата, показателем чего стало практически отсутствие материалов обсуждения в «Правде» «альтернативности выборов», которая «напрямую угрожала положению и реальной власти первых секретарей – ЦК нацкомпартий, крайкомов, обкомов, горкомов, райкомов. Партократия отказывалась принять сущность политических реформ…». Или же объявляла их опасными. «Нет сомнения, – написал в статье в «Правде» первый секретарь Закавказского крайкома Л.П. Берия, – что попытки использовать новую конституцию в своих контрреволюционных целях будут делать и все заядлые враги Советской власти, в первую очередь из числа разгромленных групп троцкистов-зиновьевцев».

С одной стороны, партократия занялась подбором «нужных» кандидатов на выборах, а с другой – раскрутила борьбу против «врагов», обернувшуюся массовыми репрессиями 1937–1938 гг., второй гражданской войной, в которую оказалась втянутой сама.

«Так, полной неудачей завершилась попытка группы Сталина реформировать политическую систему Советского Союза», – заключает Ю.Н. Жуков.

Но все же менее радикальные решения об отказе от принципов коммунистической идеологии власть принимала и реализовывала даже в военные годы. Таково восстановление патриаршества и избрание после двадцатилетнего перерыва 8 сентября 1943 г. Патриархом Московским и всея Руси Сергия (Страгородского, 1867–1944), что означало фактическую легализацию деятельности Русской церкви в СССР. На встрече в Кремле с руководством РПЦ, продолжавшейся 4 сентября почти два часа, Сталин сказал, что «правительство СССР знает о проводимой ими патриотической работе в церквах с первого дня войны, что правительство получило очень много писем с фронта и из тыла, одобряющих позицию, занятою Церковью по отношению к государству». Согласившись с предложением собрать Архиерейский собор для выборов патриарха, Сталин спросил о сроках. В ответ на слова «через месяц», Сталин, улыбнувшись, сказал: «А нельзя ли проявить большевистские темпы?» – и предложил собрать собор через 3–4 дня. Были одобрены просьбы о создании духовных учебных заведений и издании церковного журнала, а также об освобождении некоторых архиереев из тюрем, ссылок и лагерей. «Тов. Сталин, попрощавшись с митрополитами, проводил их до дверей своего кабинета».

Можно вспомнить и приказ наркома просвещения РСФСР, академика Владимира Петровича Потемкина (1874–1946) от 25 января 1944 г. «О социалистическом соревновании в школах». В нем говорилось, что «социалистическое соревнование, механически перенесенное из области производства в учебную работу школы, вредно отражается на качестве обучения и дисциплины в школе», что «во многих школах формальные показатели успеваемости растут, а в действительности учащиеся не становятся грамотнее и образованнее». Социалистическое соревнование в школах было отменено, было указано на необходимость не поверхностного, а глубокого и прочного овладения знаниями. Очевидно, что самостоятельно Потемкин такое решение принять не мог. Сталин, уже имея в виду огромные проблемы восстановления половины территории страны после войны, а также необходимость создания ракетно-ядерного щита СССР, поставил задачу подготовки квалифицированных специалистов для народного хозяйства как более важную, чем идеологическое воспитание молодежи.

Завершение модернизации: создание новой России

В формационном плане в СССР в 1930-1950-х гг. по инициативе и усилиями сильного государства продолжился процесс модернизации: шло создание и развитие индустриального общества с такими его характерными чертами, как индустриализация, урбанизация, создание транспортной инфраструктуры, военная реформа, развитие образования и здравоохранения. Таким образом, западная модель современного общества в немалой части была успешно создана в СССР, но – при сохранении авторитарной формы власти и господстве одной идеологии, а также специфических чертах социальной структуры.

Искажение природы современного общества в СССР состояло в идеологизации экономики. Объективную экономическую реальность огромной страны партийные вожди и послушные им чиновники укладывали в прокрустово ложе догматически понятого марксизма-ленинизма. Ведь сама по себе идея социальной справедливости верна, однако ее главенство не может определять экономическое развитие. «Нет и не может быть социалистического способа хозяйствования, – утверждал академик Н.Я. Петраков, – потому что нет специфически социалистического мотива ведения хозяйства и участия человека в производственном процессе. Включение человека в экономический процесс может происходить либо на основе военно-феодального принуждения, либо на рыночной базе…» Социалистическая идея способна служить дополняющим фактором в общественной жизни и только.

И в СССР в послереволюционные десятилетия люди не хотели мобилизационной модели модернизации, тягостной и жертвенной, большинство желало продолжения НЭПа, это так понятно и объяснимо, но – НЭП в тех условиях не обеспечивал развития, а был лишь передышкой в процессе модернизации.

Своеобразной оценкой результатов деятельности большевиков стало письмо посла США У. Буллита от 18 сентября 1934 г., адресованное государственному секретарю США. Оно было вскрыто чекистами и доложено Сталину. Американский посол писал о текущих делах, но попутно давал оценки ситуации в СССР: «…можно сказать, что голод среди населения при нормальных условиях является уже делом прошлого». «Как в области технического опыта, так и производительности труда показатели России сильно отстают от европейских и американских стандартов, и это нарушает все планы, вырабатываемые в правительственных организациях. Для человека, знакомого с русскими условиями, испытываемый американскими промышленниками страх перед русской конкуренцией кажется совершенно непонятным. Пройдут еще десятилетия, прежде чем Советы добьются продуктивности, которую можно будет сравнивать с продуктивностью нашей промышленности». Сталин написал на письме: «Мой архив».

Сильной проверкой модернизации стала Отечественная война 1941–1945 гг. В смертельной схватке со всей Европой СССР сумел не только выстоять, но и подняться на новый уровень в военном и экономическом отношении. Правда, методы развития оставались насильственными, а цена такого развития – чрезмерной для народов СССР.

Индустриализация как самоценность стала основным механизмом административно-командной экономической системы (АКЭС). Промышленность развивалась за счет всех остальных сфер экономики, что стало причиной уродливых перекосов и диспропорций между материальным производством и сферой услуг. По выводу академика Н.П. Федоренко, «реально достигнутый материальный прогресс в экономике абсолютно несоизмерим с колоссальнейшими затратами на него (мы имеем в виду не только материальные и финансовые расходы, но и утрату миллионов человеческих жизней, наконец, утрату оставшимися в живых их демократических, гуманистических и коммунистических иллюзий). В роли реального двигателя материального прогресса России в довоенные годы выступило единственное качество АКЭС, которое с известными натяжками и оговорками можно рассматривать как положительное – ее исключительная мобилизационная способность, помноженная на трудовой энтузиазм русского народа. Это же спасло нас и в годы Второй мировой войны… Механизм АКЭС был создан для войны, помог выиграть войну и не мог долго существовать без войны. Когда стало ясно, что опасности войны более не существует, механизм АКЭС лопнул как мыльный пузырь».

В то же время нельзя не отметить, что социалистический способ хозяйствования проявился в памятных снижениях советским государством розничных цен на товары массового потребления. Всего в послевоенном СССР цены снижали шесть раз, вплоть до 1953 г. Самым «обвальным» оказалось второе плановое снижение цен 1 марта 1949 г.: на хлеб и муку – на 10 %, крупу и макароны – на 10 %, мясо, колбасные изделия и консервы – на 10 %, сыр и брынзу – на 20 %, водку – на 28 %. Это стало возможным в результате деятельности централизованной системы государственного планирования и распределения, когда разработка и освоение новой продукции осуществлялось в интересах не отдельного предприятия, банков, посредников и перекупщиков, а в интересах государства и удовлетворения потребностей трудящихся.

Сформированное советское общество вырабатывало свою систему ценностей и идеалов на основе коммунистической идеологии. Западная модель современного общества оказалась во многом реализованной в материальной сфере, но не в сфере культуры и духовной жизни. Интернационализм, равноправие и дружба народов, отсутствие эксплуатации и главенство справедливости в общественном труде – все это не только насаждалось официальной пропагандой, но и воспринималось немалой частью молодого поколения как естественные нормы бытия.

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях, -

Чтоб от Японии до Англии

Сияла родина моя!

(П. Коган. 1939 г.)

В духовной сфере власть в СССР оказалась вынужденной смягчить свой космополитический характер и постепенно пойти на частичное возвращение некоторых традиционных основ жизни общества, прежде всего – ослабление давления на Русскую церковь, в сфере культуры активизировалось развитие национальных культур. Однако существовал объективный предел для такого либерального «дрейфа».

Фактор личности

История творится людьми, народом, вовлеченным в общественную жизнь, и личностями, занимающими господствующие позиции в политической системе. В процессе модернизации проходит он в форме революции или реформ, роль личности может быть весьма значима. Личность правителя важна для констатации кризиса национального масштаба, определения начала преобразований, выработки плана реформы внутри системы или реформы системы, подавления сопротивления противников преобразований и сплочения сторонников, наконец, для проведения реформ в виде их санкционирования или текущего руководства процессом.

Ранее отмечалась роль Петра I и Александра II в создании основ новой России. Причем Петр был не только идеологом реформ, но и практиком, в отличие от своего потомка, который лишь санкционировал преобразования и регулировал их ход.

В первой половине ХХ в. два русских политика определили ход развития России, а отчасти и мировой истории. Ленин создал новый политический инструмент – партию с централизованным управлением, предшественниками которой был монашеский орден иезуитов и тайные организации Ткачева и Нечаева, а в 1917 г. воспользовался удачно сложившимся сочетанием внутренних и внешних факторов для захвата власти в России с помощью партии.

Его целью была мировая революция. По существу дела, Ленин попытался реализовать на русской земле западную модель ультрасовременного общества по Оуэну и Марксу, перескочив через капиталистическую формацию. Это оказалось невозможным в полусовременной России, как невозможно прыгнуть из состояния младенца в студента. Но у него, как и у другого пламенного революционера Троцкого, была твердая уверенность в неизбежности скорой мировой революции – ведь кризис старой системы был налицо.

Однако революционная модернизация в России вскоре зашла в тупик. Ленин должен был убедиться в том, что общество – не механическое сцепление экономики и политики, а целостный организм, развитие которого можно ускорить, но нельзя игнорировать его качество, внутренние связи и взаимозависимости. К концу жизни он успел создать две вещи, важные для последующей модернизации страны: идеальный образ будущего мира как цель развития и новый тип государства и государственности – партию-государство взамен православной монархии – на основе марксистско-ленинской идеологии.

Претенденты на роль лидера (лидера модернизации России) Троцкий, Зиновьев и Сталин были ленинцами, но по-разному видели будущее России. Первые двое до конца своих дней оставались апологетами мировой революции, для которой бывшая Российская империя служила лишь стартовой площадкой. Но Сталин имел иное видение будущего России и мира.

Показательно, что в своей первой теоретической статье «Марксизм и национальный вопрос» (1913) он выступил за сохранение целостности страны с учетом ее многонациональности и многоцивилизованности. В статье «Политика Советской власти по национальному вопросу в России» (1920) было заявлено о несогласии с марксистской и ленинской идеей отмирания государства, выражено сомнение в скорой победе мировой революции. В статье «К вопросу о стратегии и тактике русских коммунистов» (1922) он признавал индустриализацию единственной, генеральной линией партии и страны. Открыто заявив свои взгляды и идеи еще до прихода на вершину власти, он не изменил их и после: государственность, национальное развитие России, модернизация. «Постоянно меняя тактику, – писал Ю.Н. Жуков, – в главном – в стратегии – Сталин оставался последовательным». Стремясь к экономической самостоятельности России, он называл это «социалистическим строительством». В дальнейшем логика политической борьбы и стремление к решению все новых задач развития побуждали Сталина к отступлению, репрессиям, компромиссам, перемене взглядов, чем он не стеснялся, постоянно имея в виду свою цель – пусть иллюзорную для нас.

Показательно, что в мае 1941 г. он распорядился о публикации в журнале «Большевик» своего письма членам Политбюро от 19 июля 1934 г. «О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма». В письме Сталин «камня на камне не оставил от Энгельсовых обличений России в особой по сравнению с другими державами реакционности» и показал, что в 1878 г. на Берлинского конгрессе после русско-турецкой войны «именно против России Европа впервые проявила себя как единое политическое целое». Так, накануне неминуемой войны главенство идеи интернационализма было заменено идеей патриотизма.

Столь же показательно, что в августе 1942 г. он распорядился опубликовать в «Правде» пьесу А.Корнейчука «Фронт», убогую в художественном отношении, но оказавшуюся важной по главной идее: противостояния старых и новых кадров. В пьесе описывается конфликт отставшего от жизни участника Гражданской войны генерала Горлова и молодого, хорошо образованного генерала Огнева. Сталин сам дописал в текст пьесы такие слова: «… нужно смелее выдвигать на руководящие посты молодых, талантливых полководцев наряду со старыми полководцами, и выдвигать надо таких, которые способны вести войну по-современному, а не по старинке, способны учиться на опыте современной войны, способны расти и двигаться вперед… Надо бить их, этих самовлюбленных невежд… заменить их другими, новыми, молодыми, талантливыми, иначе можно загубить все великое дело». Наивный ветеран Первой Конной армии, Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко прислал Сталину телеграмму, в которой назвал пьесу «вредной» и потребовал привлечь автора к ответственности…

В мае 1943 г. был распущен Коминтерн, Коммунистический Интернационал, со штаб-квартирой в Москве, в котором ВКП(б) числилась «секцией Коминтерна». Можно увидеть в этом прагматичное решение отказаться от ставшего ненужным и даже вредным (в условиях сотрудничества с Западом) политического инструмента. Но допустимо предположить и продолжение фактической ревизии марксизма. Не случилось ожидаемой десятилетиями войны «класс против класса», по-прежнему воевали народы против народов.

(Не будем забывать, что Сталин принадлежал к когорте искренних революционеров, отсчет которых можно вести от Бакунина, Нечаева, Ткачева и до Плеханова, Мартова, Ленина, Троцкого, Зиновьева, Бухарина. Как он мог относиться к основоположнику учения, если в своей личной жизни К. Маркс расчетливо женился на немецкой аристократке, 30 лет занимался подстрекательством к мятежам из читальни Британского музея, удобно живя при этом за счет друга Ф.Энгельса…)

4 сентября 1943 г. Сталин принял в Кремле митрополитов Сергия (Страгородского), Алексия (Симанского) и Николая (Ярушевича), после чего санкционировал проведение в Москве Архиерейского собора Русской православной церкви для избрания ее законного главы – Патриарха Московского и всея Руси. Тогда же, в октябре 1943 г., было создано Центральное духовное управление мусульман Средней Азии и Казахстана.

Государственник, реалист и прагматик, упорно идущий к поставленной цели, он связал в жесткий узел ленинский идеал справедливого общества с традиционными российскими основами менталитета, культуры и государственности. Сталин сумел взять верх в жестокой борьбе за власть, определил цели и пути модернизации страны, создал правовую основу нового общества и основы новой идеологической государственности, используя коммунистическую партию как скрепу государства (что вполне соответствует 2-му этапу реформ). Более того, он возглавил процесс модернизации и сумел довести 3-й этап реформ (социально-экономические преобразования, меняющие природу общества) до логического завершения.

Он был жесток? Не более, а скорее менее, нежели его коллеги по партии. Не будем забывать, все они были революционеры, и судить их следует по этим меркам революционности, а не нормам цивильного общества. По этим меркам и судил Сталина его ненавистник Троцкий, обвиняя в перерождении революции, в Термидоре. Да, Сталин, подобно Наполеону Бонапарту столетие назад, сумел оседлать революционную стихию и укротить ее, причем более успешно, нежели честолюбивый корсиканец. «Становилось все очевиднее, – писал Ю.Н. Жуков, – что Советский Союз больше не может существовать лишь во имя весьма призрачной идеи мировой революции, подчинять только этой цели весь свой потенциал, силы и средства. Он нуждается в возвращении к нормальному, естественному развитию».

Итак, Сталин перевел модернизацию России из тупикового русла революции в перспективное русло реформ. В этом его историческая заслуга, это сделало его великим.

Конечно, нельзя забывать о той цене, которую народу России пришлось заплатить за успехи модернизации. Было ли это неизбежным – в условиях изначальной отсталости страны и реальных внешних угроз? История не имеет сослагательного наклонения.

Глава 5. Рост без развития. 1960-1990-е гг

Вступление к 5-й главе

В 1960-х гг. постепенно тает романтика идей коммунизма. Эти воодушевляющие идеи еще привлекают молодых людей на целинные земли в 1954–1955 гг., на «комсомольские стройки» в Сибири (Братская ГЭС) в 1960-х гг., но чистота коммунистического идеала мутнеет в условиях нарастающего владычества партийно-государственного аппарата (номенклатура). Поэты еще воспевают романтику Революции. «…какое б новое сраженье ни покачнуло шар земной, я все равно паду на той, на той единственной Гражданской, и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной», – пел Б. Окуджава, а А. Вознесенский писал: «Я себя под Лениным чищу, чтоб плыть в Революцию дальше…»

Однако попытка новой мировой революции в 1968 г. оказалась неудачной. К тому времени западная модель современного общества выработала свой творческий потенциал и на поверхность вышли ее негативные явления. По мнению немецкого философа Х. Зедльмайера, «это перспектива атеистического кумиротворения, поклонения ненастоящим богам и настоящим демонам, и перспектива революционного переворота, социальной, культурной и духовной катастрофы, грозящей Западу и всему человечеству, если не будут обретены подлинные ценности и истинный Бог». Такого рода одиночные голоса, призывающие к сохранению цивилизационных основ общества и традиционной системы ценностей, были едва слышны.

На Западе революционные волнения во Франции, Германии, Италии и в США обернулись в конечном счете возникновением новых норм морали (наркотики, гомосексуализм, свободная семья). «Очагами истинной революции» оставались маоистский Китай и Куба с Фиделем Кастро. В СССР и социалистических странах стремление к «возвращению к настоящему социализму» с «человеческим лицом» было подавлено властью, отказавшейся от идеи развития ради идеи стабильности (короткая «Пражская весна» 1968 г.).

Между тем в 1970-х гг. постепенно стали выявляться конечные пределы развития модели индустриального капитализма и общества массового потребления. Нефтяной кризис 1973–1974 гг. сослужил хорошую службу странам Запада, которые смогли решиться на структурную перестройку своих национальных хозяйств, выбрав в качестве приоритета высокотехнологичные отрасли и отказавшись от ускоренного развития традиционных основ энергоемкого и материалоемкого производства.

В данном случае именно капиталистический механизм конкуренции и постоянного стремления к повышению эффективности производства помог западным национальным экономикам провести реформы внутри системы и перейти на новый уровень научно-технического прогресса. Правда, названный научно-технологический рывок (Научно-техническая революция, НТР) никак не сказался на самой модели капиталистического развития, сутью которой оставалось производство ради производства, однако Запад в рамках существующей системы получил «новое дыхание». Это позволило странам Запада во главе с США совершить рывок в шедшем десятилетиями соревновании двух политико-экономических систем и стать безусловным лидером не только по экономическим, но и по социальным показателям. Почему этого не произошло у нас?

В основу советского строя был положен принцип главенства идеологии, за образец принята идеальная модель социалистического-коммунистического общества, исходя из целей революции. Тем самым развитие было направлено, во-первых, на реализацию этой модели, фактически – на сохранение мобилизационной партийно-государственной модели, и лишь, во-вторых, на собственно развитие хозяйства и общества. Поэтому после завершения к началу 1960-х гг. догоняющей модернизации по западной модели и достижения высоких экономических, научно-технических и социальных показателей развитие СССР замедлилось, а вскоре зашло в тупик.

Советский строй, просуществовавший с 1917 по 1991 г., пережил немалую трансформацию. Возникнув как очаг «мировой революции», с полным отрицанием формационных и даже цивилизационных основ российского общества, он оказался вынужденным после такого «забегания» из соображений самосохранения совершить некоторый «откат», поступившись некоторыми революционными ценностями. В дальнейшем ради своего выживания, но – и ради развития страны – власть оказалась вынуждена продолжить модернизацию догоняющего типа, проводить коренные социально-экономические реформы по образцу более развитых стран Запада.

Но западный опыт требовал продолжения развития всего общества, всего общественно-производственного организма, включая социальную, политическую и культурную сферы, а не только его материальной части. Но в СССР это грозило ослаблением монополии партийно-государственного аппарата на власть, и он предпочел проживать накопленный потенциал.

«В истоках советской проблемы, – писал в 1993 г. американский историк П. Кеннеди, – лежит тройной кризис, каждая часть которого влияет на другие и приближает конец. Кризис политической легитимности советской системы переплелся с кризисом экономического производства и социального обеспечения, а оба они усугубились кризисом этнических и культурных взаимоотношений. Результатом стало неодолимое смешение проблем. Кризис столь остр и сложен, – заключал П. Кеннеди, – что для выхода из него существует «огромное множество вариантов». Система нуждалась в коренной модернизации, выбор ее вариантов занял десятилетия.

Инерционное развитие

В СССР к середине ХХ в. было создано мощное государство с высокоразвитой и многоотраслевой промышленной экономикой. Рост производства важнейших видов промышленной продукции в 1913-1950-х гг. был очевиден: электроэнергия (млрд кВт∙ч) – 2,0 и 91,2, нефть (млн т) – 9,2 и 37,9, уголь (млн т) – 29,1 и 261,1, сталь (млн т) – 4,2 и 27,3, автомобили (тыс.) – … и 262,9, тракторы (тыс.)… и 116,7, часы бытовые (млн шт.) – 0,7 и 7,6. Правда, разрыв между странами Запада и СССР сохранялся, но благодаря модернизации он был сокращен: доля отечественной продукции по отношению к произведенной в США составляла в 1913 г. и 1953 г. по электроэнергии 5 и 21 %, по стали 8 и 32 %, хлопчатобумажным тканям 21 и 37 %. Необходимо отметить, что положение сельского хозяйства в СССР во все десятилетия модернизации оставалось трудным или напряженным – прежде всего из-за последствий коллективизации, а также в силу иного, чем в промышленности, характера труда. Вот почему в 1913–1953 гг. среднегодовое производство зерна (кг в расчете на душу населения) упало с 470 до 430–440, мяса – с 30–35 до 25, а молока выросло незначительно – со 185 до 195.

Высшими достижениями советской системы в сфере научно-технического прогресса стали создание атомного (1949 г.) и ядерного оружия (1954 г.), ракетных систем, в том числе межконтинентальных ракет, запуск первого искусственного спутника Земли (1957 г.) и первый полет человека в космос (1961 г.). Все это стало очевидными проявлениями успеха модернизации в экономике и научно-технической сфере. Следствием развития промышленности был быстрый рост городов, в 1960-х гг. в стране разворачивается бурная урбанизация. В социальной сфере благодаря целенаправленной политике государства созданы современные системы здравоохранения, социального обеспечения и образования, доступные для всего населения страны (хотя качество этих систем, особенно в сельской местности, было низким). Учитывая низкий стартовый уровень процесса модернизации в 1920-х, а также разрушительные последствия Отечественной войны 1941–1945 гг., следует безусловно признать высокий уровень достижений советского строя в социально-экономической сфере. Однако этот процесс поступательного развития стал замедляться, а в 1970-х гг., когда Запад совершал свой рывок, в СССР начал нарастать кризис системы.

Политическая структура государства не претерпела в 1940-х гг. существенных изменений, авторитарный характер государства и руководящая роль партии сохранялись. Численность КПСС выросла за 1941–1945 гг. с 3 872 тысяч чел. до 5 760 тысяч.

В то же время нельзя сказать, что на протяжении десятилетий система не менялась, иначе, не реагируя на изменения внешней среды, она бы просто не выжила. Но все изменения, происходившие в конце 1930-х гг., в конце 1940-х и первой половине 1950-х гг., оставались частичными (фрагментарными) реформами в экономике, социальной сфере или политической жизни и не покушались на реформу самой системы. Стоявший у власти советский режим был накрепко связан с коммунистической идеологией, превратившейся в государственную идеологию, а стоявшая в тени государства партия – КПСС – являлась основным стержнем системы.

Попытки И.В. Сталина и отдельных его наследников видоизменить советский строй, усилив начала государственности, были отвергнуты партийными функционерами. В 1944 г. в проекте постановления ЦК ВКП(б) «Об улучшении государственных органов на местах» осуждалось «смешение функций партийных и государственных органов» как «вредная практика дублирования и параллелизма». Предлагалось «обязать руководящие партийные органы на местах… осуществлять политическое руководство работой государственных органов и политический контроль… развернуть политико-просветительную работу в массах трудящихся, еще больше сплачивая массы вокруг Советов для поддержки проводимых ими мероприятий». Признавалось целесообразным совмещение должностей первого секретаря обкома или райкома партии с должностью главы исполнительной власти области или района. Тем самым партию отстраняли от реальных рычагов власти, оставляя ей пропаганду и подбор кадров. Но этот проект, на котором была наложена резолюция «За (с поправками в тексте). И.Сталин» не был даже вынесен на обсуждение Пленума ЦК ВКП(б) и остался в тайном архиве. Кто выступил против реформирования политической системы и почему вождь не сумел настоять на своем, можно лишь предполагать.

С формальной точки зрения такая система могла развиваться и эволюционировать, ведь смог же добиться замечательных результатов авторитарный режим Чан Кайши и партии Гоминдан на Тайване, где путем проведения целенаправленных реформ была создана в 1950-1970-х гг. эффективная модель «авторитаризма развития». Но в СССР препятствием для необходимой стране и обществу комплексной модернизации стала характерная, «родовая» черта советского строя – господство идеологии, подчиненность всей социально-экономической жизни страны единственной идеологической установке – о построении в СССР коммунистического общества под руководством коммунистической партии.

После войны возникла возможность использования внешнего фактора для продолжения модернизации. 5 июня 1947 г. государственный секретарь США Дж. Маршалл в выступлении в Гарвардском университете выдвинул идею плана, призванного «помочь европейцам снова обрести экономическое здоровье, без которого невозможны ни стабильность, ни мир». В июне 1947 г. в Париже открылась конференция, на которую прибыла большая советская делегация во главе с В.М. Молотовым. Однако через три дня советские представители выразили свое принципиальное несогласие с американскими планами «открытости экономик». Сталин понял, что экономическая мощь США позволит им занять господствующие позиции в Европе, в том числе в странах, входивших в «советский блок». Он также вовсе не желал открывать советскую милитаризованную экономику контролю американцев. Так взамен экономической целесообразности была избрана политическая твердость. Первая возможность конвергенции двух систем была отвергнута.

В то же время несомненная враждебность внешнего фактора также стала серьезным препятствием к разворачиванию после восстановления народного хозяйства СССР модернизации. Надежды Сталина на продолжение сотрудничества с Западом в форме «большой тройки» растаяли после Фултонской речи У. Черчилля и заявления Г. Трумэна о готовности использовать атомное оружие. Возникновение военно-политического блока военной и экономической мощи и атомного оружия США и глобальной стратегической инфраструктуры Британской империи стало для непоправимо ослабленного войной Советского Союза жизненным вызовом. Для ответа на этот вызов пришлось свернуть все возможные планы дальнейшего развития современного общества.

Сформировавшийся в СССР в 1930-1940-х гг. «новый класс» (по определению М. Джиласа, или номенклатура, как обозначил этот слой М. Восленский) основывал свою власть и свои права на властные полномочия именно на такой государственной идеологии «осажденной крепости». Благодаря этому он получил возможность свободного и почти бесконтрольного использования национальной экономики в своих интересах (не только узко корыстных, но и для укрепления системы). Насаждаемая всей мощью государства подчиненность всех сфер общественной жизни одной идеологии, фактически – одной идее, а также жесткий контроль власти над всеми сферами жизни страны и общества естественным образом вели к отказу от попыток серьезных преобразований, которые могли подорвать систему.

В правящем классе были умные и дальновидные люди, сознававшие объективные потребности развития страны и предлагавшие меры для их реализации. После 1953 г. начались некоторые структурные изменения в рамках системы, устранение наиболее одиозных черт советской модели развития: в промышленности возрос объем инвестиций в группу Б, отраслей легкой промышленности, за счет группы А, отраслей тяжелой, по преимуществу оборонной промышленности; в сельском хозяйстве произошло снижение государственного вмешательства, повышение закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию и снижение налогов; во внешней политике – снижение остроты противостояния странам Запада.

«В высшем политическом руководстве СССР существовало понимание необходимости как проведения реформ, так и их социалистической направленности, – утверждает Р.Г. Пихоя. – Споры шли о том, какие реформы следует проводить. Борьба за власть в политическом руководстве СССР шла параллельно и иногда выступала в форме борьбы за тот или иной вариант реформ». Хотя в данном случае речь идет о борьбе за модификацию советской модели развития, но мы видим тот же механизм общественных преобразований: понимание властью объективной необходимости перемен – споры за выбор направления – борьба внутри правящей группы. «Начало реформ, несомненно, было связано с деятельностью Берии, начавшего процессы политической реабилитации, смягчения карательной системы в СССР, предлагавшего осуществить объединение Германии ценой ее демилитаризации и невхождения в военные блоки, нормализацию отношений с Югославией. Во внутренней политике обращает на себя внимание его попытка разграничить функции государственного и партийного аппарата и повысить роль именно государственного аппарата», – отмечал Пихоя. Но проекты реформ Л.П. Берии, а позднее Г.М. Маленкова оказались «слишком радикальными» для тогдашних советских правителей, а борьба за власть «слишком острой». Некоторые из их планов были реализованы несколькими годами позже, некоторые – спустя десятилетия. Но фактом остается то, что из-за субъективных устремлений, из-за борьбы за власть в Кремле был упущен шанс на проведение в СССР качественных перемен, «реформы внутри системы», последствия которой невозможно предугадать.

Архицентрализованная система государственного управления, унаследованная от времен Гражданской войны, борьбы Сталина за власть и тяжелых лет Второй мировой войны, оказалась неэффективной или недостаточно эффективной в условиях мирного времени, она исчерпала свои возможности. К тому же импульс к переменам неизменно исходил из Кремля и проводились перемены, как правило, принудительными и волевыми методами с пренебрежением к «обратной связи» с обществом.

Характерной чертой экономической политики советских руководителей стала гигантомания, примерами чего могут служить планы «Сталинского преобразования природы», предусматривавшие создание искусственного моря в Западной Сибири и плотины через Тихий океан, чтобы отвести холодные течения от сибирских берегов.

Но не только названные субъективные обстоятельства препятствовали продолжению модернизации, имелись и объективные препятствия для реализации западной модели индустриального общества. Прежде всего стоит назвать намного меньшие, чем у Запада, финансовые возможности, постоянным ограничителем которых были огромные размеры страны, более суровые природные условия и необходимость считаться с внешней военной угрозой. Другим серьезным ограничителем стало качество рабочей силы. Ведь огромные усилия, прилагаемые Советским государством по борьбе с неграмотностью, развитию образования и профессионального обучения, только начинали приносить результаты.

В 1920-1940-х гг. было обучено грамоте около 60 млн человек взрослого населения. Численность специалистов с высшим образованием, занятых в различных сферах экономической и социальной жизни страны, выросла с 136 тысяч человек в 1913 г. до 9,5 млн человек в 1975 г. Расходы государства на цели общего образования увеличились в 1940–1973 гг. с 1,2 млрд рублей до 13,9 млрд, в том числе на цели высшего образования – с 288 млн рублей до 3,1 млрд рублей. В то же время общее качество рабочей силы повышалось медленно. В 1947–1953 гг. около 4 млн человек получили высшее и среднее специальное образование, причем из них 1,5 млн человек были рабочими «от станка». Но в те же годы большинство новых рабочих – 60 % из 7 млн человек – были выходцами из деревни, а потому большой приток неквалифицированной рабочей силы ограничивал рост производительности труда, породил высокую текучесть рабочей силы, низкую производственную дисциплину, прогулы и брак.

Наконец, в самом обществе не ощущалось готовности к серьезным преобразованиям. После тяжелейших военных лет уровень жизни народа понемногу повышался. Так, в 1954 г. он вышел на уровень 1928 г. (что примерно соответствовало уровню 1913 г.), в конце 1953 г. хлеб стоил в три раза дешевле, чем в 1948 г.

По существу, в послевоенный период возникла тенденция к дальнейшему отказу от революционных идей ради создания «нормального государства», при этом выражающего интересы большинства населения, проводящего активную социальную политику. И это как раз и было положительным наследием революции.

Явными проявлениями этого тренда стали высказывания Сталина. На приеме в Кремле после Парада Победы в июне 1945 г. он провозгласил тост за русский народ, который является «наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав советского народа», потому что он – не только «руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение». Правда, такой отход от принципов интернационализма можно было объяснить радостью великой победы, но свертывание деятельности партии было уже вполне рациональным решением разрыва с традициями ленинизма.

После 1939 г. съезд КПСС был создан лишь в 1952 г., пленумы высшего органа партии – ЦК КПСС не собирались с февраля 1947 г. по октябрь 1952 г., да и Политбюро ЦК КПСС потеряло свое былое значение. Наконец, и сам Сталин был в первую очередь и более всего руководителем исполнительной государственной власти – председателем Совета Министров, сохраняя партийные посты секретаря ЦК КПСС и члена Политбюро. В 1946 г. народные комиссары стали называться министрами, Красная армия – Советской армией, в 1952 г. Коммунистическая партия большевиков (ВКП(б) стала Коммунистической партией Советского Союза (КПСС).

О ревизии революционного менталитета Сталина, сосредоточившего в своих руках абсолютную полноту власти, есть свидетельства современников. В речи, произнесенной 9 февраля 1946 г., Сталин заявил, что единственная разница между коммунистами и беспартийными состоит в том, что первые являются членами партии, а вторые нет. В конце 1940-х годов Сталин в узком кругу неожиданно сказал: «Война показала, что в стране не было столько внутренних врагов, как нам докладывали и как мы считали. Многие пострадали напрасно. Народ должен был бы нас за это прогнать. Коленом под зад. Надо покаяться». На предложение члена Политбюро А.А. Жданова созвать съезд партии и обсудить проблемы развития и проблемы недавней истории Сталин «махнул рукой: «Партия… Что партия… Она превратилась в хор псаломщиков, отряд аллилуйщиков… Необходим предварительный глубокий анализ». Подтверждением реальности подобного тренда к реформированию политической системы, превращению партии в подобие «политотдела при Совете Министров» являются предложения Жданова о сокращении полномочий партийного аппарата, действия Берии в первой половине 1953 г. по возвышению государственных начал, реформы Маленкова и попытки Г.К. Жукова в бытность министром обороны уменьшить влияние политработников в армии.

Но партийный аппарат не хотел умирать. Выразителем и защитником его интересов стал Никита Сергеевич Хрущев, во второй половине 1950-х гг. прекративший процесс деидеологизации советского строя.

Советская модель развития для других стран

Объективным препятствием для процесса деидеологизации стало создание социалистической системы, возникновение государств «народной демократии» в Восточной Европе и в Азии. Это явление стало следствием обретения СССР имперской мощи и превращения в сверхдержаву, которой, как и иной сверхдержаве – США, требовались союзники.

Поначалу, в 1945–1947 гг., Сталин считал возможным сохранение в Болгарии, Венгрии, Румынии, Югославии, Албании, Чехословакии, Польше, Восточной Германии буржуазного строя – при условии дружественного к СССР правительства. Позднее ужесточение холодной войны и логика поведения сверхдержавы в международных отношениях привели его к мысли о неизбежности создания в Восточной Европе абсолютно лояльных режимов. Национализм в разной степени, но присутствовал в политической жизни этих стран. В условиях господства в Советском Союзе коммунистической идеологии и там должна была утвердиться эта идеология и выражающие ее политические силы.

В Азии многолетние усилия СССР принесли долгожданный результат: победу коммунистической партии в Китае и создание 1 октября 1949 г. Китайской Народной Республики. КНР, Монголия, социалистический Северный Вьетнам и социалистическая Северная Корея составили восточную часть всемирной социалистической системы.

Таким образом, внешний фактор – уже не Запад, а Восток Европы и азиатский Восток – закреплял идеологический стержень социалистической государственности в самом Советском Союзе. Парадоксальным образом это с двух сторон поддерживало стихийно возникшую советскую модель развития и препятствовало ее коренной трансформации: Запад желал ее ослабить или уничтожить, Восток желал ее усилия. Реагируя на эти противоположные вызовы, Советский Союз был вынужден развиваться в существующих параметрах, оказался обречен на «реформу внутри системы». Система могла существовать, но не могла развиваться.

И то, что в Советской России в 1920-1930-х гг. виделось переходным состоянием хозяйства, политического строя и общества, стало укрепляться как единственно возможное состояние. Господство государственного сектора в экономике, плановое регулирование хозяйственного развития, индустриализация и коллективизация, монополия внешней торговли, ликвидация крупного и утеснение мелкого национального капитала, главенство коммунистической партии и коммунистической идеологии в политической жизни, ужесточение политического режима, цензура и ликвидация оппозиции – все это меняло жизнь миллионов людей. В то же время уничтожение безработицы, введение социальных гарантий для трудящихся, активная социальная политика новой власти смогли обеспечить ей определенную поддержку.

Иной модели в Москве не было. Ничего иного не успело возникнуть, а либерально-демократический дрейф к конвергенции двух систем оказывался невозможным. Так на основе «советской модели» возникло социалистическое содружество, самоподдерживающаяся и взаимосвязанная конструкция с СССР в основе. И уже без ликвидации этой конструкции, существовавшей скорее по инерции, чем на основе взаимной заинтересованности, не мог трансформироваться Советский Союз.

Меньшее значение имели коммунистические партии в разных странах мира. В первые десятилетия советской власти они использовались Москвой в качестве инструментов «мировой революции», а потом – инструментов влияния. После ликвидации в 1943 г. Коминтерна коммунистическое движение обрело национальные очертания и специфику, особенно во Франции, Италии и Испании, где коммунисты обладали реальной массовой опорой и в финансовом плане не зависели от Москвы.

Но постепенно коммунистическая идеология теряла свою привлекательность, особенно после ХХ съезда КПСС в 1956 г. и сворачивания «Пражской весны» в августе 1968 г. В начале 1970-х гг. генеральный секретарь Итальянской компартии Энрико Берлингуэр поставил диагноз: «Импульс Октябрьской революции иссяк», и это было верно и в отношении мирового коммунистического движения, и в отношении развития СССР.

НСХ: начало кризиса системы

Таким образом, возникшее в годы революции и Гражданской войны Советское государство продолжало существовать по нормам 1920-1930-х гг. Однако к середине ХХ в., после успешной модернизации и смягчения изоляции общества от внешнего мира, стала очевидной необходимость смягчение жесткости авторитарного режима и желательность перехода в экономике от экстенсивных методов развития к интенсивным.

Прекращение массовых политических репрессий, очевидное сокращение ГУЛАГа, отмена суровых сталинских норм судопроизводства (например, понятия «враг народа») и отказ от принудительных государственных займов были восприняты обществом положительно. Либерализация режима означала еще один шаг к формированию современного общества, в понимании советских граждан – общества нового типа, созданного революцией.

В самом деле, в идеологической жизни страны власть смягчила свой контроль, и дозволенная «оттепель» была с восторгом воспринята либеральной интеллигенцией. Следует учитывать и крайне строгую изолированность страны от внешнего мира, что лишало советских людей возможности сравнивать свою жизнь с образом жизни других народов. Наконец, видимые военные и технические успехи советской системы, а также господствовавшая в умах людей коммунистическая идеология с очевидно привлекательной идеей общества социального равенства и справедливости – все это укрепляло доверие к советской системе. Между тем развитие системы и улучшение положения широких народных масс власть с середины 1950-х гг. объясняла исключительно «мудрым руководством КПСС во главе с Первым секретарем ЦК КПСС Никитой Сергеевичем Хрущевым».

Роль личности в истории может быть велика. В феврале 1950 г. в «Правде» была напечатана статья Хрущева, в которой отрицалось значение такой формы организации труда колхозников, как звено, что вело к укреплению «индивидуализма и семейной солидарности» в ущерб «коллективному сознанию», что воспитывалось в бригаде. Там же 8 марта 1950 г. и 4 марта 1951 г. появились статьи Хрущева, который предлагал пойти в сельском хозяйстве по пути укрупнения колхозов и создания «агрогородов», что еще более усиливало политический контроль над деревней. Сталин одернул фантазера 5 марта 1951 г. в редакционной статье без подписи. Продолжение былой политики «раскрестьянивания» русской деревни было продолжено Хрущевым после 1953 г.

На совещании в ЦК КПСС в ноябре 1953 г. глава правительства Г.М. Маленков пожаловался на бюрократизм, на то, что советский и партийный аппарат перерождается и с ним обновление страны невозможно, что было абсолютно точно. Но ему «весело возразил» Хрущев: «Все это, конечно, верно, Георгий Максимилианович. Но аппарат – это наша опора», что вызвало бурные аплодисменты сидящих в зале аппаратчиков.

Напомним, что именно бюрократия в ходе модернизации проводит реформы, реальные преобразования в хозяйстве и обществе, или – не проводит, если в них не заинтересована. При Сталине повышение эффективности советской бюрократии обеспечивалось страхом репрессий и материальными стимулами, с отказом от репрессий власть теряла важный рычаг влияния на аппарат, на чиновников, вышедших из низов общества и желавших материального благополучия для себя и своей семьи больше, нежели преобразований в обществе и прихода коммунизма. Революция закончилась, а с ней закончилась и эпоха искренних революционеров с их жертвенным служением идее.

В то же время объективные потребности населения страны власть не могла не принимать во внимание хотя бы ради сохранения своей социальной опоры. ХХ съезд КПСС (1956) формально закрепил курс на смягчение международной напряженности, отказ от репрессий во внутренней политике и повышенное внимание к развитию сельского хозяйства, производству товаров народного потребления, улучшению жизни людей. Но с переходом к «мягкому авторитаризму» режим сохранял свою революционную природу и ее защитников. Тогда же, 19 декабря 1956 г., по стране было разослано закрытое письмо ЦК КПСС «Об усилении политической работы парторганизаций в массах и пресечении вылазок антисоветских враждебных элементов».

Г.М. Маленков 8 августа 1953 г. выступил с докладом «О неотложных мерах в области промышленности и сельского хозяйства и мерах по дальнейшему улучшению материального благосостояния народа». То были новые цели развития СССР в условиях «мирного сосуществования двух мировых систем», отказа от «мировой революции». Для достижения названных целей требовались реформы, переустроение милитаризованной до предела экономики. Но природа системы не изменилась. Доклад «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель» 20 февраля 1954 г. на пленуме ЦК КПСС сделал не председатель Совета Министров Маленков, а первый секретарь ЦК КПСС Хрущев. И он предложил «партийное» решение насущного для страны аграрного вопроса не путем осуществления комплексных реформ в сельском хозяйстве, а более простым путем введения в оборот новых, «пустующих» земель.

Тем не менее жизнь в стране менялась к лучшему. В 1960-х гг. вырос размер пенсий, пенсионный возраст был снижен, была сокращена продолжительность рабочей недели. В городах развернулось массовое жилищное строительство, и в 1955–1964 гг. (благодаря частичному отказу от сталинского курса на индустриализацию за счет сохранения низкого уровня жизни населения) городской жилищный фонд увеличился на 80 %. За 1950–1975 гг. было построено 52,53 млн квартир для 255,5 млн человек. Число лиц, получающих пенсии, выросло с 4 млн человек в 1941 г. до 45,2 млн в 1976 г.; сумма вкладов в сберегательные кассы увеличилась с 0,7 млрд рублей в 1940 г. до 91,0 млрд в 1975 г.; повысился уровень потребления на душу населения, например, мяса и мясопродуктов с 29 кг в 1913 г. до 57 кг в 1975 г., сахара с 8,1 кг до 40,8 кг; в 1970-х гг. в быту стали обычными такие предметы потребления, как часы, радиоприемники, телевизоры, стиральные и швейные машины.

В то же время реализованные по воле Н.С. Хрущева проекты в народном хозяйстве имели отчасти негативные последствия. Строительство в европейской части России крупнейших гидроэлектростанций привело к затоплению плодородных земель; освоение целинных земель в Оренбургской области и Казахстане после кратковременного увеличения урожая привело к серьезному хлебному кризису в стране; насаждение по всей стране кукурузы (площади под эту «чудодейственную» культуру в 1955–1962 гг. выросли с 18 млн га до 37 млн га) обернулось потерей земель и падением урожая зерновых; перестройка управленческой системы страны (создание совнархозов, ликвидация МТС, структурное разделение партийного аппарата на городской и сельский) привела к ослаблению управляемости народным хозяйством, раздираемого началами децентрализации и централизации управления. Подмена реформ псевдореформами не могла способствовать развитию.

В 1958 г. Хрущев попытался реализовать давнюю революционную утопию о ликвидации противоположности между физическим и умственным трудом. Но замена прежней системы школьного образования (семилетка и десятилетка) на обязательную восьмилетку, после которой выпускники обязаны были отработать три года на заводе или в колхозе, зарабатывая «рабочий стаж», если они хотели учиться дальше, вызвала всеобщее недовольство.

В октябре 1961 г. прошел XXII съезд КПСС, на котором была принята новая программа партии, выдержанная в канонах марксизма-ленинизма, и провозглашена идея построения коммунизма в СССР к 1980 г.: «Построение коммунистического общества стало непосредственной практической задачей советского народа». Это считалось возможным при дальнейшем развитии тяжелой промышленности и техническом перевооружении на ее основе других отраслей хозяйства. В результате в стране должно было возникнуть бесклассовое общество с общенародным государством, но сохранением руководящей роли рабочего класса, с единой формой общенародной собственности на средства производства, с постепенной передачей функций государства органам самоуправления трудящихся, с подлинным социалистическим равенством людей. Возрождение коммунистической утопии стало для Хрущева уходом от решения накопившихся за десять лет многосложных проблем развития страны и общества, уходом от назревавшей реформы системы.

Главной целью такой беспорядочной череды противоречивых инициатив было некоторое улучшение положения в отдельных сферах в краткие сроки и с меньшими затратами, по сути – лишь административными мерами, без капиталовложений или структурных преобразований, причем ни объективные условия, ни долгосрочные последствия самодержавным правителем партии и страны в расчет не принимались. В этом отношении Н.С. Хрущев был поистине верным продолжателем революционно-нигилистического, волюнтаристско-административного подхода Ленина-Троцкого к жизни общества, которое виделось им как механическое соединение элементов, а не как органическое образование.

В 1958 г. Хрущев помимо поста первого секретаря ЦК КПСС стал еще и председателем Совета Министров СССР, повторив тем самым опыт осужденного им Сталина, но с иными результатами для себя и страны.

Своеобразным апофеозом господства абстрактной идеи над здравым смыслом стал авантюрный лозунг Хрущева «Догнать и перегнать Америку по производству мяса, молока и масла на душу населения», провозглашенный 22 мая 1957 г. в Ленинграде. Точно так же лихая фраза Хрущева, обращенная к «капиталистическому миру», «Мы вас закопаем!» оказалась возвращением к противостоянию двух мировых систем в духе «мировой революции». Это, а также размещение ракет на Кубе в 1962 г. гарантировало на десятилетия военное противоборство двух систем и гонку вооружений, поглощающую человеческие, материальные и финансовые ресурсы Советского Союза. Так внешний фактор усилиями партийного вождя стал сильным препятствием для возможной модернизации.

Внутри страны такого рода волюнтаристская политика Хрущева порождала все более широкое неприятие. В июле 1964 г. прошел Пленум ЦК КПСС, материалы которого власти не решились публиковать. На нем глава государства, в частности, потребовал, чтобы Академия сельскохозяйственных наук была переведена из Москвы в деревню, «поближе к практике», а Академия наук СССР, «сборище бездельников», была вообще распущена. «Это невозможно! – воскликнул президент АН СССР академик М.В. Келдыш. – Невозможно! Я уйду в отставку, но на это не соглашусь!» (Сравнить это намерение по вздорности можно лишь с планом Б.Н. Ельцина в 1989 г. перевести академический Институт востоковедения из Москвы в Ташкент, «поближе к Востоку».)

Оппозиция и власть

Не стоит переоценивать значение внутренней оппозиции (политической, национальной и религиозной), которая не пользовалась массовой поддержкой. Даже такие яркие проявления недовольства, как бунт рабочих в Новочеркасске в июне 1962 г. (было убито 23 человека, 49 арестовано и 116 – привлечено к ответственности), не ставили под сомнение основы советского строя, а требовали устранения отдельных злоупотреблений или отдельных начальников. Любопытно, что в вышедшем в 1953 г. «Словаре русского языка» С.И. Ожегова слово «инакомыслящий» было отнесено к числу устаревших.

В сфере культуры Хрущев пытался балансировать между консерваторами (сталинистами) и либералами. Но «дело Пастернака», возникшее после присуждения Б.Л. Пастернаку в 1958 г. Нобелевской премии по литературе, публичная ругань по адресу писателей, художников, скульпторов, кинорежиссеров показали его верность принципу «партийности» в искусстве.

Тем не менее в СССР во все годы советской власти существовали люди, не принимавшие коммунистическую идеологию либо желавшие изменений в существующем политическом строе на основе этой идеологии, и иногда это не ограничивалось «разговорами на кухне». Например, из рассекреченных архивных документов стало известно о многих попытках создать в Советском Союзе подпольную организацию оппозиции власти: 1955 г. – в Москве «Русская национальная партия», призывавшая бороться с «коммунистической диктатурой»; 1956 г. – в Минске «Всероссийская рабоче-крестьянская партия» с целью совершения новой «социалистической революции» для «свержения диктатуры партийной бюрократии»; 1957 г. – в Тамбове «Великая Российская партия…», цель которой состояла в «отвержении сталинско-хрущевского социализма – государственного капитализма… Мы за социализм Ленина»; 1958 г. – в Туле подпольная организация, целью которой являлось борьба против государственного капитализма в СССР и за пересмотр марксистко-ленинского учения; 1961 г. – в Тирасполе «Союз борьбы за справедливость», участники которого обвиняли правительство в «предательстве завоеваний Октябрьской революции»; 1961 г. – в Москве «Союз свободы разума», члены которого отказались от учения марксизма и ставили своей целью борьбу за демократизацию жизни в СССР, завоевание конституционных свобод и повышения благосостояния советских людей; в 1967 г. – в Москве «революционная социалистическая партия Советского Союза»; 1970 г. – в Нижнем Тагиле «Революционная партия интеллектуалов Советского Союза». В эти годы обращает на себя внимание злобно-антицерковный курс в деятельности КГБ, ставшем орудием партии в новой попытке искоренить религию путем уничтожения Русской православной церкви. Появляется иная форма протеста – коллективные письма советских ученых и писателей руководству КПСС; возникает и быстро расширяется «подпольная гласность» в виде самиздата; в 1970-х гг. формируется правозащитное движение (Комитет защиты прав человека, русская секция «Международной амнистии»), небольшое по масштабам, но опиравшееся на поддержку внешних сил.

В целом же народ терпел, потому что после недавних катастроф и потрясений жить действительно стало лучше. «Прошла зима, настало лето – спасибо партии за это» – так посмеивались над лозунгами, вполголоса рассказывали анекдоты о Хрущеве («Никита Сергеевич – лучший агроном в мире: он сеет пшеницу в СССР, а собирает в Канаде»).

Падение идеологической привлекательности идеи «грядущего коммунизма» и образа «комиссаров в пыльных шлемах» власть компенсировала усилением репрессивного аппарата. В январе 1959 г. Президиум ЦК КПСС утвердил принципиальные положения о деятельности КГБ и его органов, которые «являются политическими органами, осуществляющими мероприятия Центрального Комитета и Правительства по защите социалистического государства от посягательств со стороны внешних и внутренних врагов». В июле 1962 г. была принята статья 70 УК РСФСР, узаконивавшая политические репрессии, в сентябре 1966 г. – статья 190 (1, 2, 3), предусматривавшая уголовное наказание за «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». В дальнейшем КГБ увеличил объем своей «профилактической деятельности» с «потенциально опасными» лицами. В результате число лиц, привлеченных к уголовной ответственности за антисоветскую агитацию и пропаганду, сократилось с 1601 человек в 1959–1962 гг. до 348 человек в 1971–1974 гг. Использование «кнута и пряника» до поры до времени помогало власти, но представляется, что чем дальше, тем больше народ более терпел, чем поддерживал советскую власть, хотя она этого не сознавала.

Если бы власть была более дальновидна и руководствовалась здравым смыслом, то учла бы настроения недовольства и попыталась бы провести некоторые, пусть косметические, перемены в политическом строе и идеологии. Ведь даже из приведенного перечня нелегальных организаций, просуществовавших от нескольких месяцев до нескольких лет, очевидно, что оппозиционные силы были крайне раздроблены и занимали диаметрально противоположные позиции, а главное – ставили своей задачей не уничтожение системы, а ее усовершенствование. Но, поскольку идея коммунизма и советский строй основывались не на рациональной основе, а на насилии и вере, правящий режим не терпел никакой критики, относился к инакомыслию как опасной религиозной ереси, и партия «допускала на каждый данный момент одну-единственную интерпретацию Истины…».

Следствием такого курса власти в общественной жизни, лишенной поисков естественных альтернатив текущего развития, основанных на национальном опыте и объективных условиях, стало возникновение мифологической альтернативы, источником которой невольно послужила сама государственная идеология.

Коммунистическая пропаганда изображала Запад, и прежде всего США, как «загнивающий строй», «царство зла и несправедливости», а в народном сознании возникает образ Америки как «земного рая». Население СССР было лишено объективной информации, и потому у одной его части создавалось заманчивое представление о Западе как о «царстве всеобщего благоденствия», у другой – «царстве полной свободы и абсолютной демократии». Эти мифологемы укоренились в массовом сознании, и именно их проекция на советскую действительность в дальнейшем сыграла негативную роль в ходе кризиса советского строя.

Единственная реальная политическая сила в СССР – бюрократия – в конечном счете повернулась против Хрущева, ей хотелось спокойной жизни в условиях, когда потенциал национального хозяйства СССР виделся еще неисчерпаемым.

АНК и ЛИБ: попытка реформ внутри системы

После смещения Н.С. Хрущева в октябре 1964 г. власть вынужденно вернулась к решению вопроса о будущем развитии страны, используя наши понятия: реформа системы или реформа внутри системы?

Стремление к сохранению роли СССР как одного из мировых лидеров, все нарастающее отставание от Запада по уровню и качеству жизни населения и очевидное неблагополучие в сельском хозяйстве требовали действий. Во второй половине 1960-х – первой половине 1970-х гг. внутри правящего класса шла борьба не только за власть, но и за выбор возможных путей развития страны. Сама власть проводила преобразования, но это были по-прежнему либо устранение ранее принятых ошибочных решений (отмена совнархозов), либо частичные реформы, направленные на поддержание системы.

Очередная попытка создания коллективного руководства привела к тому, что в октябре 1964 г. Генеральным секретарем ЦК КПСС стал Л.И. Брежнев (1908–1982), председателем Совета министров СССР А.Н. Косыгин (1906–1980), а председателем Президиума Верховного Совета СССР (формальный глава государства) Н.В. Подгорный (1903–1983). Все трое принадлежали к послереволюционному поколению, к новой формации управленцев, образованных коммунистов. Но если Подгорный оказался типичным аппаратчиком, то Косыгин и Брежнев были воодушевлены стремлением изменить ситуацию в стране к лучшему, исправить прожекты Хрущева и создать возможности для ускоренного развития социалистического общества в СССР.

Они были очень разные. Высокий, плечистый, громкоголосый и жизнелюбивый Брежнев и среднего роста, сутулящийся, интеллигентный, сдержанный и аскетичный Косыгин. Первый делал успешную карьеру партийного работника, второй – с 35 лет входил в состав правительства страны, в том числе в годы Отечественной войны. Опыт был разным, но объединяло обоих лидеров то, что они были по образованию инженерами и обоим было присуще активное конструктивное начало. Оба видели недостатки и слабости в экономическом и общественном развитии страны, но решение существующих проблем оба предлагали лишь в параметрах советского проекта, т. е. проведения фрагментарных реформ в рамках существующей системы. По словам Брежнева, «при Сталине люди боялись репрессий, при Хрущеве – реорганизаций и перестановок. Народ не был уверен в завтрашнем дне. Поэтому советский народ должен получить в дальнейшем спокойную жизнь для плодотворной работы». Оба стремились к благой цели, хотя пути ее достижения видели по-разному. Показательно, что в 1965 г., к 20-й годовщине Победы, правительство объявило 9 мая нерабочим днем.

Экономическая реформа А.Н. Косыгина (начало которой отсчитывается от появления в сентябре 1962 г. в «Правде» статьи харьковского профессора Е.Г. Либермана о либерализации плановой экономики) могла вдохнуть новую жизнь в советскую экономику, прежде всего в развитие промышленности. На Сентябрьском Пленуме ЦК КПСС (1965) были приняты постановления об улучшения планирования и стимулирования экономики, о государственном производственном предприятии, благодаря чему должна была возрасти ответственность директоров предприятий, и сократились руководящие возможности для министерской бюрократии. Повышалась самостоятельность предприятий, ответственность коллективов за результаты работы. Целью работников становилось не столько выполнение плана, сколько повышение эффективности производства, достижение максимальных результатов с минимальными затратами, а финансовые «излишки» министерства уже не могли изымать в государственную казну. Предприятия, обновившие свои основные фонды, получили солидные льготы по платежам налогов. Стало выгодно улучшать уже имеющееся оборудование. Предприятиям было разрешено создавать фонды развития производств.

Косыгин указал в качестве главных проблем неэффективное использование имеющихся ресурсов и низкую производительность труда (в 2–2,5 раза ниже, чем в США). Велика зависимость от импорта машин и оборудования, в то время как отечественный экспорт по-прежнему состоит из сырья, так как отечественные машины неконкурентоспособны по сравнению с западными, что связано «как с конструктивными недостатками машин, так и с качеством их изготовления».

В то же время идея хозрасчета не означала не только перехода к рыночным отношениям, но даже создания «социалистического рынка» (по советам венгерских и чешских экономистов) или югославской «модели самоуправления». Не случайно до произнесения доклада Косыгина на пленуме ЦК КПСС в сентябре 1965 г. партийные идеологи вписали в него пункт о «важности социалистического соревнования» по выполнению плана, что разрушало саму логику реформы. Тем не менее полная реализация косыгинской реформы неизбежно повлекла бы за собой отказ от централизованного управления экономикой, что подрывало системообразующий принцип строя – господство партийно-государственной бюрократии, ведь тогда на повестку дня встал бы вопрос и об отказе от господствующей идеологии.

Примечательно, что этот «сталинский нарком» стремился действовать в логике модернизации, а не идеологии. В написанном Косыгиным конспекте доклада в мае 1968 г. указано: «Усилено внимание к вопросам технического прогресса и интенсификации производства. Достигнуты качественные изменения в техническом уровне, за этот счет подняли производительность труда и эффективность общественного производства… Экономическая реформа, принятая сентябрьским пленумом и XXIII съездом, является прогрессивным фактором, себя оправдала, но, как и другие крупные реформы, требует своего совершенствования и над этим следует работать. Необходимо создать условия еще большей самостоятельности на заводах, фабриках, в главках, трестах и министерствах. Мы над этим будем работать… План не должен сковывать инициативу, а, наоборот, обеспечивать ее расширение, дать простор творчеству. Это непростой вопрос». Так, отдельные руководители «систематически требуют дополнительные права, а когда их даем, они их боятся и просят принимать решения старого типа, с тем чтобы за них прятаться и не быть ответственным. Это сила инерции прошлого».

Бюрократия, большая часть административно-партийного аппарата действительно страшилась ответственности, тем более – радикальных преобразований. Это главная причина того, что даже эта «реформа внутри системы», реально способствовавшая росту промышленного производства и прежде всего – товаров народного потребления, была через несколько лет свернута. Она в перспективе подрывала интересы и партии, и ведомств.

Противоположную позицию занимал Брежнев. В своем кругу он насмешливо называл официальную идеологию «тряхомудией», но в борьбе за власть ловко использовал силу аппарата. В начале 1970-х гг. на совещании секретарей областных комитетов КПСС он заявил: «Во всех делах надежда и опора на вас. Всегда рассчитывайте на мою поддержку… Опора государства – это партия, ее ЦК, а на местах – обкомы». А заместитель Брежнева по партии А.П. Кириленко в беседе с делегацией итальянской компартии в 1978 г. сказал прямо: «Никакой экономической реформы не нужно. Все это болтовня. Надо работать». И пояснил, что сегодня весь день с утра занимался транспортными перевозками, искал вагоны, чтобы железные дороги не стояли, а работали. Пораженные примитивностью мышления второго лица правящей партии великой державы, итальянцы вышли из кабинета в молчании.

В то же время нельзя не отметить и своекорыстные злоупотребления новыми условиями со стороны ряда директоров предприятий, поспешивших использовать освободившиеся средства на потребление, правда, вполне социалистическое: строительство заводских санаториев, домов отдыха, домов культуры, а также премии работникам предприятий.

Восьмая пятилетка (1966–1970) вошла в советскую историю как одна из самых успешных, что бесспорно стало результатом косыгинской реформы. Но нельзя не отметить участие в этом и Брежнева, поскольку контроль партии над экономикой, как и над всей общественной жизнью в стране, сохранялся. Осенью 1964 г. он записал в своей рабочей тетради: «Наш ЦК будет неуклонно проводить линию, строить свою работу на выполнение наших планов по созданию материально-технической базы коммунизма и поднятия жизненного уровня нашего народа». Так он искренне думал, так и действовал.

Косыгин сосредоточился на промышленности, а Брежнев – на сельском хозяйстве. Начало реформирования сельского хозяйства было положено на Мартовском Пленуме ЦК КПСС (1965). В докладе Брежнева намечалось выделение колхозам и совхозам такого объема средств, чтобы покрывались их издержки производства, чтобы труженики села смогли получать зарплаты, позволяющие им прожить и покупать потребительские товары. Предполагалось увеличить производство сельскохозяйственных машин, а также поднять уровень культурной работы на селе. Капиталовложения в сельское хозяйство неуклонно росли. Но чего не мог сделать ни ЦК КПСС, ни его Генеральный секретарь – это изменить климат. В 1971–1972 гг. пришла тяжелейшая засуха, пришлось в 1972 г. закупить за рубежом 25,4 млн т зерна. Но вот в 1973 г. случился рекордный урожай, однако хлеб не смогли вывезти из-за нехватки автомобилей. По мнению Л.М. Млечина, в середине 1970-х гг. Брежнев отстраняется от сельского хозяйства, разочаровавшись в возможности кардинального улучшения дел на селе.

В те же годы в социальной сфере был совершен рывок к новому уровню жизни. На Сентябрьском Пленуме ЦК КПСС (1967) было принято решение о повышении минимальной заработной платы до 60 рублей, о «северных надбавках» для рабочих на Севере и Дальнем Востоке, минимальный отпуск вырос с 12 до 15 дней, налоги на низкие зарплаты до 80 рублей были снижены на 25 %; был установлен единый пенсионный возраст для рабочих и крестьян: 60 и 55 лет, размер минимальных пенсий для колхозников повышен до 30 рублей, введены пятидневная рабочая неделя и оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком. Увеличивались объемы жилищного строительства: в 1960 г. лишь 40 % людей жили в отдельных квартирах, остальные – в коммуналках и бараках, а в 1980 г. уже 80 % городского населения проживало в отдельной квартире.

На Декабрьском Пленуме ЦК КПСС (1970) Брежнев декларировал: «Мы не только хотим, но и должны обеспечить постоянный рост народного благосостояния, так как это становится важнейшей предпосылкой ускоренного хозяйственного развития страны». И одиннадцатый пятилетний план (1981–1985) он характеризовал как «пятилетку благосостояния» для «блага и счастья советских людей»: «Думается, что это и есть самый партийный подход, когда во главу угла кладется забота о благе народа». Иначе говоря, рост потребления служит успешному экономическому развитию. По существу, это не только подтверждение линии Косыгина на увеличение роли материальных стимулов в труде, но и признание материальной заинтересованности работника в результатах его труда, что отрицалось ранее коммунистической пропагандой, делавшей упор на долге сознательного работника в общественном труде.

Показательный пример: в 1972 г. Брежнев согласился с предложением Косыгина о продаже 100 т золота для импорта потребительских товаров.

Очевидный пример дальновидности премьера как реформатора – создание Волжского автозавода (ВАЗ). Хрущев делал ставку на общественный транспорт, поэтому в начале 1960-х в СССР производили ежегодно около 300 тысяч легковых автомашин, в то время как в США – более 6 млн, Японии – более 3 млн К слову, в стране практически не было массового производства холодильников, стиральных машин, телевизоров, магнитофонов.

Еще довлела в сознании руководства страны инерция индустриализации, главенство машин и оборудования. Поэтому, например, секретарь ЦК КПСС Ф.Р. Козлов предлагал направлять тонкий стальной лист на производство новых комбайнов. Косыгин в 1966 г. после переговоров в Италии убедил Политбюро в необходимости строительства по проекту компании «Фиат» нового автозавода в Тольятти, производительностью в 600 тысяч автомашин в год. Он открыл дорогу «жигулям» и «Ладам», но и Брежнев горячо поддержал его. Вот запись в записной книжке Генерального секретаря в июне 1967 г.: «Экспертиза по заводу Тольятти – какой срок? Успеем ли?»

Однако аппарат оказался сильнее Косыгина, реформу тихо задушили. В 1973 г. он подал в отставку, но был оставлен на своем посту до октября 1980 г. Помимо сопротивления могущественной бюрократии деятельность премьера осложняло соперничество с главой партии, неизбежное в условиях существующей системы. Брежнева раздражал авторитет Косыгина, само словосочетание «косыгинская реформа». Заняв в мае 1977 г. пост формального главы государства и утвердив в новой конституции господство КПСС, он взял верх в их конкуренции, но на положении в стране эта победа не отразилась. Справедливой видится оценка канцлера ФРГ В. Брандта, который писал, что Брежнев «не был ни реформатором, ни революционером, скорее, это был консервативно настроенный управляющий огромной державой».

Последующие попытки власти изменить неблагоприятные тенденции экономического развития за счет масштабной закупки в 1972–1976 гг. импортной техники, организационных перемен, вбрасывания новых лозунгов об «экономии и бережливости», санкционирование в 1979 г. «бригадного подряда» или попыток улучшения планирования в масштабах страны успехом не увенчались.

Ситуация на селе улучшилась, констатировал Брежнев на Майском Пленуме ЦК КПСС (1982), но кардинальных сдвигов не произошло. Импорт продовольствия (пшеница, соя, мясо, масло) из США, Канады, Аргентины, Австралии происходил уже по долгосрочным контрактам до 1985 г. Мероприятия по подъему сельского хозяйства (повышение закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию, уравнение колхозников в социальных правах с другими гражданами, увеличение государственных инвестиций, поддержание приусадебных хозяйств колхозников и др.) привели к нарастанию очевидного конфликта между командно-бюрократической системой управления, целью которой оставалось изъятие произведенного продукта, и стремлением сельского труженика самому хозяйствовать на земле для производства продукции. «Брежневская стратегия, – констатировал Н. Верт, – не смогла решить его глубинной проблемы: отчуждения крестьянина от земли».

И тогда власть попыталась вновь использовать привычные административные меры. В октябре 1980 г. в ЦК КПСС был создан новый отдел по сельскохозяйственному машиностроению. В мае 1982 г. Брежнев представил список мер по «улучшению управления сельским хозяйством и другими отраслями агропромышленного комплекса». Ему казалось, как героям басни Крылова «Квартет», что если по-иному пересадить участников квартета, то они заиграют лучше.

Всего через пять лет Дэн Сяопин в Китае провел решение о введении в китайской деревне «семейного подряда», семейного свободного хозяйствования на своей земле, и через несколько лет Китай полностью обеспечивал себя продовольствием… А в СССР была принята (подготовленная под руководством М.С. Горбачева, секретаря ЦК по сельскому хозяйству) «Продовольственная программа до 1990 г.», стали создаваться огромные АПК – аграрно-промышленные комплексы, объединявшие предприятия сельского хозяйства, пищевой промышленности и научно-технические учреждения. Но русское крестьянство, чей хребет сломала сталинская коллективизация в 1929–1932 гг., не верило государству, оно оставался наемным работником на чужой земле.

В 1970-х гг. потенциал мобилизационной модели советского строя был уже полностью выработан, во всех сферах жизни нарастали неразрешимые противоречия. Их усугубляли даже те «косметические» преобразования, которые власть проводила в экономике, или политика «разрядки» в отношениях с Западом, благодаря которой расширились «щели» в «железном занавесе» (рок-музыка, пепси-кола и другие проявления массовой культуры), развитие науки и активность научной общественности (широкие экологические кампании против загрязнения Байкала и поворота сибирских рек в Среднюю Азию) или признание Русской православной церкви, которая сумела выжить, несмотря на многолетние гонения и притеснения, – все это неизбежно расшатывало советский строй и власть партократии. Лозунг о «построении в основном коммунизма к 1980 г.» ей пришлось сменить на лозунг «развитого социализма», хотя «руководящая роль партии» открыто под сомнение не ставилась.

В экономике значительное увеличение капиталовложений стало превышать возможности государственного бюджета, существующей инфрастуктуры и имеющейся рабочей силы; опережающими темпами росло производство средств производства, поглощая материальные и финансовые ресурсы общества и увеличивая дефицит средств потребления; ощутимо снижались темпы экономического роста с 8,4 % во второй половине 1960-х до 3,5 % в первой половине 1980-х гг.; сельское хозяйство оставалось крайне слабым и все менее было способно обеспечивать потребности населения страны в продуктах.

Отказ от модернизации

В сказке Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес» главная героиня восклицает: «Надо бежать, чтобы остаться на месте». Эта парадоксальная с житейской точки зрения формула абсолютно справедлива применительно к экономическому развитию, тем более – развитию мира во второй половине ХХ в., когда нарастали вал научно-технического прогресса и угроза истощения ресурсов. Западный мир, живший по законам конкуренции, спешил за прогрессом. Советский мир тоже соревновался, но даже не сам с собой, а – с планом, который можно было и подкорректировать. Это объективно вело к затуханию инициативы, активности, предприимчивости, несмотря на громкие лозунги.

Субъективное начало в лице Брежнева оказалось сродни тенденции к обуржуазиванию партийно-государственной бюрократии. Глава коммунистической партии, ставший в 1977 г. и главой социалистического государства, видел целью внутреннего развития обеспечение населения минимумом материальных условий: продовольствие, работа, жилище. И это было верно и справедливо, хотя, по сути, значило отказ от коммунистической мечты. «Мечта, предложенная Брежневым советскому народу, оказывалась вполне мелкобуржуазной, но той, осуществления которой измученная страна через 20 лет после окончания войны жаждала всем сердцем», – писала немецкий историк С. Шаттенберг.

Отказ от проведения экономических реформ был зафиксирован в решениях Декабрьского Пленума ЦК КПСС (1969), привычно указавшего на командные методы. Проблема заключалась в том, что вследствие дотационной политики Брежнева государство инвестировало в промышленность и сельское хозяйство больше, чем произведенная там товарная стоимость. Брежнев вполне понимал существование проблемы недостаточной эффективности советской экономики. «Мы больше всех в мире добываем нефти и угля, производим стали и цемента, минеральных удобрений, многих других видов продукции. Тем не менее почти все они остаются дефицитными, даже когда полностью выполняются планы», – недоумевал он, но не был в состоянии сделать вывод о необходимости дополнении плановых начал в экономике рыночными.

В 1979 г. по инициативе А.Н. Косыгина был подготовлен аналитический «доклад Кириллина», содержавший реалистическую картину экономического положения страны. В докладе заместителя председателя Совета Министров СССР и председателя Государственного комитета по науке и технике академика В.А. Кириллина указывалось, что «неизбежно будут нарастать финансово-экономические проблемы, что промышленность нуждается в радикальном, структурном реформировании, что страна начинает безнадежно отставать в использовании передовых технологий», а закупленное на Западе на десятки миллиардов долларов новейшее промышленное оборудование не установлено на предприятиях, а складировано. Но доклад вызвал лишь раздражение кремлевских старцев и был засекречен.

Тем более что после открытия на севере Западной Сибири громадных запасов нефти и газа страна получила мощный источник валютных поступлений, благодаря чему кремлевские правители с удовольствием отложили планы серьезного реформирования экономики. С 1970 по 1980 г. добыча нефти в Западной Сибири выросла с 31 до 312 млн т, добыча газа – с 9,5 млрд до 156 млрд куб. м. Развитием нефтегазового комплекса в Сибири страна также была обязана Косыгину, который сумел сконцентрировать ресурсы на этом проекте и довести его до реализации, хотя благодарности не получил.

«Все это косыгинские выдумки – директивы всякие и прочие, – говорил Брежнев в своем кругу. – Ведь успехи-то есть! Все выросло, все увеличивается, всего больше становится. Чего еще нужно? Зачем ковыряться во всяких «методиках»?!»

Однако после успехов восьмой (косыгинской) пятилетки все следующие пятилетние планы не выполнялись, в 1975 г. две трети министерств не выполнили план. Но дело было не только в объемах производства. 95 % предприятий не выпускали никакой продукции высшего качества. Из-за низкого качества и старомодности пришлось перевести в распродажу на 2 млрд рублей продукции широкого потребления, но она все равно осталась на полках. Все стало дефицитом, и все приходилось доставать, а не покупать. Теневая экономика процветала, некоторые продукты исчезали вовсе. В провинциальных городах на полках продовольственных магазинов было почти пусто, лежали ржавая селедка и консервы «борщ», никаких колбас, ничего мясного, даже в Москве приходилось «доставать» творог и шоколадные конфеты. «Вопрос стоит так, – говорил Брежнев на Декабрьском Пленуме ЦК КПСС в 1973 г. – Либо мы должны выйти к народу и сказать: извините, мол, не получается, либо мобилизовать все силы, кровь из носу, но добиться выполнения плана. Большевики всегда избирали второй путь».

Помимо нефтяного фактора на устойчивость советской системы влиял и внешний фактор. Брежнев давал понять своим западным партнерам, что в СССР идеология – «товар для внутреннего потребления», а во внешней политике он выражает интересы великой державы. Так Брежнев сумел реализовать политику мирного существования, пошел на подписание Хельсинкского соглашения в 1975 г., до 1979 г. поддерживал инерцию «разрядки» в отношениях с США, смягчил остроту конфликта с КНР.

Подлинной «контрреформой» можно назвать принятую в 1977 г. новую конституцию СССР. В «брежневской конституции» законодательно – впервые за годы советской власти – утверждалась роль КПСС как «руководящей и направляющей силы советского общества». Этот акт власти, по существу, не означал ничего действительного, но он формально узаконивал существующие с 1917 г. основы советского строя, а это подтверждало, что правящий класс не желал или не мог изменить строй. Партийные чиновники боролись уже не за идеи, а за свою идеологическую власть и социальные привилегии.

Теоретической новацией и необходимой данью марксизму-ленинизму со стороны Брежнева стало введение новых понятий: «новая историческая общность людей – советский народ» и «развитой социализм», последнее отменяло данное Хрущевым обещание коммунизма к 1980 г.

В общественной жизни быстро размывалось былое единство общества, происходила поляризация различных возрастных и социальных групп по отношению к господствующей идеологии и власти; возрастало стремление к защите прав личности и свободы личной инициативы, свободному выражению мнений; подспудно нарастала активность различных общественных сил, объединенных в критическом отношении к системе.

В политической жизни КПСС окончательно превратилась из политической организации в государственную структуру, во внутренней жизни аппарата которой господствовали цинизм, коррупция и апатия; в начале 1980-х гг. из 17 млн членов партии почти половину составляли лица с высшим образованием, для которых партийный билет становился дополнением к диплому и средством обеспечения карьеры.

В социальной жизни правящий класс партийно-государственной бюрократии дополнился «теневым» слоем богатеев, а главной проблемой для народа стала проблема дефицита потребительских товаров и продовольствия. В стране существовала не нормальная торговля, а жесткая система распределения товаров, что породило явление «разных денег»: рядовой гражданин мог купить на них много меньше, чем чиновник, имеющий доступ к специальным «распределителям» или выезжающий за рубеж. Москва обеспечивалась лучше, чем областные центры, а последние – лучше, чем малые населенные пункты. Развивалась «теневая экономика», при которой массы людей стремились не купить, а достать необходимый товар, а лица, причастные к механизму распределения товара, наживались на этом. В хозяйственной жизни это также усиливало криминальные явления. По мнению Р.Г. Пихоя, криминальность «была неотъемлемой чертой способа хозяйствования в условиях тотального «распределения фондов» как способа обеспечения деятельности…».

Очевидными примерами коррупции в высших эшелонах власти стали деятельность первого секретаря Краснодарского крайкома КПСС С.Ф. Медунова, первых секретарей ЦК КП Узбекистана Ш.Р. Рашидова и ЦК КП Азербайджана Г.А. Алиева. Брежнев закрывал глаза на их самообогащение, ведь они сохраняли ему верность. Единственным случаем снятия чиновника высокого ранга стало смещение в 1974 г. Я.С. Насриддиновой с поста председателя Совета Национальностей Верховного Совета СССР. Эта дама, будучи членом ЦК КПСС, имея девять орденов и делая архиуспешную карьеру, занималась масштабными аферами с дачами, домами, шубами и машинами, а попутно отменяла за хорошую мзду смертные приговоры. Она набрала взяток на 23 млн рублей. Суда не было, ей дали должность в общественной организации и хорошую пенсию. Но когда глава КГБ СССР Ю.В. Андропов предложил в 1982 г. завести уголовное дело, арестовать Медунова и отдать под суд, Брежнев сказал ему: «Юра, этого делать нельзя. Он руководитель такой большой партийной организации… Переведи его куда-нибудь на первый случай, а там посмотрим, что с ним делать… Заместителем министра, что ли…»

Несмотря на бодрый лозунг о формировании «новой социальной общности – советского народа», у разных народов страны неудержимо усиливался интерес к своим национальным корням, что подчас порождало явления национализма. Экономической подпиткой национализма было централизованное распределение ресурсов из Москвы, что создавало естественное недовольство местных властей. «Но по сути своей это была попытка отыскать некие отличительные от предлагаемых официальной идеологией нравственные ценности, иные жизненные основания, – справедливо пишет Р.Г. Пихоя. – Национальная идея шла рука об руку с признанием ошибочности изменения уклада деревенской жизни… Оппозиционные настроения рядились в историко-культурные одежды».

Таким образом, духовный фактор (разновекторного содержания) действовал в СССР, как и в жизни любого общества. При господстве одной абсолютной истины и одной-единственной власти любая попытка возникновения альтернативы виделась власти опасной. Власть не решалась, подобно Павлу I или турецкому султану Абдул-Гамиду II, запрещать «вредные слова», но упорно боролась против всего потенциально опасного, примерами чего стали в начале 1970-х гг. критика книги О. Сулейменова и статьи М.П. Лобанова, в которых авторы искали положительный опыт в национальной традиции.

Тезисы М.П. Лобанова о том, что «крестьяне – наиболее нравственно самобытный тип», что «вытеснение духовно и культурно самобытной Руси» ведет к ее превращению в некую европеизированную, «по западному образцу буржуазно-безликую», вызвали резкую отповедь со стороны партийного руководства. Заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС А.Н. Яковлев в 1972 г. опубликовал разгромную статью «Против антиисторизма», о которой позднее сам сказал так: «Моя статья… была выдержана в стиле марксистской фразеологии. Я обильно ссылался на Маркса и Ленина, и все ради одной идеи – в острой форме предупреждал общество о нарастающей опасности великодержавного шовинизма, местного национализма и антисемитизма». В том же ключе действовал и Ю.В. Андропов, направивший в марте 1981 г. в Политбюро ЦК КПСС докладную записку о «деятельности антисоветских элементов, прикрываемой идеями русизма», которые, по его утверждению, «прикрываясь демагогическими рассуждениями о защите русской истории и культуры, готовят подрыв коммунистической власти».

Так усилиями партийных функционеров общество отсекалось и от здравого смысла, и от своих традиций, хотя в русской литературе в те годы течение так называемой «деревенской прозы» окрепло, а внимание к ней читателей усилилось. В искривленном и мифологизированном общественном сознании возникали не только чрезмерно идеализированные представления о дореволюционной России, но и искаженные представления об альтернативе советскому строю, например американская модель или насаждаемая извне абсолютизация идеи свободы, прежде всего почему-то свободы выезда из СССР.

Во внешней политике стало видным противоречие между объективно необходимым для государства курсом на сотрудничество со всеми странами и троцкистско-ленинским курсом на поддержку левых радикалов по всему миру и упорное противоборство с империализмом во имя «классовых», а не национальных интересов.

Подавление силой «Пражской весны» в Чехословакии в августе 1968 г. стало свидетельством страха кремлевских правителей даже перед попыткой «реформы внутри системы». Намерения лидеров КПЧ по либерализации и демократизации общественной жизни встретили неоднозначное отношение внутри Политбюро ЦК КПСС, но верх взяли коммунистические ортодоксы. Дальновидный А.А. Громыко так рассудил: «Разгулялась контрреволюция… Но если мы действительно упустим Чехословакию, то соблазн великий для других». Власть действовала с упреждением, ведь в борьбе с инакомыслием в ЧССР укреплялось официальное единомыслие в СССР, и поэтому крах попытки реформ в ЧССР пресек все серьезные реформаторские намерения в СССР.

Возрастание расходов на оборону и укрепление «верных идее социализма режимов» в Европе, Азии, Африке и Латинской Америке происходило во многом за счет сохранения низкого уровня жизни населения. Ведь в 1981 г. СССР оказывал экономическую, техническую и военную помощь 69 странам.

Негативно проявился и личностный фактор, шло старение правящего класса: в 1971–1980 гг. средний возраст управленческих кадров местного звена вырос с 49 до 59 лет, а возраст руководителей высшего уровня – членов Политбюро ЦК КПСС – составлял более 70 лет. Ставка Л.И. Брежнева на «кадровую стабильность» оказалась выгодной для него лично и для всей номенклатуры, но крайне вредной для страны. Тяжело больной и неспособный к реальному управлению лидер вполне устраивал министерскую и местную бюрократию, которая желала по возможности дольше продлить брежневское «царствование», оправдывая это «высшими интересами партии и государства». Таким образом, болезнь главы партии и государства стала одним из важнейших факторов, определявших внутреннюю и внешнюю политику СССР.

Представители академической науки предлагали власти различные способы смягчения или выхода из экономического кризиса, например, обсудить на пленуме ЦК КПСС вопросы научно-технического переоснащения советской промышленности, но власть в самодовольном ослеплении видела то, что желала видеть, и отвергала советы осторожных реформаторов, полагаясь на проверенный репрессивный аппарат.

В то же время неверно было бы вовсе оглуплять власть, которая была в состоянии принимать правильные и здравые решения. Так, отказались от предложенного «поворота сибирских рек» в южные республики, а в 1980 г. – от проекта академика Т.И. Заславской о ликвидации «неперспективных деревень» в центральной части России, к которым она отнесла 114 тысяч из 143 тысяч. По сути дела, это было бы продолжением сталинской политики «раскрестьянивания».

Главной целью для власти на всех уровнях стало сохранение стабильности во всех сферах жизни, а это прямо вело к застою. В кардинально изменившихся условиях система оказалась неспособной на эффективное управление национальным хозяйством страны с его огромными природными и человеческими ресурсами.

Но и в 1977 г. Брежнев предлагал для решения проблем советской экономики давно устаревшие средства: «Надо мобилизовать партию, кадры, весь народ, поднять трудовой энтузиазм масс и инициативу с мест. Надо развернуть в полную силу социалистическое соревнование, ориентируя трудовые коллективы на выполнения задания пятилетнего плана. Так мы поступали уже не раз и добивались успеха».

Только тогда стало нарастать массовое недовольство, ставшее очевидным проявлением кризиса национального масштаба. Другими проявлениями кризиса системы были экономические трудности, ускорявшееся падение жизненного уровня (отчасти сдерживаемое притоком нефтяных доходов) и ослабление армии (ударом по которой стала ненужная война в Афганистане в 1979–1989 гг.). Характернейшим проявлением кризиса стало все возраставшее недоверие к власти, а у немалой части общества – уже и к системе, и к государственной идеологии. Требовались или коренные реформы, или революция.

ЮВА: «Что мы построили?»

Отсчет исторического поворота от «советского курса» принято вести с марта 1985 г., но стоит вспомнить кратковременное правление Ю.В. Андропова в 1982–1983 гг. Этот крайне жесткий политический деятель, оставаясь верным ленинцем, в своих статьях и речах признал наличие кризиса советского строя. Хотя он говорил преимущественно об экономике – напряженное положение с трудовыми ресурсами, сложная демографическая ситуация, сохранение в промышленности 40 % ручного труда, но заявил также о «трудностях роста» советской демократии, «мы не идеализируем того, что сделано и делается в нашей стране в этой области». Он же предложил искать выход из кризиса.

Правда, Ю.В. Андропов при этом пытался опереться на учение К. Маркса и идеи В.И. Ленина, привычно требовал «бороться за чистоту» марксистско-ленинского учения и развивать его, но это все же означало прекращение мертвящего застоя на верхушке власти. Свидетельством отказа партии от роли демиурга общественного развития стали тезисы Ю.В. Андропова о важности «интересов общества в целом», о ложности противопоставления «идеи» «интересам», замена понятия «развитое социалистическое общество» понятием «совершенствование развитого социализма», причем «наша страна находится в начале этого длительного исторического этапа» и как долго он продлится, какие формы примет – «покажут лишь опыт, живая практика». «Партия исходит из того, что предстоящие годы и десятилетия принесут с собой значительные изменения также в политической и идеологической надстройке, в духовной жизни общества». Признание властью серьезности кризиса и готовность пойти на перемены есть очевидные признаки первого этапа коренных реформ, а в данном случае была сделана заявка на проведение государством-партией долгосрочных и коренных преобразований системного характера. Можно повторить характеристику состояния России накануне Петровских реформ, данную С.М. Соловьевым: «…общество, видимо, тронулось; начались колебания, тряска, которые не позволяли пребывать в покое».

О продуманности такого курса Андроповым свидетельствуют его слова в конце 1970-х: «Вот лет через 15–20 мы сможем себе позволить то, что позволяет себе сейчас Запад, – большую свободу мнений, информированности, разнообразия в обществе, в искусстве. Но это только лет через пятнадцать – двадцать, когда удастся поднять жизненный уровень населения. А сейчас – ты даже не представляешь, какие настроения в стране». Это логика настоящего реформатора: сначала социально-экономические реформы (3-й этап), а лишь потом – изменения в политической сфере (4-й этап). Так формировалась западная модель современного общества в XIX в. в Великобритании, Франции и Германии, так в русле догоняющей модернизации в 1970-х гг. шла реформа системы на Тайване, в Южной Корее и Саудовской Аравии.

Дело не ограничилось только словами, с застоем было покончено. С декабря 1982 г. в печати стала публиковаться информация о деятельности Политбюро ЦК КПСС, до того – абсолютно секретная. Этот слабый ручеек привел в дальнейшем к бурному потоку гласности. В январе 1983 г. глава партии указал, что повышение эффективности производства следует начинать с укрепления трудовой дисциплины. Следствием этого стала не только кампания по «наведению порядка», но и ужесточение требований власти к бюрократии, борьба со злоупотреблениями и коррупцией.

В августе 1983 г. Ю.В. Андропов заговорил о необходимых «изменениях в планировании, в хозяйственном механизме», а чуть позднее вышло постановление «О мерах по ускорению научно-технического прогресса в народном хозяйстве». Лидер при этом опирался на разработки созданного им в ноябре 1982 г. экономического отдела ЦК КПСС во главе с Н.И. Рыжковым, бывшим директором «Уралмашзавода», и В.И. Долгих, бывшим директором «Норильского никеля», знавшими промышленное производство инженерами и управленцами.

В своеобразном центре координации будущих реформ были разработаны перспективы децентрализации народного хозяйства, намечено сокращение расходов на оборону и ВПК (около 20 %), поэтапное создание концессий, совместных предприятий и акционерных обществ, введение хозрасчета на предприятиях. Для проверки и отработки принципа хозрасчета с января 1984 г. был начат эксперимент – перевод нескольких сотен средних и небольших предприятий разных промышленных отраслей на новые условия работы. Всего за полтора года, отведенных судьбой правлению ЮВА, произошел рост промышленного производства на 4 %, сельскохозяйственного производства – на 5 %.

Поэтому трудно согласиться с категорическим выводом А.В. Шубина о «тупике авторитарной модернизации», подготавливаемой тогда в СССР, у которой имелись определенные перспективы, как бесспорно показал к тому времени опыт Тайваня, Южной Кореи или Сингапура. Возможно, Андропов мог бы создать отечественную модель «авторитаризма развития», как предполагают некоторые наблюдатели, «это был русский Дэн Сяопин».

Проведение АНК и ЛИБ реформ внутри системы не смогло вывести СССР из системного кризиса: фрагментарные реформы не устраняли кризиса. Андропов решился, судя по всему, на более серьезные преобразования, сознавая, что их отсутствие приведет к неуправляемому разрешению кризиса, к революции со своими Керенским и Троцким. Он был уверен, по свидетельству Г.М. Шахназарова, что «нам не обойтись без существенных поправок в государстве… Но в чем я абсолютно убежден: трогать государство можно только после того, как мы по-настоящему двинем вперед экономику… Вот когда люди почувствуют, что жизнь становится лучше, тогда можно постепенно и узду ослабить…». Тяжелая болезнь и смерть помешали Андропову реализовать свои планы.

МСГ: политические реформы вместо экономических

Продолжением и развитием курса Андропова стало поначалу более длительное правление М.С. Горбачева в 1985–1991 гг. В первые дни пребывания на вершине власти новый советский лидер попытался буквально продолжить курс, намеченный Андроповым: «навести порядок в том, что у нас имеется» и «соединить на деле преимущества нашего социалистического строя с достижениями научно-технической революции». Так возник первый горбачевский лозунг «ускорение». Стоит отметить, что внутри правящей группы практически не было борьбы за место лидера. В марте 1985 г. кремлевские старцы сознавали, что их время ушло, а молодые, по словам Н.И. Рыжкова, верили «в ожидаемые экономические реформы», понимали «необходимость перехода к современному хозяйственному мышлению».

По воспоминаниям самого Горбачева, «в мае 1985 г. я отправился в Ленинград, и там, на встрече с активом Ленинградского горкома партии, впервые заговорил о необходимости перестройки общественно-политической жизни страны. Помню, я тогда сказал: «Видимо, товарищи, всем нам надо перестраиваться. Всем».

Весной 1985 г., впервые за десятилетия, советский народ проявил себя как единая общность: приход М.С. Горбачева к власти был почти единодушно поддержан, все общество ожидало чего-то нового. «Перемен! Мы ждем перемен!» – эти слова из песни Виктора Цоя точно передавали господствующее настроение того периода. Люди были воодушевлены приходом к рулю управления страной молодого и обаятельного лидера, и никто тогда не обратил внимания, что лидер имеет в виду, говоря о перестройке: он имел в виду партийно-административное перемены и только.

Подобно многим реформаторам, Горбачев, исходя из своего понимания ситуации, ставил перед собой скромные задачи. «… нам не нужно менять политику. Она верная, подлинно ленинская, – заявил он членам Политбюро ЦК КПСС 11 марта 1985 г. – Нам надо набирать темпы, двигаться вперед, выявлять недостатки и преодолевать их, видеть наше светлое будущее». Хотя близкий к нему А.Н. Яковлев уже в конце 1985 г. предложил создание на базе КПСС двухпартийной системы, введение поста президента СССР, демократизацию выборной системы и иные демократические преобразования. Глава партии не отверг эти преобразования, но счел эти планы преждевременными, «рано, рано, страна не готова». В конечном счете они вели к «реформе системы», к которой и он, и система не были готовы. Например, еще в ноябре 1986 г. в Киеве на три года лагерей был осужден диссидент за распространение религиозной литературы. «Поскольку в самом начале у Горбачева не имелось четкой стратегии радикальных реформ, да и в любом случае ее вряд ли удалось бы протащить через Политбюро, – справедливо отмечает биограф Горбачева У. Таубман, – его первым и самым решительным новшеством стало резкое изменение самого стиля руководства».

В июне 1985 г. Горбачев провозгласил концепцию ускорения, включавшую не только реконструкцию отечественного машиностроения, но и децентрализацию управления экономикой, внедрение хозяйственного расчета. Концепция не была новой, она основывалась на идеях «косыгинской реформы» и «доклада Кириллина». Однако попытка в краткие сроки добиться качественного улучшения в отечественном машиностроении и таким путем ускорить общее экономическое развитие – проведение реформы внутри системы – не привела к успеху. Между тем «обречена была не сама экономика, а управлявшая ею административно-командная система, – утверждал академик Н.П. Федоренко. – Отставая от США по производству зерна в 1,4 раза, мы опередили их по выпуску тракторов в 6,4 раза, по зерноуборочным комбайнам в 16 раз… Это была экономика планового абсурда, которая не лопнуть не могла».

Положение в стране усугублялось неудачными решениями власти (в 1985 г. – антиалкогольная кампания, что повлекло за собой падение доходов государства на треть, расцвет самогоноварения и спекуляции), крупной технологической катастрофой (26 апреля 1986 г. – взрыв реактора на Чернобыльской АЭС, что повлекло за собой гибель сотен и заболевание десятков тысяч людей и огромные материальные потери) и стихийным бедствием (землетрясение в Армении в 1988 г.).

Все это не смогли уравновесить оптимистические, реалистические или критические рассуждения Горбачева. В феврале 1986 г. на XXVII съезде КПСС он провозглашает курс на расширение гласности, пытаясь снизить накал ожиданий и недовольства народа. По сути дела, эти политические маневры, сравнимые отчасти с Октябрьским манифестом Николая II в 1905 г., были попыткой выиграть время.

В 1989 г. 33 % населения имели среднедушевой доход до 70 рублей, т. е. жили за чертой бедности. Экономическая ситуация в стране продолжала обостряться: в 1989 г. было недополучено на 7 млрд рублей продукции промышленного производства, на 8 млрд рублей промышленных товаров народного потребления, на 13 млрд рублей продукции сельского хозяйства. «Резкое снижение использования производственного потенциала страны и экономически необоснованный выброс денег в обращение вызвали катастрофическое расстройство внутреннего рынка, – констатировали отечественные экономисты. – Практически дефицитными стали все товары потребления за очень небольшим исключением. Все это порождает у людей чувство неуверенности и тревоги за завтрашний день, вызывает ажиотажный спрос, стремление превратить деньги в любые виды материальных ценностей». В 1989 г. преступность по отношению к 1988 г. выросла в целом на 107,9 %, в том числе разбойных нападений с 2 тысяч до 4,9 тысячи.

«К началу 1990 г. советское общество оказалось в состоянии глубокого социального кризиса. Он охватил все сферы жизнедеятельности общества», – указывали ученые Академии наук СССР в 1989 г., имея в виду рост социальной напряженности, разбалансированности внутреннего рынка, снижение уровня и качества жизни народа, разрушение экологической среды, сокращение рождаемости и рост смертности, политическую дезинтеграцию общества, нарастание межнациональных конфликтов, рост преступности. Объясняя причины кризиса, авторы исследования писали: «Перестройка положила начало процессу разрушения и отмирания ряда экономических и социальных структур, обнажила противоестественный характер их функционирования. Положение усугубляется тем, что стремительная ломка старых форм осуществляется в ряде случаев без предварительной разработки возможных последствий и выдвижения альтернатив. Следствием этого являются разбалансированность различных сфер жизнедеятельности общества и их взаимодействия, падение авторитетов… усиление дестабилизации общества и обострение социальной напряженности».

Между тем Горбачев по-прежнему был убежден в том, что смысл начатой им перестройки не в комплексной модернизации общества, а в ином: «Важно было смотреть вперед. Нужна была широкая демократизация всей жизни общества. Она же являлась и главной гарантией необратимости начавшихся процессов. Только через демократию и благодаря демократии была возможна сама перестройка». По всей видимости, выпускник МГУ не знал о Великих реформах Александра II и «реформах системы» в странах Востока в ХХ в., проведенных авторитарной властью, в некоторой мере учитывавшей и «живое творчество масс». Даже в 2017 г. он вполне по-ленински оставался уверенным в том, что «слабости и непоследовательность всех известных «революций сверху» как раз и объясняются нехваткой такого подпора снизу, согласия и единодействия с массами».

Парадоксальным образом в январе того же рубежного для СССР 1985 г. на одном из форумов в КНР Дэн Сяопин заявил: «Развитие идейного течения либерализации подорвет наше дело… У нас одна цель – создать стабильную политическую обстановку. Буржуазная либерализация вызовет смуту внутри нашего общества, сделает его нестабильным, а тогда не удастся строительство». Китайский руководитель рассуждал как настоящий реформатор, понимающий, что проведение масштабных преобразований возможно лишь в условиях социально-политической стабильности и концентрации власти (4-й этап реформ лишь после 3-го этапа). Примечательно, что в те же годы пенсионер Г.М. Маленков сказал сыну о МСГ: «Поначалу я ему симпатизировал, а сейчас вижу: он ушел в политическую игру, вместо того чтобы серьезно заняться экономикой… Может наломать дров».

В попытке сохранить хотя бы самый курс на реформы, а также себя во власти М.С. Горбачев избрал революционный способ действий: с 1988 г. партия-государство осуществляют перемены в идеологии, а затем и в политическом строе государства, используя выдвинутый в апреле 1985 г. лозунг «перестройка всех сфер общественной жизни».

В мае 1989 г. открылся I Съезд народных депутатов, по восторженному воспоминанию Горбачева, «главный политический форум», «определяющий жизнь страны». «Это был крутой поворот, настоящая смена вех, за которой должна последовать постепенная замена старых институтов власти, да и ее символики», – вспоминал сам Горбачев. Едва ли он сознавал, что его самого ожидает замена, судьба такого же рода восторженного мечтателя Керенского, также пьяневшего от кипения красивых слов.

В конце 1989 г. лидер государства и партии в статье «Социалистическая идея и революционная перестройка» подверг острой критике марксистскую ортодоксию и, по мнению В.В. Согрина, «предстал одновременно в тех ипостасях: коммуниста, социал-демократа и либерала». Отказавшись от ажиотажного прямолинейного противостояния капитализму, он открыто признал важность общечеловеческих ценностей, а в начале 1990 г. согласился с идеей исключения из действовавшей «брежневской конституции» 6-й статьи о руководящей роли КПСС.

В реальной жизни фактический отказ от коммунистической идеологии не подкреплялся такого же рода мерами власти в хозяйственной жизни, в которой сохранялось господство бюрократической системы партия-государство, к частной инициативе сохранялась настороженность, а частная собственность оставалась «табу». Горбачевский «перескок» от первого этапа реформ к четвертому был крайне неконструктивен, такая политика не могла закончиться удачей ни для общества, ни для горбачевской команды реформаторов по разным причинам.

Во-первых, многообразные социально-экономические проблемы не решались, трудности усугублялись, и подмена реальной жизни политическими играми могла лишь на короткое время обмануть людей.

В январе 1988 г. вступил в действие «Закон о предприятии». Эта попытка ввести в плановую экономику рыночные начала, направленная на увеличение самостоятельности трудовых коллективов, не стала задуманной экономической реформой. Напротив, это привело к «революции менеджеров»: директора предприятий, освобожденные от подчинения министерской бюрократии, но и не стесненные дисциплинирующей средой рынка, свободно распоряжались продукцией, сохраняли доступ к даровым ресурсам и государственным ассигнованиям, используя их по своему разумению. Так, в 1988 г., по мнению А.В. Шубина, путем перекачивания ресурсов предприятий через «кооперативные» структуры «началось формирование номенклатурной буржуазии».

А в экономической жизни страны нарастала напряженность, в 1991 г. во всех отраслях производства продолжался абсолютный спад масштабов производства, развал многих хозяйственных связей, потребительского рынка, причем особое возмущение людей вызывало нестабильное обеспечение продовольствием. Некомплексность мероприятий по реформированию экономики можно объяснить не только естественными трудностями перехода, но также неквалифицированными действиями власти и – ее постоянным стремлением к компромиссу со сторонниками «социалистического хозяйствования». Постоянно обостряющаяся борьба за политическую власть отодвигала вопросы хозяйства на второй план.

Во-вторых, допущение властью открытой критики строя (поначалу под видом осуждения «недостатков и извращений») привело к тотальной нигилистической кампании, во главе которой встали громогласные «прорабы перестройки», и с неизбежностью повлекло за собой разрушение системообразующей структуры партия-государство во главе с главным «перестройщиком».

Усиливалось небольшое, но активное радикальное крыло либералов, отвергавших идеи постепенного перехода системы в новое качество путем реформ, идеи конвергенции начал капитализма и социализма, хотя их еще отстаивал их лидер А.Д. Сахаров. В концептуальном сборнике «прорабов перестройки» «Иного не дано» Г.Х. Попов страстно убеждал, что рынок, именно рынок с главенством принципа рыночных отношений, быстро решит все проблемы и что без перехода к полному хозрасчету не ускорить научно-технический прогресс. Среди либералов господствовала нетерпимость к инакомыслию и критике, а также наивная вера в одно чудодейственное средство разрешения кризиса: как Хрущев ненавидел капитализм и верил в кукурузу, так необольшевики, вчерашние партийные и комсомольские функционеры, ненавидели КПСС и верили в рынок.

В-третьих, объективные факторы действовали против движения к «реформе системы» с ее заключительного этапа. Ведь советское общество имело весьма ограниченный опыт общественной жизни и ровно никаких традиций демократической политической жизни, напротив, вековые традиции централизованной власти в царское время и несколько десятилетий советского режима приучили людей к системе: один лидер – одна партия – одна идеология. Обрушившаяся на головы людей идеологическая смута со множеством разнородных и противоречащих идей оставляла один разумный выбор: бороться против старого строя, недостатки которого были всем очевидны. Причем на поверхности общественной жизни, как и в феврале 1917 г., оказалась радикально настроенная демократическая интеллигенция. В столице и многих других городах возникали дискуссионные клубы, в дальнейшем ставшие организационными ячейками по выдвижению и поддержке кандидатов в депутаты, оппозиционных советскому строю, но не имевших конструктивной программы. Все это очень напоминало деятельность якобинских клубов во Франции 1789 г.

Правда, происходили важные изменения в соотношении ценностей: отказ от абсолютизации идей социализма, равнозначность ценностей свободы и порядка, отход от атеизма и воинствующего безбожия (хотя, по данным опросов населения, в 1991 г. 52 % считали себя неверующими; для сравнения: в США таких – 5,5 %).

В-четвертых, внешний фактор в лице стран Запада в отношениях с бурлящим СССР, естественно, преследовал свои собственные интересы, главным из которых было разрушение страшившей их сверхдержавы. Заслуживает внимания вопрос о резком падении – по вероятному соглашению США и Саудовской Аравии – на 69 % мировых цен на нефть в декабре 1985 г., что обострило финансовые трудности СССР. Заинтересованность Запада в некоммунистическом развитии СССР, а также опасение катастрофических последствий распада огромной страны породили с их стороны политику поддержания минимальной жизнеспособности страны и режима и их дрейфа в выгодном для Запада направлении. Западная финансовая и материальная помощь помогла отчасти смягчить остроту нарастающего дефицита товаров.

Этому способствовала предложенная Горбачевым концепция «нового мышления для страны и мира», которая привела к резкому потеплению отношений с Западом, выводу советских войск из Афганистана, распаду «социалистического лагеря» и мирному объединению Германии, нормализации и расширению отношений с КНР.

Показателен диалог М.С. Горбачева и Н.И. Рыжкова на заседании Политбюро ЦК КПСС 27–28 декабря 1988 г. при обсуждении итогов визита Горбачева в США.

Рыжков: «…Здесь есть очень категорические записи, что надо в Международный валютный фонд вступать. У нас недавно принята концепция, где мягче все записано. Постепенность какая-то должна быть… Вступить-то можно, но тогда нужно и себя вывернуть наизнанку… Они нам будут диктовать: как обеспечивать жизненный уровень населения, какие цены поднимать, какие уменьшать…»

Горбачев: «То, что произошло в Нью-Йорке, я вам скажу, это нечто поразительное, небывалое. Как реагировали ньюйоркцы, я об этом хочу рассказать… На десятки километров люди шпалерами… Удивительно товарищи, какая реакция была в народе…»

Эйфория гласности и растущей популярности на Западе закружила голову первому президенту СССР. «Наша новая революция оказалась и на сей раз не только национальной, российской, но и всемирной, – говорил он помощнику Г.Х. Шахназарову. – По крайней мере, положила начало мировой перестройке». Это было справедливо в мировом масштабе, но в Советском Союзе общество ожидало не революции, а реформ.

Сам никак не решаясь на разрыв с системой, МСГ не сознавал, что начатые им реформы внутри системы уже перерастают в реформу системы, так необходимую стране и обществу, но и так опасную при ослаблении власти…

Кто же виноват в том, что Советский Союз дрейфовал без руля? По характеристике МСГ, виноват не реформатор, это советское общество настолько «перезрело и прогнило», что стало «нереформируемым». «Наше общество – самое прогнившее из всех ему подобных, – говорил президент СССР в январе 1990 г. в кругу своих помощников. – Ничего его не спасет, хотя мы сами его начали преобразовывать». Между тем, вспоминал Н.И. Рыжков, он со своими единомышленниками тогда «был настроен на широкое применение у нас модели рыночных отношений с необходимым государственным регулированием и социальной направленностью», чтобы применить «конвергентно позитивные стороны капитализма и социализма». Но «государственники» проиграли в политической игре.

В условиях национального кризиса, лишенный внутренних и внешних опор, под ударами радикальных либералов режим партии-государства быстро слабел. Он потерял доверие народа. Его крушение произошло в августе 1991 г.

М.С. Горбачев в своей попытке осмыслить (и оправдать) свое правление констатировал: к 1985 г. «общество задыхалось в тисках командно-бюрократической системы», «обреченное обслуживать идеологию и нести страшное бремя гонки вооружений», хотя обладало огромным потенциалом. Именно это и побудило его «кардинально все менять». Но… «советскую власть мы менять не собирались, от ее принципиальных основ мы отступать не стали… Инициатором перестройки было руководство партии…»; «… я убежден в исторической правоте демократических реформ, которые были начаты весной 1985 г.», «ликвидирована тоталитарная система, лишавшая страну возможности давно стать благополучной и процветающей».

Таким образом, ставшие еще более актуальными, неотложные правовые и социально-экономические преобразования второго и третьего этапов коренных реформ оставлялись на долю следующей власти.

Август 1991 г.: конец советской модели развития

Август – декабрь 1991 г. стали завершающим этапом существования советской системы, а правление Ельцина, по сути, логичным продолжением правления Горбачева в двух главных его проявлениях: разрушение существующей общественно-политической системы и капитуляция перед Западом.

У новой власти объективно имелись два варианта действий: кардинальное реформирование старой системы для ее конечной трансформации в новое качество или революционный слом системы. Радикальные либералы избрали второй путь.

Приведенный к власти бывший первый секретарь Свердловского обкома КПСС Б.Н. Ельцин сочетал в себе худшие стороны личности своих предшественников в ХХ в.: от Ленина – нетерпимость к противникам, от Сталина – жестокость, от Хрущева – полуобразованность и страсть к разрушению, от Брежнева – любовь к комфорту, от Горбачева – легкомыслие в принятии важных решений. Его двигали, вдохновляли и поддерживали деятели либерально-демократического движения, для которых «идеалом являлся авторитарный либерализм, основанной на союзе правительства и интеллигенции, и они никогда не были столь счастливы, как во время деятельности в качестве доверенных советников королей…» – это писал К. Доусон о французских либералах 1780-х гг.

В течение конца 1991 и в 1992 г. произошел распад СССР на отдельные республики-государства с разрывом существовавшего национально-хозяйственного комплекса, в котором были интегрированы экономики отдельных национальных республик. В воссозданной Российской республике (РФ) прошел целенаправленный демонтаж государственности. Пришедшие к власти необольшевики, почти буквально по заветам Ленина, «ломали старую государственную машину» и рушили хозяйственный механизм, не задумываясь о перспективах. Для них так же, как в октябре 1917 г., интересы народных масс стояли на последнем месте, на первом было сохранение и упрочение своей власти. Это была рукотворная национальная катастрофа.

Удивительным образом похожа вера февральских, октябрьских и августовских революционеров в силу слов. По замечанию итальянского автора А. Рубби, на рубеже 1980-1990-х гг. российские радикал-демократы показали «абсолютную глухоту к увещеваниям действовать постепенно, осмотрительно, тщательно обдумывать каждый шаг, внимательно прислушиваться к общественному мнению». Стоит ли говорить, что они и не вспомнили о способах проведения Великих реформ в России в XIX в., отчего-то уверенные, что переход к демократии и рынку необходимо совершить, по словам Е.Т. Гайдара, «в один прыжок». Б.Н. Ельцин, видимо, искренне убеждал в начале 1992 г. народ России, что «надо потерпеть полгода», а потом «мы снизим цены, потребительский рынок наполнится товарами, произойдет экономическая стабилизация, жизнь людей начнет постепенно улучшаться», «иначе я положу голову на рельсы». Долго потом гудели рельсы по всей стране…

Точно так же главный конструктор «шоковой терапии» Е.Т. Гайдар, занявший осенью 1991 г. посты вице-премьера, министра финансов и министра экономики, легко поверил в самодостаточную силу «рыночной свободы» и главенство сферы обращения, а не производства для формирования национального хозяйства на капиталистических основах. На обвинения депутатов в падении промышленного производства и разгуле спекуляции Гайдар ответил: «А я не считаю увеличение объемов производства главной задачей. Что же касается спекуляций, то это нормальная форма первоначального накопления капитала».

По словам биографов Гайдара Д.Травина и О. Маргания, он сформировался «в рамках западной политической традиции» как «нестандартная личность», «стандартный путь был бы для такого человека, пожалуй, несколько скучноват». Ельцин позвал в правительство Гайдара, потому что тот поразил его «своей уверенностью», тем, что будет «идти до конца в отстаивании принципов…». Суть гайдаровского «коренного поворота» состояла в том, писали его биографы, что «быстрая либерализация основной массы цен и предоставление предприятиям реальной самостоятельности избавили страну от дефицитов, очередей, карточек, продуктовых талонов и прочих признаков советской экономики». И это было верно. Но «коренной поворот» проводился не в лабораторных условиях, а на миллионах живых людей, их судьбы и жизни «нестандартная личность» в расчет не принимала. Это все равно что мерзнущему в избе без дров мужику предложить не топор, чтобы он смог пойти в лес, нарубить дров, привезти и обогреться, а просто подпалить саму избу: «Ведь согрелся же на пожаре!»

Подобно либеральному правительству князя Г.В. Львова и большевистскому правительству В.И. Ленина, первый кабинет министров посткоммунистической России был составлен из такого же рода «нестандартных личностей» Б. Федорова, А. Чубайса, П. Авена, кабинетных экономистов и убежденных либералов западного толка, но не имел профессионалов производственников и инженеров.

Своим апостолом Е.Т. Гайдар и другие видели американского экономиста М. Фридмана, основателя «чикагской школы» экономики, жестко последовательного в проведении своих идей. По его словам, «только кризис – подлинный или воображаемый – ведет к реальным переменам. Когда такой кризис возникает, действия людей зависят от их представлений. И в этом, полагаю, заключается наша главная функция: создавать альтернативы существующим стратегиям, поддерживать их жизнеспособность и доступность до тех пор, пока политически невозможное не станет политически неизбежным». Так ЕБН убедили в «политической неизбежности» «шоковой терапии».

Важно отметить это рабское следование августовских необольшевиков заимствованной «чикагской модели» развития (точно так же октябрьские большевики попытались создать модель коммунистического общества по К. Марксу и опыту Парижской коммуны). Они даже не задумывались над возможностью рационального использования огромного потенциала страны, над непохожестью России на западные страны, над своеобразием ее исторического развития, что принимали в расчет все подлинные реформаторы от императора Муцухито Мэйдзи в Японии до короля Фейсала ибн Абдель Азиза в Саудовской Аравии. Напротив, либерал-революционеров раздражали характерные особенности России, и они отбрасывали как дооктябрьский, так и советский опыт ее развития.

Но вскоре оказалось, что слова «свобода», «демократия» и «рынок» не обладают чудодейственными свойствами. Сознательная деструктивная политика власти в сферах экономической, государственной и социальной жизни, уход государства из экономической жизни или использование государства для «обслуживания» интересов кучки нуворишей, близких к Ельцину, Гайдару и Чубайсу, еще более усугубили экономические трудности, унаследованные от советской системы. Отказ новой власти от сохранения основ системы социальной защищенности населения, фактическое пренебрежение интересами народа породили негативные социальные и демографические явления. В годы правления Б.Н. Ельцина Россия пережила один из тяжелейших периодов своего существования.

Между тем к тому времени в мире имелся опыт десятков стран, столкнувшихся в своем развитии с серьезными кризисами, но сумевших их преодолеть и совершить качественный рывок в социально-экономическом развитии. В рекомендациях ученых Российской академии наук в мае 1992 г. предлагалось проводить реформы с максимальным использованием «всего того, что было достигнуто в прошлом в области материального и духовного производства», что «не исключает, а предполагает возможным и целесообразным сочетание элементов рыночных отношений и планового хозяйства. Этот путь, который содержит большую вероятность социальной стабилизации и преодоления социальной дезинтеграции общества, способен обеспечить наиболее быстрый и безболезненный для населения страны общественный прогресс. Значительно сокращая время социальных преобразований (до 8-10 лет), он включает ряд этапов, на каждом из которых решаются конкретные задачи и реализуются специфические социальные цели».

Но, в отличие от названных стран Востока, в России в 1990-х гг. у власти не имелось программы развития страны и общества к определенной цели, плана коренных социально-экономических реформ, не появился реальный национальный лидер-реформатор. Напротив, политика государства в отношении бурно растущего частного капитала порождалась не объективными потребностями общества, а своекорыстными стремлениями набиравших мощь олигархии и бюрократии обрести свою социально-политическую опору, а потом и урвать свой кусок от «государственного пирога». Сам Е.Т. Гайдар объяснял революционную радикальность и единовременность преобразований, в частности, «необходимостью исключить реставрацию прежней системы». Либералы лишь говорили о демократии, но в октябре 1993 г. отвергли путь переговоров с оппонентами и возможность формирования новых параметров политической жизни.

Рецепты «шоковой терапии» М. Фридмана были опробованы в Чили в 1970-х гг. (и в Ираке после 2003 г.): массовая приватизация, полная свобода торговли, резкое сокращение государственного аппарата и участия государства в экономической жизни. Модель «капитализма катастроф» (Н. Кляйн) была применена в России с сознательной целью: подготовить почву для проведения радикальных преобразований ради создания свободного рынка. И расстрел танками парламента России в октябре 1993 г. не просто запугал оппозицию, но и позволил провести приватизацию, выгодную для власти и ее окружения.

В «окаянное десятилетие» 1990-х (Н.И. Рыжков) экономика страны из многоотраслевой стала моноотраслевой, промышленность всех отраслей переживала кризис и бесповоротно разрушалась. «Фермеризация» русской деревни, которой так требовали радикал-либералы во главе с Ю.Н. Черниченко, едва шла в силу объективных трудностей. Отказ от монополии, а затем и от контроля во внешней торговле привел к беспрецедентному расхищению природных ресурсов, породил спекуляцию, коррупцию и иные криминальные явления в экономической жизни. Стоит заметить, что период грюндерства (учредительства) во всех странах второго эшелона капиталистического развития на начальном этапе модернизации вызывает к жизни негативные явления, но благодаря сохранению государством контролирующих и регулирующих функций в экономической жизни они являлись кратковременным явлением. В России же эти явления определили характер новой российской модели развития как криминально-олигархически-бюрократического капитализма.

Власть провела криминальную приватизацию промышленных предприятий государственного сектора, фактически отдав национальную собственность – за соответствующее вознаграждение – в частные руки. Без разработанных законодательных актов, указами президента решалась судьба национального хозяйства, созданного усилиями миллионов людей за несколько десятилетий. Огромный автозавод ЗИЛ, реальная стоимость которого на момент продажи составляла не менее 4 млрд долларов, был продан всего за 4,5 млн долларов, т. е. за одну тысячную своей стоимости. Только в 1992 г. таким способом было роздано в частные руки около 40 тысяч предприятий, к концу 1994 г. – всего 88 577 предприятий. Таким образом А.Б. Чубайс «приватизировал Россию», положив начало генерации российских миллионеров и оставив 150 млн человек в проигрыше. Позднее руководитель МБРР Дж. Вульфенсон признал очевидное: «Проведение приватизации до создания эффективных регулирующих рамок и конкурентной среды может обусловить катастрофические последствия, как это было доказано опытом России».

Фактически власть проводила политику всеобщей пауперизации: в середине 1992 г. 90 % населения России имели среднедушевой доход ниже официально объявленного прожиточного минимума, причем богатые богатели, а бедные беднели. Нарастающее имущественное неравенство усугублялось тем, что главным способом преуспеяния стал не труд, а умение урвать или выгодно устроиться; в новых структурах власти коррупция стала почти законным явлением. Обещанное Е.Т. Гайдаром prosperity наступило, возникли сотни ларьков и палаток, полки магазинов наполнились товарами, но – все гайдаровские товары были привозными, национальная промышленность рухнула. Брали займы. В итоге задолженность страны перед Западом выросла к концу 1992 г. на 87 млрд долларов.

В 1998 г. объем ВВП РФ составил 55,8 % от уровня 1989 г., соответственно, объем производства промышленной продукции – 43,4 %, сельскохозяйственной продукции – 53,1 %, объем строительных работ – 31,1 %, инвестиций в основной капитал – 21,1 %, реальные денежные доходы населения составили 46,0 %; доля наукоемкого сектора в общем объеме промышленного производства сократилась вдвое. Возникла реальная угроза потери экономического суверенитета: к 1990 г. внешний долг СССР составлял около 5 % ВВП, в 1998 г. внешний долг РФ – 140 % ВВП.

Не только не проводились социальные реформы, но и социальные функции государства были отброшены. Население получило огромный психологический шок, большая часть жила в постоянном состоянии психо-эмоционального и социального стресса. Рос потенциал взаимного недоверия и конфликтности, возникла тенденция социальной деградации.

В 1992–1994 гг. уровень смертности вырос в 1,5 раза по сравнению со второй половиной 1980-х гг., тогда как рождаемость упала на 50 %. Увеличение уровня смертности за период реформ привело к 2–5 млн преждевременных смертей (в Первую мировую войну Россия потеряла около 2 млн человек). По показателю «продолжительность жизни» Россия опустилась ниже Египта, Индонезии и Парагвая. Поощряемый государством и раскручиваемый «новыми русскими» алкоголизм, стремительное ухудшение системы здравоохранения и рост преступности также сыграли свою роль. Так, в середине 1970-х гг. в СССР с населением 250 млн человек регистрировалось 600 тысяч преступлений, в том числе 6 тысяч убийств в год, в РФ с населением 140 млн человек в начале 1990-х гг. – более 3 млн преступлений, в том числе 30 тысяч убийств.

Армия, оборонная промышленность и органы государственного управления были также брошены властью, что вело к их деградации и разрушению, к трансформации областей и краев страны в полунезависимые вотчины губернаторов. В системе международных отношений Россия превратилась во второразрядное государство, послушно следующее в своей внешней политике Ельцина – Козырева в фарватере политики США.

Господствующей идеологией стал либерализм, а в духовной и культурной жизни происходила ускоренная вестернизация, точнее, американизация. Своеобразным показателем этого стал приезд первого президента России в 1992 г. на торжественное открытие закусочной «Макдоналдс» на Тверской улице в Москве. Все это, вместе взятое, означало никак не реформы, а скорее регресс некогда современных государства и экономики.

Плоды либеральной революции

Уже в июне 1992 г. отечественные ученые констатировали, что официальный курс реформ «потерпел неудачу»: «радикально-демократическое правительство исходит из теоретических предпосылок, которые не имеют должного соотнесения с российской действительностью». Желание радикал-демократов направить Россию по американской модели развития «не нашло объективных условий для своей реализации ни в одной из сфер жизнедеятельности современного российского общества. Единственным способом реализации такой сверхидеи остается установление авторитарного политического режима», но на это демократическая власть не решилась пойти, и после очевидного либерального «забегания» произошел некоторый «откат».

Реально развивались немногие сферы общественной жизни, прежде всего – политическая. После ожесточенного противоборства различных группировок внутри правящего класса к концу 1993 г. сформировался новый режим авторитарного характера, при котором всей полнотой исполнительной власти пользовался президент страны, имевший также возможность контролировать парламент.

В стране утвердились новые, капиталистические отношения, проведена масштабная приватизация государственного сектора. Правда, по замечанию Дж. Боффа, в России «приватизация выродилась в уничтожение основ трудовой этики, беззастенчивое разграбление народно-хозяйственных ресурсов, самочинный захват национального богатства кучкой наиболее агрессивных индивидуумов». Пользу от такой приватизации получило не государство и не большинство населения, а несколько тысяч человек из старой и новой номенклатуры. Одномоментное разрушение плановой экономики с ее системой вертикальных связей привело к экономическому хаосу, в котором отдельные предприятия превратились в хищнические монополии, а другие оказались обреченными на крах. За четыре года «шоковой терапии» Гайдара ВВП сократился более чем на 40 %.

Социальный характер новой власти определялся соотношением двух господствующих и взаимосвязанных групп, каждая из которых претендовала на положение правящей: верхушки бюрократии, вышедшей из партийно-комсомольского и советского аппарата, и верхушки крупных предпринимателей, сколотивших миллиардные состояния на разграблении и эксплуатации национального хозяйства России. Ее пренебрежение этическими нормами и законами, хищнический характер деятельности и чужеродность интересам страны и народа очевидны. Сами они этого ничуть не стеснялись. Как сказал М.Ходорковский в интервью «Financial Times», «тот, кто не стал олигархом, ущербен как личность. Все мы начинали с нуля, у каждого был шанс преуспеть». Ссылки на восхождение к вершинам таких столпов американского капитализма, как Рокфеллер, Морган, Форд или Карнеги, тут неверны. По словам американского автора Поля Хлебникова, «эти воротилы, при всех своих пороках, помогали превратить Соединенные Штаты в сильнейшую экономическую державу мира». В России же сотни тысяч государственных чиновников и скоробогачей стали жить в безграничной роскоши, «прокручивая» и растрачивая чужие деньги и не производя в обмен ничего, даже услуг, давая пример редкого в мировой истории по цинизму паразитического потребления.

Прошедший в Лондоне в октябре 2011 – январе 2012 г. судебный процесс «Березовский против Абрамовича» дал возможность увидеть в деталях и подробностях – всем желающим видеть – паразитический и хищнический характер новой бюрократически-олигархической системы власти, сформированной к началу XXI в. в России.

Политика новой власти не имела не только никакой социальной привлекательности для абсолютного большинства населения, но и была направлена на забвение здравого смысла и попрание традиций российского государства. За десять месяцев 1992 г. цены выросли в 30-100 раз, к концу года рост цен составил: яйца – 1900 %, мыло – 3100 %, табак – 3600 %, хлеб – 4300 %, молоко – 4800 %. Гайдаровское освобождение цен привело к гиперинфляции. Граждане потеряли 99 % своих личных сбережений. Произошла маргинализация и абсолютное обнищание большей части населения, в том числе высококлассных специалистов, инженеров и ученых, оказавшихся ненужными при реализации модели «дикого» или «периферийного капитализма».

Но апологеты необольшевистского курса уверяли в конце 1992 г.: «Благодаря реформам возникают первые точки роста… Десятая часть населения пойдет на современные предприятия западного типа, – живописал Д. Драгунский, – станет получать приличную заработную плату, покупать товары хорошего качества, полагаться на эффективную систему социального страхования, медицинского обслуживания, образования для своих детей, ездить на автомобилях, жить в красивых домах и т. д… Задачей государства является не дать массам обездоленных уничтожить этот круг». Такой социал-дарвинистский подход, откровенное «списывание» в «отходы» 90 % населения страны и в 2004 г. также признавался единственно возможным: «При значительной резкости перехода в условиях многонационального общества у нас не было ни крупных массовых забастовок, ни серьезного кровопролития… Когда-нибудь историки еще будут удивляться, как дешево мы отделались от социализма», с «выплескивавшимся из груди энтузиазмом», – писал Д. Травин. – Указ о свободе торговли позволил развернуться мелкой народной спекуляции… Ни социального взрыва, ни коллапса производства и массовых голодных смертей не было. Вместо этого ленивые мечтатели времен перестройки… расталкивая друг друга плечами, гонялись по всему свету за длинным рублем», – писал он, видимо, искренне не понимая, что у людей могут быть и иные высшие ценности, кроме рубля и доллара.

Предлагаемый радикал-либералами выбор между «диким капитализмом» и «примитивным социализмом» был ложным, учитывая опыт мирового развития капиталистических стран с социально ориентированной экономикой. «Частная собственность и свободный рынок – это еще не гарантия высокого уровня цивилизации, – замечал П. Хлебников. – Свободный рынок и частная собственность есть и в самых бедных странах. Но там нет здорового государства и здорового общества. Сегодня именно эти две категории необходимы для цивилизованной жизни». Кроме того, в экономике западных стран нарастали противоречия внутри модели «производства ради производства», которое исходит из единственной цели – максимализации прибыли.

Показательно, что в 1994 г., когда опасность ельцинско-гайдаровского курса для России стала очевидной, группа российских и американских ученых и экономистов (среди которых пять лауреатов Нобелевской премии по экономике) опубликовала совместное заявление, в котором доказывала, что «альтернатива радикально-либеральной реформе» существует, что «шоковая терапия» – это «экстремистский подход», уже «показавший свою неэффективность как с экономической, так и с политической точки зрения». Но это не произвело никакого впечатления на новую власть, обуянную преимущественно своекорыстными интересами.

Не менее показательна полная поддержка проводимой режимом Ельцина политики со стороны лидеров западных стран, начиная с США. Внешний фактор оказал ощутимое воздействие на ослабление России, хотя и до известного предела, что выразилось в признании РФ «одной из региональных держав».

В духовном плане новый режим вел общество к деградации. Сама власть пренебрегала нормами морали, уверенная, что ей все позволено, и насаждала переоценку ценностей. Честь, совесть, правда, верность Родине, долг перед государством заменялись свободой, правами человека, корыстью, выгодой, беспринципностью. Один из отцов «ваучерной приватизации» А. Кох в интервью на вопрос о совести беззастенчиво сказал: «Что касается совести, то вот что я скажу. Эти летом я читал декларацию о доходах Бориса Николаевича Ельцина… Я всегда считал, что если моему начальнику позволено что-то, чем я хуже?… Что вы подразумеваете под достоинством? На одном достоинстве далеко не уедешь».

Мораль в современном обществе не может держаться исключительно «на доброй воле индивидов, – утверждают С. Валянский, Д. Калюжный. – Она обязательно должна быть институционально оформлена и подкреплена». В России, когда государство в 1990-х гг. ушло из сферы воспитания, «это сказалось на морали еще более разрушительно, чем на состоянии хозяйства сказался уход государства из экономики», ведь для напряженного труда мало одной экономической мотивации, необходима мотивация, базирующая на нравственных ценностях. Господствующей идеей стал давний лозунг Н.И. Бухарина «Обогащайтесь!», но если оппонент Сталина имел в виду труд крестьян на земле, то гражданам России предлагалась западная мещанская этика потребительского общества, причем сами правящие и господствующие в обществе слои исповедовали принцип вседозволенности. «В посткоммунистической России деньги находились в руках бандитов, коррумпированных бывших членов советской номенклатуры и ветеранов подпольной экономики… Взяточничество вскоре стало неотъемлемой частью ведения дел и заключения сделок в России, – констатировал Д. Саттер, – а расходы на подкуп правительственного чиновника считались наиболее важной частью начального капитала нового предприятия». Криминальная система олигархии, естественно, не желала никаких действительных реформ, обеспечив для себя бесконтрольную и хищническую эксплуатацию природных богатств страны, прежде всего – нефти и газа. Такой власти не было за всю историю России.

Правящий режим был последователен в своих действиях по либерализации всей жизни страны, исходя из своих собственных воззрений, и был столь же нигилистически, как и большевики, настроен к национальной традиции. Так, в коллективном труде отечественных либералов «Модернизация в России и конфликт ценностей» содержится ясный совет: полностью отказаться от традиции, начиная с детских сказок (которые надо заменить американскими вестернами) и заканчивая государственной поддержкой Русской православной церкви. Говоря словами другого либерала, близкого к власти доктора философских наук А. Ракитина, в начале 1990-х гг. главной задачей власти стало «радикально изменить ядро нашей культуры» ради внедрения в России культуры «модернити», так он писал в 1992 г. в журнале «Вопросы философии».

Но попытка очернить и предать забвению всю русскую историю до 1991 г., признать российские народы неспособными к самостоятельному историческому творчеству, а исторические сложившееся государство – агрессивной империей, постоянно угрожавшей своим соседям и всему миру, свидетельствовала лишь об ограниченности мышления отечественных либеральных западников, не подозревавших о том, что во всех странах коренные реформы идут успешнее с опорой на традицию, что западная этика крайнего индивидуализма не вписывается в социокультурную действительность России. «Реформы в российском обществе идут, но идут не так, как бы хотелось большинству населения, – констатировали в середине 1994 г. отечественные ученые. – Радикально-корпоративный реформизм продолжает создавать объективные условия для социальной конфронтации».

Своекорыстные устремления и полное забвение национальных интересов страны со стороны правящей и господствующей элиты выразились в сохранении на вершине власти разрушителя Б.Н. Ельцина, оставшегося и в Кремле амбициозным, жестоким и полуграмотным секретарем обкома КПСС. Однако резкое падение доверия населения к этой чужой для него власти, к ее либеральной идеологии «свободы и рынка» и ее самонадеянному номинальному лидеру, а также стремительное падение России по всем социально-экономическим показателям, размывание нравственных основ общества и развязанная при попустительстве власти бесконечная война в Чечне побудили более дальновидных и здравомыслящих представителей высшей бюрократии и верхушки предпринимателей поправить курс президента. Их усилиями к концу ХХ в. обрел очертания новый уклад жизни (резкая социальная поляризация: комфорт нуворишей и разрушение накопленного человеческого капитала, деградация условий жизни населения), хозяйствования (монополизм крупного капитала, сырьевая моноспециализация национальной экономики) и государственности («просвещенный авторитаризм»). Им желалось его сохранить без серьезных изменений для себя, для детей и внуков нового правящего и господствующего класса.

В то же время нельзя не замечать очевидных перемен в общественной жизни России. Доля государственной собственности в стране сократилась с 95,8 % в 1991 г. до 13 % в 2003 г., доля частной собственности составила в 2003 г. 77 %. Отказ от государственной экономики, открывшиеся возможности для частной инициативы и предпринимательства – при варварстве и жестокости внешних условий в те годы – создавали условия для формирования новых норм хозяйствования и потребления.

Дефицит продовольствия и предметов потребления отошел в прошлое, в 1990 г. на 100 семей было 18 автомашин, в 2001 г. – 42, в экономической жизни намечается подъем; утверждаются демократические нормы общественной жизни; произошел возврат к национальным и духовным традициям. Но остается вопрос о цене революции. Она, очевидно, оказалась чрезмерной, либеральные преобразования, псевдореформы нанесли непоправимый урон стране и обществу. Остается открытым вопрос о перспективах выживания России.

Возможна ли была в России «терапия без шока»?

Да, возможна.

Самонадеянность и легкомыслие, демонстрируемые властью в СССР-России, отсутствовали в Китае, другой крупной стране, развивавшейся также по социалистической модели на основе марксистско-ленинской идеологии. Там за десять лет до МСГ началась подлинная реформа системы, проводимая по разработанному плану, последовательно и с осознанием уровня развития и возможностей китайского общества.

В сентябре 1976 г. умер Мао Цзэдун. В правящих и господствующих группах элиты развернулась борьба за власть, а значит – за выбор пути дальнейшего развития страны. В ноябре – декабре 1978 г. сторонники реабилитированного Дэн Сяопина (1904–1997) одерживают верх. На III пленуме ЦК КПК в декабре 1978 г. принято решение о переносе центра тяжести в деятельности партии с классовой борьбы на экономическое строительство. В китайской деревне начинается переход от коллективного хозяйства на полный семейный подряд. Вследствие некоторой либерализации общественно-политической жизни в стране развивается молодежное демократическое движение.

Во внешней политике Дэн Сяопин, ставший неформальным лидером страны, в 1979 г. посещает США, выдвигает план воссоединения материкового Китая с Тайванем, Гонконгом и Макао на основе принципа «одна страна – две системы», во внутренней жизни страны оглашает идею о «четырех кардинальных принципах развития», но и подавляет демократическое движение как потенциальную оппозицию. В августе 1979 г. открываются первые четыре «особые экономические зоны», ставшие очагами ускоренного развития современной промышленности.

В 1980–1983 гг. продолжается борьба коммунистических ортодоксов, либералов и прагматиков в руководстве Китая. На XII съезде КПК принят принцип «фрагментарного соединения планового и рыночного механизма». В 1981 г. Дэн Сяопин занимает ключевой пост председателя Военного совета ЦК КПК. Это можно отнести к переходу от второго к третьему этапу реформ: разработка плана, появление лидера-реформатора, преобразования в сельском хозяйстве и промышленности.

В феврале 1984 г. Дэн проводит кампанию борьбы с «духовным загрязнением», в мае принимает решение открыть еще 14 районов для ускоренного экономического и технического развития. В октябре Пленум ЦК КПК принимает решение «О реформе экономической системы».

К 1984 г. все крестьянские коммуны исчезли, на смену пришли частные хозяйства с наемным трудом («Почему это нанесет вред социализму?» – задал риторический вопрос Дэн). Урожай зерна составил более 407 млн т, на 100 млн больше, чем в 1978 г., а объем промышленного производств вырос на 78 %, ежегодный рост ВВП в 1978–1984 гг. составил около 8,8 %.

В январе 1985 г. Дэн начинает кампанию борьбы с «буржуазной либерализацией», с новым молодежным демократическим движением, лидеры которого утверждали: «Нам нужна полная вестернизация. Ортодоксальный социализм провалился». По словам Дэна, их цель – установление буржуазной республики западного образца, но «если миллиард людей прыгнет в многопартийные выборы, мы погрузимся в хаос типа «всеобщей гражданской войны», которую наблюдали во время культурной революции».

В 1987 г. разрешено функционирование предприятий с 8 и более наемными работниками. В «специальные экономические зоны» притекает иностранный капитал, а также средства зарубежных китайцев (хуацяо). Разгосударствление промышленных предприятий идет постепенно, без сворачивания производства в массовых масштабах, а за счет ускоренного развития негосударственных предприятий.

4 июня 1989 г. по инициативе Дэн Сяопина в условиях военного положения происходит подавление армией молодежных выступлений в Пекине и других городах Китая. 4 сентября Дэн подает в отставку с поста председателя Военного совета ЦК КПК.

В марте 1992 г. на пленарном заседании Политбюро ЦК КПК Дэн Сяопин заявил: «Не стоит сковывать себя идеологическими и практическими абстрактными спорами о том, какое имя это все носит – социализм или капитализм», а следует «серьезнее раскрепощать сознание, формировать проведение реформы и расширение внешних отношений».

Вот общий показатель темпов экономического роста Китая и России: объем ВВП (млн долларов) составлял в 1995 г. – 700 250 и 313 330, 2003 г. – 1 409 850 и 433 490, 2015 г. – 9 240 000 и 2 097 000.

Таким образом, ход развития Китая в конце ХХ в. вполне соответствует схеме модернизации: кризис национального масштаба – выбор пути развития, сопровождающийся борьбой за власть внутри элиты, – разработка программы реформы системы и появление лидера-реформатора – подавление противников реформ «справа» и «слева» – разработка новых правовых норм – обеспечение поддержки со стороны внешнего фактора – начало социально-экономических преобразований на новых основах – расширение и углубление социально-экономических преобразований… Иначе говоря, во второй половине 1970-х – начале 1980-х – сочетание 1-го и 2-го этапов реформы системы, со второй половины 1980-х гг. – полномасштабное разворачивание 3-го этапа реформ, самого долгого, сложного и противоречивого.

Зачем прыгать через пропасть? Китайский способ: переходить реку по камням, шаг за шагом. Зачем спорить о словах? «Не важно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей».

И оказывается, что та самая советская модель социализма, которую называли в СССР нереформируемой, вполне поддается преобразованиям при творческом использовании опыта Японии, Тайваня, Южной Кореи, да и НЭПа в СССР. И правящая партия, будучи стержнем государственно-партийной системы, оказывается в состоянии поддерживать развитие по новому пути и обеспечивать сохранение социальной стабильности. Уже в середине 1980-х гг. реформы в Китае стали необратимыми, их очевидные достижения повлекли за собой эволюцию мировоззрения политической элиты, чьи интересы оказались связанными с успехами реформ.

«Вы начали с экономики, а мы с политики, но придем к одинаковому результату!» – оптимистично заявил МСГ на встрече с Дэн Сяопином в мае 1989 г., не сознавая, что это невозможно. Реформа и революция развиваются по собственным законам, по своей логике. Равным образом смехотворным выглядит утверждение биографов Гайдара в 2011 г., что их герой «спас страну», когда всякий мог увидеть результаты реформы системы, проведенной в Китае, и сравнить их с результатами либеральной революции в России.

Да, за успешную модернизацию Китаю пришлось заплатить немалую цену: 4 июня 1989 г. на площади Тяньаньмэнь в Пекине погибло под гусеницами танков и от пуль солдат по разным подсчетам от 220 до 2600 человек, требовавших политических преобразований. Либеральная волна была свернута, социально-политическая стабильность укреплена, и это позволило продолжать далее 3-й этап реформ.

Кто-то скажет, что у нас не было своего Дэна. Что ж, личность, конечно, важна. Но в СССР в ноябре 1989 г. прошла Всесоюзная научно-практическая конференция с участием не только ведущих экономистов страны, но и немалого числа государственных деятелей. В докладе заместителя председателя правительства СССР академика Л. Абалкина была изложена концепция радикальной экономической реформы: «Это не подновление фасада одряхлевшего здания, а слом административно-командной системы и замена ее качественно новой моделью… Глубина и радикальность реформы означают, что она не только затрагивает внешние формы и структуры экономической жизни, не только состав и функции центральных органов управления, систему финансово-кредитных рычагов и инструментов, но и проникает в фундамент экономической системы, призвана обновить всю совокупность отношений собственности».

В итоговом документе конференции был сформулирован вывод о необходимости перехода к равноправному сосуществованию государственной, кооперативной, акционерной и иных форм собственности. Были определены три возможных способа достижения поставленных целей: эволюционный способ предполагал постепенный и длительный переход от симбиоза к синтезу двух хозяйственных систем, социалистической и капиталистической, при главенствующей роли государства, сохраняющего производственные, регулирующие и контролирующие функции; радикально-умеренный способ состоял в единовременном осуществлении комплекса радикальных мер для создания новой хозяйственной системы, включая введение пакета законов для преобразования отношений собственности, рыночные механизмы регулирования финансовой и налоговой системы, порядок ценообразования, перестройку организационных структур управления и интенсивное развитие внешнеэкономических связей; наконец, шоковый способ, единовременное и радикальное проведение преобразований в сжатые сроки. Последний способ, согласились участники конференции, неизбежно повлечет за собой возникновение и сохранение в течение длительного времени галопирующей инфляции, разорение большого количества предприятий, значительный спад производства и массовую безработицу, существенное снижение жизненного уровня населения при усилении дифференциации его различных групп. При этом никому и в голову не приходило прогнозировать ни распад СССР, ни падение цен на нефть, что качественно ухудшало перспективы проведения преобразований.

Таким образом, все-то наша элита знала.

Заключение: начало долгого пути

Итак, три долгих столетия в истории России были наполнены не только победами и поражениями, но и упорным стремлением к достижению более высокого уровня развития, следуя западной модели современного общества. Иные видят в этом несамостоятельность нашей страны, но так было всегда: Англия использовала опыт первой буржуазной республики в Нидерландах, США – опыт Англии… Все народы учатся друг у друга. Но стоит уточнить: учатся, заимствуют, перенимают чужой опыт и достижения с учетом своей цивилизационной природы, исходя из опыта своей истории и в соответствии со своей системой ценностей.

Так, в XVIII в. в Петровскую и послепетровскую эпохи власть сумела провести в России важные реформы в сферах просвещения, культуры, экономики, военного дела и государственности, вытащив страну и общество из пагубной изоляции. Это была реакция и на нараставший внутренний кризис и на внешний вызов более сильных и развитых стран Европы.

В XIX в. Россия, будучи равноправным участником европейской системы международных отношений, а подчас и лидером в этой системе, должна была приступить к изменению природы государства и общества. В ходе «революции сверху» страна ступила на путь капиталистического развития, однако развитие по этому пути оказалось ассиметричным: социальная сфера отставала от экономической, а политическая сфера от социальной. Объективные и субъективные препятствия ходу модернизации привели к дисгармонии общественного развития, которая разрешилась революцией.

В ХХ в. мы вновь видим в истории России проявления объективных исторических закономерностей, которые оказываются сильнее воли и пламенных революционеров, и могущественных бюрократов: завершено построение индустриальной экономики и современного образованного общества. В то же время даже при смене политических режимов сохраняются те особенности страны, которые не совпадают с параметрами нормативной западной модели современного общества.

Но в XXI в. стоит задать вопрос: а надо ли принимать Европу за нормативную модель развития, переживающую немалый кризис, да еще с учетом разноприродных основ двух частей некогда единой европейской христианской цивилизации?

Да, отвечают либералы, для которых солнце встает на западе: следуя принципу рациональности, необходимо пересмотреть в «этой стране» социальные и политические представления о нормальном и допустимом ради создания более комфортных условий существования. Да, отвечает правящая и господствующая элита, живущая по нормам западного потребления: следуя принципу удобства, надо продолжать наше развитие как «углеводородной империи», благо запасов хватит надолго.

Но возможен и иной ответ, исходя из двойной системы координат – формационной и цивилизационной: возьмем от западной модели то, что еще в состоянии взять и усвоить, сохраняя верность отеческой традиции и помня при этом, что традиция сама по себе развитие не обеспечивает, что нельзя идти вперед с головой, повернутой назад. Впрочем, столь же опасен и бухаринский левацкий лозунг: «Железной рукой загоним человечество в счастье!»

Три столетия истории России показали, что модернизированная страна может вписаться в мировую систему и занимать достойное в ней место при условии внутренней силы и сплоченности общества. Успех модернизации в немалой степени зависел от разумной политики власти, преследующей не своекорыстные интересы, а работающей ради целей развития страны и народа. В книге приведено тому немало примеров.

Вот почему не стоит пренебрегать нашей историей, нашим опытом, добытым потом и кровью в буквальном смысле этого слова.

Потеряв десять лет, опустившись на более низкий стартовый уровень, чем в 1991 г., еще более отстав от стран – лидеров мирового развития и даже от стран среднего уровня развития, переживая моральный кризис и кризис системы ценностей, в начале ХХI в. Россия вновь оказалась перед необходимостью решать задачи модернизации. Правда, лидер государства В.В. Путин вынужден уделять основное внимание лишь двум частям триединой задачи – выходу страны из кризиса и поддержанию нормального уровня жизни населения.

Подобно многим правителям до него, Путин отверг революционный способ действий в отношении существующей системы, предпочтя ее смягчение и приспособление к реальным нуждам страны и народа. Точно таким же образом, оставаясь во главе существующей олигархическо-бюрократической системы власти, он вернул традиции в широком смысле (православие, культура, русская и советская история) роль важного принципа развития страны и общества.

В свою очередь, и народ вернул свое доверие власти, видя смену ее ориентиров как в экономической, социальной, политической, так и духовной сферах. «Сила системы ценностей – вот что характеризует здоровое общество, – подчеркивал П. Хлебников. – Этот фактор чрезвычайно важен, хотя и с трудом поддается измерению».

Проведена административная реформа, долженствующая укрепить основы государственности и в то же время адаптировать их к условиям модернизирующегося общества. На основе конституции 1993 г. укреплена «вертикаль власти», что привело к концентрации властных полномочий в Администрации Президента РФ в виде «просвещенного авторитаризма», хотя на местном уровне – весьма непросвещенного… В экономической жизни после ельцинской обвальной и хищнической приватизации усиливаются позиции государства, укрепляется госсектор, прежде всего в ведущей промышленной отрасли – нефте– и газодобывающей. Но в целом объем и качество промышленного производства остаются крайне низкими, господствует монополизм, хотя государство пытается использовать свои контролирующие и регулирующие возможности для поощрения развития национального промышленного и сельскохозяйственного производства. Государство наконец обратило внимание на социальную сферу, его действия ведут и к повышению уровня социальной защищенности населения, и к простому наведению порядка. Проведена модернизация армии, по сути – военная реформа (изменение структуры вооруженных сил, принципов комплектования, внедрение новых систем вооружений). Во внешней политике произошел заметный поворот к следованию национальным интересам, продолжаются поиски своего места и роли изменившейся России в изменившей системе международных отношений.

Таким образом, в начале XXI в. в России в большей или меньшей степени завершена догоняющая модернизация, наконец, реализована в основных чертах та западная модель современного индустриального общества, которая была целью для нескольких поколений модернизаторов. Почему же нет радости от этого? Потому что наши реформы были запоздалыми: мы догнали вчерашний день. Потому что развал индустриальной экономики вернул нас в доиндустриальное состояние: мы не можем построить на нем наукоемкую экономику. И наконец, потому, что в ходе «рыночных преобразований» произошла деградация общества, размывание интеллектуального и культурного капитала: мы обменяли идею развития на идею потребления.

А мир вокруг изменился, западные страны далеко ушли вперед по показателям как валового производства, так и по уровню научно-технического развития. Наука в полной мере стала производительной силой, и новые технологии намечают новые параметры социально-экономического и общественно-политического развития. Конечно, в условиях перехода к новому формационному состоянию в общественно-политической жизни там возникли новые явления и проблемы. В западной жизни проглядывают черты и элементы новой постсовременной, посткапиталистической формации. Но сходные процессы происходят и в некоторых странах Востока, успешно прошедших период реформы системы и по многим показателям обогнавших Россию: Китай, Индия, Южная Корея, Тайвань, Малайзия и др.

Конечно, в 2010-х гг. и в России существенно повысились и уровень, и качество жизни. В то же время власть не подступается к решению новой задачи: осознанию необходимости нового рывка – модернизации развития, формированию новой модели развития, в которой сочетались бы как достижения, так и цивилизационный характер и Запада, и Востока, и России. Мы стоим на месте, значит – отстаем.

В то же время мы стоим перед выбором: или продолжать инерционный курс «нового НЭПа» за счет неисчерпаемых запасов углеводородов, или использовать наши природные ресурсы и возможности для совершения нового рывка в развитии, новой модернизации. А это влечет за собой сложности и для власти, и для элиты, для народа, не желающих лишения того, что только-только обрели. Против нас работает внешний фактор, не желающий усиления самостоятельной сильной России, как это было в царствование Николая I, Александра II и в правление Сталина.

Пока время есть.

Иллюстрации

Император Петр I за работой. Художник В.П. Худояров. XIX в.

Военные игры потешных войск Петра I. Художник А.Д. Кившенко. 1880-е гг.

Насильственное введение западной одежды и бритья при Петре I. Гравюра 1893 г.

«Ведомости». Печатано в Санкт-Петербургской типографии 1723 году октября в 30-й день

Императрица Екатерина II с рукописью своего Наказа. Живопись по эмали. 1767–1770 гг.

Наказ об Уложенной комиссии 1767 г.

Император Александр I передает графу С.П. Румянцеву Указ о вольных хлебопашцах. Гравюра сер. XIX в.

Император Николай I награждает М.М. Сперанского за составление свода законов. Художник А.Д. Кившенко. 1880-е гг.

Император Александр II призывает московских дворян приступить к освобождению крестьянства в 1857 г.

Заседание Государственного совета по вопросу об освобождении крестьянства. 19 февраля 1861 г.

Манифест 19 февраля 1861 г.

Освобождение крестьян (Чтение манифеста). Художник Б.М. Кустодиев. 1907 г.

Настольная медаль «Освобождение крестьян от крепостной зависимости, 19 февраля 1861 г.»

Георгий Гапон и И.А. Фуллон в «Собрании русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга». 1904 г.

9 января 1905 г. на Васильевском острове (Кровавое воскресенье). Художник В.Е. Маковский. 1905 г.

Манифест 17 октября 1905 г., опубликованный в газете «Ведомости СПб. градоначальства» 18 октября 1905 г.

Манифестация 17 октября 1905 г. Художник И.Е. Репин. 1907–1911 гг.

Император Николай II читает приветственное слово в день открытия I Государственной думы 27 апреля 1906 г. в Георгиевском зале Зимнего дворца

Заседание Государственной думы в Таврическом дворце. 1906 г.

П.А. Столыпин в своем кабинете. Зимний дворец. 1907 г.

П.А. Столыпин разговаривает с хуторянином Лащенковым и старостой. 1910 г.

Индустриализация в СССР. Строительство Магнитогорского металлургического комбината. 1930-е гг.

Плакат, посвященный результатам выполнения плана ГОЭЛРО

Плакат, посвященный Конституции СССР 1936 г.

Выборы в Верховный Совет СССР. 1937 г.

25 февраля 1956 г. В ходе XX съезда КПСС Н.С. Хрущев выступает с докладом о разоблачении культа личности И.В. Сталина

Н.С. Хрущев начал широкую кампанию по повсеместному выращиванию кукурузы

Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев (в центре), член Политбюро ЦК КПСС М.А. Суслов (слева), председатель Совета Министров СССР А.Н. Косыгин в президиуме XXIII съезда КПСС

Сообщение о принятии Конституции СССР 1977 г.

М.С. Горбачев беседует с людьми. 1988 г.

Б.Н. Ельцин у Белого дома. Август 1991 г.

Content

Александр Иванович Яковлев
Три столетия реформ и революций в России

Введение

Вступление общее

Глава 1. На пути преобразований. Реформы в России в XVIII – первой половине XIX в.

Вступление к главе 1

От Руси к России

Реформы царя Петра: цели и результаты

Императрица Екатерина Великая: победы и проблемы

Рост и развитие екатерининской России

Русский народ и русское общество

Псевдореформы вместо преобразования строя

Александр I – реформатор и консерватор

Император и противники реформ

Внешний фактор

Дельцы «железного века»

Попытка революции вместо реформы

Николай I: самодержавие на пороге реформы

Перемены в русской жизни

Старое и новое

Крестьянский вопрос

Чего страшился российский самодержец?

Поиски «формулы развития»

Всевластие чиновника

«Я хотел революции в России…»

Роковой внешний фактор

Глава 2. Великие реформы в России. 1860-1870-е гг

Вступление к 2-й главе

Затянувшийся узел проблем

Борьба за реформы

Еще один комитет

В лабиринтах споров

Освобождение крестьян

Что получили крестьяне?

Как повели себя крестьяне

Как повели себя дворяне

Взбаламученное море

События в Польше

Реформы местного самоуправления

Реформы в сфере образования

Судебная реформа

Финансовые реформы

Законодательство о печати

Военные реформы

Почему реформы были приостановлены? Выстрел Каракозова

Россия преобразуется

Новые русские предприниматели

Либералы и террористы

Реформы на окраинах России

Кризис

Два дня в марте

Глава 3. От Реформы к Революции. 1881–1917 гг.

Вступление к 3-й главе

Контрреформы или замедленная модернизация?

Порядок или перемены?

Устойчивое развитие

Реформаторы во власти

Власть и общество: взаимное недоверие

1905 год: репетиция революции

Столыпин

Последняя попытка реформ

В ожидании реформы или революции

Революционеры за работой

Почему не слушают пророков

Глава 4. Россия в ХХ в.: от Революции к Реформам. 1917–1950 гг.

Вступление к 4-й главе

Русская революция: от Февраля к Октябрю

Кризис национального масштаба

Борьба за модернизацию

Конец военного коммунизма

НЭП как переход к модернизации страны

Первые пятилетки и индустриализация

Коллективизация русской деревни

Культурная революция

Советская власть и наука

Военная реформа

Непрочитанные пророчества

Возможность политических реформ

Завершение модернизации: создание новой России

Фактор личности

Глава 5. Рост без развития. 1960-1990-е гг

Вступление к 5-й главе

Инерционное развитие

Советская модель развития для других стран

НСХ: начало кризиса системы

Оппозиция и власть

АНК и ЛИБ: попытка реформ внутри системы

Отказ от модернизации

ЮВА: «Что мы построили?»

МСГ: политические реформы вместо экономических

Август 1991 г.: конец советской модели развития

Плоды либеральной революции

Возможна ли была в России «терапия без шока»?

Заключение: начало долгого пути

Иллюстрации