Тамара Эйдельман

Право на жизнь. История смертной казни

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook, принадлежащие компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена.

Научный консультант Станислав Мереминский, канд. ист. наук

Редактор Наталья Нарциссова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Е. Рудницкая, Е. Сметанникова

Компьютерная верстка А. Фоминов

© Эйдельман Тамара, 2022

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Глава 1

Почему Сократ провел месяц в тюрьме?

Философ Сократ очень раздражал афинян. Он вроде бы не делал ничего особенного, выполнял обязанности, которые были у любого гражданина, в молодости показал себя храбрым и выносливым воином, в зрелом возрасте не испугался тиранов, захвативших власть в городе, и не стал выполнять их приказания. Не гнался за богатством и жил бедно, хотя среди его учеников были знатные люди, спокойно выслушивал брань своей сварливой жены Ксантиппы и не впадал в ярость, даже когда она обливала его водой. И все-таки Сократ вызывал раздражение.

Он постоянно задавал вопросы, постоянно что-то обсуждал со своими учениками – и делал это совсем не так, как было принято. Сократ призывал все ставить под сомнение и утверждал, что только таким образом можно докопаться до истины. Он говорил, что перенял у своей матери, повитухи, ее ремесло – майевтику, только та помогала рождаться детям, а он помогает появляться на свет истине. Вот это и вызывало раздражение – зачем во всем сомневаться и все время искать истину? Разве она не дана нам свыше – богами, предками, древней традицией?

В конце концов три афинских гражданина – богатый кожевник Анит, поэт Мелет и оратор Ликон – обвинили Сократа в том, что он «не чтит богов, которых чтит город, а вводит новые божества и повинен в том, что развращает юношество; а наказание за то – смерть»[1].

Как и полагалось в афинском суде, Сократ защищал себя сам и, конечно же, воспользовался своим талантом спорщика, чтобы объяснить Мелету, а заодно и пятистам судьям, избранным по жребию из числа обычных жителей Афин, что он вовсе не развращает молодых людей, а, напротив, внушает им представления о добре и справедливости. Увы, его доводы подействовали далеко не на всех. Решение в Афинах принималось голосованием – и черных камешков, означавших признание подсудимого виновным, оказалось больше, чем белых, хотя и ненамного.

После этого Сократ должен был сам назначить себе наказание – таким образом судьи определяли, насколько человек признает свою вину. Друзья советовали ему выбрать большой штраф, обещая быстро собрать нужную сумму. В таком случае всем стало бы понятно, что он смирился с предъявленным обвинением, и его оставили бы в покое. Но Сократ вовсе не смирился. Он заявил, что назначил бы себе вместо всякого наказания обед в Пританее. Это было здание, где постоянно поддерживался священный огонь в честь богини Гестии. Там заседали пританы – члены государственного совета, и обед с ними был великой честью, которой удостаивались, например, победители Олимпийских игр.

Судьи поняли, что Сократ не только не признал себя виновным, но еще и явно бросает им вызов, и их реакция была ожидаемой. Большинством голосов его приговорили к смерти.

Теоретически приговор должны были тут же привести в исполнение; Афины не знали апелляций и отсрочек. Но Сократ еще месяц провел в тюрьме, беседуя со своими учениками и доказывая им, что смерти бояться не следует, так как возможны два варианта: или после нее нет ничего, тогда и опасаться нечего, или же умершие получают по заслугам, и тогда Сократу тоже не надо бояться и он будет проводить время в загробном мире, вечно беседуя с другими невинно обвиненными и казненными. Когда же пришло время умирать, философ спокойно выпил поданную ему плачущим охранником чашу с соком цикуты, некоторое время походил по комнате, еще успев успокоить рыдающих учеников, а затем лег, и холод постепенно стал подниматься от ног все выше. В последний момент он вспомнил, что в случае смерти от яда необходимо приносить жертву богу врачевания Асклепию. «Мы должны Асклепию петуха, так отдайте же, не забудьте» – таковы были его последние слова, после чего Сократ отвернулся к стене и умер.

Почему же философа не казнили сразу? Дело в том, что накануне дня суда из афинского порта в море вышел корабль, отправившийся на священный остров Делос. На нем находилась феория – посольство, члены которого должны были принять участие в празднествах, посвященных Аполлону. До возвращения посольства исполнение смертных приговоров в Афинах приостанавливалось, чтобы не оскорбить бога.

Как же так? Сократа осудили за преступления, которые его сограждане считали одними из самых тяжких, – за то, что он якобы не верил в богов и развращал молодых людей, внушая им богохульные идеи. Но, оказывается, даже такого опасного человека нельзя было казнить во время священного праздника.

История великого философа демонстрирует нам нечто очень важное, что помогает понять отношение к смертной казни. И казнь, и жертвоприношения, и кровная месть – все эти варианты лишения человека жизни другими людьми существовали с глубокой древности, и все они считались необходимыми: убийцу надо было наказать, чтобы умилостивить дух убитого, боги требовали кровавых жертв, родные обязаны были отомстить. Это воспринималось как должное – многие общества считали, что без таких кровавых ритуалов они навлекут на себя гнев богов. Но одновременно присутствовало и ощущение того, что пролитие крови тоже вызывает гнев высших сил.

На другом конце Европы, в совершенно других условиях, у скандинавов возникла легенда о том, как коварный бог Локи подстроил убийство светлого бога Бальдра. Мать Бальдра Фригг знала, что ему угрожает опасность. Она попросила все живые существа, растения и предметы поклясться, что они не причинят вреда ее сыну. Только с омелы, которая показалась ей совершенно безобидной, она не взяла такой клятвы. С тех пор боги развлекались, бросая в Бальдра всем, что попадется им под руку, но никакое оружие не было ему опасно. Однако Локи вложил в руку другого сына Фригг, слепого Хёда, ветку омелы, и, когда тот бросил ее в сторону брата, Бальдр упал бездыханным. Все боги были в ярости и жаждали расправиться с Локи, но Бальдр погиб в Асгарде, священном жилище богов, и там нельзя было проливать кровь, пусть даже в наказание за столь страшное злодеяние. Месть настигла Локи позже и в совершенно другом месте. Как видим, даже в представлении воинственных скандинавов пролитие крови могло осквернить святыню.

Венгерский филолог Карл Кереньи в своей книге «Дионис. Прообраз неиссякаемой жизни» описывает «ритуал, в котором роль страдающего бога исполнял телец и к которому присоединялось наказание того, кто совершал жертвоприношение»[2]. На острове Тенедос для жертвоприношения готовили корову. Мы можем сказать, что речь идет всего лишь о столь распространенном в древности обряде, как принесение в жертву животного. Но, что характерно, «когда она начинала телиться, с ней обращались, как с женщиной-роженицей. На новорожденного теленка надевались охотничьи сапоги… В таком виде животное было готово для жертвоприношения». Итак, теленка приносили в жертву как воплощение Диониса – бога, но в то же время и существо, в чем-то близкое человеческой природе, его же можно убить. «Того же, кто наносил удар двойным топором, публично побивали камнями, правда только символически, поскольку ему разрешалось спастись бегством. Если ему удавалось достичь моря, наказание считалось исполненным».

Символическое убийство сопровождалось символическим наказанием. Но смысл его ясен: как бы ни были укоренены представления о том, что казнить надо, параллельно с ними существовала и мысль о том, что казнить дурно. Это противоречие во многом сохраняется до сегодняшнего дня.

И все-таки почти всегда считалось, что забрать жизнь другого человека можно – и не на войне, когда сражаешься с врагом, а «своего», в мирное время, хотя пролитие крови все равно преступление. В каких же обстоятельствах становилось возможным то, за что в другой ситуации полагалось наказание?

Как появилась смертная казнь?

Ответа на этот вопрос у нас нет.

Первый – по библейской версии – убийца в мире, Каин, не был казнен. Бог обрек его на другое наказание: «Ты будешь изгнанником и скитальцем на земле»[3]. При этом, судя по тексту Библии, такая кара представлялась самой ужасной из всех возможных – «высшей мерой». Каин отвечал: «Наказание мое больше, нежели снести можно». При этом особо было оговорено, что никто не должен убивать презренного изгнанника: «Всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро». Ради этого парадоксальным образом и появилась на лбу убийцы «Каинова печать» – «чтобы никто, встретившись с ним, не убил его!».

Правда, еще до изгнания из рая, в прекрасном мире, существовавшем до грехопадения, Бог сказал Адаму: «От всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь»[4].

Изгоняя Адама и Еву из рая и обрекая их на жизнь в обычном мире, Бог, по сути дела, обрек их смерти – отправив туда, где и они, и их потомки будут умирать. Может быть, это прообраз будущих смертных казней?

Во всяком случае, если Каин сохранил жизнь, то многочисленным другим грешникам в Ветхом завете повезло куда меньше: их побивали камнями, приговаривали к сожжению, а царя Саула пророк Самуил лишил благословения и права на царство за то, что тот отказался убить захваченных в плен врагов.

Тела людей, умерших насильственной смертью, археологи находят по всей Европе в слоях, относящихся к железному веку. Болота Британии, Франции, Дании, Швейцарии сохранили их останки во множестве – и мы можем быть уверены в том, что эти люди не утонули. Так, у женщины, найденной в датском болоте, коленная чашечка была пробита колом, причем когда она была еще жива; другую девушку придавили камнем; еще какие-то люди, чьи тела также опустили в болото, были сначала задушены[5]. Ученые спорят, кто из покойников, обнаруженных в древних болотах, был принесен в жертву, а кто казнен за какие-то преступления. Провести точное различие трудно, об этом речь впереди, но все же ясно, что многие из них подверглись казни.

Смертная казнь за те или иные преступления присутствует почти во всех древних законодательствах: в вавилонских законах Хаммурапи, в римских Законах XII таблиц, у ассирийцев, у хеттов. Философ Жак Деррида, посвятивший целый сезон своих знаменитых семинаров проблеме смертной казни, отмечал, что в Ветхом завете за Десятью заповедями, провозгласившими, в частности, великий принцип «Не убий!», тут же следуют законы, где подробно объясняется, за какие нарушения этих заповедей человека следует лишить жизни. Судя по всему, в то время никто не замечал в этом трагической иронии: в представлении почти всех древних народов, жизнь все-таки можно было отнимать.

Если же обратиться к еще более древнему периоду, то окажется, что казнь преступника не была прерогативой государства. В обществах, где отсутствовала государственная власть, тоже могли казнить.

Летописец рассказывает, что князь Владимир, приняв крещение, отказывался казнить разбойников, считая это грехом, но после того, как его стали увещевать «епископы и старцы», то есть, очевидно, носители нового и старого авторитета – духовенство и старейшины, Владимир осознал свою обязанность государя, начал применять наказания и жить «по устроению отьню и дедню», то есть по древним обычаям[6].

Ясно, что первые казни происходили еще в доисторическом обществе. Как пишет антрополог Кристофер Бём, много занимающийся вопросами вражды и разрешения конфликтов в древних обществах, «если группа, ощутившая себя в опасности, не могла ни справиться, ни избавиться от опасного или агрессивного члена, то единственным способом разрешить сложившуюся ситуацию было его физическое уничтожение»[7].

Греческие полисы тоже знали смертную казнь и применяли ее. Сократу еще повезло: он ушел из жизни без страданий, испив чашу с цикутой. Раскопки на древнем афинском кладбище Фалерон показали, что были в этом прекрасном городе преступники, с которыми обходились куда суровее. Греческий археолог Пелекидис обнаружил здесь захоронение 18 человек, закованных в кандалы. Очевидно, их подвергли мучительной казни ἀποτυμπανισμὸς (апотимпанисмос): приковали к доске, а затем оставили на несколько дней в вертикальном положении умирать от голода и жажды под грузом тяжелых цепей – своеобразный греческий вариант распятия. То, что это были преступники, преданные казни, лишний раз подтверждается еще и тем, что похоронили их в V веке до н. э., но на кладбище, заброшенном за два столетия до этого. Находка на Фалероне была столь ужасна, что многие ученые долго отрицали сам факт такой мучительной публичной казни, явно противоречивший «эстетике и этике демократических Афин»[8].

Увы, сегодня сомнений нет: в древних Афинах людей, совершивших особо тяжкие преступления, действительно казнили, приковав цепями к поставленной вертикально доске. В комическом виде эта казнь показана в комедии Аристофана «Женщины на празднике Фесмофорий», где мужчину, посмевшего в переодетом виде проникнуть на священный праздник, после разоблачения приковывают к столбу и оставляют в таком виде. Стражник получает приказ:

Эй, уведи его,

В колодки посади, затем поставь вот здесь

И стереги, да так, чтобы никто не смел

И близко подойти, и всякого бичом

Лупи, кто подойдет[9].

И это еще не все. Куда более распространенным способом было сбрасывание со скалы Нимф в глубокую яму под названием Варатрон. Судя по всему, в древности несчастных бросали туда живыми, а позже стали скидывать тела казненных. В какой-то момент, сбросив со скалы тело некоего фригийца, афиняне обнаружили, что Варатрон переполнен, и тогда от этой традиции отказались. Почему? Простейшее предположение – по санитарным соображениям, чтобы тела, оставшиеся без захоронения, не отравляли атмосферу и не способствовали распространению эпидемий. Однако этих людей не просто казнили, но и оставляли без погребения, а значит, их души были лишены покоя и в царстве мертвых. Хотели ли афиняне постоянно находиться в соседстве со столь беспокойными мертвецами?

Казнь, отягощенная последующим отсутствием погребения, считалась особенно жестоким наказанием. Вспомним софокловскую Антигону, которая отдала жизнь ради права похоронить своего брата, несмотря на то что он с оружием в руках выступил против своих сограждан, – оставить мертвое тело без погребения было ужасно. В 406 году до н. э. афинский флот разбил спартанцев в битве при Аргинусских островах. После этого стратеги, возглавлявшие войско, поручили двум командирам, Ферамену и Фрасибулу, собрать тела погибших, но те не смогли этого сделать, так как началась буря. Вернувшись в Афины, Ферамен и Фрасибул обвинили во всем стратегов – был проведен суд, и командовавших флотом, победителей спартанцев, приговорили к смертной казни. Причем из восьми стратегов в город вернулись только шестеро, двое предпочли сразу спастись бегством. Народное собрание было готово простить победителей, к тому же за них заступался Сократ, который, как мы знаем, умел хорошо говорить, – но тут на заседание явились родственники погибших и рассказали, как потрясены тем, что теперь души их близких будут обречены на вечные скитания в царстве мертвых. И стратегов казнили – слишком тяжко было их преступление по меркам того времени. Впрочем, не только того… На протяжении многих веков тела преступников выставляли на всеобщее обозрение, оставляли висеть на перекрестках дорог, головы их насаживали на колья. Обычно это объяснялось необходимостью запугать потенциальных нарушителей закона. Но известно также множество примеров, когда тело казненного нигде не выставлялось, а наоборот – расчленялось на куски или же вообще отдавалось в распоряжение палача. Тела, сброшенные в Варатрон, уже нельзя было разглядеть – зато всем было понятно, что наказание для преступников будет длиться вечно.

Афинский Варатрон был не единственным местом в Древней Греции, куда людей сбрасывали без погребения. В Фессалии такое же место называлось Коракес. В Спарте, как выясняется, со скалы сбрасывали далеко не только хилых новорожденных младенцев – похоже, как раз младенцев на самом деле не сбрасывали. Но здесь была скала Кеадос, с которой в пропасть глубиной 600 метров бросали тех, кто, по мнению спартанцев, заслуживал смертной казни. Здесь археологи нашли трехметровый слой, состоящий из останков в основном мужчин в возрасте от 20 до 30 лет, – возможно, это были пленные, а может, восставшие рабы или илоты? Ужасные подробности происходившего здесь можно представить, исходя из того, что на отвесной стене скалы, довольно далеко от дна, были найдены скелеты или части скелетов. Возможно, тела казненных просто ударялись о стену и оставались там, зацепившись за выступ. Или же – еще более страшное предположение – казнимых сбрасывали в ущелье живыми, как это первоначально делали в Афинах, и кто-то из них пытался выбраться оттуда.

Подтверждением тому может служить легенда о герое Мессении – Аристомене, поднявшем восстание против поработителей-спартанцев. Аристомен попал в плен и был вместе с другими мессенцами сброшен со скалы. Его скинули последним, он упал на тела своих товарищей и не погиб. Через некоторое время в ущелье появилась лисица, которая грызла трупы. Так Аристомен понял, что из пропасти есть выход. Легенда гласит, что он схватил лисицу за хвост, последовал за ней – и спасся. Очевидно, тем, чьи скелеты найдены на скале, повезло меньше.

Впрочем, отметим еще раз, что и у суровых спартанцев скала Кеадос находилась примерно в 10 километрах от города. Казнь воспринималась в греческом мире как что-то безусловно тяжкое и оскверняющее святыни, хотя и необходимое. И так было не только у греков.

Законодательство Моисея предписывает карать смертью за разные проступки: отход от религиозных предписаний, убийство, – но при этом оговаривается: «Если в ком найдется преступление, достойное смерти, и он будет умерщвлен, и ты повесишь его на дереве, то тело его не должно ночевать на дереве, но погреби его в тот же день, ибо проклят пред Богом повешенный, и не оскверняй земли твоей, которую Господь Бог твой дает тебе в удел»[10]. Конечно, это можно объяснить тем, что землю оскверняет преступник, заслуживший казнь, но слишком уж напрашиваются параллели с другими древними законодательствами: землю оскверняет не сам преступник, а преступник казненный.

Казни могли объяснять самыми разными причинами, могли по-всякому обосновывать их необходимость, могли превращать их в многочасовое шоу, но все-таки в большинстве случаев для них выделяли особые места не в центре города. Такие места должны были находиться не очень далеко, чтобы и осужденному, и зрителям достаточно легко было туда добираться, но все-таки им надлежало быть в стороне от домов, где живут люди. История знает исключения: зверские казни, которые в 1570 году Грозный обрушил на своих же приближенных и руководителей опричнины, проводились на Красной площади. Здесь же через сто с лишним лет Петр Первый будет казнить стрельцов. Обоим жестоким правителям нужно было довести суровость наказания до предела – и не только за счет пыток и мучений, но и за счет демонстрации происходящего в самом сердце города. Так же будут действовать якобинцы, демонстративно поставившие гильотину на площади в центре Парижа. Но эти исключения только подчеркивают многовековое правило.

«Тайбернское дерево» – сложное сооружение, на котором можно было повесить сразу нескольких осужденных, – стояло не в самом Лондоне, а в деревушке Тайберн, не входившей ни в состав города, ни в состав королевской резиденции – Вестминстера. В этом месте, где сегодня туристы спешат предаться шопингу на Оксфорд-стрит, с конца XII века казнили людей. Преступников обычно везли сюда из Ньюгейтской тюрьмы, находившейся примерно в пяти километрах. Виселица, которая была видна издалека, напоминала всем, кто подъезжал к Лондону или выезжал из него, о том, что с законом шутки плохи, но в то же время не оскверняла места, где жили горожане и король. Точно так же и места казни более благородных преступников – Тауэрский холм, и даже сам Тауэр, – находились совсем рядом с Сити, но все-таки за его пределами.

В Париже, правда, ситуация была иной: Гревская площадь, где по крайней мере с начала XIV века, а может быть, и раньше происходили публичные казни, находилась в пределах городских стен, – но все-таки не на острове Сите, не рядом с собором Парижской Богоматери, не там, откуда начинался город, где были его святыни. Получившая свое название от слова «галька, камешки», Гревская площадь была ровным местом на правом берегу Сены, где издавна находился порт, а затем возник рынок. В начале XII века рынок убрали, площадь опустела, и с тех пор ее использовали для разнообразных развлечений: здесь могли устраивать фейерверки и процессии, а могли сжигать Талмуд, как это было в XIII веке, и казнить, как это происходило вплоть до XVIII столетия.

В Москве место публичных казней эволюционировало в обратном направлении. Болотная площадь долго была действительно болотом, потом лугом, где тренировались стрельцы, а жители города собирались на кулачные бои. Сегодня трудно представить себе, что это место находилось за городом, но именно так и было – и не просто за городом, а за рекой: Кремль, символ власти, совсем рядом, но отделен от пространства, где проливалась кровь, водной преградой.

Знаменитая картина Франсиско Риси «Аутодафе в Мадриде» прекрасно иллюстрирует представление о казни как о спектакле. На одной из главных мадридских площадей – Пласа-Майор – действительно воздвигнуто что-то вроде театра – со сценой, где должна происходить церемония, с местами для зрителей-придворных и с «королевской ложей» на балконе одного из зданий. Вот только здесь никого не сжигали – в центре города оглашали приговор, призывали виновных отречься, а затем процессия устремлялась за городские стены. При этом у несчастных еретиков была еще возможность покаяться и избежать не смерти вообще, но по крайней мере смерти огненной и получить менее мучительную казнь через удушение. Кстати, сожжение на костре за религиозные преступления было пусть лицемерным, но способом обойти невозможность для церкви проливать кровь – точно так же, как и передача еретика в последний момент для казни светским властям. Снова мы видим все то же: казнь воспринимается как нечто само собой разумеющееся, как спектакль, как действо, как развлечение, – но ощущение, что есть в отнятии жизни что-то дурное, все-таки остается.

Кристофер Бём подчеркивает, что им собран огромный материал о казнях, совершавшихся сразу группой людей, например побивание камнями, в котором могли участвовать десять и больше человек. Примеры этого можно встретить по всему миру. Обычно подобная практика объяснялась тем, что так оказывалась невозможной кровная месть конкретному человеку, казнившему преступника.

Но даже там, где кровная месть давно ушла в прошлое, казнь часто поручали избыточному количеству людей – и один виноватый в этом новом убийстве как будто исчезал, растворялся в коллективном действии. Так было и в XVII–XVIII веках – вот как это описано у Мишеля Фуко:

Осужденного долго водят, показывают, унижают, всячески напоминают о чудовищности совершенного преступления, он подвергается оскорблениям, а иногда нападению толпы. В месть монарха должна привходить месть народа. Последняя совсем не составляет основания мести суверена, и король отнюдь не выражает месть народа; скорее, народ призван оказывать содействие королю, когда тот решает «отомстить своим врагам», особенно если эти враги – из народа. Такова своего рода «эшафотная служба», которую народ обязан нести в интересах королевской мести[11].

Когда публичные многочасовые казни уйдут в прошлое, приговор будут приводить в исполнение расстрельные взводы. Почему-то окажется важно, чтобы тот, кто нажимает на курок, не знал, его ли пулей сражен маршал Мюрат или же пулей, вылетевшей из ружья того, кто стоял с ним рядом.

Но все-таки люди «изобрели» смертную казнь еще в незапамятные времена. И это было именно человеческое изобретение. Животный мир знает агрессию, знает подавление слабых особей более сильными, животные охотятся и убивают представителей других видов ради еды, они могут убивать конкурентов собственного вида – но не способны осудить другого на смерть, приговорить за то, что тот нарушил некие писаные или неписаные правила. Животные убивают на охоте для того, чтобы прокормиться, и в борьбе за жизненное пространство, самку или лидерство – по сути, ради выживания.

Смертная казнь существовала – пусть в зачаточном виде – уже в первобытности, ее, безусловно, знали древние восточные государства и античный мир, в Средние века она превратилась в роскошные и кровавые представления, порой длившиеся – к удовольствию зрителей – по многу часов. В последующие столетия эта публичность начала сходить на нет – хотя случались и всплески, например когда тех, кого осудила на смерть Французская революция, через весь город везли на площадь Революции (лишь позже ее переименовали в площадь Согласия), где уже стояла гильотина и палач Сансон был готов к исполнению своих обязанностей. В ХХ веке казни стали скрывать от глаз досужих зевак, но при этом тысячи советских людей собирались на хорошо организованные собрания и дружно требовали смертной казни для «троцкистско-зиновьевских преступников», а в Китае еще недавно расстреливали публично.

И все же, когда казнь свершается, одновременно возникает и ощущение осквернения, более или менее ярко прочувствованное и осмысленное представление о том, что лишение жизни даже самых страшных преступников – тоже убийство, противоречащее естественному ходу жизни. Для того чтобы пойти на такое ужасающее дело, надо понимать, почему это возможно. А для этого должны быть сформулированы законы, неповиновение которым грозит смертью, и должно сформироваться представление о том, что ради неких высоких понятий, не связанных напрямую с выживанием, можно лишать человека жизни.

Когда же возникает то, ради чего можно казнить, следом появляется и представление, будто есть то, ради чего казнить нужно. Ради чего же в разные времена людей подвергали казни?

Казнь как наказание виновного и возмещение потери

Убеждение, разделяемое всеми народами, находившимися и находящимися на разных стадиях развития, гласит: преступление, особенно тяжкое, не должно оставаться безнаказанным, правда наказание может принимать самые разнообразные формы.

Бывают ситуации, когда казнь воспринимается как единственный выход. Так, в первобытном мире казнили в тех случаях, когда не могли иным способом справиться со зловредным колдовством. Люсьен Леви-Брюль собрал огромный этнографический материал, показывающий, что еще в ХХ веке члены многих сообществ считали, будто смерть всегда вызывается колдовством.

Погиб ли человек в драке, из-за несчастного случая на охоте, или на него упало дерево – по представлениям жителей Океании, Австралии или африканских джунглей, все это не могло произойти просто так: копье, клыки зверя или рухнувшее дерево приводились в движение волей колдуна. А значит, нужно найти и обезвредить его. И здесь уже не идет речь о выкупе или какой-либо компенсации. Непосредственный убийца может тем или иным способом возместить ущерб, быть обращен в рабство, стать членом семьи убитого или быть изгнан. Но с колдуном договориться невозможно, его можно только убить – «его бросают в воду или сжигают, что сразу уничтожает злого духа, сидящего в колдуне и действующего через его посредство»[12].

Примеры такого поведения могут быть самыми разнообразными:

…лодка из Виви с шестью туземцами плыла по течению Конго… Повернув к мысу, где позже была построена наша Ундергилльская станция, лодка попала в водоворот, наполнилась водою и пошла ко дну… Туземцы решили, что колдовство, вызвавшее ужасный случай, превосходит размеры обычного и таково по своей злой силе, что на него следует реагировать специальными мерами. За каждого утонувшего человека должны были погибнуть трое колдунов, так что случайная гибель шести человек должна была повлечь за собой смерть восемнадцати.

У племени овамбо (германская Западная Африка) вождь Каниме недавно вздумал приучить быка к работе. В тот момент, когда быку пытались проткнуть ноздри, он ударом рога выбил глаз одному из туземцев. Сейчас же был сделан вывод, что человек, потерявший глаз, околдован. Принялись разыскивать колдуна, который должен обнаружить виновника. Колдун указал на одного из слуг Каниме. Последний, будучи приговорен к смерти, бежал. Каниме, однако, бросился за ним в погоню на лошади, настиг и убил его. В следующем году один из моих соседей в одно прекрасное утро отправился в полном здравии на ловлю лягушек, до которых они большие охотники. Бросая копье, он глубоко поранил себе руку, потерял много крови и умер от кровотечения… Через три дня колдуны начали искать, кто околдовал моего соседа. Я воспротивился этому. Однако мне ответили: «Если мы не обнаружим омулоди и не убьем его, то мы, может быть, все умрем».

При этом «обычные» способы убийства признаются недейственными – обычно считается, что колдуна надо либо утопить, либо сжечь, и только тогда его злобный дух будет побежден.

Но одновременно с этим огромный массив материалов, собранных в разных частях света, показывает, что племена, живущие на догосударственной стадии развития, выработали множество механизмов, позволяющих не убивать тех, кто совершил убийство или нарушил религиозные табу. Наказание, безусловно, должно свершиться, но не обязательно в виде лишения жизни. За убитого могут назначить выкуп, при этом не всегда возмещением служит определенное количество овец или других ценностей. Принцип «жизнь за жизнь» принимает подчас самые неожиданные формы: роду или племени убитого могут выдать самого убийцу или, если он бежал, его родственника – изначально, очевидно, предполагалось, что для казни, и во многих случаях так и бывает, но в то же время этнографический материал показывает, что часто это оказывается «возмещением» потери члена общества. Выданный человек переходит в род убийцы и становится его членом – каким бы удивительным ни казалось нам такое установление.

«Весьма распространенным, известным в истории… представляется порядок, по которому в случае убийства обиженной группе выдается один из членов виновной группы. Переходя в новую группу, этот выданный по общепринятому обыкновению включается новой семьей в ее состав на правах кровного ее сочлена, как бы замещая убитого. Этим же строем идей объясняется распространенный, например, у американских индейцев порядок, по которому забранные во время войны пленные распределяются между теми семьями, которые потеряли во время войны своих членов, причем пленники, пройдя обряд усыновления, входят в новую семью полноправными членами и получают имена убитых», – писал историк Марк Косвен и приводил самый разнообразный материал, иллюстрирующий такой обычай: «…у карачаевцев обидчик входил в пострадавшую семью; после церемонии, представляющей собой распространенный особенно у кавказских народов акт усыновления и состоящий в сосании груди матери убитого, преступник становился родным сыном. Точно так же у кумыков убийца, проделав церемонию испрошения прощения, становится не только "кан-кардаш" (родным по крови) сыном для родителей, братом для братьев и проч., но и вступает во все права убитого. Вместе с тем между всей родней обеих сторон устанавливается отныне такое родство, которое считается равным родству по отцу»[13].

Трудно представить себе дальнейшую жизнь убийцы среди рода убитого, его отношения с новой матерью, отцом, братьями – все это совсем не похоже на наши представления о вечно продолжающейся вендетте, следующей за убийством. Кровная месть, безусловно, существовала и существует до сегодняшнего дня – об этом речь пойдет ниже, – но ясно, что одновременно в разных местах мира делались попытки отреагировать на убийство не местью, а возмещением потери. И возмещение это было не просто экономическим. Если бы речь шла о потере кормильца, то мог бы быть выплачен большой выкуп, пригнаны стада, принесены какие-либо ценности, а если уж необходимо отдать человека, то можно было бы передать в семью убитого, например, раба. Однако если убийца входил в род убитого, то таким образом не только восполнялась «рабочая сила», но как будто возрождалась уничтоженная жизнь – пришелец занимал то самое место в родовой, семейной структуре, где из-за него образовалась брешь.

За многие преступления, в том числе убийство, карой для виновного становилось изгнание. Можно резонно возразить, что это почти всегда та же смертная казнь. Одинокий человек, не имеющий за спиной поддержки общины, родных, богов, легко становился жертвой любого встречного – или безутешного мстителя. Не случайно Каин, отправляясь в изгнание, сказал: «Наказание мое больше, нежели снести можно». Одиссей, попав в страну феаков, пробирается к царскому дворцу, но не знает, как его встретят. Поэтому Афина окутывает его темным облаком – делает невидимым. Так он получает возможность пробраться внутрь дворца, и все замечают путника только в тот момент, когда он опускается на пол рядом с очагом, то есть просит защиты у домашних богов. Теперь он в безопасности.

Изгнание – страшное наказание, судьба изгоя в обществе, где люди не мыслят своей жизни вне принадлежности к коллективу, трагична, но все-таки в этом случае вина за совершенное «убийство убийцы» падет не на изгоняющую его общину, а на кого-то еще. Кровь прольется на другой земле. Абсолютно бесчеловечные, «драконовские законы», принятые в Афинах Драконтом, запрещали тому, кто лишил жизни убийцу, принимать участие в священных церемониях. Пусть свершилось наказание, но этот человек все равно был осквернен. А вот если убийца лишался жизни на его собственной земле, это не должно было «налагать скверны и требовать искупления»[14]. Воздаяние за пределами общины не казалось таким страшным.

Не исключено, что невероятно жестокие, с нашей точки зрения, телесные наказания, которым подвергали людей в самые разные эпохи и в разных частях земного шара, – это, как ни странно, тоже в какой-то мере способ замены смертной казни казнью «частичной». С точки зрения древней магии часть равносильна целому: можно было уничтожить врага, совершив магические обряды над фигуркой, в которую был вложен его волос или ноготь, или же приворожить любимого, предварительно заполучив какую-то частицу его тела. И точно так же, отрубая вору руку или отрезая богохульнику язык, их символически казнили – но при этом оставляли в живых, не совершая нового убийства.

Казнь как успокоение убитого

Если с точки зрения членов рода или племени казнь оказывалась неизбежна, все равно сохранялась мысль о том, что любое убийство влечет за собой наказание. Поэтому казнь – еще и тяжкая необходимость: если не покарать убийцу, то дух покойного будет недоволен и его гнев обрушится на тех, кто отказался от мести. Даже духов убитых врагов надо было задабривать, потому что они ведь тоже были лишены жизни.

Страх перед покойным и опасения, связанные с его возможным возвращением, пронизывают всю человеческую культуру. «Скорченные» захоронения первобытных людей, тела которых, кажется, связывали перед тем, как опустить в могилу, возможно, перекликаются со сказками о вампирах, «заложных покойниках», которые не могли найти успокоения после смерти и постоянно возвращались, чтобы вредить оставшимся, пить их кровь, мстить им.

Выдающийся этнограф Дмитрий Зеленин, который как раз и ввел понятие «заложный покойник», писал:

…многие народы земного шара, в том числе и русский народ, строго различают в своих поверьях два разряда умерших людей. К первому разряду относятся т. н. родители, т. е. умершие от старости предки; это покойники почитаемые и уважаемые, много раз в году «поминаемые». Они пребывают где-то далеко. На место своего прежнего жительства, к родному очагу и к своим потомкам, они являются редко, и то только по особому приглашению, во время поминальных дней… Совсем иное представляет собою второй разряд покойников, т. н. мертвяки или заложные. Это – люди, умершие прежде срока своей естественной смерти, скончавшиеся, часто в молодости, скоропостижною несчастною или насильственною смертью[15].

К заложным покойникам могли относиться те, кто уже при жизни был известен своей вредоносностью, например колдуны и ведьмы, те, кто наложил на себя руки, а значит, по представлениям поздней эпохи, совершил страшный грех, но также и те, кто просто погиб до срока – сгорел, утонул, был убит. Эти покойники не могли спокойно лежать в земле, они бродили по ночам, являлись близким и всячески тревожили их, пугали людей и животных, просто хулиганили, скажем выбрасывая вещи из сундука или разгоняя скот в разные стороны. Зеленин собрал огромное количество рассказов о заложных покойниках, где говорится о возвращающихся самоубийцах, некрещеных детях и т. д. Но чаще всего возвращались убитые: они могли постоянно досаждать своему убийце – стучаться к нему в окно, напоминать о себе, то есть тем или иным образом требовать отмщения.

Для защиты от заложных покойников было разработано множество механизмов: их хоронили в особых местах, клали в землю лицом вниз, заваливали ветками, могилы обливали водой. Люди, проходившие мимо таких мест, обязательно бросали на могилу ветку или какую-то старую вещь, например лапоть, – предполагалось, что таким образом мертвеца можно было умилостивить хотя бы на время, чтобы он не погнался за идущим и не причинил ему вреда.

Не перекликаются ли эти русские и финно-угорские поверья с желанием африканских или австралийских туземцев обязательно отомстить за убийство, чтобы успокоить дух погибшего? Умиротворение духов вообще являлось важной частью первобытных обрядов. В разных частях мира – от Австралии до Сибири – были зафиксированы представления о том, что необходимо принести жертвы, совершить обряды, произнести определенные слова, которые успокоят, например, дух убитого на охоте животного или даже дух срубленного дерева. Что уж говорить о духах умерших людей! Леви-Брюль подчеркивает, что во многих местах считалось, будто духи любых недавних покойников раздражены и завидуют живым. Духи могут постоянно возвращаться домой, беспокоить родных, из-за них «жатва гибнет, свиньи и собаки дохнут, зубы портятся»[16]. Необходимо умилостивить их совершением обрядов, организацией поминок и т. д. И, конечно же, особенно раздражен бывал дух убитого – он постоянно требовал убийства того, кто повинен в его смерти. Следовательно, нужно было предпринимать какие-то действия. Необходимо было «прежде всего дать удовлетворение покойнику, которого они всячески должны были бы бояться, останься он неотомщенным: поэтому они считали себя обязанными убить кого-нибудь, причем жертвой должен естественнее всего стать виновник (вольный или невольный, это не имеет значения) несчастья». Есть примеры того, как действия, необходимые для удовлетворения погибшего, совершались более или менее формально: «В Австралии, а также в очень многих других низших обществах близкие покойника, для того чтобы сделать благосклонным к себе новоумершего или просто избежать его гнева, обязаны обнаружить того, который „обрек“ покойника, и убить его». Правда, и здесь регулярно вступали в силу те механизмы, которые не давали возможности пролиться новой крови или, по крайней мере, ограничивали кровопролитие. Родственники могли отправиться в поход на другое племя, обменяться со своими врагами множеством пылких и грубых оскорблений, затем бросить друг в друга копья… и разойтись вполне удовлетворенными, особенно если при этом реальный убийца был хотя бы ранен. Считалось, что для успокоения духа этого достаточно.

В связи с этим можно вспомнить «псевдоказнь» жреца Диониса на острове Тенедос – тут, кажется, действовал тот же механизм: казнить преступника необходимо, однако никто не хочет развязывать долгую, кровавую войну, поэтому «казнь» совершается, но так, чтобы нанести минимальный ущерб.

Казнь как защита стабильности общества

Еще одна причина для казни в первобытном обществе – это нарушение многочисленных табу, присутствовавших в его жизни, священных запретов, установленных когда-то, на заре времен. Этнографами неоднократно отмечались ситуации, когда человек, нарушивший, пусть даже случайно, один из таких запретов, не дожидался наказания со стороны соплеменников или гнева богов, а просто умирал от страха. Табуированными могли оказаться воины, вернувшиеся из похода, женщина, только что родившая ребенка или менструирующая, под запретом были места, связанные с особыми религиозными практиками, вроде священных гор у монголов, на которые не разрешалось подниматься женщинам, а мог быть и сам вождь или царь, или любой принадлежащий ему предмет, или даже то, к чему он прикасался.

Зигмунд Фрейд в своем классическом труде «Тотем и табу» проанализировал различные виды запретов, существовавших у народов в разных концах света, и пришел к выводу, что все они были порождены воспоминаниями о древнем, изначальном убийстве – восстании сыновей против деспотического отца-вождя. Не будем сейчас вдаваться в эту знаменитую, хотя и вызывающую нарекания концепцию отца психоанализа, но обратим внимание на другое: табу – это великие, неоспариваемые, неотменяемые запреты, на которых во многом держится жизнь племени. Наказание за их нарушение в подавляющем большинстве случаев – смерть. Говоря словами Фрейда, «табу является очень древним запретом, наложенным извне (каким-нибудь авторитетом) и направленным против сильнейших вожделений людей. Сильное желание нарушить его остается в их бессознательном. Люди, выполняющие табу, имеют амбивалентную направленность к тому, что подлежит табу. Приписываемая табу чародейственная сила сводится к способности вводить в искушение; она похожа на заразу, потому что пример заразителен и потому что запрещенное вожделение в бессознательном переносится на другое. Искупление посредством воздержания за нарушение табу доказывает, что в основе соблюдения табу лежит воздержание»[17].

Существует и другой взгляд на возникновение первых запретов, к этому вопросу мы еще вернемся. Пока же только скажем, что нарушение табу – какой бы сферы жизни, какого бы предмета или существа ни касался священный запрет – у самых разных народов зачастую влекло за собой смерть. В этой ситуации нет и не могло быть смягчающих обстоятельств, независимо от того, осознанно совершил человек кощунственный с точки зрения его общины поступок или же случайно прикоснулся к тому, до чего дотрагиваться нельзя. В любом случае он нарушил существующее во вселенной равновесие – и восстановить его можно, только убив преступника.

За что был казнен Сократ в прекрасных и столь любезных нашему сердцу Афинах, в эпоху величайшего расцвета греческого искусства, науки, философии? Да все за то же: по мнению афинян, он не уважал богов и развращал своими идеями молодежь, то есть, по сути дела, нарушал табу и угрожал стабильности общества.

Другой великий философ – Демокрит – такого гнева окружающих не вызывал, зато сам говорил о необходимости смертной казни для процветания общества: «Всех тех, которые приносят вред, нарушая справедливость, надо убивать во что бы то ни стало, и тот, кто это делает, будет радоваться душой и в большей степени при любом государственном строе пользоваться защитой закона и обладать неустрашимостью и гордостью. Так же, как написано о зловредных зверях и пресмыкающихся, так же, по моему мнению, следует поступать и по отношению к людям: нужно в любом государстве, где закон этого не запрещает, убивать зловредного человека, согласно отеческим законам. А нельзя убивать только на территории святилищ любого государства, а также в случае договоров и клятв»[18].

На основании этого отрывка можно сделать сразу несколько наблюдений. Во-первых, зловредного человека следует убивать «согласно отеческим законам» – это напоминает Владимира, казнившего «по устроению отьню и дедню», то есть по каким-то древним, установленным в незапамятные времена обычаям. Убийство «зловредных» вызывает у просвещенного философа, создателя учения об атомах, радость именно потому, что смертная казнь, с его точки зрения, дает людям возможность пользоваться защитой закона, то есть устанавливает в обществе стабильность и покой. Да и вообще – какие это люди? Они подобны зверям и пресмыкающимся. Мысль Демокрита о том, что гнусные преступники перестают быть людьми, пройдет через много столетий – у нее большое будущее. И как же широко можно раздвинуть рамки этой мысли – как легко причислить к «зловредным зверям» самых разных людей.

И все же, заметим, даже «радуясь душой», нельзя убивать на территории святилищ – безжалостный Демокрит тоже знает, что смертная казнь оскверняет священную землю и, очевидно, лишает святости заключенные одновременно с убийством преступника договоры.

Платон в «Законах» рассуждает о том, что «с помощью законов надо, насколько возможно, возместить нанесенный вред, спасая то, что гибнет, поднимая то, что по чьей-то вине упало, и леча то, что умирает или ранено. Коль скоро проступок искуплен возмездием, надо попытаться с помощью законов из каждого случая раздоров и вреда сделать повод для установления между виновником и пострадавшим дружеских отношений»[19]. Но для особо опасных преступников Платон считает вполне естественным применение смертной казни. Мало того, оказывается, в этом можно усмотреть большую пользу. «Если законодатель заметит, что человек тут неисцелим, то какое наказание определит он ему по закону? Законодатель осознает, что для самих этих людей лучше прекратить свое существование, расставшись с жизнью; тем самым они принесли бы двойную пользу всем остальным людям: они послужили бы для других примером того, что не следует поступать несправедливо, а к тому же избавили бы государство от присутствия дурных людей». Удивительным (а может, и не таким уж удивительным) образом в утонченной и жестокой утопии Платона в преображенном виде можно усмотреть перекличку со взглядами африканских племен. Избавить государство «от присутствия дурных людей» – это ведь, по сути дела, та же стабильность общества, ради которой убивают нарушившего табу члена племени.

Итак, уже в первобытном мире сформировались три основные причины, по которым казнили и, увы, продолжают казнить в разные эпохи и в разных цивилизациях. Именно так объясняют необходимость смертной казни ее сторонники и до сегодняшнего дня: казнить необходимо, потому что преступник должен понести наказание, злодеяние просто не может остаться неотмщенным; казнить необходимо, потому что это наказание принесет успокоение духу убитого или родным жертвы; казнить необходимо, потому что общество нуждается в стабильности, есть преступления, совершение которых расшатывает сами устои общества, и те, кто их совершил, не могут дальше жить среди людей. Содержание этих подходов к смертной казни в разные времена менялось, преступлениями, заслуживающими смерти, считались разные действия: где-то опасались возвращения духа убитого, а где-то говорили о необходимости хоть как-то облегчить страдания его родных, в каких-то цивилизациях речь шла о нарушении священного табу, а в других – о покушении на самое дорогое, что было в этой культуре, – на персону монарха или на жизнь человека, но суть не меняется.

При этом уже в первобытном мире одновременно с глубокой убежденностью в необходимости смерти преступника существовало и представление о том, что хорошо бы каким-то образом избежать кровавой расправы – отсюда попытки примирения, замены кровной мести выкупом, формальное или даже символическое убийство преступника, извинения перед духом убитого врага… Как сказал Фрейд, «нам кажется, будто и среди этих дикарей живет заповедь: не убий, которую еще задолго до какого бы то ни было законодательства, полученного из рук божества, нельзя безнаказанно нарушать»[20].

Шли тысячелетия, и все великое разнообразие человеческих обществ в более или менее утонченной форме повторяло то, что знали уже первобытные «дикари».

В III тыс. до н. э. в Древнем Египте было создано так называемое «Поучение гераклеопольского царя своему сыну царю Мерикара», в котором отец призывает:

Утешь стенающего, не притесняй вдову, не прогоняй сына от имущества его отца и не смещай вельмож с их постов. Остерегайся карать опрометчиво! Не убивай – нет тебе в этом пользы, наказывай побоями и заключением; благодаря этому будет заселяться эта страна; исключение лишь для бунтовщика, чей замысел раскрыт. Бог знает строптивцев, но бог карает и за (напрасную) кровь; милосердный [продлевает] время (своей жизни). Не убивай человека, чьи достоинства ты узнал, еще когда ты читал вместе с ним нараспев письмена![21]

Итак, мятежник, выступающий против государства, угрожающий спокойствию всей общины, должен умереть, а в остальном в смертной казни «нет пользы». В чем здесь вред? Вряд ли египетских фараонов волновало общественное мнение. Но «бог карает за напрасную кровь».

Казнь как устрашение

Впрочем, в цивилизованном мире добавляется еще один важный довод в пользу смертной казни, который в примитивных обществах, возможно, подразумевался, но не формулировался, а вот Платон об этом уже размышлял: казнь закоренелых преступников служит примером для других, устрашение должно предотвратить другие преступления. Этот довод в дискуссии о смертной казни приводится и сегодня.

Древний Рим, так гордившийся своими гражданскими доблестями, знал невероятное количество разных способов умерщвления преступников, многие из которых были ужасающе жестокими, связанными с мучениями и унижениями. И конечно же, одним из важнейших аргументов в пользу необходимости таких мер считалось поддержание существования государства и устоев общества.

Тит Ливий описывает историю консула Тита Манлия, приказавшего во время военного похода казнить собственного сына, нарушившего строгий приказ не вступать в схватку с врагом, но победившего знатного латинянина, с которым он сразился в поединке. Трудно судить, насколько детали этой истории соответствуют реальности, но для нас сейчас важнее то, какие слова историк вложил в уста беспощадного отца:

Консул отвернулся от сына и приказал трубить общий сбор; когда воины собрались, он молвил: «Раз уж ты, Тит Манлий, не почитая ни консульской власти, ни отчей, вопреки запрету, без приказа, сразился с врагом и тем в меру тебе доступного подорвал в войске послушание, на котором зиждилось доныне римское государство, а меня поставил перед выбором – забыть либо о государстве, либо о себе и своих близких, то пусть лучше мы будем наказаны за наш проступок, чем государство станет дорогой ценою искупать наши прегрешения. Послужим же юношеству уроком, печальным, зато поучительным, на будущее. Конечно, ты дорог мне как природный мой сын, дорога и эта твоя доблесть, даже обманутая пустым призраком чести; но коль скоро надо либо смертью твоей скрепить священную власть консулов на войне, либо навсегда подорвать ее, оставив тебя безнаказанным, то ты, если подлинно нашей ты крови, не откажешься, верно, понести кару и тем восстановить воинское послушание, павшее по твоей вине. Ступай, ликтор, привяжи его к столбу»[22].

Молодому человеку отрубили голову…

Итак, Тит Манлий Младший пусть даже убил врага, но «подорвал послушание» – основу государства – и, следовательно, должен был умереть ради восстановления этой основы. Римский консул пошел куда дальше афинского философа: Платон считал полезным для государства казнь только самых закоренелых преступников, а для Тита Манлия тягчайшим преступлением было неповиновение приказу, пусть даже приведшее к победе. При этом он тоже видел в своем приговоре, говоря словами Платона, «двойную пользу» – для государства, которому не придется «дорогой ценою искупать наши прегрешения», и для укрепления «священной власти консулов». Каким же образом эта казнь должна была принести пользу? Конечно же, благодаря устрашению, которое послужило «юношеству уроком».

Такова была суровая доблесть Древнего Рима, столь превозносившаяся в разные века самыми разными людьми. Но, что интересно, сам Тит Ливий явно не мог сформулировать однозначное отношение к казни сына по приказанию отца:

Услыхав столь жестокий приказ, все замерли, словно топор занесен у каждого над собственной его головою, и молчали скорее от ужаса, чем из самообладания. Но когда из разрубленной шеи хлынула кровь, все стоявшие дотоле как бы потеряв дар речи словно очнулись от чар и дали вдруг волю жалости, слезам и проклятиям. Покрыв тело юноши добытыми им доспехами, его сожгли на сооруженном за валом костре и устроили похороны с такою торжественностью, какая только возможна в войске, а «Манлиев правеж» внушал ужас не только в те времена, но и для потомков остался мрачным примером суровости.

Мало того, дальше выясняется, что когда консул, победоносно завершив войну, явился в Рим, то «при вступлении в Город навстречу ему вышли только пожилые люди, а молодежь и тогда, и после – в течение всей его жизни – сторонилась его и проклинала».

Впрочем, понятно, что эти проклятия были вызваны не самим фактом казни, которая была совершенно обычным делом в Риме и явно не вызывала нареканий ни у пожилых, ни у молодых. Все были поражены тем, что отец приговорил к смерти сына, к тому же победителя врага. Но Ливий, описав всеобщий ужас после казни молодого человека и явно показав, что сам консул не противился торжественному погребению сына, тут же добавляет: «И все-таки столь жестокая кара сделала войско более послушным вождю; везде тщательней стали исправлять сторожевую и дозорную службу и менять часовых, а в решающей битве, когда сошлись лицом к лицу с неприятелем, суровость Манлия эта тоже оказалась на пользу».

Ни кровной мести, ни «влияния на судебный приговор со стороны друзей подсудимого и окружающей его толпы, которое допускалось древнейшим германским правом»[23], ни возможности решить дело поединком, то есть хоть в какой-то мере самостоятельно, в Древнем Риме не существовало. Если с кровной местью римское государство не могло мириться, то другой обычай, явно восходящий к очень древним временам, – наказание не конкретного виновника, а всей общины – был римлянам вполне понятен. У них существовал жестокий (хотя и нечасто применявшийся) обычай децимации, при котором за потерю знамени, бунт в войске или за дезертирство казнили не того, кто потерял знамя, подбивал товарищей к бунту или дезертировал, а каждого десятого из его подразделения. Архаический характер наказания виден в том, как оно приводилось в исполнение. Десять солдат бросали жребий – и казнили того, на кого указала воля богов. При этом иногда казнь совершали представители государства – ликторы, а иногда убить несчастного поручали остальным девятерым: они должны были забить его камнями или дубинками – точно так же, как это делалось в родовых обществах.

Но что считалось преступлением против государства или, вернее, общины? Теодор Моммзен перечисляет: государственная измена, или сообщничество с неприятелем, или соединенное с насилием сопротивление властям. «Но нарушителями общественного спокойствия считались также злостный убийца (parricida), мужеложец, оскорбитель девичьей или женской чести, поджигатель, лжесвидетель и, кроме того, тот, кто магическими заклинаниями портил жатву или похищал в ночное время хлеб с полей, оставленных под охраной богов и народа, поэтому и с ними обходились как с государственными изменниками».

По сути, здесь перечислены те тяжкие преступления, за которые карали еще в первобытном обществе, считая, что они нарушают устои жизни общины. Для Рима же благополучие общины всегда было на первом месте.

Мысль о том, что казнь преступника благотворна для общества, пройдет через века и цивилизации. Через много веков после Тита Манлия совсем другой человек, Мартин Лютер, будет призывать с уважением относиться к действиям палача, который «есть очень полезный и даже милосердный человек, потому как останавливает злодея, чтобы тот не мог злодействовать более, и этим подает пример другим, дабы им не делать [того же самого]. Он рубит ему голову; других же, следующих за ним, он убеждает, что дóлжно убояться меча, и тем поддерживает мир. В этом есть великое милосердие». С точки зрения великого религиозного реформатора, задача палача настолько важна, что «если вы видите, что недостает палачей, приставов, судей, господ и князей, и вы находите себя подходящим для этого, то надлежит предложить свои услуги и искать этой должности, дабы власть государства не оказалась презренна или ослаблена»[24].

В Китае, который в обыденном сознании ассоциируется с многочисленными мучительными и изощренными казнями, в реальности дело обстояло не совсем так. Смертная казнь, конечно же, признавалась правителями как нечто должное, но частота и жестокость ее применения сильно варьировали в разные эпохи. Мысль о том, что наказание призвано не только карать, мстить, совершать воздаяние, но и перевоспитывать, присутствовала постоянно.

Конфуций – мыслитель, чье учение можно назвать формообразующим для жизни, менталитета, устройства Китая, – писал: «Вы же осуществляете управление, так зачем вам убивать. Вам только стоит захотеть добра, и народ станет добрым. Ведь благие способности совершенного мужа подобны ветру, тогда как благие способности маленьких людей подобны траве, а трава склоняется, когда дует ветер»[25].

Впрочем, и здесь мы видим уже знакомую ситуацию: если преступление нарушает основы жизни общины, то виновного, по мнению Конфуция, можно и нужно карать смертью. В его представлении, в мире существует сложная система взаимосвязей, давно закрепленная традициями и поддерживаемая с помощью старинных ритуалов. Нарушение любых связей угрожает всему миру. Великий китайский историк Сыма Цянь в своих «Исторических записках» рассказывает случай, который показался бы дикостью не только современным людям, но и многим современникам Конфуция, будь то в Китае или в других странах. Конфуций, бывший советником Дин-гуна, правителя государства Лу, сопровождал его во время переговоров о мире с правителем Ци. После заключения мира было устроено пиршество, где появились «танцоры с бунчуками, с опахалами из перьев, как бы отгоняя злых духов, они потрясали копьями, пиками и мечами, все это сопровождалось барабанным боем». Это вызвало возмущение Конфуция, который «поспешно вышел вперед и, перешагивая через ступеньки, поднялся к алтарю. Не преодолев еще последней ступени, он взмахнул рукавом одежды и сказал: "Наши два правителя собрались на добрую встречу, зачем же здесь звучит музыка и танцы варваров?"» Танцоров увели, но через некоторое время выпустили актеров и карликов, которые «представляли разные сцены». И снова Конфуций выбежал вперед – он так торопился остановить возмутившее его представление, что «перемахнул» через несколько ступенек и заявил: «Если простолюдин вводит в заблуждение князя, то за это преступление он подлежит казни. Прошу приказать управителю церемонии остановить представление». После этого «церемониймейстер был наказан согласно закону, а танцующие были лишены рук и ног»[26].

Мы не знаем, какое наказание закон определял в таких случаях для церемониймейстера, но то, что танцоры с отрубленными руками и ногами были обречены на смерть, едва ли вызывает сомнение. Для мудрого Конфуция, провозглашавшего одним из важнейших принципов поведения человечность, действия довольно странные, но так как музыка, с его точки зрения, не просто способ развлечения, а одно из «шести искусств», формирующих благородного и совершенного человека, то танцоры, исполняющие варварские танцы, нарушали правильный ход вещей в мире, что могло привести к ужасающим последствиям. Снова уже знакомая двойственная ситуация: в убийстве преступника нет ничего хорошего, но за «расшатывание основ» убивать можно.

Философы, принадлежавшие к школе легистов, постоянно призывали к строгим наказаниям. С их точки зрения, все подданные должны были быть абсолютно равны – но не в современном, демократическом смысле, а в полном, безоговорочном подчинении государю. Знаменитый советник жестокого императора Цинь Шихуанди – Ли Сы – создал в империи Цинь систему полного подчинения разветвленной бюрократии, умело способствовал унификации разнородных частей, вошедших в только что созданную из территорий разных государств империю. Страна была разделена на округа, границы которых не соответствовали древним границам, элита завоеванных государств была переселена поближе к столице империи, провинциями управляли люди, не связанные с местными традициями. Строительные мегапроекты тоже были направлены на унификацию – разрозненные укрепления на севере страны стали объединять в мощную стену (ту, которую много позже назовут Великой), империя покрылась сетью дорог, по которым могли мчаться посланцы государя или сам император отправлялся в очередную инспекционную поездку, прорытые каналы облегчали перевозку грузов и переброску войск. Ли Сы предлагал уничтожить почти все книги и жестоко преследовал конфуцианцев, которые осмеливались, в частности, утверждать, что и у государя есть определенные обязанности, а не только безграничные права. Во времена правления Цинь Шихуанди к смертной казни могли приговорить за множество нарушений – и уж безусловно за невыполнение приказа императора независимо от того, по каким причинам, объективным или субъективным, это произошло.

Но даже легисты, чья эффективная жестокость вызывает ужас, почему-то находили нужным объяснять, что смертной казни может и не быть, если… ее угроза будет висеть над каждым. Смертная казнь существует

…не во вред народу, а ради пресечения зла и преступлений, ибо нет лучшего средства пресечь зло и преступления, нежели суровые наказания. Если наказания суровы и каждый неизбежно получает то, что заслужил, народ не осмелится испытывать на себе силу закона, и тогда в стране исчезнут осужденные. О государстве, где нет осужденных, говорят: «Если наказания ясны, исчезнет смертная казнь»[27].

Смертная казнь в данном случае воспринималась как такая угроза преступникам, которой должно быть достаточно для предотвращения последующих преступлений, – знакомое рассуждение!

Жестокое разнообразие казней в обществах Средних веков и раннего Нового времени не устает поражать воображение. Мучительная казнь Уильяма Уоллеса, возглавлявшего борьбу шотландцев против англичан; возлюбленный «королевы Марго» Ла Моль и его друг Коконас, четвертованные в Париже; еретики, которых отправляла на костер испанская инквизиция; замученные на Красной площади приближенные Ивана Грозного; казненные Петром Первым стрельцы; Дамьен, человек, лишь слегка ранивший Людовика XV, но жестоко поплатившийся за это – его казнь длилась несколько часов… Список можно продолжать еще очень долго.

И пусть этих людей приговорили к смерти по разным основаниям и сами формы приведения приговора в исполнение различались, но все случаи явно сближает превращение казни в то, что Мишель Фуко назвал «мрачным карательным празднеством»[28].

Казнь перестала быть печальной необходимостью и приняла вид демонстративного, долго длящегося публичного действа, поглазеть на которое собирались толпы зевак. Зрелище публичных казней стало одним из любимых развлечений жителей Лондона и Парижа. Преступника вывозили из тюрьмы и долго везли по городу к месту казни – под оскорбительные выкрики, иногда под градом обрушивающихся на него камней или комьев грязи. В средневековой Англии только королева, жена Генриха VIII, или аристократ, фаворит Елизаветы I, могли заслужить право быть казненными в стенах Тауэра в присутствии близких, а не стать развлечением для простолюдинов. За всю историю Тауэра такого права удостоились всего семь человек. Остальные могли лишь надеяться на то, что их, подобно Томасу Мору, казнят на «благородном» холме Тауэра, рядом с крепостью, а не потащат через весь город в Тайберн.

По дороге преступники вели себя по-разному: кто-то подавленно молчал, кто-то молился, кто-то богохульствовал, – но за их поведением наблюдали, его фиксировали и оценивали. «Покажи нам хорошую смерть!» – кричали лондонцы преступнику.

Иногда приговоренный обращался к окружающим с трогательными речами, призывая не следовать его примеру, иногда, наоборот, поражал тем, как смело он встречал приближающуюся смерть. Кто-то пытался в последний момент вымолить прощение. Фрол Разин в стремлении отсрочить свою казнь уже у эшафота, где мучили его брата, закричал: «Слово и дело государево!» – и пообещал сказать, где спрятаны сокровища. Брат, которому оставалось жить считаные минуты, выкрикнул: «Молчи, собака!» Вот разные варианты поведения участников мрачного спектакля, и все они фиксировались для потомства так же, как речи английских убийц, которые иногда даже печатались после казни и распространялись. В Испании, где так ценится гордость, долго жило воспоминание о доне Родриго Кальдероне, секретаре герцога Лермы, фаворита короля Филиппа III. В 1618 году герцог Лерма в результате интриг собственного сына был отстранен от двора и отправлен в ссылку, а его секретаря обвинили в многочисленных преступлениях: колдовстве, убийствах и даже наведении порчи на королеву, которая за несколько лет до этого умерла при родах. Но все эти обвинения, часть из которых дон Родриго признал под пытками, были забыты, когда толпа, собравшаяся 21 октября 1621 года в Мадриде, чтобы посмотреть, как ненавистному вельможе отрубят голову, увидела, с каким спокойствием и гордостью он шел на казнь. В течение нескольких веков в Испании о гордецах с одобрением говорили, что у них гордости больше, «чем у дона Родриго на эшафоте».

Представление о правильности – и даже моральности – смертной казни, которая восстанавливает нормальное положение дел в обществе, служит примером на будущее и удовлетворяет чувство справедливости, породило в XVIII–XIX веках множество реформаторских проектов, призванных оставить позади воспоминания об ужасающих казнях предыдущих эпох и одновременно получить максимальную пользу от кровопролития. Когда читаешь описания различных предложений, касающихся организации смертной казни, приводимые Мишелем Фуко, начинает казаться, что перед тобой фантастическая литература. Судья должен объявлять приговор, будучи облаченным в траур, это будет «самая грустная и самая трогательная церемония», казнь «всколыхнет все чувства, все нежные и достойные привязанности»[29]… Очевидно, предполагалось, что, увидев наказание того, кто совершил преступление, люди ощутят прилив любви и нежности по отношению к своим близким, а вовсе не кровожадную радость, не любопытство, не злобу.

Исполненный ужасных образов и спасительных идей, каждый гражданин начнет распространять их в своей семье, и собравшиеся вокруг дети будут ловить его долгие повествования с жадностью, сравнимой лишь с пылом рассказчика, и благодаря им откроют свою юную память детальнейшему восприятию понятий о преступлении и наказании, о любви к законам и родине, об уважении и доверии к судебному ведомству. Селяне тоже познакомятся с этими примерами, посеют их вокруг своих хижин; вкус к добродетели пустит корни в их грубых душах, а злоумышленник, встревоженный общественным ликованием и напуганный огромным числом врагов, возможно, откажется от своих замыслов, исход которых столь же скор, сколь гибелен.

Можно легко представить себе гражданина, знакомящего свою семью с «ужасными образами и спасительными идеями», детей, жадно слушающих рассказ о казни преступника, – мы знаем, как популярны описания смертной казни и самых разных ее видов, особенно изощренных. Сегодня интернет переполнен сайтами вроде «10 самых страшных видов казни», «Как казнили в Китае», и недостатка в посетителях они, судя по всему, не испытывают. Вызывают ли эти рассказы любовь к законам и родине, «уважение и доверие к судебному ведомству»? Это мучительный вопрос, на который человечество пока не получило единого ответа.

Неустанно поражает, как много людей, известных своей добротой и тем, что в былые времена называли «чувствительностью», разделяло мысль о пользе и воспитательном значении смертной казни.

Если в личной доброте Руссо можно сомневаться, то Василий Андреевич Жуковский, безусловно, был одним из добрейших людей своего времени. Это не помешало ему написать, что казнь есть

…не иное что, как представитель строгой правды, преследующей зло и спасающей от него порядок общественный, установленный самим Богом. Смертная казнь, как угрожающая вдали своим мечом Немезида, как страх возможной погибели, как привидение, преследующее преступника, ужасна своим невидимым присутствием, и мысль о ней, конечно, воздерживает многих от злодейства[30].

Зачем нужны все эти кровавые спектакли? Они несут все те же древние функции с некоторыми поправками на изменившийся дух времени. Казнят людей, поставивших под угрозу существование государства, – и это не обязательно предводители мятежников или предатели. Человек, совершивший тяжкое преступление, навлекает гнев Божий не только на себя, но и на весь народ, а его покаяние перед казнью – своеобразное очищение его самого и одновременно урок всем на будущее. Человек, нарушивший табу современного ему общества, вызывает гнев не только Бога и правосудия, он своими деяниями наносит ущерб власти государя, а значит, для восстановления стабильности в мире, той самой стабильности, ради которой Конфуций потребовал, чтобы музыкантам и танцорам отрубили руки и ноги, а в африканских племенах убивали подозреваемого в колдовстве, государь должен отомстить за нанесенное ему оскорбление. Ведь для позднего Средневековья и последующего периода именно он – основа нормальной жизни страны, и, если ослабеет его власть, рухнет все. «Проявление могущества суверена при наказании преступлений является, несомненно, одной из основных частей отправления правосудия», – цитирует Мишель Фуко трактат XVIII века[31].

Но вот меняются обстоятельства, меняется мир, возникают новые идеи, разражается буря Великой французской революции. Меняется и подход к казням: говоря словами Фуко, «наказание постепенно перестает быть театром». Исчезают разные места казней для знати и простонародья, уходят в прошлое жуткие, многочасовые истязания преступников. Символом нового времени становится гильотина – машина, которая с одинаковым бесстрастием лишает жизни и Людовика XVI, и Робеспьера, и простого уголовника, причем делает это безболезненно. (Распространено мнение, будто казнимый ощущает только легкий холодок в затылке, когда лезвие падает на его шею, – кто мог поделиться этими ощущениями, остается неясным.)

Но как бы ни менялся сам вид казни, доводы в ее пользу сохранялись почти те же. Если раньше предполагалось, что убийца или насильник нанес своим преступлением урон государю и всему государству, воплощением которого был монарх, то в новых обстоятельствах говорилось примерно то же самое, но только речь шла о благе общества.

Жан-Жак Руссо, нежный и сентиментальный Жан-Жак, в своем «Общественном договоре» посвятил целый раздел праву суверена обрекать кого-либо из граждан на жизнь и смерть. Конечно, его суверен – это уже не король, обладающий неограниченной властью, а некий носитель прав, получивший их в результате общественного договора, заключенного всем обществом с властью. Именно это общество он и оберегает с помощью смертной казни. Что касается гражданина, то, если ты живешь в обществе и наслаждаешься дарованной тебе государством безопасностью, но нарушил правила общежития – смирись.

Тот, кто хочет сохранить свою жизнь за счет других, должен, в свою очередь, быть готов отдать за них жизнь, если это будет необходимо. Итак, гражданину уже не приходится судить об опасности, которой Закону угодно его подвергнуть, и когда государь говорит ему: «Государству необходимо, чтобы ты умер», – то он должен умереть, потому что только при этом условии он жил до сих пор в безопасности и потому что его жизнь не только благодеяние природы, но и дар, полученный им на определенных условиях от государства[32].

Преступник, с точки зрения Руссо, всегда мятежник и предатель отечества, а значит, ради блага отечества он может быть казнен. Да нет, не может, а должен быть казнен: «Сохранение Государства несовместимо с сохранением его жизни» и «Мы вправе умертвить того, кого опасно оставлять в живых».

Впрочем, и в этом рассуждении элегантно выстроенная ткань доказательств начинает рваться. Сначала оказывается, что казни должны быть, но «частые казни – это всегда признак слабости или нерадивости Правительства. Нет злодея, которого нельзя было бы сделать на что-нибудь годным». Здесь, впрочем, опять перед нами взгляд на смертную казнь с точки зрения пользы: тех, кто хоть «на что-нибудь годны», то есть еще могут быть полезны для общества, независимо от того, какие злодейства они совершили, можно оставить в живых, а ни на что не годных следует отбраковать.

Дальше возникает довод – не столько в пользу казни, сколько против помилований: в хорошо управляемом государстве казней мало не потому, что часто даруют помилование, а потому, что здесь мало преступников; в государстве, клонящемся к упадку, «многочисленность преступлений делает их безнаказанными». Вот еще один аргумент, пришедший из древних времен: преступление не должно оставаться безнаказанным. Объяснять это можно по-разному – разгневан дух убитого, родственники имеют право на месть или на моральное удовлетворение, казнь тех, кто уже преступил закон, запугает тех, кто еще только может совершить нечто подобное в будущем… В любом случае казнь выступает как пример и назидание для многих, а частые помилования лишают ее «воспитательного» характера.

И вдруг посреди этих вполне разумно выстроенных доводов голос разума внезапно уступает голосу сердца. Руссо обрывает собственные рассуждения о вреде помилования восклицанием: «Но я чувствую, что сердце мое ропщет и удерживает мое перо; предоставим обсуждение этих вопросов человеку справедливому, который никогда не оступался и сам никогда не нуждался в прощении».

Якобинцы, считавшие себя учениками Руссо, восприняли из его «Общественного договора» прежде всего мысль о том, что государственная необходимость оправдывает казнь. Их сердца не роптали. Когда в Конвенте обсуждался вопрос о суде над Людовиком XVI, Сен-Жюст, один из вождей якобинцев, возражал против предания короля суду пусть даже революционного трибунала, так как Людовик уже потому, что он король, нарушил общественный договор, поставил себя вне правового поля. «Никто не может править безнаказанно!» – восклицал он. Альбер Камю, приведший эти слова в своем эссе «Казнь короля», комментирует:

Чтобы доказать, что народ сам по себе является носителем вечной правды, требовалось продемонстрировать, что королевская власть как таковая является вечным преступлением. Поэтому Сен-Жюст выдвигает аксиому, согласно которой всякий король есть мятежник или узурпатор. Он восстает против народа, узурпируя абсолютный суверенитет. Монархия – это не король, «она – преступление»[33].

И снова все та же мысль: казнить ради пользы общины. Только теперь это уже не племя и не подданные короля, а общество, наделенное правами, заключившее общественный договор, но изгоняющее самодержца из своей среды.

Но даже у суровых членов революционного Конвента, так любивших сравнивать себя с римскими героями, способными отправить на смерть собственного сына, сердце могло роптать, как и у их учителя Жан-Жака. Как пишет М. Н. Гернет, «в Конвенте вопрос об отмене смертной казни возбуждался шесть раз, прежде чем было принято предложение о ее отмене, впрочем лишь со дня опубликования о наступлении общего успокоения»[34]. Шесть раз Конвент отвергал идею об отмене смертной казни, а затем решил, что это можно будет сделать тогда, когда весь мир станет жить по законам разума. Да, но все-таки шесть раз находились люди, которые снова и снова ставили этот вопрос на обсуждение…

На протяжении всей мировой истории в разных обличьях, в разных выражениях существуют примерно одинаковые представления о том, почему смертная казнь нужна. Потому что ужасные преступления не могут не оставаться неотмщенными, потому что родственники жертвы должны испытать моральное удовлетворение, увидев, как погибает тот, кто лишил жизни их близкого человека, потому что существует некий мировой порядок, может быть созданный богами, может быть связанный со священной особой государя или просто с «устоями», которые нельзя расшатывать, – и казнь преступника укрепит этот порядок.

Все эти идеи живы и по сей день. Мысль о том, что «вообще-то, может быть, казнить и нехорошо, но…», возникает регулярно – после каждого теракта или гибели ребенка начинаются бесконечные ток-шоу, печатаются статьи, где говорится: вот для террористов смертную казнь отменять не надо. Михаила Туватина, убившего в Саратове девятилетнюю Лизу Киселеву, полицейским пришлось защищать от толпы – люди, несколько дней искавшие пропавшую девочку, готовы были растерзать убийцу. Татьяна Москалькова, уполномоченный по правам человека при президенте России, которая, скорее всего, не читала Демокрита, публично заявила, что надеется на то, что Туватин не обратится к ней за помощью. «Я уполномоченный по правам человека, а не по правам мутантов», – сказала она. Что же, если убийца ребенка – мутант, значит, к нему неприменимы представления о гуманности? Даже идеальный христианин Алеша Карамазов, услышав ужасный рассказ брата Ивана об издевательствах над детьми, в ответ на вопрос, как надо поступить с тем, кто так глумится над ребенком, выкрикнул: «Расстрелять!»

Только вот как точно определить, где заканчивается человек, а начинается «мутант»? Кто, кроме Татьяны Москальковой, знает ответ на этот вопрос?

Сердце ропщет

Все доводы в пользу необходимости смертной казни звучат очень убедительно, и все-таки, все-таки… Все-таки есть что-то еще, всегда остается смутное ощущение, будто казнь – даже самая, казалось бы, справедливая – в то же время… несправедлива и незаконна. С уходом в прошлое родового строя стало уже невозможно, во всяком случае по закону, «договариваться» с государством или делать убийцу членом семьи убитого, но продолжали жить, пусть в преобразованном виде, древние запреты на совершение казней в священные праздники или на городской земле, и обычай, по которому казнит не один человек, а группа, и институт помилования, который часто был связан со священными обрядами и праздниками. Даже после принесения в жертву быка в Древней Греции жрец восклицал: «Это сделали боги! Я этого не делал!»

Неспособность человеческого сердца принять без ропота пусть и самую справедливую казнь прекрасно видна в отношении людей к палачам.

В течение многих веков палачи были работниками, которых нанимали, заключали с ними договор, платили им неплохие деньги. Но эти люди, выполнявшие столь ценившуюся и считавшуюся нужной для общества работу и, кстати, организовывавшие те самые мрачные спектакли, которые так обожали жители Европы в Средневековье, при этом оказывались отверженными. Их положение во многом было таким же, как у других групп людей, не принимавшихся средневековым обществом, – евреев, бродяг, проституток, прокаженных. Франц Шмидт, немецкий палач XVI века, оставивший подробный дневник – уникальное свидетельство его жизни, стал палачом только потому, что его отец был вынужден под страхом смерти казнить по приказанию маркграфа Альберта II трех человек. Он не хотел этого делать, но был вынужден исполнить приказание жестокого маркграфа, иначе казнили бы его самого. Однако, совершив один раз казнь, почтенный лесоруб уже не мог вернуться к прежнему занятию и был вынужден не только сам до конца жизни быть палачом, но и передать ремесло сыну.

Палачу трудно было найти жену где-либо, кроме семьи другого палача, сын палача, пусть даже против своей воли, наследовал ремесло отца: другие занятия были ему недоступны. С палачами были связаны многочисленные мрачные суеверия: их часто считали целителями из-за хорошего знания анатомии, но одновременно могли считать колдунами, знатоками черной магии. Палачу в средневековом городе поручали многочисленные задачи, не связанные напрямую с его «работой», но зато ощущавшиеся как «оскверняющие» обычных людей. Палачи были живодерами и убивали бродячих животных, они обычно контролировали городских проституток, выгоняли из города бродяг – им как отверженным и место было рядом с другими отверженными. Их ритуальная нечистота принимала совершенно материальное, телесное воплощение – палачи в самых разных городах отвечали за чистку общественных уборных.

«Палачу предписывается вести себя скромно, на улице уступать дорогу честным людям, не прикасаться на рынке ни к каким продуктам, кроме тех, которые он собирается купить, в церкви стоять на специально отведенном месте, в тавернах не подходить к гражданам города и другим честным людям, не пить и не есть рядом с ними. В Бамберге по новому закону (начало XVI века) палач не должен был пить ни в каком доме, кроме своего обиталища, и не должен был нигде и ни с кем играть, не должен был держать никакой "бедной дочери" (то есть служанки, работающей за харчи), кроме своих, не должен был быть сварливым, но быть "с людьми и повсюду" мирным. В церкви палачу предписывалось стоять сзади у двери, при раздаче причастия он подходил к священнику последним. Отлучен он, как правило, не был (хотя в некоторых регионах практиковалось и такое), но помещался на самом краю общины – в прямом и переносном смысле»[35].

Разве не напоминает эта «оскверненность» палача обычай, заставлявший его просить прощения у преступника, пусть даже самого страшного, а его выдавливание на самый край «цивилизованного общества» – то же отношение к смертной казни, что было в первобытном мире, те же верования, благодаря которым Сократ получил лишний месяц жизни?

Глава 2

Зачем проливать кровь?

Берналь Диас дель Кастильо, как и многие испанцы в XVI веке, гордился знатным происхождением, а вот богатством похвастать не мог. Поэтому, когда молодому человеку исполнилось 22 года, он покинул родной город Медина-дель-Кампо и отправился за океан, чтобы завоевать славу и богатство в незадолго до этого открытом Новом Свете. Здесь он участвовал во многих экспедициях и в том числе отправился вместе с небольшим отрядом, который возглавлял Эрнан Кортес, завоевывать страну Мешико – теперь мы называем ее Мексикой. Конкистадоры, конечно, и представить себе не могли, что найдут огромную империю ацтеков, великий город Теночтитлан, расположенный посреди озера и соединенный с сушей прекрасными мостами, а еще горы золота и огромные пирамиды, на которых стояли изображения ацтекских богов – «идолов», как через много лет называл их Берналь Диас, работая над своей «Правдивой историей завоевания Новой Испании»[36]:

Мы нашли… святилище, где был очень большой и безобразный идол, которого называли Тескатлипока, там же были четыре индейца в черных, очень длинных накидках с капюшонами… Это были жрецы идола… И в этот день они принесли в жертву двух мальчиков, рассекли им груди и вырванные сердца и кровь преподнесли этому проклятому идолу. И эти жрецы подошли окурить нас тем, чем окуривали своего Тескатлипоку… мы же не позволили им окуривать нас; уж очень мы были потрясены, увидев этих двух мертвых мальчиков и видом столь величайшей жестокости.

Диего Дурана в Новый Свет привез отец, когда ему было всего пять лет. Диего вырос, стал монахом – и всю жизнь прожил в тех же местах, которые завоевывал Берналь Диас. Он видел то, что осталось от древних цивилизаций, рассказал о них в своих книгах и тоже описывал жертвоприношения:

На вершине пирамиды языческого храма в ожидании жертв стояли шесть жрецов в длинных накидках, их лица были вымазаны сажей, а волосы подвязаны кожаными лентами, один из них держал деревянное ярмо, вырезанное в виде змеи. Они по очереди хватали жертвы, один жрец за одну ногу, другой – за другую, еще двое за руки, потом жертву опрокидывали спиной на жертвенный камень, где на нее набрасывался пятый и закреплял ярмо на шее. Главный жрец разрезал грудь жертве и с поразительной проворностью вынимал сердце; теплое дымящееся сердце поднимали к солнцу, и этот пар предназначался ему в дар, затем жрец поворачивался к идолу и прикладывал сердце к его лицу. После того как сердце было вынуто, тело жертвы скидывали с пирамиды по ступеням[37].

Столкнувшись с кровавыми жертвоприношениями ацтеков и майя, испанцы рассказывали о них с ужасом и отвращением. Им и в голову не приходило сравнивать обряды жителей Америки с тем, что творилось в то время в самой Испании, где горели костры и торжественно совершались «аутодафе» – акты веры. Несчастных людей, осмелившихся верить не так, как повелевала католическая церковь, а также евреев и мусульман, обратившихся в христианство, но при этом тайно сохранивших верность прежней религии (либо просто заподозренных в этом), публично сжигали – после допросов в инквизиции, почти всегда сопровождавшихся пытками. Если человек отрекался от «еретических» взглядов, к нему проявляли милосердие – палач душил его прежде, чем разжечь костер.

Для испанцев, разрушавших древние американские цивилизации, обряды ацтеков и казни инквизиции находились в принципиально разных плоскостях. Но вообще-то, жертвоприношения и близкие к ним ритуальные убийства во многом напоминают казни – и дело не только в том, что во всех этих случаях людей убивают.

Боги жаждут крови

Если верить легендам, существующим в разных концах света, мир начался с кровавой жертвы. В древней Индии считали, что мир возник после расчленения богами первочеловека Пуруши – огромного тысячеглазого, тысяченогого и тысячеглавого существа. После этого из его рта возникли жрецы (брахманы), из рук – воины (кшатрии), из бедер – земледельцы и торговцы (вайшьи), из ног – слуги (шудры). А кроме этого, из разных частей Пуруши появились небо и земля, луна и солнце, ветер, стороны света – в общем, вся вселенная.

Скандинавский великан Имир возник в самом начале бытия, когда существовали только неоформленные миры, полные тьмы, холода, потоков воды или огня. Когда же Один со своими братьями расчленили Имира, вселенная приобрела оформленный трехчастный вид, плоть великана превратилась в землю, кровь – в море, кости стали горами, череп небом, волосы лесом. Точно так же дыхание китайского первочеловека Пань-Гу стало ветром и облаками, голос – громом, левый глаз – солнцем, правый – луной, кровь – реками, жилы – дорогами, волосы и усы – созвездиями, зубы и кости – золотом и камнями, костный мозг – жемчугом и нефритом, пот – дождем и росой.

Можно привести еще множество примеров мифологических жертвоприношений, но суть будет одна и та же: по представлениям самых разных древних народов, мир начался с того, что некое существо было принесено в жертву – и на этом впоследствии основывалось мироздание.

Если верить красивой, но, увы, труднодоказуемой теории Фрейда о том, что вся цивилизация и система табу начались с убийства, совершенного выросшими сыновьями, которые напали на отца, пытавшегося сохранить над ними власть и лишавшего их доступа к лучшим женщинам, то перед нами опять некое древнее жертвоприношение, только обнаруженное создателем психоанализа уже не среди мифологических текстов, а в глубинах нашего бессознательного.

Если обратиться к более материальным примерам, то можно вспомнить двух подростков (до последнего времени они считались мальчиком и девочкой, сегодня есть предположение, что это два мальчика), найденных при раскопках палеолитической стоянки Сунгирь неподалеку от Владимира. Их богато разукрашенные одежды были расшиты бусинами, сделанными из бивня мамонта. Похоже, младший подросток участвовал в изготовлении этих бусин, во всяком случае его (ее?) запястье деформировано, очевидно из-за постоянных вращательных движений. У старшего была по локоть отрублена рука. К тому же этот мальчик, живший в обществе охотников, в последние недели перед смертью (казнью? жертвоприношением?) питался только растительной пищей – типичное условие для тех, кто совершал жертвоприношения в античном мире. А для тех, кого приносили в жертву?

Боги майя и ацтеков постоянно жаждали крови. Уицилопочтли и Тескатлипока должны были регулярно получать кровавые жертвы, и дело не ограничивалось тем, что убитого сбрасывали с пирамиды, а сердце подносили к лицу статуи бога, совершая ритуальное «кормление». Статуи еще обмазывали кровью. Бывало, что жрец сдирал кожу с жертвы и надевал ее на себя. «Священный колодец» Чичен-Ицы стал могилой для множества людей – изначально предполагалось, что туда бросали только девушек, но затем археологи подняли с его дна скелеты и мужчин, и детей. А недавно в Мехико было обнаружено около 650 черепов людей разного возраста и обоих полов. Археологи предполагают, что обнаружили знаменитую «цомпантли» – «стену черепов», где торжественно выставляли головы принесенных в жертву.

Инки в особо важных случаях, например после смерти государя или во время затянувшихся дождей, приносили в жертву детей. Их свозили со всех концов империи – что было принципиально важным. Детей долго держали в столице, прекрасно кормили (как часто в разных культурах поступали с теми, кого готовили к жертвоприношению), а затем поднимали высоко в горы и либо душили, либо просто оставляли умирать от холода, дав предварительно выпить одурманивающий напиток.

Совсем недавно в Перу, где рядом с империей инков находилось государство Чимор, были найдены останки 140 детей и более чем 200 молодых лам. Дети в возрасте от шести до четырнадцати лет были уложены рядами, при этом у них была вскрыта грудная клетка – очевидно, чтобы вынуть сердце. Судя по тому, что тела лежали на толстом слое песка и грязи, археологи предположили, что жертвоприношение было попыткой остановить проливные дожди. «Мы полагаем, что ливни разрушали экономику и политическую структуру Чимора, и они отреагировали на это жертвоприношением», – заявили руководители раскопок[38].

В Старом Свете ситуация мало чем отличалась. В Древнем Египте в историческую эпоху человеческие жертвы уже не приносили, но, «как показали результаты раскопок Фл. Питри, во времена I династии имело место захоронение вместе с умершими фараонами и вельможами насильственно умерщвленной части их окружения. В дальнейшем этот обычай исчез из похоронной практики египтян, но воспоминания о нем сохранились: в одной из фиванских гробниц имеется изображение похорон с удушенными веревками трогадитами (символически-магическая замена действительного удушения людей)». Древние греки, кажется, знали об этом больше, чем мы, – «Селевк Александрийский даже написал не дошедшую до нас книгу о человеческих жертвоприношениях в Египте»[39].

Когда персидское войско царя Ксеркса двинулось на Грецию, по пути для обеспечения удачного исхода войны совершалось множество магических обрядов. При этом, как рассказывает Геродот, «персы переправились по мостам через реку у Эннеагодой… [в названии места есть корень "девять"] они принесли в жертву там столько же мальчиков и девочек из числа местных жителей, закопав их живыми в землю. Закапывать жертвы живыми – это персидский обычай. Как я узнал из рассказов, супруга Ксеркса Аместрида, достигнув преклонного возраста, велела закопать живыми 14 сыновей знатных персов в благодарность богу, живущему, как говорят, под землей»[40].

Жуткие рассказы о массовом принесении в жертву детей в Карфагене, вдохновившие Флобера на невероятно красивую и страшную сцену в романе «Саламбо», сегодня историки подвергают сомнению. Многочисленные захоронения младенцев на территории Древнего Карфагена они считают, скорее, доказательством высокой детской смертности. Это, впрочем, не противоречит тому, что ИНОГДА детей в Карфагене все-таки в жертву приносили. Как и во многих других местах, человеческие жертвоприношения совершались, когда богов надо было попросить о чем-то настолько важном, что отделаться просто «жирным тельцом» или даже быком считалось невозможным.

В IV веке до н. э., когда римляне сражались со своими соседями латинами, обоим консулам, командовавшим войском, приснился сон, что в завтрашнем сражении победит то войско, чей командир погибнет. Публий Деций Мус и Тит Манлий Торкват (который, не дрогнув, приказал казнить за ослушание собственного сына) договорились, что собой пожертвует тот, чьи солдаты проявят слабость в бою. Когда фланг, которым командовал Деций Мус, стал отступать, консул бросился в бой и погиб. При этом он осознанно «оформил» свою гибель как принесение жертвы: позвал жреца и вместе с ним произнес слова, посвящавшие его подземным богам, – и только после этого пошел навстречу гибели, чтобы обеспечить победу войску.

В Риме в глубокой древности безусловно приносились человеческие жертвы – об этом свидетельствует множество источников, но в более позднюю эпоху это все-таки не было обычным делом. Тит Ливий, рассказывая о панике, охватившей римлян из-за приближения карфагенского войска во главе с Ганнибалом, пишет, что в Дельфы был отправлен вопрос, какие жертвы следует принести. А пока, не дожидаясь ответа, решили действовать радикально – и «принесли необычные жертвы; между прочими, галла и его соплеменницу, грека и гречанку закопали живыми на Бычьем рынке, в месте, огороженном камнями; здесь и прежде уже свершались человеческие жертвоприношения, совершенно чуждые римским священнодействиям»[41].

Впрочем, если верить древним источникам, в некоторых культурах человеческие жертвоприношения были делом более или менее обычным. Вот что пишет Цезарь о галлах:

Все галлы чрезвычайно набожны. Поэтому люди, пораженные тяжкими болезнями, а также проводящие жизнь в войне и в других опасностях, приносят или дают обет принести человеческие жертвы; этим у них заведуют друиды. Именно галлы думают, что бессмертных богов можно умилостивить не иначе, как принесением в жертву за человеческую жизнь также человеческой жизни. У них заведены даже общественные жертвоприношения этого рода. Некоторые племена употребляют для этой цели огромные чучела, сделанные из прутьев, члены которых они наполняют живыми людьми; они поджигают их снизу, и люди сгорают в пламени. Но, по их мнению, еще угоднее бессмертным богам принесение в жертву попавшихся в воровстве, грабеже или другом тяжелом преступлении; а когда таких людей не хватает, тогда они прибегают к принесению в жертву даже невиновных[42].

Через сто лет после того, как Цезарь завоевывал Галлию, в Британии, чья древняя кельтская культура была очень близка к культуре их материковых соседей, убили человека. Мужчина, найденный в торфяном болоте Линдоу, свою недолгую – примерно 25-летнюю – жизнь прожил, судя по всему, неплохо. Его тело было развито равномерно – он явно не занимался тяжелым физическим трудом, ни мотыга, ни топор не накачали ему мускулы. Ногти его были коротко острижены, бороду и усы перед смертью подровняли. Все внутренние органы были в порядке – он мог бы прожить еще много лет, но кто-то его убил.

Конечно, он мог погибнуть в драке, в бою, из-за ограбления или мести, но все-таки есть ощущение, что причина была другой. Человеку из Линдоу два раза проломили голову, перерезали горло, при этом на шее затянули тонкую кожаную веревку, шею и ребро сломали. Здесь, безусловно, много непонятного, и говорить наверняка, что на болоте Линдоу произошло жертвоприношение, ученые не решаются. Но явно излишний характер нанесенных травм позволяет предположить, что это не простое убийство. Не исключено, что человека из Линдоу бросили в болото голым (хотя, может быть, одежда просто истлела), и это тоже могло быть частью древнего ритуала. В желудке у молодого человека нашли остатки жареных зерен пшеницы и ячменя – похоже, он, как и мальчик из Сунгиря, перед смертью ел только растительную пищу. В пользу версии о жертвоприношении говорит и найденная в теле пыльца омелы – священного растения кельтов.

В конце Х века, как рассказывает нам «Повесть временных лет», в Киеве были убиты два варяга-христианина – Федор и его сын Иоанн, – так как отец не позволял принести своего сына в жертву языческим богам. Летописный рассказ не объясняет, почему это произошло и насколько распространенным был такой обычай, автор сосредоточивается на благородстве и стойкости несчастных жертв. Но начинается рассказ со следующей фразы: «И сказали старцы и бояре: "Бросим жребий на отрока и девицу, на кого падет он, того и зарежем в жертву богам"». Похоже, никакого «особого» случая или суровой опасности в этот момент не было, а просто пришло время очередного жертвоприношения. Возможно, если в жертву приносили своих же язычников, то для летописца это было слишком обыденным событием, не заслуживавшим упоминания.

В Греции жертвоприношений совершалось множество – самых разных, в том числе и человеческих. Одно из них замечательно описал Андре Боннар в своей «Греческой цивилизации»:

В утро битвы при Саламине, когда афиняне, по выражению Геродота, «прильнув к свободе», спасли независимость греческих племен, главнокомандующий Фемистокл, чтобы склонить на свою сторону успех в борьбе, принес в жертву богу Дионису-Пожирателю-Сырого-Мяса трех человек. Это были три пленника, юноши необыкновенной красоты, в великолепных одеждах, увешанных золотыми украшениями, родные племянники персидского царя. Главнокомандующий задушил их собственноручно на флагманском корабле, на виду всего флота. Это не было актом мести, но священной жертвой.

Рассказав об этом и других, не слишком привычных для нас греческих обрядах, Боннар восклицает: «О Греция искусств и разума Тэна и Ренана, розово-голубая Греция, Греция-конфетка, как ты вымазана землей, пахнешь потом и перепачкана кровью!»[43]

Наверное, эти слова можно отнести далеко не только к античной Греции – в древности разные народы практиковали кровавые жертвоприношения.

Приносили в жертву детей и юных девственниц, воинов, захваченных в плен, и мужчин своего племени. Отдавали людей во власть стихий, так много значивших в жизни древних, – топили в реке или в колодце, сжигали на огне, закапывали живыми в землю. Очень трудно вывести здесь какие-то общие, единые для всего мира закономерности, но можно заметить, что жертвоприношение – это не казнь преступника. Богам предпочитали отдавать то, что было дорого самим: прекрасных девушек, любимых детей, сильных и могучих воинов. Как жертвенные животные должны были быть без изъяна, так и жертвам полагалось быть молодыми, прекрасными, невинными, сильными, знатными.

Дети, которых приносили в жертву инки, очень часто оказывались отпрысками знати, и родители, судя по всему, не пытались их спасти – наоборот, отдать ребенка богу было почетно. Если вспомнить, в каком количестве сказок и легенд царскую дочь отдают в жертву дракону, змею, чудищу морскому, медведю, то можно предположить, что это когда-то было нормой. Персей спасает Андромеду, прикованную к скале в ожидании чудовища, которое должно ее сожрать, – но сразу ли у этого мифа появился «хеппи-энд»?

Конечно, где-то подобные обряды продержались дольше, где-то довольно быстро ушли в прошлое, но мифы и сказки донесли до нас глухие воспоминания о том времени, когда человеческие жертвы были чем-то вполне естественным.

Афины платили критскому царю Миносу страшную дань – семь юношей и семь девушек отправляли на Крит, чтобы в мрачном лабиринте отдать на съедение жуткому Минотавру – получеловеку-полубыку. Конечно, этот миф – отзвук воспоминаний о человеческих жертвоприношениях, совершавшихся на Крите. Прекрасные фрески Кносского дворца часто воспринимаются как свидетельство чудесной, веселой и светлой жизни его обитателей. Но в Кноссе с его дивными фресками найдены детские кости с очень подозрительными насечками на них – есть предположение, что это остатки ритуального каннибальского пиршества. А изображения придворных дам со странными волосами, напоминающими змей, сразу вызывают мысли о жрицах Диониса (его культ был важнейшим для Крита). Вакханки, как известно из множества литературных и документальных источников, носили на шее змей, иногда даже ядовитых, разрывали их руками и съедали. А царя Пенфея в трагедии Еврипида они разорвали на части. Тот факт, что культ Диониса был связан не просто с распитием вина и танцами, а сопровождался мрачными жертвоприношениями, сегодня не вызывает сомнений. Тезей убил Минотавтра, и с этого момента они прекратились. Но как долго они продолжались до этого?

А знаменитые «игры с быком», так дивно изображенные на фресках Кносского дворца? Что делают те, кто прыгает через быка? Собираются приносить его в жертву? Или вступают с ним в смертельный бой – на манер сегодняшней корриды, тоже когда-то, в стародавние времена, бывшей не кровавым развлечением, а священным обрядом, который мог закончиться гибелью быка или человека, а может быть, и обоих.

Многочисленные истории о том, как герой обещает колдуну, ведьме – или дает обет Богу – отдать первое существо, которое выйдет его встречать, и этим существом, конечно, оказывается дочь, – чтó это, как не жертвоприношение? «О Иеффай, судия израильский, какое у тебя было сокровище!» – восклицает Гамлет, обращаясь к Полонию и вспоминая ветхозаветного персонажа, вынужденного исполнить клятву и в благодарность за победу пожертвовать дочерью.

Дети и женщины, которых в сказках самых разных народов замуровывали в стены, чтобы сделать крепость неприступной, похоже, в реальной жизни действительно приносились таким образом в жертву – археологи находят как человеческие, так и животные останки в фундаментах многих построек. Как отмечают этнографы, «строительная жертва – это обычай, распространенный по всей земле и у народов всех культурных ступеней. Мы находим его в Китае, Японии, Индии, Сиаме, на о. Борнео, в Африке, у семитов, в Новой Зеландии, на о. Таити, на Гавайских и Фиджийских островах и у чибчей Южной Америки. У всех европейских народов он был распространен в Средние века и под разными формами жив еще до наших дней – в отдельных обрядах»[44].

Впрочем, постепенно с богами научились хитро договариваться. Римский царь Нума Помпилий спас свой город от человеческих жертвоприношений: когда Юпитер повелел приносить жертву головами, Нума быстро перебил его: «Головками лука…» – «Нет, человеческими…» – начал бог произносить страшный приговор. «Волосами», – закончил мудрый Нума.

Однако вспомним рассказ о панике во время приближения Ганнибала. Человеческие жертвы, по мнению Тита Ливия, были чужды римским обычаям – но все-таки были известны, а о необходимости закопать две пары живыми в землю римляне узнали «из книг». Значит, когда-то человеческие жертвоприношения все-таки совершались.

Ахейцы не могли отправиться воевать под Трою, потому что боги не посылали им попутный ветер. Единственным способом вымолить у них помощь ахейцы сочли принесение в жертву дочери Агамемнона, юной Ифигении. В последний момент Артемида унесла Ифигению прямо с алтаря, оставив на нем свое священное животное – лань. И это, скорее всего, отражение замены человеческих жертвоприношений жертвованием животных, которая когда-то произошла в Греции. Точно так же Авраам, уже занесший нож над своим единственным сыном Исааком, был готов принести его в жертву, но ангел остановил его, а в кустах появился баран, занявший место человека на алтаре.

Замена человеческих жертв животными может нам о многом рассказать. С жертвенными животными во многих случаях обходились как с людьми: спрашивали их согласия на жертвоприношение, вынуждали быка склонить голову, обували жертвенного теленка в башмачки – множество подобных деталей говорит о том, что в древних культурах животные действительно выполняли на алтарях роль людей. Не случайно в Афинах в день праздника Буфоний, который устраивали в честь Зевса, жрец, приносивший на Акрополе в жертву быка, вдруг исчезал – как будто спасался от наказания. Оставшиеся горожане обвиняли во всем топор, совершивший убийство, и выбрасывали его в море. Убийство животного явно представлялось подобием убийства человека, за которое надо было оправдываться и нести наказание.

Что же получается? Неужели то невероятное количество животных, которых приносили в жертву в древних цивилизациях, – это замена такого же количества людей, когда-то погибавших на алтарях? Трудно себе представить, чтобы убивали столько же людей, сколько сжигали жертвенных животных, например, во время Олимпийских игр, но, с другой стороны, были же у майя боги, которые «жаждали крови» чуть ли не каждый день…

Мы, естественно, не можем оценить количество человеческих жертвоприношений в мировой истории, приходится ограничиваться предположениями: возможно, они происходили «в крайних случаях», «в экстремальных ситуациях» – или же, наоборот, «достаточно часто», «регулярно». Но все же ясно, что человеческие жертвоприношения совершались повсюду, едва ли не во всех культурах. Там, где мы не располагаем реальными историческими доказательствами, следы убийств остались в легендах и мифах.

Мало того, мы понимаем, что во многих случаях это были убийства невероятно жестокие, сопровождавшиеся пытками или просто излишним насилием. Человека из Линдоу можно было убить двумя ударами по голове или задушить, а его и били по голове, и перерезали ему горло, и душили, и сломали шею и ребро. Он сопротивлялся? Или это была часть какого-то жестокого обряда? Вполне вероятно – во всяком случае, в более близкие к нам времена, когда многие жертвоприношения уже описывались, они тоже часто оказывались крайне мучительными. Людей пытали, сжигали, сажали на кол, разрывали на части (как поступили вакханки с царем Пенфеем) – примеров столько и они порой так ужасны, что возмущение Берналя Диаса и Диего Дурана жестокостью ацтеков может показаться наивным.

Так в чем же дело? Неужели вся человеческая цивилизация – это просто тонкий покров, скрывающий стремление к ужасающей жестокости, к мучению невинных людей?

Вспоминается жуткий образ, созданный в романе Томаса Манна «Волшебная гора». Главный герой – молодой простодушный юноша Ганс Касторп – оказывается в туберкулезном санатории в Швейцарии, в странном замкнутом мирке, на «волшебной горе», которая превращается в символ всей умирающей европейской цивилизации. В какой-то момент герой видит пугающий сон, где он попадает в дивную страну, пронизанную ощущением красоты и свободы:

Это было южное море, синее-синее, взблескивавшее серебристой рябью; чудно красивый залив, с одной стороны открытый в подернутые дымкой дали, с другой – опоясанный цепью гор, чем дальше, тем тусклее голубевшей, залив с островами, на которых вздымались пальмы и во тьме кипарисовых рощ светились белые домики.

И этот солнечный край, и эти легко доступные высокие берега, и эти веселые скалистые водоемы, так же как и само море, вплоть до островов, возле которых сновали лодки, все, все было полно людей; люди, дети солнца и моря, были повсюду, они двигались или отдыхали, разумно резвая, красивая молодая поросль человечества. Сердце Ганса Касторпа, глядевшего на них, раскрывалось, до боли широко раскрывалось от любви[45].

Но вот, оставив за спиной веселых прекрасных юношей и красивых девушек, молодую мать, кормящую младенца, и еще множество гармоничных и привлекательных людей, герой попадает во сне в огромный, тяжеловесный храм, где среди множества колонн он видит изваяние двух богинь. А во внутреннем помещении храма его взгляду открывается нечто совершенно иное:

Две седые старухи, полуголые, косматые, с отвислыми грудями и сосками длиною в палец, мерзостно возились среди пылающих жаровен. Над большой чашей они разрывали младенца, в неистовой тишине разрывали его руками, – Ганс Касторп видел белокурые тонкие волосы, измазанные кровью, – и пожирали куски, так что ломкие косточки хрустели у них на зубах и кровь стекала с иссохших губ. Ганс Касторп оледенел. Хотел закрыть глаза руками – и не мог. Хотел бежать – и… не мог. За гнусной, страшной своей работой они заметили его и стали потрясать окровавленными кулаками, ругаться безгласно, но грязно и бесстыдно.

Неужели это и есть образ нашей цивилизации, построенной на крови и жестокости, да еще к тому же освящавшей эту жестокость? Стоит ли удивляться тому, что рядом с жертвоприношениями существовали ничуть не менее жестокие казни?

Сопровождение в мир иной

Попробуем разобраться в том, как жертвоприношения связаны с казнями. Для начала – зачем вообще людей приносили в жертву?

Первый, наверное, легче всего поддающийся логическому объяснению вариант – чтобы просто переправить их из одного мира в другой. Когда правитель или знатный человек уходил в царство мертвых, он не лишался ни жизни, ни статуса – просто перемещался в иное пространство. А значит, с ним отправляли вещи, оружие, коней – а заодно и слуг, и жен. Сыма Цянь в своих «Исторических записках» рассказал о похоронах великого императора Цинь Шихуанди. Сегодня он ассоциируется у нас прежде всего с терракотовой армией, охранявшей покой правителя две с половиной тысячи лет. Но, кроме глиняных воинов, под землю отправились и живые люди.

Прежде всего, убили часть огромного императорского гарема. Те наложницы, у которых не было детей от императора, очевидно, должны были просто покинуть дворец, но «Эр-ши [Новый император] сказал: "Всех бездетных обитательниц задних покоев дворца покойного императора прогонять не должно" – и приказал всех их захоронить вместе с покойником. Погибших было множество». Кроме того, как тоже часто поступали правители в разных частях света, «когда гроб императора уже спустили вниз, кто-то сказал, что мастера, делавшие все устройства и прятавшие [ценности], знают все и могут проболтаться о скрытых сокровищах. Поэтому, когда церемония похорон завершилась и все было укрыто, заложили среднюю дверь прохода, после чего спустили наружную дверь, наглухо замуровав всех мастеровых и тех, кто наполнял могилу ценностями, так что никто оттуда не вышел. [Сверху] посадили траву и деревья, [чтобы могила] приняла вид обычной горы».

Цинь Шихуанди был жестоким императором, и его наследники, которые сразу же начали бороться за власть, не уступали ему в бесчеловечности. Но убийство тех, кто должен сопровождать государя, в то время, вероятно, не рассматривалось как из ряда вон выходящая жестокость, скорее это было чем-то само собой разумеющимся. Жены и слуги следовали за покойным в разных частях света. В том же Китае вместе с одним из скончавшихся правителей отправили в мир иной его любимого повара. Ну действительно, подумайте сами, кто же будет ему готовить в загробном царстве? Повар сопровождал господина во всех поездках, отправился с ним и в последнюю. Мы не знаем, что он сам об этом думал, едва ли его слишком обрадовало это путешествие – но, в конце концов, повар же тоже был уверен, что просто перемещается в другой дворец государя…

Знаменитый арабский путешественник Ибн-Фадлан в IX веке видел на Волге, как хоронили некоего «знатного руса», чье тело, облаченное в нарядные одежды, положили в ладью, после чего «хлеба, мяса и луку и оставили это перед ним. И принесли собаку, рассекли ее пополам и бросили ее в корабль. Потом принесли все его оружие и положили его рядом с ним. Потом взяли двух лошадей и гоняли их до тех пор, пока они не вспотели. Потом рассекли их мечами и бросили их мясо в корабле. Потом привели двух коров, также рассекли их и бросили их в нем. Потом доставили петуха и курицу, убили их и оставили в нем»[46]. Ибн-Фадлан не очень понимал, что происходит, и поэтому не дал никаких объяснений по поводу того, почему надо было разрезать животных на две части или гонять лошадей, пока они не вспотеют, – но ясно, что перед нами какой-то сложный религиозный обряд. В чем здесь смысл? Он как-то перекликается с разломанными вещами, которые часто находят в древних захоронениях? Или с греческими жертвоприношениями, когда жрецы голыми руками разрывали быка (подразумевая, что рвут человека?)? Для попадания в мир иной нужно было разделить вещь и животное на части?

А тем временем на глазах у Ибн-Фадлана происходили другие важные события: наложниц покойного спросили, кто хочет последовать за ним. И если верить этому рассказу, то одна из них добровольно вызвалась отправиться вслед за своим господином.

Конечно, можно вспомнить афинского быка, на которого специально лили воду, заставляя опустить голову и выразить согласие на то, чтобы его убили. Мы не знаем, давили ли как-то на девушку, или же она действительно согласилась умереть. В какой-то момент во время долгой подготовки к смерти ее несколько раз высоко поднимали, и «она сказала в первый раз, когда ее подняли: "Вот я вижу своего отца и свою мать", – и сказала во второй раз: "Вот все мои умершие родственники, сидящие", – и сказала в третий раз: "Вот я вижу своего господина сидящим в саду, а сад красив, зелен, и с ним мужи и отроки, и вот он зовет меня, – так ведите же меня к нему"». Были ли это обязательные ритуальные слова, или она действительно так думала?

Во всяком случае, в последний момент, как показалось Ибн-Фадлану, она начала колебаться, но отступать было поздно. Здесь, как и в случае с человеком из Линдоу и во многих других, явно видно излишнее, ритуальное насилие. В последний момент «вошли в шалаш шесть мужей из [числа] родственников ее мужа и все [до одного] сочетались с девушкой в присутствии умершего», после чего ее одновременно душили два человека, а старуха, которую Ибн-Фадлан назвал «ангелом смерти», втыкала в несчастную «кинжал с широким лезвием», вытаскивала его и втыкала снова.

Восстановление баланса

Смерть наложниц китайского императора или «девушки» на Волге не совсем жертвоприношения, скорее это ритуальные убийства. У «настоящих» жертвоприношений были совсем другие цели.

Если хоронили убитого, то жертвы могли быть принесены просто для успокоения его оскорбленного духа. Так Ахилл в «Илиаде» хоронит Патрокла. Многие детали здесь удивительным образом совпадают с тем, что в совершенно другое время и в другом месте увидел Ибн-Фадлан. Здесь тоже сначала «трижды вкруг тела они долгогривых коней обогнали»[47]. Затем были совершены жертвоприношения – по приказанию Ахилла убили «множество тучных овец и великих волов криворогих», причем Ахилл разбросал вокруг погребения их тела (значит ли это, что они тоже были разрезаны/разорваны на части?), затем были поставлены «с медом и с светлым елеем кувшины», после чего убили четырех коней и двух собак.

Все очень напоминает похороны руса, но есть существенные отличия: Патрокл пал в битве, у него нет ни жены, ни наложниц – он возлюбленный Ахилла, и великий герой знает, что скоро соединится с погибшим, так как ему предсказана гибель под стенами Трои – в знак их будущей встречи он бросает в погребальный костер Патрокла пряди своих волос.

Но всех этих богатых жертв недостаточно, чтобы успокоить душу Патрокла – показать, что за него мстят. Поэтому Ахилл отдельно сообщает ему, что он бросит тело Гектора на съедение псам, а еще: «Пленных двенадцать юношей, Трои сынов знаменитых / Всех с тобою огонь истребит».

Логика Ахилла понятна, но ведь в данном случае речь уже не идет просто о ритуальных убийствах, которые должны обеспечить спокойствие Патрокла в царстве мертвых, Ахилл мстит – он глумится над телом Гектора, убийцы Патрокла, и вдобавок убивает двенадцать знатных юношей, пусть даже не имевших непосредственного отношения к гибели его друга.

Примерно так же, по описанию древнего географа Страбона, поступали и германские племена: «Передают, что у кимвров существует такой обычай: женщин, которые участвовали с ними в походе, сопровождали седовласые жрицы-прорицательницы, одетые в белые льняные одежды, прикрепленные [на плечах] застежками, подпоясанные бронзовым поясом и босые. С обнаженными мечами эти жрицы бежали через лагерь к пленникам, увенчивали их венками и затем подводили к медному жертвенному сосуду вместимостью около 20 амфор; здесь находился помост, на который восходила жрица и, наклонившись над котлом, перерезала каждому поднятому туда пленнику горло. По сливаемой в сосуд крови одни жрицы совершали гадания, а другие, разрезав трупы, рассматривали внутренности жертвы и по ним предсказывали своему племени победу»[48].

В чем смысл этой казни пленных, которых можно было бы сделать рабами или обменять на собственных воинов, захваченных врагами? Это, конечно, жертвоприношение – его совершают «жрицы-прорицательницы», собирающие кровь в котлы, что практиковалось в самых разных странах, а затем еще гадающие по крови и внутренностям. Можно предположить, что все это делалось не только ради гаданий. Убийство пленных – месть, и одна из важнейших целей здесь – успокоить души собственных погибших.

Так жертвоприношения, казнь и месть оказываются связаны в один кровавый узел.

Желание успокоить дух убитого – сильнейший стимул для совершения жертвоприношений и для мести за его смерть. Перед нами – истоки довода о том, что смертная казнь нужна, потому что смерть невинного человека не может остаться неотмщенной и его родственники успокоятся, только увидев наказание убийцы.

Исландские саги полны рассказов об убийствах – и о мести за них. В каких-то ситуациях такие дела решались на народном собрании – тинге, и виновного могли поставить вне закона – это означало, что любой имел право убить его и человек, не покинувший в такой ситуации родину (а это, вспомним Каина, всегда считалось страшным наказанием), оказывался изгоем. При этом саги буквально переполнены рассказами о матерях, которые требуют от сыновей отомстить за отца или брата, даже если убийство произошло очень давно. В «Саге о людях из Лаксдаля» мать подъезжает с сыном к хутору и спрашивает: «"Кто здесь живет?" Он отвечал: "Тебе это известно, мать". Тут Торгерд стала тяжело дышать: "Конечно, мне известно, – сказала она, – что здесь живет Болли, убийца вашего брата, но вы, оказывается, очень непохожи на ваших именитых предков. Вы не хотите отомстить за такого брата, каким был Кьяртан. Так никогда не поступил бы ваш дед Эгиль. Худо иметь тяжелых на подъем сыновей. Мне кажется, что вам бы в самом деле больше пристало быть дочерьми вашего отца и выйти замуж. Теперь становится очевидным, Халльдор, что, как говорится, в каждой семье не без урода…" Тут Халльдор отвечал: "Не тебя придется нам винить, если мы забудем об этом"»[49].

Знаменитая история, произошедшая в XIV веке на Руси: тверской князь Дмитрий Михайлович Грозные Очи повстречал в Орде московского князя Юрия Даниловича – человека, виновного в гибели его отца. Дмитрий Михайлович наверняка знал, чем ему грозит обнажение оружия перед ханом – у монголов это считалось тягчайшим преступлением. Но это его не остановило. Он тут же выхватил меч и убил «кровника», хотя ему и пришлось заплатить за это жизнью.

Прошли века, и вот как описывают ученые ситуацию на Кавказе в XIX веке:

Обязанность кровомщения прежде всего лежала на родных братьях пострадавшего или убитого. Если нет брата, мстить были обязаны ближайшие родственники по отцовской линии. При отсутствии близких родственников должны были мстить вообще члены тухума, или рода, к которому принадлежал убитый. Если член рода убитого, встретив убийцу, не мстил ему, общественное мнение клана и общины осуждало его поведение. Бывали примеры, что после убитого отца оставался мальчик трех-четырех лет. Мать внушала ему, как святую обязанность, отомстить за убитого отца. И спустя много лет, сделавшись взрослым, сын мстил за отца. Аварцы сложили целую балладу о героической сестре, поехавшей в далекую Хевсуретию, чтобы отомстить за убитого в набеге брата[50].

Кровная месть или выкуп за убийство?

Институт кровной мести оказался таким устойчивым, что продержался на много веков и даже тысячелетий дольше, чем священные жертвоприношения. Даже те, кто никогда не слышал о существовании племени кимвров и не читал «Илиаду», прекрасно поймут смысл слов «вендетта» или «кровник».

«Убийства чести» происходят в разных частях света, священнослужители и государственные деятели пытаются разрабатывать механизмы примирения. Мы можем сколько угодно говорить о «дикости» этого обычая, возмущаться, удивляться, но он все еще существует, и пусть распространен не так сильно, как несколько тысяч лет назад, но все равно является неписаным законом для множества людей. И речь идет не о понятном человеческом желании ответить тому, кто нанес тебе вред, оскорбил и уж тем более убил кого-то из твоих близких. Механизм, определяющий правила кровной мести, оказывается на удивление устойчивым – и фактически одинаковым в разные времена и эпохи. Перед нами не убийство, совершенное в тот момент, когда человек не контролирует себя, охвачен горем и яростью из-за потери близкого и, не думая о последствиях, бросается на обидчика. Нет, это четко продуманный и всем понятный порядок действий по наказанию убийцы.

Вот Западная Европа в Средние века в описании великого французского историка Марка Блока: «Все люди Cредневековья в целом и эпохи феодализма в частности жили под знаком мести. Месть вменялась оскорбленному как священный долг. Ее не отменяла даже смерть оскорбленного». Историк тут же приводит пример знатного флорентийца Велуто ди Буонкристиано. В 1310 году он был смертельно ранен врагом и, несмотря на свое имя, означающее «добрый христианин», вписал в завещание сумму, предназначенную тому человеку, который уже после его смерти возьмется отомстить за него. Впрочем, мстили вовсе не ради денег, решение Буонкристиано – это просто желание вознаградить будущего мстителя, который сделает важное и необходимое дело.

«В мщение включалась вся родственная группа, и возникала faide, это древнее германское слово было распространено по всей Европе, и означало оно "месть родственников", как пишет немецкий специалист канонического права. И не было морального обязательства священнее, чем это»[51].

В принципе, мы считаем, что государственная власть упраздняет кровную месть – или нам так кажется из сегодняшнего дня. Но вообще-то, кровная месть веками сосуществовала с государственными наказаниями (а где-то сосуществует и сегодня). В связи с этим Марк Блок писал:

…назначая денежную компенсацию, запрещая применение насилия в определенных местах, сторонники мирного урегулирования конфликтов неоспоримо признавали законность кровной мести. И точно так же вела себя государственная власть: она пыталась защитить невинных, оберегая их от кричащих злоупотреблений родственной солидарности тем, что назначала отсрочку, только после которой можно было начинать мстить. Она старалась отделить дозволенное возмездие от обычного разбоя, совершаемого под прикрытием искупления. Время от времени она пыталась ограничить число преступлений и определить, какие именно из них заслуживают того, чтобы их смывали кровью: так, нормандский ордонанс Вильгельма Завоевателя предполагает кровную месть только за смерть отца или сына.

Никому не приходит в голову отменять кровную месть, предполагается, что ее просто надо ввести в определенные рамки. Но что такое введение кровной мести в рамки, зачем ее нужно ограничивать? На этот вопрос можно предложить много разных ответов: потому что государство все-таки потихоньку, постепенно берет право наказывать в свои руки. Или потому, что ничем не ограниченная кровная месть может привести к такой цепи убийств, которая просто разрушит нормальную жизнь в обществе. А может быть, здесь есть что-то еще? Ведь все ограничения мести означают спасение убийцы…

Библейский законодатель особо оговаривает необходимость создания трех городов-убежищ, куда может бежать тот, кто, говоря сегодняшним языком, совершил «убийство по неосторожности». Это нужно сделать, чтобы «мститель за кровь в горячности сердца своего не погнался за убийцею и не настиг его… между тем как он не подлежит осуждению за смерть, ибо не был врагом ему вчера и третьего дня»[52]. Отсюда ясно, что в иудейском обществе существовали враги «вчера и третьего дня» – очевидно, среди них были и кровники, так как читателям и автору текста понятно, что значит «мститель за кровь». Однако тем, кто совершил умышленное убийство, убежище, видимо, не полагалось. Что же надо было делать с таким человеком? Его следовало схватить и «передать в руки мстителя за кровь, чтобы он умер». Законодательство Моисея, которое уже знало разнообразные способы наказания, в том числе смертную казнь, все еще признавало при этом право мстителя на ее осуществление, но одновременно делало так, чтобы кровь не лилась бесконечно.

Знаменитая первая статья древнерусского судебника, «Русской правды», начинается шокирующе: «Убьет муж мужа, то мстить брату за брата, или сыну за отца, или отцу за сына, или сыну брата, или сыну сестры, а если не будет мстителя, то надо заплатить 40 гривен за голову». Удивительная ситуация, когда свод законов начинается с четкого прописывания правил кровной мести, не означает, что князья XI века навязывали своим подданным необходимость лишать жизни убийцу. Наоборот, они, так же как их современник Вильгельм Завоеватель, пытались ввести обычай в четкие рамки. Им тоже было ясно, что упразднить его невозможно, а значит, надо определить, что дети за отца мстить могут, а вот, скажем, внуки или двоюродные братья – нет, и тогда следует заплатить выкуп.

Древние франки, конечно, тоже признавали право на кровную месть. При этом «Салическая правда» – сборник законов, составленный в V–VI веках, когда у франков уже зарождалось государство, подробно прописывал странную, с нашей точки зрения, но абсолютно понятную средневековым людям процедуру, суть которой – попытка сохранить жизнь убийцы. Во-первых, за убийство уже наказывали уплатой «виры» – штрафа, а не казнью. Вира, очевидно, была огромной, так как рассматривался вариант, когда человек, отдавший все свое имущество, все еще не выплатил штраф. Тогда он должен был представить 12 человек, которые засвидетельствовали бы, что у него действительно больше ничего нет. Дальше убийца «должен войти в свой дом, собрать в горсть из четырех углов земли, стать на пороге, обратившись лицом внутрь дома, и эту землю левой рукой бросать через свои плечи на того, кого он считает своим ближайшим родственником». Идея понятна – весь род виновен в произошедшем и должен принять участие в очищении от пролитой крови. Горсть земли из родного дома призвана была подчеркнуть связь этих людей между собой, но, с другой стороны, вспомним античное или библейское представление о земле, оскверненной пролитой кровью. Возможно, это своеобразный призыв к очищению родной земли.

На этом, однако, сложный обряд не заканчивался. Убийца «в одной рубашке, без пояса, без обуви, с колом в руке должен прыгнуть через плетень», после чего родственники по отцу и по матери платили часть виры. Перед нами символическое подчеркивание того, что у виновного больше ничего не осталось? Он гол как сокол? А может быть, это такое же символическое бегство из дома, как «исчезновение» жреца, принесшего в жертву быка, после которого наказывали не самого убийцу, а топор?

Если после уплаты родственниками их части вира все еще не была покрыта, тот же обряд совершали в отношении следующих родственников, и так далее и так далее. И наконец, «если же никто не поручится в уплате виры, т. е. в возмещении того, что он не заплатил, тогда он должен уплатить виру своею жизнью».

Законодатели, жившие в разные эпохи, в разных частях мира, в обществах, находившихся на разных ступенях развития, пытались сделать одно и то же – ограничить кровную месть, остановить колесо убийств, которое, если следовать традиции, может крутиться бесконечно. Так зарождалось представление о казни убийцы как о возмездии, исполнение которого берет на себя государство. И в то же время мы видим, как и библейский законодатель, и создатели древнерусских и германских законов пытались отомстить, не убивая преступника, не проливая лишней крови, не применяя принципа «око за око, зуб за зуб» там, где надо лишить преступника уже не глаза, не зуба, не руки – а жизни. Но отказаться от мести за убийство в большинстве случаев не могла даже государственная власть.

Закон и обычай

Расхождение между необходимостью мстить и законами, ограничивающими, а потом и запрещающими месть, возникло не сразу, но, увы, и история, и современность снова и снова показывают нам, что неписаные правила все еще более живучи, чем закон. Судьбу тверского князя повторяли сотни людей в разные века. Как ни пытались и ни пытаются светские и духовные власти взять ситуацию под контроль, прямо запрещая кровную месть, ограничивая ее, заменяя выкупом, создавая сложные механизмы примирения, обычай все равно часто оказывается сильнее. Конечно, в зависимости от конкретных традиций, уровня модернизированности общества и т. д. ситуация могла различаться, но все-таки еще в XIX веке, как отмечают историки, на Кавказе «кровная месть, согласно неписаному обычаю, считалась долгом, а по писаному адату заменялась выкупом (от арабск. дият). „Мы кровь своих убитых не продаем“, – говорили чеченцы». Еще одно важное наблюдение: «Мечети и другие священные места правом неприкосновенности не пользовались. „В мечеть убежишь, и там не оставлю“, – гласит аварская поговорка»[53].

Получается, что древний обычай сильнее, чем более поздние религиозные представления.

Что же происходило в ситуации, когда кровник убивал врага, не думая о будущих сложностях с законом, не обращая внимания на место убийства, да и вообще ни на что, кроме необходимости отомстить? Да ведь это все то же древнее желание умилостивить дух убитого. Точно такой же механизм существовал у различных древних племен, где умиротворяли дух убитого, когда казнили убийцу или же, как очень часто бывало, убивали просто какого-то человека или нескольких человек из его рода. Задача была получить жизнь за жизнь, а чья конкретно кровь успокоит убитого, во многих случаях оказывалось неважно.

После смерти Александра Македонского началась борьба за власть между его полководцами, которая привела, в частности, к убийству всех родственников великого царя. Мать Александра Олимпиада правила своим родным Эпиром, затем попыталась вторгнуться в Македонию – и попала в руки правившего там царя Кассандра. Тот хотел избавиться от нее, но побоялся убивать мать Македонского. Он предложил ей бежать в Афины, однако царица отказалась, потребовав, чтобы за те преступления, в которых ее обвиняли (кажется, вполне обоснованно), ее судил македонский народ. Кассандр не хотел допускать суда, понимая, что у Олимпиады достаточно сторонников. Он отправил к ней солдат, приказав убить царицу, но, увидев ее в царском облачении, те не решились выполнить приказ. И тогда был сделан простой ход. Убить (или, правильнее, казнить?) Олимпиаду было поручено родственникам тех людей, в чьей смерти она была повинна. Таких набралось достаточно, царский сан их явно не пугал – они просто забросали ее камнями. Вот казнь, неразрывно связанная с местью.

Обычной практикой в Средние века было надругательство над телом казненного, казалось бы уже не имевшее смысла, – оно ничего не прибавляло ни к наказанию преступника, ни к его мучениям. Но месть от этого становилась более жестокой. Как пишет историк, специально занимавшийся символическим смыслом тела казненного, «другой важнейшей функцией казни и наказания тела казненного была попытка опозорить, обесчестить преступника, превратить его в отверженного… как писал один автор в 1745 году, выставление тела на эшафоте после казни не причиняло преступнику никакой физической боли, "но позор, который обрушивался на тело из-за отказа ему в погребении, воспринимался как ужесточение наказания". По мнению автора, даже такой повсеместно распространенный обычай, как демонстрация толпе только что отрубленной головы, служил для того, чтобы усилить и подчеркнуть позор преступника. Не случайно семьи казненных прикладывали огромные усилия, подавали прошения и умоляли разрешить им пристойно похоронить казненного. Выставление тела на всеобщее обозрение в пограничных или "криминализированных" пространствах (часто у административной границы города) и отказ в обычных похоронах означал его исключение из общины и превращение в изгоя даже после смерти»[54].

К тому же зачастую считалось, что тело, сгнившее без погребения, не воскреснет во время Страшного суда – так наказание продлевалось до конца времен.

Что же это, как не месть, продолжающаяся после смерти? О том, что казнь часто превращалась в продолжение кровной мести «другими средствами», можно судить, например, по тому, что в Иране, где действуют пришедшие из глубины веков законы шариата, родственники убитого непосредственно участвуют в казни убийцы. В 2014 году в иранском городе Нур должна была состояться публичная казнь через повешение молодого человека по имени Балал, который за семь лет до этого, когда ему было 17, зарезал своего ровесника Абдаллу. На площади, кроме многочисленных зрителей, присутствовали родственники Балала и родные Абдаллы, которым предстояло выбить стул из-под ног осужденного. Родные убитого дождались того момента, когда Балалу завязали глаза и накинули петлю на шею, после чего мать Абдаллы дала ему пощечину и сказала, что прощает. Родственники Абдаллы сняли петлю с шеи приговоренного. Ясно, что перед нами то, что осталось от древнего обычая кровной мести – или отказа от нее[55]. Интересно, что среди фотографий, показывающих драматическое развитие событий на площади в Нуре, есть одна, где сотрудник службы безопасности Ирана (едва ли отличающейся излишней мягкостью) благодарит отца Абдаллы за то, что его семья простила убийцу. Похоже, месть не всегда оказывается самым «утешительным» и даже не самым «общепринятым» результатом.

Тот факт, что в США, совсем другой стране, с другими обычаями и традициями, родственники жертвы пусть не осуществляют казнь сами, но имеют право присутствовать при ней, тоже явно свидетельствует о том, что за современной смертной казнью кроется древний и, казалось бы, уже исчезающий обычай кровной мести.

Но пересечения между жертвоприношением, местью и казнью на этом не заканчиваются. Жертвоприношения, подобные тому, что совершил Ахилл на могиле Патрокла, – далеко не самый распространенный вариант. Куда чаще принесение в жертву людей имело другой смысл.

Жертва как восстановление мирового порядка

Археологи, обнаружившие захоронение 140 детей народа чиму, резонно предполагают, что страшная жертва была принесена в исключительных обстоятельствах. «Когда на севере побережья в Перу идет дождь, то кажется, что мир перевернулся, – поясняют они, – наводнения могли вынуждать людей покидать свои дома и нарушать всю экономическую систему». Очевидно, в экстремальной ситуации было решено обратиться к помощи предков, которые, как считалось, повелевали водой, а «в здешних местах вода – это жизнь… жертва должна была умиротворить предков и восстановить потерянное равновесие в мире». Для этого им отдавали «свой самый ценный ресурс – жизнь детей»[56].

Разрешение опасных ситуаций, спасение общины от врагов, неурожая, дождя или засухи либо просто поддержание вечного круговорота жизни и смерти – все это почему-то должно было оплачиваться человеческими жизнями. Кровь, которой обильно поливали свои алтари майя и древние греки, загадочным образом обеспечивала, с их точки зрения, устойчивость мира, гарантировала продолжение жизни.

Похоже, представление о священном значении крови существовало еще в первобытные времена – во всяком случае, это одно из объяснений того факта, что во многих древних захоронениях покойных посыпали охрой, причем красной. Природная охра – гидрат окиси железа с примесью глины – обычно желтоватая, а чтобы получить красный цвет, ее надо обжечь. Однако люди в Сунгире потратили время и силы, чтобы получить именно красную краску, которой были засыпаны погребения.

Необходимость пролить при жертвоприношениях кровь – и обмазать ею статую бога или же вылить ее на алтарь – говорит о ее невероятной важности. Святость крови – или, напротив, ее ритуальный запрет как оборотная сторона той же святости – присутствует во множестве культур мира. В Древней Греции во время жертвоприношений внимательно следили за тем, чтобы кровь пролилась именно на жертвенный алтарь, а не на землю. Через много веков, когда стрела ранила молодого монгольского вождя Темуджина, еще не ставшего Чингисханом, его друг Джелме весь вечер отсасывал кровь из раны, но, чтобы не выплевывать на землю, проглатывал ее. Когда у него уже не было сил глотать, он пытался удержать кровь во рту, но она начала выливаться, и ему пришлось все-таки выплевывать ее. Через несколько часов Темуджин пришел в себя и вместо благодарности сразу с возмущением спросил, почему Джелме выплевывал кровь так близко к нему. Сложные способы убийства животных у иудеев и мусульман тоже, конечно, восходят к представлениям об особой роли крови.

А зачем в балканских легендах вурдалаки пьют кровь живых людей? Очевидно, чтобы получить утраченную ими жизненную силу. Точно так же кровь жертвенных животных или людей давала некую силу той общине, которая эту кровь проливала. А если жертвоприношение (как тоже часто случалось) оказывалось связано еще и с поеданием плоти, то его участники приобщались к некоему древнему единству людей и животных. Мясо жертвенных быков и овец съедали без колебаний, хотя, как уже отмечалось, они зачастую воспринимались как замена человеческой жертвы. Похоже, что существовало и ритуальное поедание человеческого тела.

В Аркадии во время древних празднеств в честь Зевса Ликейского – то есть Зевса Волчьего! – участники, как говорили, ели человеческие внутренности, а после этого… превращались в волков. Разница между человеком, волком и богом, которому, возможно, когда-то поклонялись в зверином обличье, стирается в этом обряде, корни которого уходят во тьму веков.

Если вспомнить представления древних людей о тотемных предках – животных, от которых произошел тот или иной род, близость двух видов жертвоприношений становится очевидной. Не случайно в мифах до нас дошли жуткие рассказы о случайном (или злонамеренно организованном) поедании человеческого мяса. Фригийский царь Тантал убил собственного сына Пелопса и предложил богам его зажаренное мясо. Позднее объяснение этого преступления заключается в том, что Тантал хотел проверить, насколько боги всеведущи. Логика явно притянута за уши, как часто бывает с поздними объяснениями ритуалов, смысл которых уже забыт. Убийство собственного сына сразу же вызывает в воображении череду многочисленных жертвоприношений, совершавшихся людьми по собственному почину или по воле богов. Кстати, боги воскресили Пелопcа, так что в какой-то мере его постигла та же участь, что и библейского Исаака, – он избежал смерти. Никто из пировавших за столом у Тантала не прикоснулся к мясу убитого, за исключением богини Деметры, которая в задумчивости съела лопатку – именно лопатку, которая всегда играла важную роль в греческих жертвоприношениях. Наверное, из древних каннибальских обрядов пришли и многочисленные сказочные людоеды.

Проливание крови на алтарях и поедание жертвенного мяса преследовали невероятно важную цель – ублажить богов, а одновременно приобщить людей к тем высшим силам, родство с которыми они ощущали.

Обряды инициации, через которые в древности во всех частях земного шара проходили подростки, чтобы стать мужчинами, по сути дела, тоже означали их убийство, а затем возрождение. Мальчики уходили в лес, откуда доносились жуткие звуки, где их встречали странные существа в устрашающих масках, в течение нескольких дней подвергавшие их тяжелым испытаниям и физическим мучениям. Только те, кто перенес их, могли вернуться в родную деревню и вступить в сообщество взрослых людей.

Вальтер Буркерт в своей книге «Человек убивающий» (Homo Necans) находит корни жертвоприношений – как животных, так и людей – в жизни древних охотничьих племен, когда убийство зверя (зачастую воспринимавшегося как предок, родственник), а затем его поедание были основой продолжения жизни. Отсюда и священный смысл жертвоприношений – они порождают жизнь, отодвигают наступающие на людей катастрофы, но делают это ценой пролития крови.

Об огромном значении тех, кого приносили в жертву, можно судить по тому, как с ними обращались до начала жертвоприношения. Их могли в течение года содержать в великолепных условиях, окруженными комфортом и поклонением, как это делали инки или ацтеки, наряжать в красивые одежды, а если речь шла о быке – повязывать разноцветные ленты на рога. Девушка, чью гибель наблюдал Ибн-Фадлан, прожила последние дни в роскоши, ей прислуживали, ее прекрасно кормили и даже мыли ей ноги.

Но затем наступал момент, когда жертве вскрывали грудную клетку или же душили ее веревкой, когда старуха – «ангел смерти» наносила ей удары ножом, или же ее били по голове, душили и резали, как человека из Линдоу.

«Убийство всегда связано с насилием и с резким переходом жертвы из живого в мертвое состояние. Я предполагаю, что такое насилие может играть очень важную роль в жертвоприношениях», – пишет автор, изучающая ритуальные убийства железного века[57]. Жестокое, «излишнее» насилие как будто высвобождает некую священную энергию, которая вместе с пролитой кровью обеспечивает нормальное течение жизни всего сущего.

Но разве не этого же ожидают и от казни? Когда Тит Манлий приказал казнить собственного сына, он обосновал это тем, что, оставив нарушителя безнаказанным, подорвет основу священной власти консулов, то есть устои существования Рима. Об этом же говорят и современные сторонники казни – как жить в мире, где на преступника не обрушивается жестокое наказание? Все устои рухнут, если убийца не отправится вслед за убитым. И в какие цивилизованные формы ни облекали бы казнь сегодня, какой бы «гуманной» ее ни делали, какой бы безболезненной ни была инъекция, производимая в присутствии врачей, – она все равно смертельна и все равно из-под «культурной» маски современной казни выглядывает древний жрец, мажущий кровью убитого изваяние своего божества.

Насилие останавливает насилие?

Существует и другое объяснение жертвоприношений. Французский философ Рене Жирар в книге «Насилие и священное» (La violence et le sacré) подробно останавливается на ритуале изгнания «фармака», существовавшем в древних Афинах. Если на город обрушивался голод, угрожало нашествие врага, то есть присутствовали экстремальные обстоятельства, община выбирала фармака. Обычно это был раб или самый бедный житель города, может быть, даже преступник. Какое-то время он жил прекрасно – как ацтекские юноши перед закланием, его очень хорошо кормили, а затем изгоняли из города, осыпая оскорблениями и забрасывая камнями. Ученые расходятся во мнении относительно того, что случалось с фармаком дальше, – некоторые считают, что его убивали, другие предполагают, что убийство было только символическим. Но во всяком случае ясно, что принесение в жертву – реальное или условное – этого человека как будто очищало всю общину от совершенных ею грехов. Та роль, которую у древних евреев играл «козел отпущения» – безусловно погибавший, когда его изгоняли в пустыню, – в Афинах отводилась человеку. Для Жирара этот обряд крайне важен: он позволяет проникнуть в соотношение насилия и священного, чему, собственно, и посвящена его книга. «…Легко объяснить, почему фармак, подобно Эдипу, имеет двойную коннотацию: с одной стороны, его считают жалким, презренным и даже виновным существом, он подвергается всяческим насмешкам, оскорблениям и даже насилию; с другой стороны, он окружен чуть ли не религиозным почтением, он играет центральную роль в своего рода культе. Эта двойственность отражает ту метаморфозу, инструментом которой должна была стать ритуальная жертва, по примеру жертвы первоначальной: она должна притянуть к себе все пагубное насилие, чтобы своей смертью преобразить его в насилие благодетельное, в мир и плодородие»[58]. Так кровавое жертвоприношение становится залогом будущего процветания и мира. Жирар спорит с Фрейдом, для которого сформировавшаяся во всех цивилизациях система табу возникла из воспоминания о первом отцеубийстве и существует ради подавления желания повторить нечто подобное. Для Жирара же все священное насилие порождено не желанием совершить нечто ужасающее, некое «несвященное» насилие, а как раз наоборот – это первый шаг на пути ухода от насилия вообще. Для него в основе жертвоприношений – «не желание, а ужас, ужас перед абсолютным насилием. Кто будет утверждать, что по ту сторону желания нет этого безымянного ужаса – более сильного, чем оно, и единственного, что способно заставить его умолкнуть и способно восторжествовать над ним?».

Опять перед нами явная параллель со смертной казнью. Если жертвоприношение совершалось для того, чтобы остановить насилие, вернуть миру устойчивость и нормальные правила, то разве не на это же претендует и смертная казнь, которая в древности существовала параллельно с ритуальными убийствами и жертвоприношениями? Процесс казни тоже воспринимался как своеобразное священнодействие, при нем часто присутствовали жрецы. Ассирийские законы отдельно оговаривали, что при наказании «пусть придет жрец». И на определенной ступени развития общества это вполне объяснимо.

«В архаичном судопроизводстве главными участниками были не преступник и судья (вождь, совет старейшин), а нарушитель норм, общество (род, племя) и божество. Вследствие этого наказание злоумышленника приобретало вид ритуального жертвоприношения богам и служило своего рода искупительной жертвой, регламентированной сакральными законами. Так, согласно Плутарху, первые законы Рима, данные Ромулом, устанавливали, что "продавший жену должен быть принесен в жертву подземным богам"»[59].

Пройдет еще какое-то время, и казнь возьмет на себя функции и жертвоприношений, и кровной мести – успокоение духа погибшего, умиротворение его рода или семьи и восстановление высшей справедливости, что бы под этим ни подразумевалось – божественные устои или просто верность законам.

Связь казни с религиозной карой хорошо видна на примере Древнего Китая, где существовало широко распространенное убеждение в том, что, если по каким-то причинам преступник не был наказан, вместо светского палача это сделают духи. «Во время жертвоприношений, совершаемых местной администрацией, в частности говорилось: "Если их (преступников) преступления не будут раскрыты, они получат наказания от духов: или все члены их семей пострадают от эпидемии, или произойдет беда с их домашним скотом, или их постигнут беды при обработке земли". "Это очевидно, – писал проф. Ф. М. Чэнь, – что закон в некоторой степени полагался и на сверхъестественные силы и между санкциями на основании закона и религиозными санкциями существовала тесная связь"»[60].

Жак Деррида в своем семинарском курсе, посвященном смертной казни, снова и снова возвращался к мысли о том, как тесно смертная казнь связана с религией, – похоже, что мы просто перестали замечать тот «священный» смысл, который когда-то вкладывался в убийство преступников.

В течение многих веков с большей или меньшей степенью осознанности люди исходили из того, что, принося жертву, совершая кровную месть или отдавая преступника в руки палача, они поступают правильно, потому что исправляют несовершенство мира. Агрессия, таким образом, как будто переводилась в более цивилизованную форму и ограничивалась.

Кристофер Бём, изучавший казни в догосударственных обществах, заходит так далеко, что даже начинает объяснять их пользу для эволюции человечества: убивая агрессивного индивида, члены племени не только исключали возможность продолжения его рода, но также подвергали смертельной опасности тех, кто от него зависел, в частности его детей, – следовательно, шел генетический отбор. Звучит красиво и должно, очевидно, порадовать защитников смертной казни, но возникает вопрос: почему же этот отбор не привел к снижению количества войн, убийств и других преступлений, не сделал жизнь человечества более спокойной?

Конрад Лоренц, изучавший проявления агрессии у животных, утверждал, что такое поведение не направлено на уничтожение живых существ (или, точнее, не всегда направлено). Наоборот, внутривидовая агрессия «совершенно однозначно окажется частью организации всех живых существ, сохраняющей их систему функционирования и саму их жизнь»[61]. Лоренц задается вопросом: «Почему у тех животных, для которых тесная совместная жизнь является преимуществом, агрессия попросту не запрещена? Именно потому, что ее функции… необходимы!

Полезный, необходимый инстинкт – вообще остается неизменным; но для особых случаев, где его проявление было бы вредно, вводится специально созданный механизм торможения. И здесь снова культурно-историческое развитие народов происходит аналогичным образом; именно потому важнейшие требования Моисеевых и всех прочих скрижалей – это не предписания, а запреты».

Итак, жертвоприношения канализируют убийство, не давая ему распространиться за пределы алтаря, а сдерживающие механизмы создают торможение, мешающее людям действовать агрессивно.

Жестокие жертвоприношения – это основа культуры, перевод насилия в рамки, дающие возможность для будущего развития. Но какой ценой достается этот перевод? Обсидиановые ножи, вскрывающие грудную клетку, пытки на алтаре, сдирание кожи с живых людей, разорванные на части живые существа… Значит ли это, что так должно быть всегда?

Тот же Лоренц подчеркивает, что у животных проявления агрессии по большей части не доводятся до конца. Птицы и рыбы могут совершать пугающие движения, представители кошачьих – угрожающе бить хвостом, собаки – рычать, но лишь в редких случаях они доходят до более активных действий. Обычно оказывается достаточно заявить о своих агрессивных намерениях, чтобы соперник понял: надо успокоиться.

Казнь заменяет жертвоприношение и тоже становится барьером на пути насилия, а также способом уничтожения тех, кто угрожает обществу. Еще один довод в защиту смертной казни, дошедший до сегодняшнего дня: страх попасть в руки палача будет сдерживать других возможных преступников так же, как агрессивное поведение гуся останавливает другую птицу. Что же получается – мы мало чем отличаемся от тех гусей, которых изучал Конрад Лоренц?

Продолжая использовать смертную казнь как механизм мести, воздаяния и сдерживания, мы, по сути дела, воспроизводим древние представления, сформировавшиеся еще у первобытных охотников. Неужели и сегодня мы все еще должны им следовать? Значит ли это, что отказ от казней, как считают многие, будет способствовать выплеску насилия наружу, потому что исчезнут древние механизмы торможения?

Может быть, человечество найдет другие механизмы?

Сколько бы ни обвиняли священников в том, что своим присутствием они как будто освящают страшное деяние, но ведь это уже не совершение жертвоприношения, и даже не участие ассирийского жреца в казни, и не определение формы наказания в храме, как тоже бывало. Священник сопровождает приговоренного, дает ему утешение – он уже в какой-то мере дистанцирован от происходящего. Он поддерживает и утешает НЕСЧАСТНОГО преступника – и это принципиально иное отношение к казни.

Вообще-то, жизнь за прошедшие тысячелетия изменилась. Мы больше не охотимся всем племенем и не исполняем обряды в честь Диониса. Священное жертвоприношение совершалось всей общиной – и, следовательно, как бы никем. Тот, кто непосредственно убивал жертву (пусть даже не человека, а быка), убегал, как будто исчезал, а оставшиеся, как на афинском празднике, сначала обвиняли женщин, приносивших воду для обряда, те перекладывали вину на точильщиков ножа, а последние – на сам нож. Вот и найден виновный, которого наказывали – выбрасывали в море.

Коллективное действо сплачивало общину, тем более такое священное действо, при котором проливалась кровь, а может быть, еще и поедалось тело жертвы. И это смертная казнь также переняла у жертвоприношений: совместное побивание камнями, расстрел силами взвода или даже возбужденная толпа у эшафота – коллективное действо, дающее общине возможность утвердить свои ценности и отстаивать их, уничтожая отдельного человека.

Значит ли это, что сегодня, когда жизнь каждого человека стала безусловной ценностью, такие механизмы должны по-прежнему действовать? Что люди по-прежнему должны сливаться в безликом единстве и ради продолжения жизни на земле уничтожать одну конкретную, самоценную жизнь?

«Внутривидовая агрессия на миллионы лет старше личной дружбы и любви, – пишет Конрад Лоренц. – За время долгих эпох в истории Земли наверняка появлялись животные, исключительно свирепые и агрессивные. Почти все рептилии, каких мы знаем сегодня, именно таковы, и трудно предположить, что в древности это было иначе. Однако личные узы мы знаем только у костистых рыб, у птиц и у млекопитающих, т. е. у групп, ни одна из которых не известна до позднего мезозоя. Так что внутривидовой агрессии без ее контрпартнера, без любви, бывает сколько угодно; но любви без агрессии не бывает».

Что ж, из этого наблюдения ученого можно сделать вывод о неизбежности агрессии и неосуществимости отказа от нее. А можно подумать и о том, что сначала существовала агрессия, затем появились дружба и любовь, которые теперь сосуществуют с агрессивным поведением. Может быть, следующим шагом станет вытеснение агрессивных механизмов – и в личных отношениях, и в отношениях человека с государством – и формирование чего-то нового? Нам кажется, что мать убитого Абдаллы, простившая Балала на площади в Нуре, пришла из какого-то далекого средневекового прошлого, но, возможно, ее милосердие, напротив, залог будущих перемен?

Глава 3

За что казнили Синюю Бороду?

В сказке, как мы помним, Синюю Бороду никто не казнил. Братья его очередной – и последней – жены успели прискакать, чтобы спасти несчастную и рассчитаться со злодеем. А как было в жизни?

Конечно, в реальности ни Синей Бороды, ни странного ключика, которым его жена открыла дверь в комнату, где были спрятаны тела ее предшественниц, ни сестры, стоявшей на башне и высматривавшей братьев-спасителей, не существовало. Зато жил в Бретани в XV веке знатный сеньор по имени Жиль де Ре, которого считают прототипом знаменитого персонажа.

Не будем сейчас углубляться в вопрос о том, действительно ли именно история Жиля де Ре повлияла на появление сказки о Синей Бороде, – для нас важнее узнать, за что был казнен этот знатный, богатый человек, участник Столетней войны, соратник Жанны д'Арк, маршал Франции, правнучатый племянник знаменитого полководца Бертрана Дюгеклена. Правосудие заинтересовалось им вовсе не из-за многочисленных жен. Невест у Жиля де Ре было действительно много – но девочки умирали, не успев отправиться под венец, что в те времена было довольно обычным делом. Жена же у него была одна, и как раз ни в ее убийстве, ни в покушении на убийство его не обвиняли.

Все началось с того, что в 1440 году Жиль де Ре со своими людьми напал на замок Сент-Этьен-де-Мер-Морт, который он незадолго до этого продал Жеффруа Ле Феррону, казначею герцога Бретонского. Ле Феррон не выплатил бывшему хозяину деньги за новое владение – и в результате возмущенный Жиль де Ре с отрядом в 50–60 человек занял замок, а своего должника поместил под арест. При этом он нарушил множество законов, схватив своего врага в церкви во время мессы и подняв руку на слугу бретонского герцога.

Вскоре после этой истории епископ Нантский получил первые сведения о преступлениях Жиля де Ре – и делу дали ход. В чем же его обвиняли? Вот что писал епископ:

…дошли до нас сначала многочисленные слухи, а затем жалобы и заявления достойных и скромных лиц… Мы изучили их, и из этих показаний нам стало известно, среди прочего, что знатный человек, мессир Жиль де Ре, шевалье, сеньор этих мест и барон, наш подданный, вместе с несколькими сообщниками, задушил и убил ужасным образом многих невинных маленьких мальчиков, что он предавался с ними греху сладострастия и содомии, часто вызывал демонов, приносил им жертвы и заключал с ними договоры и совершал другие ужасные преступления[62].

После длительного процесса с привлечением множества свидетелей Жиля де Ре и двоих его помощников приговорили к сожжению на костре. Впрочем, Жилю удалось добиться более легкой смерти – он пошел на примирение с церковью, и поэтому палач задушил его. А родственники сумели еще и спасти его тело от столь страшившего обычных преступников посмертного поругания и исчезновения, а значит, и полной невозможности воскресения. Они договорились, что тело не будет сожжено и его выдадут им. Жиль де Ре был похоронен в монастыре кармелиток в Нанте, где его прах и оставался до Великой французской революции, когда монастырь разрушили, а останки из захоронений бросили в Луару.

Судьба и процесс Жиля де Ре вызвали к жизни острые дискуссии, которые, очевидно, будут длиться еще долго. Насколько объективным был процесс? Действительно ли осуждение Жиля де Ре породило истории о Синей Бороде, или же, наоборот, сказочные сюжеты были трансформированы в реальные обвинения?

А в чем, собственно говоря, обвиняли Жиля де Ре? Прежде всего, в похищении, изнасиловании и убийстве множества мальчиков – число жертв в разных источниках доходило до 80 и даже до 140. Такие преступления и сегодня считаются исключительно тяжкими и почти во всех странах сурово караются. Даже там, где смертной казни в уголовном кодексе нет, призывы к восстановлению ее прежде всего для педофилов раздаются очень часто. Но если вернуться к письму нантского епископа, где содержатся почти те же обвинения, которые потом будут присутствовать в обвинительном заключении, то мы увидим, что, оказывается, Жиль де Ре совершал и другие проступки, и их в те времена было достаточно, чтобы отправить его на костер, даже если бы не было рассказов о пропавших мальчиках.

Жиля де Ре обвиняли не только в том, что он похищал и убивал детей, но еще и в «тяжком грехе содомии» – и, если бы даже он просто вступал в добровольные гомосексуальные отношения со взрослыми людьми, такое «преступление» стоило бы ему жизни. Пройдет несколько столетий, и в Англии XVIII – начала XIX века все еще будут казнить за гомосексуальность, и даже анальный секс с женщиной, по крайней мере в теории, должен будет караться смертью[63]. Что уж говорить о XV веке!

Но и это еще не все. Если бы Жиль де Ре был почтенным гетеросексуалом, обвинение в связях с дьяволом все равно привело бы его на костер. Сначала «Жиль признался лишь в чтении одной книги по алхимии (которую дал ему некий шевалье из Анжу, ныне обвиняемый в ереси), в разговорах об алхимии и постановке соответствующих опытов в своих домах в Анжере и Тиффоже. Все остальное, а особенно вызов демонов и заключение договора с Дьяволом, Жиль отрицал»[64], но, когда ему было отказано в праве оправдаться с помощью ордалии – суда Божьего – и обещана пытка, он быстро начал признаваться во всем – и не только в убийствах детей, но и в «еретических» занятиях алхимией, чтении запрещенных книг, попытках вызвать дьявола и других злых духов. При вынесении смертного приговора судьи учли и его незаконное нападение на замок Сент-Этьен-де-Мер-Морт, и то, что во время этого нападения он ворвался в церковь и нарушил право священного убежища.

Насколько серьезными были бы эти обвинения в наше время? Конечно, вооруженное нападение на чужую собственность, пусть даже ради восстановления того, что нападающий считает справедливостью, и сегодня считается преступлением (хотя вряд ли кому-то придет в голову требовать за это смертной казни). А вот для того, чтобы осудить участниц группы «Пусси Райот», спевших песню в храме Христа Спасителя, пришлось обратиться к постановлениям средневековых церковных соборов – на самом-то деле по современному законодательству девушек можно было привлечь в лучшем случае за хулиганство и приговорить к административному аресту на 15 суток, а вовсе не к «двушечке».

Что же касается алхимии, чтения «неправильных» книг, общения с подозрительными для церкви людьми, то в цивилизованных светских государствах сегодня уже никто не считает это преступлением. Человека, который сегодня занялся бы поисками философского камня для превращения металлов в золото, или того, кто стал бы совершать странные с точки зрения церкви (но безвредные) обряды, возрождать древние языческие верования и даже пытаться вызывать духов, могут посчитать странным, но не более того. Времена меняются, с ними меняются законы – и меняются преступления, за которые люди или государство считают нужным карать смертью. Какие действия в разные времена приводили на эшафот? Попробуем разобраться.

Вещи ценнее жизней

При взгляде из сегодняшнего дня в первую очередь удивляет и шокирует распространенность в разных культурах и эпохах казней за экономические преступления. Да что там! «Экономические преступления» – слишком громко сказано. Речь идет о воровстве, в том числе мелком. Как же мало наши предки ценили человеческую жизнь, если могли отнять ее за кражу?! У многих сибирских народов еще в XIX веке воры подвергались остракизму, что означало невозможность выжить в одиночестве в лесу, то есть, по сути, казнь. Как отмечали этнографы, у нивхов, жителей Приамурья, человек, уличенный в воровстве, зачастую уходил в тайгу и вешался, не выдержав общественного осуждения.

В Двуречье человек, пойманный на воровстве днем, должен был заплатить огромный штраф, а вот если преступление было совершено ночью, его казнили. Ночь, очевидно, считалась, как и у многих народов, временем разгула злых духов, и вор, действовавший под покровом тьмы, уже не просто посягал на институт собственности, но и нарушал некие священные установления.

В вавилонских законах Хаммурапи отдельно оговаривается множество вариантов похищения чужого имущества, которые караются казнью: кража во время пожара, похищение раба или зависимого человека, помощь ему при бегстве от хозяина, просто грабеж. Смерть полагалась также за то, что, очевидно, рассматривалось как попытка совершить кражу со взломом: «Если человек сделал пролом в дом другого человека, то перед этим проломом его следует убить». И уж совсем невероятное: если хозяйка постоялого двора (почему-то речь шла именно о женщине) жульничала при торговле спиртным (очевидно, нарушая установленные государством правила), например не принимала в оплату зерно или мухлевала во время взвешивания, это наказывалось смертной казнью, как и проступок другого рода – если она позволяла преступникам собираться в ее доме и не сообщала об этом властям. Уравнивание с точки зрения наказания того, что мы назвали бы мошенничеством, и того, что сегодня считается пособничеством деятельности преступной группировки в сочетании с очень сомнительным, с позиций сегодняшней юстиции, недоносительством, ясно показывает, как жестоко карались преступления против собственности, отягощенные нарушением государственной регламентации. И уж конечно, казнили того, кто похитил имущество «бога или дворца», то есть храма или государя, и даже того, кому перепродавалось похищенное.

Хетты приговаривали человека, захватившего чужое поле, к жуткой казни: «Если кто-нибудь посеет семя на семя, то его шея должна быть положена под плуг. Следует запрячь две упряжки быков и направить одну упряжку лицом в одну сторону, а другую упряжку лицом в другую сторону. Человек должен умереть, и быки потом должны умереть. И тот, кто первым засеял поле, должен собрать урожай»[65]. Интересно, что за этой статьей следует замечание: «Прежде делали так». Очевидно, такой приговор ужасал даже во II тыс. до н. э. и требовал освящения авторитетом традиции. Похоже, за этим скрывалась не просто защита земельных владений, но и какой-то религиозный смысл: смерть человека, разорванного двумя упряжками быков, поневоле наводит на мысль о жертвоприношении, но все-таки речь идет и о собственности, причем конкретных людей, а не храма или дворца. Недаром особо оговаривалось, что настоящий хозяин после совершения наказания может пользоваться этим участком.

Еще интереснее было у ассирийцев – там приговаривали к смерти жену человека, который «заболел или умер», если она отдала другим людям часть его имущества, то есть, очевидно, лишила законных наследников прав на богатство.

Римляне, передавшие потомкам свое преклонение перед правом собственности и тонкости гражданского права, жестоко карали за поджог дома или собранного урожая. Как и хетты, они казнили за покушение на чужой урожай именно в ночное время. А знаменитые «Законы XII таблиц», с заучивания которых начиналось обучение в римских школах, предписывали предоставить человеку, не вернувшему долг, 30 дней для выплаты, и потом, если деньги не были возвращены, следовало заковать должника в колодки и на 60 дней оставить в руках истца. Как кредитор обращался с ним все это время, остается только догадываться, но, впрочем, закон определял, что должнику следовало кормиться за свой счет, а если это было невозможно, то его обязан был содержать кредитор, то есть заморить человека голодом за эти два месяца все-таки нельзя было. Должника несколько раз выводили на площадь – очевидно, в надежде на то, что кто-то заплатит долг за него. Если же этого не происходило и желающих выкупить несчастного не было, то его продавали в рабство или… разрубали на части.

Невыплаченный долг на одной чаше весов – и разрубленный на части человек на другой… Читаешь все это и думаешь: римлянам, очевидно, в течение многих веков такой закон представлялся справедливым – мы не знаем ни о каких выступлениях против него.

Казнь за воровство, пусть даже мелкое, была нормой в большинстве стран и в Средние века.

В 1397 году великий князь Василий Дмитриевич зафиксировал присоединение Двинского края – что на территории нынешней Архангельской области – к своим владениям. Удерживал он эту землю недолго – новгородцы быстро отбили богатый пушниной край. Но за это время была выдана Двинская уставная грамота, определявшая законы, по которым двинцы должны были жить под властью московского князя. Там появляется смертная казнь – уже не кровная месть, как в «Русской правде», а «настоящая». Но приговаривать к ней можно было только за одно преступление – не за убийство, как можно было бы подумать, а за совершение кражи в третий раз.

Джоэл Харрингтон, анализируя в своей книге «Праведный палач» дневники Франца Шмидта, нюрнбергского палача, жившего в XVI веке, обращает внимание на то, как непохоже на современных людей Шмидт реагировал на преступления тех, кого ему приходилось казнить. В частности, «его повествования о повешении мелких воров-рецидивистов окрашивают не торжество или чувство вины, а недоумение и печаль. "Как общество может повесить человека за кражу меда?" – спрашиваем мы. "Зачем человек постоянно рискует быть повешенным, воруя мед?" – удивляется Франц»[66].

Но уже в то время такое странное обесценивание человеческой жизни могло вызывать и отторжение – в том же XVI веке Томас Мор восклицал:

Во всяком случае… по моему мнению, совершенно несправедливо отнимать жизнь у человека за отнятие денег. Я считаю, что человеческую жизнь по ее ценности нельзя уравновесить всеми благами мира. А если мне говорят, что это наказание есть возмездие не за деньги, а за попрание справедливости, за нарушение законов, то почему тогда не назвать с полным основанием это высшее право высшею несправедливостью?[67]

Мы знаем, что в XVII–XVIII веках судьи часто осознанно занижали размер похищенного, чтобы он оказался ниже того, за который полагалась смертная казнь. Но все-таки шли столетия, а «экономические казни» продолжались. Мало того, казалось бы, чем ближе к нашему времени, тем таких наказаний должно было становиться меньше, но во вполне просвещенных XVIII и XIX столетиях в Англии можно было угодить на виселицу за кражу вещей ценой в несколько пенсов. Как отмечает Мишель Фуко, в целом на протяжении XVIII века наблюдалось некоторое ужесточение правосудия, стали более строгими многие пункты законодательных текстов: так, в Англии в начале XIX века смертный приговор выносили за 223 преступления, и 156 из них были добавлены в течение предыдущего столетия, а во Франции начиная с XVII века неоднократно обновлялось и ужесточалось законодательство о бродяжничестве. При отправлении правосудия начали учитывать массу мелких правонарушений, наказания за которые прежде можно было избежать: «В XVIII веке правосудие делается более медлительным, более тяжелым и строгим по отношению к участившимся кражам, становясь в этом смысле буржуазным и классовым»[68]. В печально известном английском законодательстве того времени, прозванном позже «Кровавым кодексом», хищением в крупных размерах считалась кража любой вещи, стоимость которой превышала 12 пенсов, – при том что опытный ремесленник зарабатывал за неделю примерно в 20 раз больше. В чем причина подобной жестокости уже в Новое время, когда со страниц книг так часто по самым разным поводам раздавались призывы к милосердию? В возросшем значении собственности? В участившихся случаях покушения на нее? Может быть, не случайно самые ужасные наказания за кражи назначались именно в Англии, где быстрее всего формировалась рыночная экономика, а значит, и деньги, и частная собственность значили особенно много?

Несмотря на то что в XIX веке все громче звучали голоса, выступавшие против смертной казни, и ее часто заменяли каторгой, общая картина менялась очень медленно. В 1800 году была повешена 19-летняя служанка Сара Ллойд, обворовавшая свою хозяйку. В 1825 году на виселице оказался 15-летний Джон Смит, ограбивший чужой дом. А уж за поджог и разбой на виселицу отправляли и вовсе не задумываясь.

Только в 1808 году в Англии была отменена смертная казнь для воров-карманников, а в 1830-м – за воровство в целом. Судя по отсутствию каких-либо жалоб, никакого особенного всплеска воровства после этого не наблюдалось.

Секс – священная сфера

Другая особенность, на которую стоит обратить внимание, – наличие во множестве законодательств разных народов в разные времена смертной казни за сексуальные преступления, к которым, надо сказать, относили не только изнасилование, но и адюльтер, и инцест, и гомосексуальные отношения.

Хочется попытаться представить систему ценностей древнего Вавилона, читая законы Хаммурапи. За век до этого законы города Эшнунны здесь же, в Месопотамии, требовали смертной казни для жены, изменившей мужу, но не оговаривали судьбу ее любовника. Хаммурапи в этом отношении уравнял оба пола – обоих следовало «связать и бросить в воду». Правда, если «хозяин жены пощадит свою жену, то и царь пощадит своего раба». Судя по этому примечанию, преступление следовало отнести, скорее, к экономическим: для вавилонян супружеская измена означала посягательство на собственность мужа.

Но если жена «вошла в дом другого», когда ее муж был в плену, и сделала это не из-за голода, так как в доме «имелось пропитание», то виновна была только она. Очевидно, здесь тоже предполагалась не совсем измена. Брак или сожительство с другим во время вынужденного отсутствия мужа могли быть оправданы, если женщине не на что было жить, а ее новый партнер вообще оказывался ни при чем.

Если же «она не блюла себя, была гулящей, дом свой разоряла и унижала своего мужа, эту женщину должны бросить в воду» – судя по всему, эта статья применялась даже к тем, кто, в отличие от предыдущих случаев, не был пойман на месте преступления. Основанием для наказания служило распутное поведение – принцип, которому суждена была очень долгая жизнь.

Когда же измена отягощалась тем, что женщина подговаривала любовника убить мужа, ее сажали на кол. Хаммурапи не указывает, как надо поступить с самим убийцей – на стеле вавилонского царя были записаны, скорее всего, достаточно непривычные, а может быть, спорные юридические ситуации. Мужчину безусловно не прощали, но казнили ли?

И едва ли стоит пояснять, что наказание для «гулящего» мужчины не оговаривалось, ему надо было только не попадаться «лежащим» с женщиной.

Зато Хаммурапи останавливается на наказаниях за инцест. Так, за сексуальную связь с женой сына или за изнасилование девственницы мужчину должны были связать и бросить в воду, а женщина оставалась безнаказанной (очевидно, в первом случае тоже предполагалась не измена невестки со свекром, а принуждение). А вот если человек вступал в связь с матерью после смерти отца, то их должны были сжечь обоих. Что надо было делать, если такое преступление совершалось при жизни отца? Очевидно, в Вавилоне не могли представить себе ничего подобного.

Но вавилонский вариант достаточно прост и понятен по сравнению с другими. Так, индийские законы Ману вводили поистине страшные наказания за супружескую измену, по крайней мере в каком-то одном из ее вариантов: «Если женщина, обнаглевшая вследствие знатности родственников и своего превосходства, изменяет своему мужу, пусть царь прикажет затравить ее собаками на многолюдном месте. Мужчину-преступника пусть прикажет сжечь на раскаленном железном ложе, пусть подбрасывает под него дрова, пока не сгорит злодей»[69].

Не исключено, конечно, что здесь перед нами тоже преступление не столько сексуальное, сколько экономическое: речь идет о знатной женщине, которая, очевидно, была выдана замуж за человека ниже ее статусом и поэтому вела себя неподобающе, – между тем она все равно должна была подчиняться мужу. А вот сексуальные связи между людьми, принадлежавшими к разным варнам – социальным группам, созданным, как считалось, богами, воспринимались как преступление, разрушающее самые основы мироздания. Шудра, представитель низшей социальной группы, сожительствующий с женщиной из более высоких каст, мог рассчитывать на то, что в лучшем случае он лишится «детородного органа и всего имущества», а в худшем – жизни. Для сравнения: человек, убивший брахмана, мог искупить свое преступление разными способами, при этом его не обязательно казнили – он мог «жить в лесу двенадцать лет, построив хижину, питаясь милостыней и сделав своим отличительным знаком череп покойного» или «добровольно стать в сражении мишенью для воинов, знающих его намерение, или ему надо трижды бросаться вниз головой в пылающий огонь». Второй вариант все-таки, скорее всего, означал смерть, но были и другие способы искупления: например, совершить многочисленные и сложные жертвоприношения, пройти огромное расстояние, повторяя при этом священные тексты, «вкушая мало пищи и обуздывая чувства», или же «отдать брахману, знатоку Веды, свое имущество, или имущество, достаточное для жизни, или дом вместе с утварью», или, наконец, «будучи обритым, жить в конце селения или даже в коровнике, или в обители, или у корней дерева, находя удовольствие в делании добра коровам и брахманам». Как видим, в случае убийства человека высшей касты, которое считалось самым ужасающим делом, так как «нет поступка, более несоответствующего дхарме», убийце предлагали много разных, пусть тяжких и мучительных, но не всегда смертельных наказаний. С шудрой же, посягнувшим на «дважды рожденную», то есть принадлежавшую к высшим варнам, и совершившим то, что в наше время трудно вообще счесть преступлением, все решалось просто и кроваво.

Не менее интересно была выстроена система приоритетов у хеттов. Человек, убивший другого в пылу ссоры – совершивший, как мы бы сказали, непреднамеренное убийство, должен был заплатить выкуп: он отдавал семье убитого «четыре головы», а дальше, очевидно, они сами решали, как с ними поступить. Если же этого возмещения оказывалось недостаточно, то он «отвечал всем своим домом». А вот описание наказаний за сексуальные преступления заставляет глубоко задуматься о жизни и пристрастиях хеттов.

Тот факт, что к смертной казни приговаривали за инцест, вряд ли должен удивлять – так поступали в течение многих тысячелетий. Правда, в хеттских законах оговаривалось, что преступной считалась связь с матерью, дочерью, сыном, а также с мачехой, если отец был жив. Если же мужчина вступал в сексуальные отношения с мачехой после смерти отца, то наказывать его не следовало. Надо сказать, в этом отношении хетты были куда милосерднее, чем, скажем, европейцы в Средние века. Точно так же, в отличие от средневековых законов, связь с двоюродной сестрой жены дозволялась, если та жила в другой части страны – и, очевидно, человек не знал о родстве. Сам факт двоеженства, конечно, не был преступлением. А вот если кузины жили по соседству, их муж оказывался обречен на смерть.

В случае изнасилования, которое с точки зрения современной юстиции максимально подходит под определение «преступление», у хеттов проводилось тонкое различие:

Если мужчина возьмет (чужую) жену вне дома, то ответ за это на нем, и он должен быть убит. Если же в доме ее он возьмет, то ответ за это на ней, и она должна быть убита[70].

Предполагалось, что в дом насильник мог проникнуть только с разрешения и по приглашению женщины, а тогда это уже не насилие, а адюльтер – и расплачиваться за него должна женщина. Впрочем, древнее представление, что, значит, «она сама хотела» и это было приглашением к сексу, пусть произошедшее и выглядит как насилие, распространено и сегодня.

В библейском законодательстве предписывалось побивать камнями «отроковицу», которую уличили в потере девственности, а также замужнюю женщину и ее любовника, а вот если происходило изнасилование, то девушка избегала наказания в тех случаях, когда преступление совершалось в месте, где, даже если она кричала, никто не мог прийти ей на помощь.

Еще удивительнее тщательно прописанные законы хеттов против зоофилии. Казнь полагалась за сношения с коровой, овцой, свиньей и собакой, а за сношения с лошадью и мулом – нет. Отдельно оговаривалось, что «если бык вскочит на человека, то бык должен быть убит, а человек не должен быть убит. Одна овца должна быть дана вместо него, и ее пусть убьют. Если хряк вскочит на человека, наказания быть не должно»[71].

Даже если оставить в стороне рассуждение о реалистичности подобных преступлений, стоит все-таки поискать здесь логику и не подозревать хеттов в невероятной распространенности сексуальных извращений. Очевидно, все эти странные запреты были связаны с какими-то не совсем понятными нам религиозными обрядами и представлениями: одни животные считались священными, а другие нет.

Шли века, и ситуация принципиально менялась: гомосексуальность, которая не считалась преступлением в античном мире, в глазах христианской Европы превратилась в одно из тягчайших преступлений. Инцест, впрочем, сохранил свое место «в топе» преступлений, карающихся смертью. Как пишет Джоэл Харрингтон, «в соответствии с христианской доктриной наиболее серьезными преступлениями на сексуальной почве были инцест и содомия, которые традиционно считались "преступлениями против Бога" и карались сожжением заживо. В частности, мерзость инцеста якобы навлекала на все общество Божественное возмездие, если виновники не были наказаны…

Чаще всего преследованию за инцест подвергались отчимы и приемные дочери или даже люди, имевшие половые контакты с двумя другими, связанными между собой родством (например, женщина с двумя братьями или мужчина с женщиной, ее сестрой и мачехой и т. д.). Инцест этого типа не воспринимается в качестве такового с современной точки зрения, но тогда считался своего рода кощунством и часто оканчивался смертным приговором, хотя в Нюрнберге казнь всегда смягчали до обезглавливания, а иногда и до порки розгами»[72].

Представления о том, что гомосексуальные отношения должны караться смертью, просуществовали очень долго – увы, как мы знаем, они распространены до сегодняшнего дня. В Великобритании в последний раз смертная казнь по отношению к гомосексуалам применялась в 1835 году, когда домохозяин, сдававший квартиру некоему Уильяму Бониллу, заподозрил своего жильца в том, что тот предоставляет мужчинам комнату для свиданий, – во всяком случае, к нему что-то слишком зачастили мужские пары. В результате во время одного из таких визитов хозяин сначала стал подглядывать в окно, затем они с женой смотрели в замочную скважину, после чего, убедившись, что их ужасные подозрения оправдались, они ворвались в комнату и передали в руки полиции 30-летнего конюха Джеймса Пратта и 40-летнего слугу Джона Смита. Оба несчастных были приговорены к смертной казни через повешение. Когда их вели на эшафот, толпа зрителей, как отмечали журналисты, шикала и свистела – остается непонятным, было ли это выражением возмущения приговором или же наоборот, проявлением презрения к приговоренным. Уильям Бонилл тоже не остался безнаказанным – его сослали на каторгу в Тасманию, где он через несколько лет умер.

О чем же нам могут рассказать столь разнородные наказания? Конечно, о том, какие сексуальные практики в разные времена считались допустимыми или недопустимыми, о том, что проступки, сегодня просто сомнительные с точки зрения морали, а может быть, и вовсе никем не осуждаемые, в других обстоятельствах воспринимались как преступления, карать за которые надо было смертью. Но, кроме того, стоит отметить еще два важных момента: нарушение правил сексуальной жизни зачастую считалось экономическим преступлением – покушением на права мужа-«хозяина», в то время как применительно к инцесту, хотя не только к нему, вступали в силу представления о священных запретах, и за их нарушение, безусловно, нужно было казнить. Именно поэтому, так же как в первобытных обществах, в некоторых случаях можно было заплатить выкуп, но нарушитель табу обязательно должен был погибнуть. Сексуальная сфера, связанная с продолжением жизни, была каким-то загадочным образом связана и со смертью как частью общего, вечно продолжающегося круговорота. Эту странную и древнюю связь ярко демонстрирует тот факт, что средневековый палач мог спасти женщину, приговоренную к смерти, женившись на ней, или же, наоборот, девушка была в силах спасти преступника, взяв его в мужья. Неудивительно, что нарушение правил и запретов в столь важной для всего мироздания сфере наказывалось особенно жестоко.

Священное – запретное

За нарушения в другой важнейшей сфере – священных обрядов и установлений – наказанием также была смерть. Покушение на святое всегда считалось одним из самых тяжких преступлений, будь то кощунственные слова либо дела или попрание священных заповедей. Соответственно, и кары предполагались самые суровые. С этим же может быть связано то, что священнослужители часто стояли выше закона или, по крайней мере, не подвергались тем же наказаниям, что остальные. В догосударственных обществах «даже женщины и дети, случайно или намеренно нарушив правила посещения сакральных мест, увидев табуированные для них священные предметы или обряды, подлежали закалыванию копьем подобно злостным нарушителям и убийцам»[73].

Законы Хаммурапи предписывали казнить за кражу храмового имущества – и за лжесвидетельство, которое, с одной стороны, могло стоить жизни другому человеку, а с другой – что, наверное, было важнее – означало оскорбление богов, перед лицом которых преступник солгал.

Конечно же, осквернением богов считалось нанесение любого ущерба храму или священным изображениям. Когда жители Афин с ужасом обнаружили, что ночью кто-то разбил гермы – изображения богов, стоявшие на перекрестках, стало ясно, что необходимо найти и наказать преступника – иначе гнев богов обрушится на весь город. Великий герой Алкивиад решил не дожидаться, пока его по лживому обвинению в осквернении герм приговорят к смерти, и бежал из города. Сократ заплатил жизнью за то, что, по мнению своих сограждан, внушал юношам неверие. И даже стратеги, разгромившие спартанский флот в битве при Аргинусских островах, были казнены, так как не обеспечили достойных похорон тем, кто погиб в бою. Тела убитых остались в воде, без правильного погребения – для жителей Афин это было страшным богохульством, наказание за которое – смерть.

Римские весталки – девственницы, хранившие священный огонь богини Весты, – были окружены невероятным почитанием. Недаром, как уже упоминалось, весталка, случайно встретившая на дороге осужденного на казнь, тем самым спасала его. Ее святость была так велика, что даже случайная встреча с тем, кто должен умереть, могла ее осквернить. Но именно поэтому весталка, лишившаяся чистоты, оказывалась не просто согрешившей девушкой – ее преступление считалось покушением на священные устои, оскорблением богов:

…потерявшую девство зарывают живьем в землю подле так называемых Коллинских ворот. Там, в пределах города, есть холм, сильно вытянутый в длину… В склоне холма устраивают подземное помещение небольших размеров с входом сверху; в нем ставят ложе с постелью, горящий светильник и скудный запас необходимых для поддержания жизни продуктов – хлеб, воду в кувшине, молоко, масло: римляне как бы желают снять с себя обвинения в том, что уморили голодом причастницу величайших таинств. [Вспомним опять «наказание» жреца, приносившего жертву, или коллективное осуществление казни.] Осужденную сажают на носилки, снаружи так тщательно закрытые и забранные ременными переплетами, что даже голос ее невозможно услышать, и несут через форум. Все молча расступаются и следуют за носилками – не произнося ни звука, в глубочайшем унынии. Нет зрелища ужаснее, нет дня, который был бы для Рима мрачнее этого. Наконец носилки у цели. Служители распускают ремни, и глава жрецов, тайно сотворив какие-то молитвы и простерши перед страшным деянием руки к богам, выводит закутанную с головой женщину и ставит ее на лестницу, ведущую в подземный покой, а сам вместе с остальными жрецами обращается вспять. Когда осужденная сойдет вниз, лестницу поднимают и вход заваливают, засыпая яму землею до тех пор, пока поверхность холма окончательно не выровняется. Так карают нарушительницу священного девства[74].

Неожиданную параллель этому мрачному рассказу мы видим в законах Хаммурапи, предписывавших казнить жрицу, которая зайдет на постоялый двор или тем более будет торговать там алкоголем. Представить себе подобную ситуацию довольно трудно, но ясно, что здесь тоже речь идет не о самом факте незаконной торговли, а об оскорблении, нанесенном богам.

Всегда и повсюду – от Вавилона и Хеттского царства до средневековой Руси и Западной Европы – казнили тех, кого считали ведьмами, или тех, кто занимался приворотной магией либо, наоборот, наводил порчу на врага. Первобытные представления, будто с колдунами никакими другими способами справиться невозможно, оказались невероятно живучими.

Но при этом, если сами служители бога или богов совершали преступление, не связанное с кощунством, их положение могло смягчить их участь. Принцип «кому больше дано, с того больше спросится» явно не соблюдался. В Индии законы Ману особо оговаривали: «Для брахмана полагается обритие головы вместо смертной казни, для других же варн смертная казнь может применяться». Брахман не обязательно должен был быть жрецом, однако все жрецы, безусловно, происходили из этой высшей касты индийского общества. Через много веков в средневековой Европе осужденные будут пытаться спастись от смерти, заявляя, что они клирики, которых не казнят, – иногда соседи по камере выбривали им тонзуру, иногда они кричали: «Мы клирики» – уже по дороге на эшафот в надежде на поддержку толпы. Очевидно, здесь перед нами не просто уважение к священнослужителю, а все то же нежелание вмешиваться в сакральную сферу, проливая кровь того, кто с ней так тесно связан. Ведь казнь брахмана или священника – это убийство того, кто служит высшим силам. Не обрушится ли за это на всех причастных (а может быть, и непричастных) гнев небес?

Защита скреп

Кроме ведьм и колдунов, смертную казнь применяли ко всем, кто верил не так, как полагалось, и тем самым расшатывал один из важнейших столпов, на которых зиждилась жизнь общества.

Библейское «Второзаконие» перечисляет те случаи, когда ради защиты веры должна применяться смертная казнь: когда «пророк или сновидец» будет призывать «пойдем вслед богов иных»[75], даже если это сделает брат, сын, жена, дочь, друг, ответом должна быть смерть. А если целый город отпадет от веры, то все его жители должны быть уничтожены.

Древние римляне мучили и казнили первых христиан, не желавших признавать божественность императора, разгромили иерусалимский храм, жрецы которого не соглашались поставить изображения императора там, где поклонялись Богу, провозгласившему: «Не сотвори себе кумира».

Когда христианство вышло из катакомб и стало официальной религией, начались гонения на тех, кто не соглашался с официально принятыми взглядами на троичность или на сочетание божественной и человеческой сущности Христа. Затем наступила эпоха крестовых походов – и по всем западным странам прокатились еврейские погромы. Началась Реформация – и в Варфоломеевскую ночь кровью оказался залит Париж, а вслед за ним и вся Франция.

Вспыхнули аутодафе в католической Испании, а в кальвинистской Женеве сожгли непокорного Мигеля Сервета, чье учение противоречило идеям Кальвина. Томас Кранмер, один из главных проводников Реформации в Англии XVI века, во время правления католички Марии Кровавой был брошен в тюрьму, дрогнул и отрекся от своих убеждений. Тем не менее он был приговорен к смерти и сначала, как гласит легенда, протянул в огонь правую руку, заявив, что она виновна больше, чем он сам, так как подписала отречение.

В Новгороде в 1227 году сожгли четырех волхвов – языческих жрецов, которые все еще (как и большая часть народа) не смирились с крещением Руси. В 1441 году в Пскове сожгли 12 «колдуний», а в 1444 году в Можайске – боярыню, тоже обвиненную в колдовстве. «Ересь жидовствующих», отрицавших троичность божества, сперва расцвела в конце XV века в Новгороде, затем ее проповедники были изгнаны из города, но через некоторое время объявились ни много ни мало при дворе московского князя Ивана III, который довольно долго прислушивался к ним, очевидно, обдумывая, как использовать их проповедь в своих целях. В конце концов великий князь сделал выбор в пользу других церковных направлений – и еретики были сожжены в Москве.

Иван Грозный, как мы знаем, странным образом сочетал садистскую жестокость с экзальтированной религиозностью – убийство митрополита Филиппа, задушенного в своей келье Малютой Скуратовым, и гибель игумена Псково-Печерского монастыря, которому, по легенде, сам Грозный отрубил голову, не противоречили его борьбе за чистоту веры.

«Плотники Неупокой, Данила и Михаил были сожжены весной-летом 1569 года за употребление в пищу запрещенной церковными правилами телятины, а в августе 1575 года сожжено 15 ведьм в Новгороде («а сказывают ведуньи»). Шведский дипломат Петр Петрей в записках начала XVII века писал о Грозном, очевидно удивляясь его необыкновенной религиозной терпимости:

Как ни был он жесток и неистов, однако ж не преследовал и не ненавидел за веру никого, кроме жидов, которые не хотели креститься и исповедовать Христа: их он либо сжигал живых, либо вешал и бросал в воду[76].

Как видим, даже употребление телятины могло стать причиной для казни. Что уж говорить о временах церковного раскола, когда сотни приверженцев старой веры заплатили жизнью за нежелание мириться с новыми обрядами, а протопоп Аввакум прошел ссылки, избиения, Сибирь, многолетнее заточение в земляной тюрьме – и после всего этого взошел на костер и принял мученическую смерть. Пытки, которым перед смертью были подвергнуты мятежные монахи Соловецкого монастыря, лучше, наверное, не описывать.

Даже в просвещенном XVIII веке, по словам декабриста Штейнгеля, капитан Тенгинской крепости на Камчатке Шмалев сжег местную жительницу, обвинив ее в колдовстве[77].

Сегодня религиозные казни сохранились только в тех частях земного шара, которые контролируются фанатиками вроде талибов[78], но сколько тысяч людей на протяжении истории человечества заплатили жизнью, за то что верили не так или, как Джордано Бруно и многие другие, просто говорили то, что через некоторое время станет общепринятым мнением…

Однако неприкосновенными считались не только храмы и священные книги. Авторитет некоторых общественных институтов был овеян свято чтимой традицией, а значит, неподчинение ему должно было караться смертью, чтобы восстановить и укрепить основы бытия.

Власть родителей была неприкосновенна во всех древних обществах, поэтому убийство родителей, особенно отца, каралось безжалостно. Римская poena cullei – казнь в мешке – заключалась в том, что преступника – в большинстве случаев отцеубийцу – помещали в кожаный мешок вместе со змеей, обезьяной, петухом и собакой и бросали в воду. Кожаный мешок обеспечивал длительность казни, так как пропускал воду не сразу, и приговоренный еще достаточно долго оставался в замкнутом пространстве с обезумевшими от ужаса животными. Что характерно, такой же жуткой казни подвергали и святотатцев – за поругание уже не отцовской власти, а богов или храмов. При этом отец в Древнем Риме имел право обречь сына на смерть за совершенное тем преступление – и это считалось не убийством, а законной казнью.

В Китае, где почитание родителей благодаря Конфуцию стало одной из принципиальных, можно сказать, формообразующих основ жизни общества, с теми, кто не просто убивал, а убивал именно старших родственников, обходились беспощадно.

«В классическом конфуцианском трактате "Сяо цзин" ("Канон сыновней почтительности") практически с самого начала говорится: "…Сыновняя почтительность начинается со служения родным [в детстве], [продолжается в] служении правителю в зрелые годы…" Нарушение норм "сяо" считалось в Китае тягчайшим преступлением и предполагало за это суровую ответственность. Так, к мучительнейшей смертной казни в виде "линчи" преступник приговаривался не только за государственные преступления (организацию массовых беспорядков, измену, свержение власти), но и в случаях посягательств детей на родителей, младших братьев на старших, жен на мужей, рабов на господ. Эта казнь была введена в законодательство Китая еще в XII веке и отменена лишь в апреле 1905 года после привезенных на Запад французскими солдатами фотографий о бесчеловечных изуверствах. Подчеркнем, что измена государю также приравнивалась к нарушению принципа "сяо"»[79].

Параллель между подчинением отцу и подчинением государю, столь характерная для конфуцианского мышления, прослеживалась в разных частях света – по одной простой причине: и власть отца, и власть вождя/царя/императора/короля священна. Соответственно, обе эти опоры мироздания надо защищать ценой крови. Отсюда многочисленные кары, обрушивавшиеся на всех, кто наносил хоть какой-то ущерб государю, или его представителю, или самой государственной власти.

Римские «Законы XII таблиц» предписывали предавать смертной казни тех, кто подстрекал врагов напасть на Рим (сегодня это назвали бы изменой родине) или выдал римского гражданина врагам. Подобных предписаний – казней для предателей, изменников, шпионов – в истории человечества было столько, что перечислить их все попросту невозможно. Но могли карать смертью и тех, кто расхищал государственное (государево!) имущество или поднял руку на вельможу, стражника, чиновника – в общем, на представителя власти.

А бывало и так, что совершенно не смехотворное наказание назначалось за проступки, которые сегодня кажутся нам поистине смехотворными. Например, «Законы XII таблиц» предписывали наказывать палками за публичную брань, а того, кто, по словам Цицерона, «злую песню распевает», то есть, очевидно, хулит другого человека и возводит на него клевету, приговаривали к смерти. В наши дни подобное действие могло бы стать предметом гражданского иска о чести и достоинстве.

Такую же систему ценностей мы видим и в совершенно ином обществе: «Заслуживает внимания тот факт, что практически у всех групп эскимосов, от Аляски до Гренландии, неисправимые лжецы приравнивались к убийцам-рецидивистам и колдунам и приговаривались общиной к смерти»[80].

Что здесь перед нами – невероятно завышенная ценность представлений о чести и добром имени, о необходимости нести ответственность за каждое свое высказывание? Или же вера в магическую силу слов, которые могли погубить адресата «злой песни» или испортить жизнь всей общине?

Во всяком случае, подводя итог, можно сказать следующее: при всем невероятном разнообразии юридических систем, обычаев, традиций разных стран и культур ясно просматриваются некоторые закономерности.

Те преступления, которые сегодня воспринимаются как наиболее тяжкие, карались смертью далеко не всегда. Конечно, в большинстве случаев убийц казнили, но чем древнее общество, тем выше вероятность, что за кровь можно было дать выкуп. Лишь постепенно государство стало брать наказание за убийство в свои руки – и уж тогда пощады ждать не приходилось.

А вот те преступления, которые сегодня могут казаться куда менее тяжкими, – мелкое воровство, мошенничество – вполне могли привести людей прошлых веков на виселицу, плаху, костер.

С особой жестокостью карались преступления, связанные с «посягательством на основы», будь то священные представления, учения, боги, отцовская власть или незыблемость власти государственной.

Не должно ли это навести нас на мысль, что «высшая», неотменимая, непоправимая мера наказания не может применяться хотя бы потому, что кажущееся ужасающим преступлением в одной культуре через некоторое время или в другом месте становится нормой либо считается легким проступком? Как сочетать относительность представлений о том, что можно и что нельзя, что свято и что кощунственно, с абсолютным характером казни? Исходить из того, что мы живем здесь и сейчас и, значит, наши представления абсолютны? Но можем ли мы сегодня, в нашем меняющемся мире, быть в этом уверены?

Глава 4

Жизнь человека в России

Георг Мориц Ловиц родился в немецком городе Фюрте. Сначала он работал в ювелирной мастерской, но стремился к занятиям наукой, изучал математику и физику, увлекся составлением карт, стал картографом в Нюрнберге, потом наблюдал солнечное затмение и решил заняться астрономией. Он написал много научных исследований, в частности «Краткое описание двух астрономических карт Солнца» и еще одно, с трогательным – и очень характерным для XVIII века – названием «О пользе высшей математики в общей жизни».

В 1767 году, в эпоху правления Екатерины II, Ловиц был приглашен в Санкт-Петербургскую академию наук. Здесь он занимался прежде всего астрономией. В те годы весь ученый мир волновала возможность наблюдать редкое, но очень важное для астрономов явление – прохождение Венеры по диску Солнца. Ловиц совершил несколько путешествий по южным землям, входившим в состав Российской империи, а для того, чтобы увидеть, как крошечная Венера проходит вдоль Солнца, добрался аж до города Гурьева – сегодня это Атырау в Казахстане. Прохождение Венеры он также описал в научной книге.

Прошло еще несколько лет, и Ловиц вместе с другим астрономом, Петром Иноходцевым, отправился в очередное путешествие – на сей раз в низовья Волги, где они должны были нанести на карту точные координаты различных населенных пунктов и собрать сведения, необходимые для строительства канала между Волгой и Доном.

Увы, это был 1774 год – как раз то время, когда здешние земли оказались охвачены восстанием Пугачева. Пушкин в своей «Истории Пугачева» так рассказывает о смерти Ловица: «Пугачев бежал по берегу Волги. Тут он встретил астронома Ловица и спросил, что он за человек. Услыша, что Ловиц наблюдал течение светил небесных, он велел его повесить поближе к звездам. Адъюнкт Иноходцев, бывший тут же, успел убежать».

Пушкину, обладавшему невероятным чутьем историка, конечно, видна была вся многослойная трагическая ирония ситуации: Ловиц – носитель просвещенного начала, ученый, убит просто так, из-за своего немецкого платья и акцента, которые в глазах повстанцев сразу делали его врагом, принадлежащим к ненавистному миру власть имущих. Через год будет казнен и сам Пугачев. К этому можно добавить также, что ученые собирали данные для строительства Волго-Донского канала, который пытался провести еще молодой Петр I – и не смог, хотя и угробил на постройке немало жизней. Канал проведут только в ХХ веке – его строили с 1948 по 1952 год, в основном силами пленных немцев и других заключенных.

Перед нами как будто бы яркий пример того, что значила в России жизнь человека. Наблюдаешь за звездами? Вот мы тебя поближе к ним и повесим… Все как всегда – что при Петре, что при Екатерине, что при Сталине. Неужели никогда ничего не менялось?

Первого марта 1881 года в России было совершено ужасающее, невероятное преступление. Члены партии «Народная воля», которые за два года до этого заочно приговорили к смерти Александра II и совершили уже несколько покушений на его жизнь, наконец добились своего. Царя, ехавшего по набережной Екатерининского канала, поджидали несколько бомбистов. Все было продумано идеально – в отсутствии организаторских умений народовольцев вряд ли можно упрекнуть. Софья Перовская расставила на дороге нескольких человек, и первым должен был бросать бомбу тот, кто стоял в середине, – таким образом, если бы от нее царь не пострадал (как и произошло), то, независимо от того, в какую сторону он поехал бы дальше, его ждали другие «метальщики». Первый снаряд, брошенный Николаем Рысаковым, разрушил карету, ранил нескольких человек из охраны и прохожих, но царь остался невредим. Несмотря на уговоры, он не уехал сразу во дворец, а прошел несколько шагов по набережной – тут к нему приблизился франтовато одетый молодой человек, державший в руках небольшой пакет. Это был еще один террорист, Игнатий Гриневицкий. Несколько секунд они смотрели друг на друга – царь, наверное, все понял. А затем Гриневицкий швырнул бомбу между ними – раздался взрыв.

Через несколько часов Александр II – уже пожилой человек, освободивший крестьян от крепостной зависимости, создавший в России земское и городское самоуправление, а также независимый суд присяжных, практически упразднивший цензуру и отменивший рекрутскую повинность, – истек кровью в Зимнем дворце. Гриневицкий пришел в себя в больнице. Сидевшие рядом с его кроватью жандармы спросили: «Как ваше имя?» – «Не знаю», – ответил он и умер.

Вскоре почти все руководители «Народной воли» были арестованы. Шестерым из них вынесли смертный приговор. Третьего апреля 1881 года пятеро из них были казнены. Беременной Гесе Гельфман заменили смертную казнь пожизненной каторгой, но она умерла в тюрьме.

В те самые недели, когда вся страна в ужасе пыталась осознать произошедшее, Лев Толстой писал и переписывал письмо новому государю Александру III. Отношение великого писателя к насилию хорошо известно, и, конечно же, убийство царя было для него потрясением и воспринималось как трагедия.

Мы не знаем точно, как выглядел окончательный текст, который Толстой безуспешно пытался передать царю. Сохранившийся черновик начинается так:

Ваше императорское величество.

Я, ничтожный, не призванный и слабый, плохой человек, пишу письмо русскому императору и советую ему, чтó ему делать в самых сложных, трудных обстоятельствах, которые когда-либо бывали. Я чувствую, как это странно, неприлично, дерзко, и все-таки пишу. ‹…› Отца Вашего, царя русского, сделавшего много добра и всегда желавшего добра людям, старого, доброго человека, бесчеловечно изувечили и убили не личные враги его, но враги существующего порядка вещей; убили во имя какого-то высшего блага всего человечества. Вы стали на его место, и перед вами те враги, которые отравляли жизнь вашего отца и погубили его.

И что же дальше? А дальше то, что через неделю после убийства Александра II мог написать только Толстой:

Я не говорю о ваших обязанностях царя. Прежде обязанностей царя есть обязанности человека, и они должны быть основой обязанности царя и должны сойтись с ними.

Бог не спросит вас об исполнении обязанности царя, не спросит об исполнении царской обязанности, а спросит об исполнении человеческих обязанностей. ‹…› Отдайте добро за зло, не противьтесь злу, всем простите.

Под прощением Толстой имеет в виду не замену смертной казни вечной каторгой, как это будет сделано с Гесей Гельфман. Нет, он говорит о полном, безоговорочном, христианском прощении – и со свойственным ему рационализмом тщательно объясняет, что это не только хорошо с христианской точки зрения, но и будет очень полезно для всех, потому что никаким репрессиям не удавалось остановить рост революционного движения и терроризма. Так может быть, попробовать по-другому?

Государь, если бы вы сделали это, позвали этих людей, дали им денег и услали их куда-нибудь в Америку и написали бы манифест с словами вверху: а я вам говорю, люби врагов своих, – не знаю, как другие, но я, плохой верноподданный, был бы собакой, рабом вашим. Я бы плакал от умиления, как я теперь плачу всякий раз, когда бы я слышал ваше имя. Да что я говорю: не знаю, что другие. Знаю, каким потоком разлились бы по России добро и любовь от этих слов[81].

Толстой попытался передать свое письмо императору через Константина Петровича Победоносцева – обер-прокурора Синода, бывшего воспитателя Александра III и близкого царю человека. А тот сделал все возможное, чтобы не допустить передачи этого послания государю. Победоносцев знал, как высоко царь ценит творчество Толстого, и опасался, что слова великого писателя могут возыметь действие. Он ответил Толстому только через три месяца, когда народовольцы были уже казнены:

Не взыщите за то, что я уклонился от исполнения Вашего поручения. Прочитав письмо Ваше, я увидел, что Ваша вера одна, а моя и церковная другая, и что наш Христос – не Ваш Христос. Своего я знаю мужем силы и истины, исцеляющим расслабленных, а в Вашем показались мне черты расслабленного, который сам требует исцеления. Вот почему я по своей вере и не мог исполнить Ваше поручение[82].

Противостояние Толстого и Победоносцева – это не просто спор о христианских ценностях, за ним стоят совершенно разные представления об отдельной человеческой жизни. Для Толстого каждая жизнь – даже кровавых убийц и террористов – имеет безусловную ценность. У Победоносцева система ценностей иная. В эти же страшные мартовские недели он сам пишет царю, очевидно уже получив послание Толстого или узнав о прочитанной 28 марта публичной лекции философа Владимира Соловьева, в которой тот открыто заявил, что православный народ ждет от православного царя помилования цареубийц: «Сегодня пущена в ход мысль, которая приводит меня в ужас. Люди так развратились в мыслях, что иные считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни. Уже распространяется между русскими людьми страх, что могут представить Вашему величеству извращенные мысли и убедить Вас к помилованию преступников. ‹…› Может ли это случиться? Нет, нет, и тысячу раз нет – этого быть не может, чтобы Вы, перед лицом всего народа русского, в такую минуту простили убийц отца Вашего, русского государя, за кровь которого вся земля (кроме немногих ослабевших умом и сердцем) требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется. ‹…› Ради Бога, Ваше величество, – да не проникнет в сердце Вам голос лести и мечтательности!»[83]

Наверное, многих людей в разные времена тянуло согласиться с Победоносцевым. Как можно не отомстить за столь страшное преступление? Может быть, вообще казнить нехорошо, но есть такие ужасающие деяния, на которые иначе отреагировать нельзя. Да и вообще, «вор должен сидеть в тюрьме», как говаривал любимец всей нашей страны Глеб Жеглов. Недавно один человек в споре о том, имели ли право росгвардейцы в Екатеринбурге убивать человека, которого они заподозрили – только заподозрили – в краже обоев, а затем – в вооруженном сопротивлении, написал: мол, он был преступником, и что же, как говорил Глеб Жеглов, ему теперь талоны на усиленное питание выдавать?

Толстой и Победоносцев не только по-разному понимают Христа и христианство, но и по-разному ценят человеческую жизнь. А как ее вообще ценили в России? Плохо, мало, низко – сразу отвечаем мы… Но точно ли это так?

«Несчастненькими» называли в былые времена арестантов, независимо от того, насколько ужасные преступления они совершили. Несчастненькими считались те, кто шел по этапу и сидел за решеткой, а на Пасху люди брали детей и шли с ними в тюрьму, чтобы угостить арестантов куличами и яйцами. Может быть, это говорит о том, что жизнь даже таких отверженных почему-то считалась ценной?

Можно в очередной раз вспомнить ответ доктора Гааза митрополиту Филарету, заявившему, что каждый преступник нарушил законы не только государственные, но и божеские. «А Христос?» – спросил доктор, много лет жизни положивший на то, чтобы облегчать положение арестантов – любых. И здесь, наверное, интересен не только этот замечательный ответ, но и то, что жесткий и гордый митрополит поклонился и поблагодарил Гааза, напомнившего ему о его, митрополита, долге.

Деятельность доктора Гааза, письмо Толстого, лекция Владимира Соловьева – все это события XIX века, слова и дела выдающихся, особенных людей. Наверное, они и к жизни и смерти других относились совершенно по-особому, не так, как все остальные? Попробуем посмотреть, как менялось в России представление о ценности человеческой жизни.

Общеевропейский уровень жестокости

Ценность жизни человека, вернее, представление о том, за что можно жизни лишить, в России, несмотря на расхожее мнение, довольно долго принципиально не отличалась от общего уровня. Согласно Судебнику Ивана III – первому своду законов только что объединившегося Московского государства, а потом и Судебнику Ивана Грозного, казнить можно было примерно за то же, за что казнили в Германии или Англии.

Смертью карались убийство господина, крамола, церковная кража, святотатство, кража, сопровождавшаяся убийством, передача врагу секретных сведений, оговор невинного и поджог города для передачи его врагу, то есть, попросту говоря, преступления с отягчающими обстоятельствами – если убийство, то не любого человека, а господина, если кража, то в святом месте или с кровопролитием, ну и, конечно, разные варианты бунтарских действий. При этом, как всегда, к рецидивисту закон относился строже – «ведомого лихого человека» судебник приказывает казнить за воровство, разбой, убийство, злостную клевету (злую песню?). При этом вор-рецидивист или тот, о ком несколько «добрых людей», поцеловав крест, заявляли, что он как раз и есть этот самый «ведомый лихой человек», не мог даже компенсировать украденное. Его в любом случае приговаривали к смерти, а пострадавший получал компенсацию из имущества казненного – остальное отходило судье.

В 1649 году был принят сборник законов – знаменитое Соборное уложение, действовавшее, пусть с изменениями и дополнениями, два столетия. Оно появилось через год после разразившегося в Москве Соляного бунта и, помимо всего прочего, должно было показать, что теперь все в стране будет по закону. За что же в Московском царстве считали нужным предавать смерти? Снова видим ту же картину: убийство карается смертью далеко не во всех случаях, а вот убийство в церкви – безусловно, так же, как и другие святотатственные дела – среди них, например, попытка помешать провести службу в церкви и еще более страшное и богохульное дело – торговля табаком, куря который люди приобретали дьявольский вид. «Бусурмана» – под этим словом подразумевали прежде всего мусульманина, – который «перевел» православного в свою веру, казнили. Самого вероотступника, что характерно, отправляли к патриарху, то есть предавали церковному суду и покаянию.

Конечно же, кроме разнообразных покушений на святое, смертью карались преступления против царя и государственной власти – всевозможные варианты измены: «умышленье» против государева здоровья, попытка лишить царя власти или сдача врагам города. Сегодня мы назвали бы это государственной изменой или попыткой переворота. Рядом с этим несколько статей, карающих смертью за недонесение – детей, жену, родителей изменника. Логика, увы, вполне понятная: государственные интересы должны быть выше личных связей и привязанностей. До появления законов, которые позволят людям не свидетельствовать против самих себя и своих родственников, еще по меньшей мере полтора века.

Донесение на товарищей вообще приветствовалось и воспринималось как возможность если не избавиться от наказания совсем, то хотя бы отсрочить казнь. Похоже, этим многие пользовались, так как в Соборном уложении отдельно оговаривалось, что разбойник, давший показания на своих «товарыщев», мог находиться в тюрьме полгода. «А будет товарыщев их в полгода не сыщется, и тех воров после полугода казнить смертью. А больши полугода таких воров в тюрьме не держать, чтобы такие воры, сидя в тюрьме многое время, от смертные казни не свобожалися и безвинных бы людей не клепали»[84].

Смертельным оскорблением государя считалась ситуация, когда в его присутствии человек обнажал меч и кого-то ранил или убивал. Даже просто вынуть при государе оружие было преступлением – очевидно, это воспринималось как символическая угроза правителю, но, если на его глазах проливалась кровь, нападавшего казнили.

Вспомним, как погиб в Орде в XIV веке Дмитрий Михайлович Грозные Очи, зарубивший убийцу собственного отца. Жизни его лишили не за самó убийство, а за то, что вытащил меч в присутствии хана. В Японии суровое наказание за такой проступок тоже считалось чем-то само собой разумеющимся. Когда в 1701 году даймё (правитель провинции) Асано Наганори в резиденции сёгуна (правителя) в Эдо напал на придворного Киру Ёсинаку и дважды ударил его мечом, хотя и не убил, – суд был скорым и безжалостным. Несмотря на то что у Асано явно были причины для нападения, а убийства не произошло, судьи «признали, что Асано виновен в осквернении ритуальной чистоты замка сёгуна, и приговорили его к совершению ритуального самоубийства… Приговор Асано Наганори был быстрым и закономерным – пролитие крови в стенах резиденции сёгуна было тяжелейшим преступлением, наказанием за которое неминуемо была смерть. Тот факт, что оно было совершено в день присутствия в замке посланцев императора (т. е. в день, требовавший не только соблюдения правил безопасности, но и ритуальной чистоты), делал преступление Асано Наганори еще более тяжелым»[85].

Как видим, российские законодатели в данном случае действовали вполне в духе существовавшей тогда, по крайней мере на Востоке, практики.

Вернемся к Соборному уложению. Подделка царской грамоты, то есть государственных документов, на которых стояла государева печать, как и недонесение об этом преступлении, тоже карались казнью. По примеру многих других стран фальшивомонетчикам предлагалось «залити горло», то есть казнить, залив в горло расплавленный металл.

Характерная для закрытой страны статья – казнить того, кто ездил в другие страны без разрешения «для измени или для иного какова дурна». Здесь интересно было бы понять, воспринималось ли такое бегство за границу только как нанесение вреда государству, или же это преступление носило дополнительно «святотатственный характер» – ведь человек из православного Московского царства отправлялся к страшным лютеранам или того хуже – к католикам.

Впрочем, мы знаем историю Воина Нащокина, сына выдающегося государственного деятеля XVII века Афанасия Ордин-Нащокина, известного своими «прозападническими» взглядами. Воин, как и его отец, находился на дипломатической службе, много раз ездил с отцом за границу и в конце концов настолько привык к западной жизни, что, вернувшись в Москву, не выдержал здешних порядков и сбежал. «В описываемое время он ездил в Москву, где стошнило ему окончательно, и вот, получив от государя поручения к отцу, вместо Ливонии он поехал за границу, в Данциг, к польскому королю, который отправил его сначала к императору, а потом во Францию. Сын царского любимца изменил государю-благодетелю!»[86] Через несколько лет Воин не выдержал тоски по родине и вернулся. Неудачливого эмигранта не казнили – царь Алексей Михайлович слишком высоко ценил старшего Нащокина и даже утешал его, пока сын пропадал на чужбине. Несмотря на то что Воин Нащокин бежал с секретными документами и деньгами и за границей говорил «многие поносные слова» про Московское царство, его на несколько лет заточили в Кирилло-Белозерский монастырь, а потом, благодаря заступничеству отца, и вовсе отпустили на свободу и даже приняли обратно на государственную службу, хоть и на мелкую должность.

Воину Нащокину, безусловно, повезло, но сам факт его отправки в монастырь говорит о том, что бегство за границу «для какова дурна» – это явно не только государственное преступление, но и богохульство, за которое другого человека могли покарать так же, как за торговлю табаком.

Возвращаясь к Соборному уложению, мы видим, что считалось возможным казнить человека, совершившего преступление против собственности, – если это вор-рецидивист или если была ограблена церковь, и уж тем более если кража была сопряжена с убийством.

А как насчет убийства и изнасилования – преступлений, которые сегодня во многих законодательствах, да и в глазах общественного мнения, считаются настолько тяжкими, что за них можно лишить жизни? Тогда за них казнили далеко не всегда. Например, состояние опьянения у убийцы сегодня восприняли бы как отягчающее обстоятельство, а в XVII веке это было обстоятельством смягчающим и позволяло избежать казни. Отягчающими были другие факторы, прежде всего связанные с нарушением государственных установлений, например, если убийство и изнасилование произошли, когда «ратные люди» отправлялись «на государеву службу», или если совершалось нападение на судью либо на другого «ратного человека». Отдельно оговаривалась и подробно прописывалась ситуация, когда человек угрожал убийством, после чего его потенциальной жертве выдавалась «опасная грамота», которая, как предполагалось, должна была его защитить. В таком случае убийство, во-первых, явно было преднамеренным, но, кроме того, решающим фактором при вынесении приговора оказывалось именно то, что убийца не обратил внимания на выданный государством документ или же нарушил взятое с него письменное обязательство, «что ему над тем, на кого он похвалялся, впредь никакова дурна не учинити».

Еще один отягчающий фактор – убийство своего господина. Ясно, что это тоже покушение на священные основы всей жизни общества. Конфуций, безусловно, одобрил бы такое решение.

Отягчающим обстоятельством было и убийство родственников – опять налицо нарушение священных уз, – правда, не во всех случаях. Безусловно, казнили за убийство отца и матери, сестры или брата. А вот если отец или мать убивали своего ребенка, то их сажали в тюрьму на год, после чего постоянно напоминали прихожанам о совершенном преступлении в церкви. Ясно, что эта статья не касалась несчастных женщин, убивавших своих незаконнорожденных детей, – им была уготована смерть. Жену, убившую мужа, закапывали в землю по шею и оставляли так в ожидании мучительной смерти. Отдельной статьи, предписывавшей, что делать с мужем, убившим жену, в Соборном уложении нет вовсе, но существует документ, сообщающий, что мужа, убившего изменявшую ему жену, приговорили к битью кнутом. В принципе, такое наказание тоже часто заканчивалось смертью, но все же в данном случае у человека оставался шанс выжить. Здесь многое зависело от палача. Казнили и тех, кто был в доме (очевидно, слуг), где произошло изнасилование, которому они не помешали, и человека, избившего беременную женщину, если у нее произошел выкидыш и после этого она умерла. За гибель же нерожденного ребенка (если его мать выжила) приговаривали к битью кнутом.

Все эти законы сегодня поражают – и своей жестокостью, и совершенно непривычной для современного мира системой ценностей, где жизнь ребенка ценится на порядок ниже, чем жизнь взрослого, жизнь мужчины – больше, чем жизнь женщины, а торговля табаком приравнивается к государственной измене или святотатству.

Но времена, слава богу, меняются – иногда даже к лучшему. И заметим еще вот что: Соборное уложение предписывало наказание в виде смертной казни в 60 статьях – звучит страшно. Но стоит вспомнить, что в это же время в Англии казнили за 50 видов преступлений – сопоставимое число. Еще интереснее другая деталь: к концу XVIII века оно возросло в Англии более чем до 200. Ужесточились наказания и в других странах. А что в России?

Казнь – способ защиты государства

В начале XVIII века Россия тоже переживала ужесточение наказаний. Петр I «Россию вздернул на дыбы» – как в переносном, так и в самом прямом смысле слова. Царь-реформатор прокладывал кровавую дорогу для своих преобразований, не щадя никого – ни староверов, считавших его Антихристом; ни ненавидимых с детства стрельцов, мучения которых не ограничились «утром стрелецкой казни»: сначала были долгие недели и даже месяцы допросов и ужасающих пыток – в них, кстати, часто принимал участие и сам царь; ни даже собственного сына, которого пытали ничуть не мягче, чем других государевых врагов и приговорили к смерти – умер ли он сам от пыток, или же его тайно убили в тюрьме, чтобы не демонстрировать народу казнь царского сына, историки спорят до сих пор.

Петровская эпоха – время резкого усиления деспотической государственной власти, поэтому и наказания ужесточаются прежде всего для тех, кто наносит ущерб государству. «Время Петра I – переломная эпоха во многих смыслах, в том числе и для сыска: тогда произошло резкое расширение рамок преступлений, называемых государственными. Еще в 1713 году царь провозгласил на всю страну: "Сказать во всем государстве (дабы неведением нихто не отговаривался), что все преступники и повредители интересов государственных… таких без всякие пощады казнить смертию…"»[87].

Деятельность Петра вызывала недовольство самых разных слоев общества – и это недовольство, а уж тем более выступления недовольных должны были беспощадно подавляться. Основание для наказания стрельцов в 1698 году Петр сформулировал очень просто: «А смерти они достойны и за одну противность, что забунтовали…»

В 1722 году из Тобольска в город Тару доставили текст новой присяги государю – после убийства царевича Алексея Петр никак не мог решить, кому передать трон, поэтому присягать было приказано безымянному наследнику. Многочисленные старообрядцы, жившие в Таре, рассудили, что их заставляют присягать Антихристу, и отказались это делать.

Такого Петр не спускал никому, тем более ненавистным старообрядцам, у которых уже отнимали детей, облагали их двойной податью и подвергали многим другим унижениям и преследованиям. В Тару был отправлен большой отряд. Полковник Немчинов – один из тех, кто отказывался присягать, заперся с казаками в своем доме. Когда стало ясно, что солдаты сейчас ворвутся в дом, осажденные подожгли бочки с порохом. Но удовлетвориться такой их гибелью власти не могли – мятежников следовало наказать. «Солдаты стали вытаскивать казаков из огня. Наиболее пострадавшие, включая самого Немчинова, были немедленно допрошены и вскоре скончались от ожогов. Остальных вылечили для мучительных пыток и казней. Тело погибшего полковника было четвертовано»[88]. Жуткая деталь – казак Петр Байгачев, который одним из первых стал убеждать жителей Тары не присягать безымянному наследнику, был пойман солдатами и дал им огромную взятку. Но платил он не за право бежать – об этом речи не было: ясно, что случилось бы с теми, кто его отпустил. Солдаты позволили ему зарезаться, чтобы избежать ужасных мучений. Заметим, что такая практика была распространена в Руанде во время геноцида тутси, которые часто платили за то, чтобы их убили быстро, а не растягивали мучения на много часов.

Руководителей восстания четвертовали, колесовали, обезглавливали, сажали на кол, вешали. Простых мужиков пытали на дыбе, а потом пороли – давали сотню ударов кнутом. Женщинам давали вдвое меньше – пятьдесят ударов. Затем приводили к присяге и отправляли на вечную каторгу.

Всего в ходе следствия было казнено около 1000 христиан. Многие были сосланы на каторгу. Округа Тары обезлюдела на много лет[89].

Что характерно, все это происходило во время правления Петра – государя, еще в молодости создавшего Всешутейший и всепьянейший собор и в течение многих лет наслаждавшегося кощунственными и непристойными шутками и пародией на церковную службу, а под конец жизни упразднившего патриаршество.

Это вполне объяснимо: Петра волновала не столько чистота веры, сколько твердость государственной власти. Не случайно он совершил в отношении православной церкви несколько действий, обеспечивших контроль над ней, – начиная с приказа священникам нарушать тайну исповеди, если они узнают о готовящемся бунте, и заканчивая созданием Святейшего Синода, полностью подчинившего церковь государству. Так что староверы страдали не как отступники от официальной веры, а как бунтовщики против власти.

Впрочем, в разряд бунтовщиков попадали далеко не только сторонники старой веры. «Петр I разделил все преступления на "партикулярные" (частные) и государственные, к которым отнесли "все то, что вред и убыток государству приключить может", в том числе и все служебные проступки чиновников. Царь был убежден в том, что чиновник-преступник наносит государству ущерб даже больший, чем воин, изменивший государю на поле боя ("Сие преступление вяще измены, ибо, о измене уведав, остерегутца, а от сей не всякой остережется…"), поэтому такой чиновник подлежал смертной казни "яко нарушитель государственных праф и своей должности". В петровское время государственным преступлением стало считаться все, что совершалось вопреки законам. В законодательстве возник обобщенный тип "врага царя и Отечества" – "преслушник указов и положенных законов"»[90].

Соборное уложение, естественно, продолжало действовать, но при Петре появился еще и «Воинский артикул», отдельно оговаривающий наказания за нарушения в столь любимой им армии. Это уже не несколько статей, определяющих наказания для «ратных людей», а подробная, как любил Петр, регламентация мельчайших деталей поведения. Количество статей, предполагающих смертную казнь, в «Воинском артикуле» ужасает. Можно долго рассуждать о том, что написан он был в начале XVIII века, что военные во все времена подчинялись более строгой дисциплине, и все же…

Здесь тоже начинают с борьбы с богохульством и святотатством (Всешутейший собор под эти статьи, естественно, не подпадает): «И ежели кто из воинских людей найдется идолопоклонник, чернокнижец, ружья заговоритель, суеверный и богохулительный чародей: оный по состоянию дела в жестоком заключении, в железах, гонянием шпицрутен наказан или весьма сожжен имеет быть»[91]. Петр, правда, со свойственным ему рационализмом оговаривает, что сжигать надо только тех, кто «своим чародейством вред кому учинил, или действительно с диаволом обязательство имеет». Определялось, насколько «действительны» отношения с дьяволом, очевидно, с помощью пытки.

Кроме того, казнить надо было тех, кто хулил имя Бога или Богородицы, а заодно и тех, кто эту хулу слышал, но не донес.

За этим, вполне в духе существовавшей традиции, следовали наказания для тех, кто «войско вооружит или оружие предприимет против его величества, или умышлять будет помянутое величество полонить или убить, или учинит ему какое насилство». Характерная деталь: казнь полагалась не только тем, кто пытался убить государя, но и тем, кто это всего лишь «умышлял». Мало того, поскольку «умышление» могло означать подготовку, то отдельно оговаривалось, что казнить надо и тех, кто ничего не сделал, «но токмо его воля и хотение к тому было», а заодно еще и того, кто «о том сведом был, а не известил».

Если же человек не собирался бунтовать, а только говорил о государе, государыне или наследниках «хулительные слова» и «непристойным образом рассуждал» о царских действиях, его казнили тоже. Единственное послабление: в таком случае его ожидало не четвертование, а «всего лишь» обезглавливание. По тем временам, знавшим ужасающие виды казней, это была большая милость.

Чья жизнь обладает чуть меньшей, но все равно огромной ценностью на иерархической лестнице? Конечно же, командного состава. Поэтому «Воинский артикул» карает смертью не только за нападение на генералов и фельдмаршалов, но даже за произнесение в их адрес «бранных слов», четко поясняя: «Ибо почтение генеральству всеконечно и весьма имеет ненарушимо быть». Петр римскую историю знал и про Тита Манлия, казнившего непослушного сына, чтобы не ронять авторитет консулов, читал. На этом фоне смертная казнь за невыполнение приказа уже не удивляет.

Еще одна смертная казнь «за слова» – для тех, кто «дерзает судей, комиссаров и служителей провиантских, такожде и оных, которые на экзекуции присылаются, бранить и в делах принадлежащих их чину противится, или какое препятствие чинить». Здесь, правда, есть варианты: в зависимости от положения оскорбленного и тяжести оскорбления преступник мог «прощения просить» или попасть в тюрьму, но возможна была и казнь – по понятной и для Петра абсолютно логичной причине. «Понеже таковыя особы все обретаются под его величества особливою протекциею и защитою, и кто в делех принадлежащих их чину противное учинит, оный почитается, якобы он его величества протекцию презрил». Перед нами традиция, идущая из глубины веков: государев слуга представляет личность самого государя, а значит, его жизнь, с точки зрения законодателя, во много раз ценнее жизни простого человека. Но только в данном случае речь идет не об убийстве чиновника, а о нанесении ему оскорбления или о неповиновении.

Много статей подробно разбирают разные варианты нарушений при несении караульной службы, карая их смертью. Кроме того, казнить предписано было тех, кто в общественном месте «свою шпагу обнажит в том намерении, чтоб уязвить», то есть начнет дуэль. При этом, даже если «он никакова вреда не учинит, живота лишен аркебузированием будет» – опять наказание за слова и намерение. Не будем полностью списывать этот закон на российскую жестокость – вспомним кардинала Ришелье, который за сто лет до Петра убедил короля в том, что дуэль заслуживает смертной казни: брат великого кардинала погиб на дуэли, а сам он жаждал усилить государственный контроль над любыми спорщиками. Во Франции, впрочем, дуэлянтов не «аркебузировали», а обезглавливали.

Смерть ожидала и того, кто плохо запомнил пароль, и уж тем более того, кто выдал его противнику или не стал выполнять порученные ему работы.

Отразилась также в «Воинском артикуле» долгая (и безуспешная) борьба Петра с коррупцией: воровавших у солдат офицеров ожидали галеры или расстрел. При этом в случае неуплаты жалованья в срок те, кто публично начинал «о деньгах кричать», считались изменниками, а значит, тоже обрекались на смерть. Любопытное рассуждение: офицеры, ворующие жалованье, – изменники, но те, кто возмущается тем, что ГОСУДАРСТВО недоплачивает, – изменники тоже. Казнить и тех и других.

Смерть ожидала и тех, кто во время передвижения своей части без разрешения отойдет «для добычи, или чего иного ради» – так пресекалось мародерство. Казнили тех, кто не уберег знамя, кто перебежал к противнику, а потом попал в плен к своим.

Кроме того, следовало казнить тех, кто грабил город после штурма и обижал местных жителей, – какая забота! Правда, здесь есть несколько чудесных примечаний: «женский пол, младенцы, священники и старыя люди пощажены быть и отнюдь не убиты ниже обижены» – за это полагалась смертная казнь и объяснялось, что «чрез сие чести получить не можно, оных убить, которые оборонятися не могут». Далее оговаривалось, что всего этого нельзя делать, если не было «от фелтмаршала приказано», то есть приказание вырезать местных жителей могло и поступить. Вспомним город Батурин, поддерживавший Мазепу, жители которого были почти полностью уничтожены по приказанию Меншикова.

Точно так же и грабить город нельзя до тех пор, «пока все сопротивление престанет, все оружие в крепости взято, и гварнизон оружие свое низположит, и квартиры салдатам розведены, и позволение к грабежу дано будет». Это же касалось и тех, кто поджигал неприятельский город «без приказу». В общем, грабить и убивать местных жителей можно было, только когда разрешат, без разрешения – смертная казнь.

Казнили тех, кто убил пленных, которым была обещана пощада, и тех, кто уговорил коменданта сдать крепость, – офицеров всех без исключения, а солдат «десятого по жеребью» (опять видно облагораживающее душу изучение истории Древнего Рима). Можно было казнить также тех, кто во время осады пытался «словом или делом к обороне робость какую подать» или не хотел идти в бой.

Конечно, недостоин был жить и тот, кто вступил в «тайную и опасную переписку» с неприятелем – при этом вполне логично для человека, убившего собственного сына якобы ради государственных интересов, оговаривалось: «Такожде не позволяется ни сыну с родным своим отцом, которой у неприятеля обретается, тайно корреспондовать». Пленные, которые тайно переписывались со своими, тоже должны были быть казнены как изменники. Казнить следовало и тех военных, которые в письмах родным и близким сообщали о «воинских делах».

Казнили тех, кто не донес о вредителях и шпионах, тех, кто взял «патенты или манифесты» неприятеля – сегодня мы бы сказали «листовки» – и разбросал их, тех, кто распространял «фалшивые и изменнические слухи», «чрез которыя робость салдатам причинена быть может».

Предписывалось казнить и зачинщиков «непристойных подозрительных сходбищ и собраний воинских людей, хотя для советов каких-нибудь (хотя и не для зла) или для челобитья…» – то есть даже те, кто собирал однополчан для обсуждения совершенно неопасных вопросов, уже создавали столь опасный прецедент, что заслуживали смерти, как и офицеры, позволившие подобное «сходбище».

Казнили бунтовщиков, но еще и тех, кто, увидев «ссору, брань или драку между рядовыми», призывал товарищей на помощь, то есть превращал драку двух человек в массовую, а заодно и тех, кто прибегал помогать. Казнили за поединки, за распространение «пасквилей, или ругательных писем», за причинение смерти в результате побоев (очевидно, наказание шпицрутенами не подпадало под эту статью), за пользование услугами наемного убийцы.

Не остались без внимания законодателя и самые ужасающие убийства, хотя и с поправкой на армейскую жизнь: «Ежели кто отца своего, мать, дитя во младенчестве, офицера наглым образом умертвит, оного колесовать, а тело его на колесо положить, а за протчих мечем наказать. Толкование. Ежели сие убийство учинитца не нарочно, или не в намерении кого умертвить, якобы кто похотел жену свою или дитя наказать, и оную так жестоко побьет, что подлинно от того умрет, то правда, что наказание легчее бывает. А ежели умышленное убивство будет, тогда убийца имеет мечем наказан быть».

На одну доску были поставлены отец, мать, маленький (только маленький?) ребенок и офицер – за них полагалось колесование, за другие убийства – обезглавливание. При этом, если жена или ребенок умирали от побоев, то есть муж и отец не собирался их убивать, а хотел только «наказать», кара была «легчее» – отношение к домашнему насилию достаточно ясно.

Казнили насильников и грабителей, а также и тех, кто за взятку пропускал людей, стоя в карауле.

Самоубийцу хоронили в «безчестном месте», то есть не в освященной земле, а того, кто покушался на самоубийство… ну конечно же, казнили.

Была, конечно, предусмотрена казнь и за экономические преступления – и тут тоже видна существовавшая тогда система ценностей. Самая легкая смерть выпадала тому, кто крал крепостного, – за это отрубали голову, а вот тех, кто ограбил церковь, предавали куда более мучительному колесованию. Того, кто украл государевы или государственные деньги, вешали – не так ужасно, как колесование, но более позорно, чем обезглавливание. Кстати, заодно вешали и тех, кто не донес.

Все это нагромождение наказаний становится еще более страшным из-за старательных разъяснений, которые давались, очевидно, в тех случаях, когда даже Петру было ясно, что статья вызовет недоумение, ужас – или будет попросту непонятна. При этом ясно видно: казнили не только за дела, но и за слова, и за неосуществленные намерения, и за недоносительство. Никакие дружеские или родственные связи не могли считаться смягчающим обстоятельством: интересы государства – ничем не побиваемый козырь.

Исключительная мера или исключение?

В середине XVIII века в России начались интересные перемены, совершенно не похожие на общее ужесточение уголовного законодательства, происходившее в тот момент на Западе. Как ни странно, в жестокой крепостнической России сфера применения смертной казни стала резко сужаться.

Елизавета Петровна, которую часто описывали – и описывают – как недалекую, но исключительно добродушную женщину, под маской милосердия, мягкости и доброты скрывала довольно неприятный характер. Она была завистлива, давала волю бурным вспышкам гнева – и проявлялось это не только в отношении к прислуге или ближнему кругу.

Придя к власти в 1742 году и арестовав своих политических противников – Миниха, Остермана и других, она не казнила их, что, безусловно, было проявлением милосердия, но при этом приказала разыграть мрачный спектакль. Осужденных привезли на место казни, где уже все было приготовлено для мучительного колесования. После этого Остерману заявили, что государыня заменяет колесование обезглавливанием. Помилование и замена казни каторгой как Остерману, которого первым возвели на эшафот, так и остальным осужденным были объявлены в самый последний момент, чтобы они полностью прочувствовали, что могло бы с ними быть, если бы не милосердие Елизаветы.

Точно так же не были казнены и члены Брауншвейгского семейства – Анна Леопольдовна, ее муж Антон Брауншвейгский и даже их сын, крошечный император Иван Антонович, представлявший наибольшую опасность для новой власти. Впрочем, содержать мальчика в ссылке в том же доме, что и его родители, но не давать им видеться и даже скрывать от них присутствие их ребенка – это тоже решение Елизаветы.

Можно вспомнить ее злопамятность и в деле Лопухиных, когда светских дам и их мужей пытали, в общем-то, только за то, что они много болтали (вот оно снова – наказание за слова), а может быть, просто потому, что императрица усмотрела в нарядах и прическах Натальи Лопухиной попытку соперничества. После долгого следствия несчастных, обвиненных в заговоре, приговорили к колесованию, а затем «всего лишь» били кнутом, вырвали языки, конфисковали имущество и сослали в Сибирь – такая вот расплата за розу в волосах у Лопухиной, с которой, похоже, началась немилость государыни. Не совсем понятно, били ли кнутом также проходившую по делу 19-летнюю беременную Софию Лилиенфельд. Обычно считается, что нет, хотя Елизавета и оставила на бумаге, где предлагалось сначала дать несчастной родить, а потом уже пороть ее, злобную надпись: «Плутоф наипаче желеть не для чего, лучше чтоб и век их не слыхать, нежели еще от них плодоф ждать».

Но все эти «не доведенные до конца» казни можно списать на острую борьбу за власть и страх Елизаветы перед возможным заговором.

Однако помимо этого она приказывала жестоко преследовать всех нехристиан, и в местах, где жили староверы, опять начались самосожжения – конечно же, это не казни, но действия людей, доведенных до отчаяния. Из России были изгнаны евреи, включая даже доктора, лечившего саму императрицу. Да и вообще, как пишет Е. В. Анисимов, «эта милая красавица, всегда демонстрировавшая свое "природное матернее великодушие", писала начальнику Тайной канцелярии указы о допросах и пытках так отрывисто, сурово и по-деловому жестоко, как некогда писал свои указы шефу тайной полиции ее отец»[92].

Но в то же время Елизавета – не самая злобная, но, безусловно, и не самая добрая и уж тем более не самая просвещенная из российских правителей – сделала то, что не пришло в голову никому из куда более ярких и умных европейских монархов XVIII века – уже в 1744 году, через три года после вступления на престол, она приказала приостановить исполнение смертных приговоров и отправлять каждый из них на ее личное утверждение. После этого в течение почти двадцати лет ее правления продолжалась борьба императрицы с окружением. Сенат регулярно подавал ей представления, намекая на то, что надо бы смертную казнь все-таки произвести, а императрица упорно отказывалась.

Доводы, приводившиеся сенаторами, напоминают все то, что говорится и сегодня: «Сенаторы попытались урезонить императрицу и выдвинули сразу несколько аргументов против моратория на смертную казнь. Во-первых, они полагали, что число всех этих оставленных в живых воров, разбойников, убийц и фальшивомонетчиков будет неуклонно расти. Армию преступников крайне сложно удержать в повиновении, начнутся побеги, наказания несчастных караульщиков и разорение порядочных подданных. Во-вторых, сами эти подданные, увидев безнаказанность, будут склонны к злодействам, а войска к непослушанию. Наконец, по мнению сенаторов, пагубное милосердие шло вразрез с традицией русского законодательства и особенно со строгими государственными установлениями "родителя" царствующей государыни, "блаженного и вечно достойного памяти Петра Великого", который "смертные вины" карал жестокими казнями»[93].

Мы видим здесь приводящийся и сегодня аргумент экономический: а как же всех этих убийц содержать, деньги государственные на них тратить? – аргумент юридический: отменив смертную казнь, развяжем руки преступникам, которые ничего уже не будут бояться, – и, наконец, обращение к традиции: всегда так делали, а мы чем лучше? Специфичным для елизаветинского царствования был еще один довод: императрице (которая, как известно, не слишком любила заниматься государственными делами) придется тратить очень много времени на изучение смертных приговоров.

В другой раз предложили смертные приговоры дворян и купцов отправлять на утверждение, ну а хотя бы «подлых людей» казнить просто так. Но ни на какие предложения подобного рода Елизавета не соглашалась.

Мало того, в последние годы ее правления началась работа над созданием нового Уложения, которое должно было заменить Соборное. Увы, работа эта остановилась со смертью Елизаветы, но перед этим законодателям было дано четкое указание: «…перед началом работы комиссии над второй редакцией проекта кабинет-министр А. Олсуфьев словесно объявил, что "Ее Императорское Величество Высочайше повелеть соизволила в оном новосочиняемом уложении за подлежащие вины смертной казни не писать"»[94].

Если бы Елизавета прожила чуть дольше, то уже в XVIII веке Россия получила бы законодательство, где смертной казни не было бы вовсе – и это была бы совершенно уникальная ситуация.

Почему императрица так упорно отказывалась от утверждения смертных приговоров? Считается, что, начиная борьбу за престол, она дала клятву перед иконой в случае победы никого не казнить. Похоже, истово религиозная Елизавета действительно просто хотела сдержать слово, данное Спасителю.

«Приостановка экзекуций за тяжкие преступления не имела теоретических обоснований и никак не была связана с развитием юридического знания того времени. Любые рассуждения об ограничении публичности казни, переносе акцента со зрелищности расправы на торжество справедливости в суде, переходе от наказания тела к предотвращению повторного деяния и прочие идеи, волнующие европейских философов и правоведов, мало занимали императрицу. Логика христианских заповедей напрямую привела ее к хорошо известному вопросу: "И кто меня тут судьей поставил, кому жить, кому не жить?"»[95].

Именно поэтому решение Елизаветы столь удивительно. Можно, конечно, сказать, что наказания в России все равно оставались ужасающими (на уровне тогдашней юстиции): преступникам рвали ноздри, их клеймили, били кнутом и подвергали многим другим страшным мучениям; можно вспомнить о вечном солдатском ужасе – шпицрутенах. Но все-таки ЛЮДЕЙ НЕ КАЗНИЛИ. Не было больше тел казненных, выставленных на всеобщее обозрение и поругание, не было ни открытых, ни тайных казней. И тот факт, что Елизавета в свой жестокий век дошла сама – даже не столько умом, сколько душой – до необходимости не казнить, напоминает о восклицании Руссо: «Сердце ропщет». Это, наверное, один из самых важных доводов против применения казни – перед ним бледнеют все рациональные доказательства.

Правление Елизаветы сменилось коротким и несчастливым царствованием Петра III. Но вот что интересно: мы всегда смотрим на него глазами его жены Екатерины, не поскупившейся в мемуарах на подробное описание глупости, невежества и жестокости мужа. И за Елизаветой с Алексеем Разумовским он подсматривал в дырку в стене, и во взрослом возрасте играл в солдатики, и крысу, которая отгрызла голову игрушечному солдату, приказал повесить – в общем, картина неприглядная. Петр Федорович явно не был выдающимся государственным деятелем, но все-таки при любом супружеском конфликте – даже царском – имеет смысл выслушать обе стороны. Екатерина II, ненавидевшая мужа и всю жизнь стремившаяся оправдать совершенный переворот и смерть Петра при невыясненных обстоятельствах, представляла одну версию отношений супругов. Петр Федорович свою оставить не успел: вскоре после свержения с престола он был, скорее всего, убит Алексеем Орловым. Но, как бы то ни было, интересно, что и при этом странном и вздорном солдафоне продолжился курс на смягчение наказаний. Одна из главных претензий, предъявлявшихся Петру III, – его восхищение Фридрихом II, прусским королем, бывшим в то время врагом России. Но, похоже, Петра восхищал не только Фридрих-военачальник, но и Фридрих-законодатель. Еще в 1740 году, вступив на престол, прусский король отменил пытки, – а Петр вскоре после своего вступления упразднил печально знаменитую в елизаветинскую эпоху Тайную канцелярию, где тоже пытали арестованных.

Свергнув ненавистного мужа с престола, к власти пришла Екатерина II. Ее действия, связанные с наказаниями вообще и со смертной казнью в частности, уже не были столь импульсивными, как у Елизаветы. Екатерина любила подчеркивать, как много она работала над собой и читала в молодости, как будто готовясь к будущему царствованию. И вот она стала владычицей огромной державы. В самых разных сферах, будь то крестьянский вопрос, организация государственного управления или применение смертной казни, императрица вынуждена была учитывать противоречивые факторы. Прочитанные, осмысленные и усвоенные идеи философов-просветителей предполагали одно, а боязнь оттолкнуть от себя дворянство, лишний раз напомнить об очень слабых основаниях собственной власти, выпустить наружу мятежные настроения низов подталкивали к другому. В результате Екатерине, как и всем «философам на троне» того времени, приходилось мучительно искать в политике некий срединный путь, что удавалось далеко не всегда.

Правители, следовавшие, как и Екатерина, политике «просвещенного абсолютизма», пытались сделать правосудие менее жестоким. Так, прусский король Фридрих II отменил пытки, а император Священной Римской империи Иосиф II пошел дальше и, тоже запретив пытки, еще и резко сузил сферу применения смертной казни. Брат Иосифа Леопольд в бытность свою герцогом Тосканы ее и вовсе упразднил – первым в Европе.

По этому же пути пошла Екатерина II.

С 1765 года она работала над своим знаменитым «Наказом». Он должен был определить основные направления деятельности Уложенной комиссии, которой предстояло продолжить незавершенную при Елизавете работу над новым сводом законов. Историки давно выяснили, на какие источники опиралась императрица в своей работе – среди них была знаменитая книга Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях», где содержался призыв к отмене смертной казни. Но так далеко Екатерина зайти не смогла – возможно, она знала, с каким сопротивлением столкнулась ее предшественница, а может быть, ей самой полная отмена представлялась слишком радикальной мерой.

В «Наказе» она выделила четыре вида преступлений: «против закона и веры», «против нравов», «против тишины и спокойствия» и «против безопасности граждан».

Святотатство любого рода, так жестко каравшееся в предыдущие века, с ее точки зрения, должно было наказываться, как, впрочем, и другие преступления, исходя из «свойства самой вещи» – а значит, жизнь за него отнимать было нельзя. Екатерина предлагает такие наказания, как «изгнание из храмов, исключение из собрания верных на время или навсегда, удаление от их [преступников] присутствия». Как видим, происходит невероятный рывок вперед: никаких сожжений на костре за ограбление церкви или воспрепятствование церковной службе.

Преступления против нравственности в истории человечества часто карались смертью – вспомним «развращавшего молодежь» Сократа или побивание камнями неверных жен. Екатерина и здесь оказалась верна себе: она, правда, оговаривает, что речь не идет о похищении или изнасиловании, но для всех остальных случаев предлагает «лишение выгод, от всего общества присоединенных к чистоте нравов, денежное наказание, стыд или бесславие, принуждение скрываться от людей, бесчестие всенародное, изгнание из города и из общества – словом, все наказания, зависящие от судопроизводства исправительного, довольны укротить дерзость обоего пола».

Преступления, «нарушающие спокойство и тишину граждан», тоже должны были наказываться лишением оного (спокойствия?), «ссылкой, исправлением и другими наказаниями, которые беспокойных людей возвращают на путь правый и приводят паки в порядок установленный». Что это значит, не совсем понятно, но ясно, что и в данном случае Екатерина предлагает довольно мягкий вариант наказания, особенно для того времени.

И наконец, для преступлений «против безопасности граждан» она определяет наказания, которые «называются особливым именем казни». Но даже здесь все гораздо мягче «среднего уровня» эпохи. Опять предлагается «обратное воздаяние» – «гражданин бывает достоин смерти, когда он нарушил безопасность даже до того, что отнял у кого жизнь или предпринял отнять». Если же совершено было покушение на собственность, то и наказываться оно должно «потерянием имения», а когда у преступника нечего конфисковать, то телесными наказаниями, но не смертью. Итак, ни воры, ни воры-рецидивисты, ни даже те, кто ограбил церковь, с точки зрения императрицы, казни не заслуживают.

Это не противоречит тому, что она признает право на существование казни, называя ее «некоторым лекарством больного общества». После этого императрица, явно вдохновленная книгой Беккариа, долго рассуждает о необходимости смягчения наказаний в принципе, о том, что жестокие наказания не снижают уровень преступности, и, наконец, отмечает, что «весьма худо наказывать разбойника, который грабит на больших дорогах, равным образом как и того, который не только грабит, но и до смерти убивает. Всяк явно видит, что для безопасности общенародной надлежало бы положить какое различие в их наказании». Далее следует мысль, и сегодня часто используемая противниками смертной казни в споре с теми, кто утверждает, что страх перед наказанием является сдерживающим фактором: «Есть государства, где разбойники смертного убийства не делают для того, что воры, грабительствующие только, могут надеяться, что их пошлют в дальние поселения; а смертноубийцы сего ожидать не могут ни под каким видом».

Можно предположить, что если бы идеи «Наказа» были воплощены в жизнь, то в новом законодательстве количество преступлений, карающихся смертной казнью, резко сократилось бы и смертные приговоры выносились бы только тем, кто «отнял у кого жизнь или предпринял отнять». Но дальше история о применении идей Просвещения в России делает неожиданный поворот.

В 1767 году в Москве в Успенском соборе торжественно начались заседания Уложенной комиссии, состоявшей из более чем полутысячи депутатов со всей страны. Представители дворянства, горожан, крестьян, казаков и «иноверцев» явились с наказами от своих избирателей, но при этом на первых заседаниях им торжественно зачитали и «Наказ» императрицы. Далее последовало разочарование, вызванное, впрочем, не только решением вопроса о наказаниях. Комиссия оказалась не слишком работоспособной. Вот как сказал об этом в 1892 году в своей речи в Казанском университете известный историк права Н. П. Загоскин:

…грустное впечатление производит вообще чтение громадного большинства (не говорим о весьма немногих светлых исключениях) депутатских наказов, в особенности в сравнении с Большим Наказом… Особенно рельефно сказывается это непримиримое противоречие между Большим Наказом и депутатскими наказами в области уголовного права. Екатерина II выступает в своем Наказе с гуманными доктринами, внушенными ей сочинениями бессмертного Беккария, этого полубога мысли XVIII века, – а депутатские наказы не хотят или не могут возвысится выше устрашительной системы Уложения 1649 года и Воинского Устава 1716 года, с ее леденящими кровь видами смертной казни, с ее членовредительными карами, – раздроблением членов, рванием ноздрей, урезанием ушей и языков, с ее застенками и адскими пытками[96].

Депутаты, в отличие от императрицы, совершенно не хотели ни отменять смертную казнь, ни смягчать наказания. Знакомая картина: и сегодня сторонники смертной казни, кажется, в большинстве. Или, по крайней мере, их голоса слышнее…

Интересно понять, каким оказалось бы новое Уложение, если бы оно все-таки было составлено. Смирилась бы императрица с мнением депутатов или же, как это делала Елизавета, продолжила – хотя бы в вопросе о наказаниях – настаивать на своем? Но новый свод законов так и не был создан, Уложенную комиссию распустили под предлогом начала войны с Турцией, а после окончания войны больше не созывали.

Формально зверские законы Соборного уложения продолжали действовать, но в реальности «мораторий», введенный Елизаветой Петровной, оставался в силе. За всю екатерининскую эпоху в исполнение было приведено всего несколько смертных приговоров. В 1764 году казнили Василия Мировича, пытавшегося освободить заточенного в крепости свергнутого императора Ивана Антоновича, в 1771 году после Чумного бунта в Москве повесили дворового Василия Андреева и купца Ивана Дмитриева, а также Алексея Леонтьева и Федора Деянова – всех их признали виновными в том, что они натравили толпу на архиепископа Амвросия.

Восстание Пугачева показало, как сильны были народное недовольство и ненависть к помещикам. Ответ государства был таким же яростным – о гуманности на какое-то время забыли все, включая Екатерину. Павел Потемкин, дальний родственник екатерининского фаворита, какое-то время возглавлявший следствие над пленными повстанцами в Казани, писал императрице: «Когда страждет целое отечество, должно правосудию забывать иногда и жалость, нужную в другое время. Суду не должно помышлять о том, кто произвел зло и о его несмысленности, но о следствии сего зла. А как слабое или строгое наказание в таких случаях делается не без примечания народа, то и остаток язвы наказанием или исцеляет или попускает»[97].

Вообще-то, эти в «Наказе» слова противоречили идеям, высказанным императрицей меньше чем за десять лет до пугачевского восстания, – о том, что строгие наказания не обязательно помогают предупреждать преступления. Считала ли Екатерина возможным в данном случае руководствоваться тем же принципом, трудно сказать, но следствие по делу повстанцев велось жестоко, с применением телесных наказаний и пыток, хотя члены следственной комиссии и пытались разделить допрашиваемых на разряды в зависимости от тяжести их вины. Главное – они в принципе исходили из того, что жизнь мятежников, и особенно их главарей, сохранять не надо.

Когда Пугачев попытался освободить пленных единомышленников, находившихся в Казани, Потемкин «потребовал от губернатора Я. Л. Бранта перевести "в крепость всех важных колодников", а получив отказ, приказал "караульному офицеру при крайности не щадить их живых"»[98]. Так и было сделано, по крайней мере по отношению к некоторым пленным. Затем подпоручика Федора Минеева, который перешел на сторону Пугачева и стал у него подполковником, приговорили разжаловать в солдаты и наказать 12 000 ударов шпицрутенами. Фактически это был смертный приговор – Минеев после наказания умер.

Далее пошло по нарастающей. Когда борьбу с Пугачевым, а заодно и следствие передали Петру Ивановичу Панину – просвещенному аристократу, брату того самого Никиты Панина, который втайне мечтал об ограничении самодержавия и составлял проект конституции, – жестокость расправ резко возросла. Панин сам позже вспоминал, что за шесть месяцев приговорил к смертной казни 324 мятежника.

В августе 1774 года в сражении было захвачено в плен около 6000 восставших, и Панин предложил приговорить к смерти всех, кто был у Пугачева «в чиновниках», то есть наиболее активных участников, руководителей восстания, а остальных «с жеребия повесить с трехсот человек по одному»[99].

Помимо тех, кого казнил Панин, из 12 500 повстанцев в Казани были казнены 38 человек, в Оренбурге – 4, тайная экспедиция Сената приговорила к смерти шестерых. Естественно, в эту статистику не входят те, кто погиб от пыток во время допросов или под шпицрутенами.

Следствие явно не следовало идеям смягчения наказаний: приговоренных вешали, четвертовали, сажали на кол, а тела оставляли на долгое время на всеобщее обозрение, что, как мы помним, делало кару еще более тяжкой.

Из непосредственных руководителей восстания к смертной казни приговорили шестерых, причем самому Пугачеву и Афанасию Перфильеву, которых должны были четвертовать, сначала отрубили голову, а потом уже руки и ноги. Есть весьма обоснованное предположение, что это было сделано по тайному указу Екатерины, чтобы они меньше мучились.

Интересно, что знаменитый мемуарист Андрей Болотов, присутствовавший при казни и, конечно, ничего не знавший об этом тайном распоряжении, объяснял для себя произошедшее по-другому: «Не то палач был к тому от злодеев подкуплен, чтоб он не дал ему долго мучиться, не то произошло от действительной ошибки и смятения палача, никогда еще в жизнь свою смертной казни не производившего»[100].

Что касается подкупа, то вряд ли у пленного Пугачева могла быть такая возможность, а вот факт, что палачи действительно уже много лет никого не казнили, Болотов подметил точно. Когда через полвека возникнет «необходимость» казнить декабристов, тоже возникнут сложности.

Существует рассказ обер-полицмейстера Княжнина, который, впрочем, не заслуживает большого доверия, но при этом ярко говорит об отношении к происходившему даже в описании полицейского чина: «Пятерых осужденных к смертной казни… отдали в руки кату, или палачу. Однако, когда он увидел людей, которых отдали в его руки, людей, от одного взгляда которых он дрожал, почувствовав ничтожество своей службы и общее презрение, он обессилел и упал в обморок.

Тогда его помощник принялся вместо него за выполнение этой обязанности. Этот помощник, бывший придворный форейтор, совершил какое-то преступление и, чтобы спасти себя от тяжкого наказания, согласился сделаться палачом. Если бы не он, то исполнение приговора должно было бы приостановиться»[101].

Этот странный рассказ не подтвержден ни одним другим свидетелем, но даже если Княжнин, рассказывавший об этом много позже, за обедом, после обильных возлияний, придумал историю об излишне чувствительном палаче и его помощнике, такой факт тоже показателен. Палачи в России к началу XIX века по-прежнему умели делать много ужасного: бить кнутом, рвать ноздри, клеймить. Но они не умели казнить…

Еще одна легенда, связанная с казнью декабристов, гласит, что двое или, по другим сведениям, трое из пятерых приговоренных сорвались – и их пришлось вешать заново. При этом, по легенде, Сергей Муравьев-Апостол сказал: «Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют!» Мы не знаем, были ли в действительности произнесены эти слова, но – при всем ужасе ситуации, что в 1775 году, что в 1825-м – казнить палачи действительно постепенно разучились. И это удивительная черта жестокой российской жизни.

В XVIII веке казни – и наказания – свершались при стечении народа. Остерман клал голову на плаху под взглядами собравшихся, язык Наталье Лопухиной урезали публично. Что уж говорить о четвертовании Пугачева, во время которого на Болотной площади яблоку негде было упасть. Тот же Андрей Болотов вспоминает, как ему пришлось проталкиваться сквозь толпу, чтобы хоть что-то рассмотреть.

В 1825 году декабристов будут казнить на исходе ночи в присутствии разнообразного начальства, пришедшего сюда по долгу службы, «полицейских чинов, роты павловских солдат, десятка офицеров, оркестра… двух палачей, инженера Матушкина, сооружающего виселицу»[102]. На Троицком мосту, откуда была видна казнь, стояло примерно 150 человек, «на берегу крепости окрестные жители, привлеченные барабанным боем».

Как это отличается от описанной Болотовым картинки:

Мы нашли уже всю площадь на Болоте и всю дорогу на нее от Каменного моста, установленную бесчисленным множеством народа… Мы спешили бежать к самому эшафоту… Весь оный окружен был сомкнутым тесно фрунтом войск, поставленных тут с заряженными ружьями, и внутрь сего обширного круга непускаемо было никого из подлого народа. А дворян и господ пропускали всех без остановки… их набралось тут превеликое множество[103].

Понятно, что казнь мятежника, очевидно вызывавшего у большинства собравшихся на Болотной площади страх и ненависть, – это не повешение пятерых декабристов, которым многие симпатизировали или по крайней мере сочувствовали. Но все же приведение приговора в исполнение под покровом ночи показывает, сколь много изменилось с елизаветинских и екатерининских времен.

Мало того: «Один бедный поручик, солдатский сын, георгиевский кавалер, отказался исполнить приказание сопровождать на казнь пятерых, присужденных к смерти. "Я служил с честью, – сказал этот человек с благородным сердцем, – и не хочу на склоне лет стать палачом людей, коих уважаю". Граф Зубов, кавалергардский полковник, отказался идти во главе своего эскадрона, чтобы присутствовать при наказании. "Это мои товарищи, и я не пойду", – был его ответ»[104].

И это вовсе не значит, что бедный поручик и блестящий полковник, внук Суворова, были тайными декабристами. Они не хотели присутствовать при казни. Вспомним знаменитую мысль Ю. М. Лотмана об «утверждении чести как основного законодателя поведения» в первой половине XIX века. Политические взгляды и социальное положение дворян могли различаться, но представления о личной, не зависящей от государства чести оставались характерны для многих. Участие в казни позорно, кого бы ни казнили. Болотов этого еще не понимал, а для Зубова это уже оказалось важным.

Робера-Франсуа Дамьена, легко ранившего в 1757 году короля Людовика XV перочинным ножиком, казнили в течение нескольких часов. Говорили, что даже любившие зрелище казней парижане под конец стали просить скорее его прикончить. В данном случае никакого смягчения приговора не последовало, а приговорили Дамьена к тому, чтобы после публичного покаяния «в …телеге доставить на Гревскую площадь и после раздирания раскаленными щипцами сосцов, рук, бедер и икр возвести на сооруженную там плаху, причем в правой руке он должен держать нож, коим намеревался совершить цареубийство; руку сию следует обжечь горящей серой, а в места, разодранные щипцами, плеснуть варево из жидкого свинца, кипящего масла, смолы, расплавленного воска и расплавленной же серы, затем разодрать и расчленить его тело четырьмя лошадьми, туловище и оторванные конечности предать огню, сжечь дотла, а пепел развеять по ветру»[105]. Здесь тоже в процессе казни не все удавалось сразу, что усиливало мучения приговоренного, – но явно не из-за неумения палачей, так как во Франции в то время казнили достаточно часто, а просто из-за сложности манипуляций, производившихся над несчастным. Пугачев же, называвший Екатерину своей неверной женой, приказавший казнить множество дворянских семей, сражавшийся против царских солдат, заслужил милосердие.

И дело не в разнице характеров Людовика XV и Екатерины II – в России, как ни странно это звучит, к тому времени складывалось новое отношение к казни. Происходило это вопреки протестам сенаторов и желаниям многочисленных зрителей, но происходило…

Кстати, «сенат, после казни Пугачева и его сообщников, велел немедленно уничтожить все орудия казни и по отношению к смертным приговорам снова руководствоваться впредь указом от 30 сентября 1754-го года, приостанавливающим, как мы это знаем, действие смертной казни»[106].

При Александре I была предпринята еще одна попытка создать новое Уложение, и комиссия, разработавшая в 1813 году проект, сделала несколько шагов назад по сравнению с тем, чего хотели императрицы XVIII века, – она оставила смертную казнь за те же разряды преступлений, что и в Соборном уложении, убрав, правда, жуткие средневековые способы убийства и сохранив только повешение и обезглавливание. Впрочем, почти из каждого разряда были убраны те преступления, за которые в XIX веке казнить было бы уже странно. Так, под «преступлениями против веры» подразумевалась только хула на Бога и Богородицу – за воровство из церкви или воспрепятствование совершению службы уже не должны были казнить, а «преступления политические» карали смертью лишь в тех случаях, которые сегодня назвали бы изменой, – это восстание против власти, шпионаж, сдача города врагу. Что характерно, за недоносительство наказание уже не предполагалось. За время, прошедшее после царствования Алексея Михайловича и Петра Алексеевича, представления о чести сильно изменились. Особо выделялся новый разряд – «преступления против порядка управления», куда входило такое неожиданное действие, как освобождение преступника силой из тюрьмы. Из всех убийств заслуживающим смертной казни теперь считалось только убийство детьми родителей, а преступления против собственности, каравшиеся смертью, свелись к поджогу и поджогу, соединенному с убийством.

Как видим, эта система наказаний еще во многом воспроизводила старинные представления о самых тяжких преступлениях, хотя уже в сильно модернизированном виде. За продажу табака никакое наказание не предусматривалось.

Кроме того, применялся принцип Елизаветы – ни одна смертная казнь не должна была приводиться в исполнение без утверждения государем. Но даже в таком виде проект Уложения вызвал нарекания со стороны членов Государственного совета. «Когда благодетельными самодержцами России отменена смертная казнь, то восстановление ее в ново издаваемом уставе, при царствовании Александра I, невольно приводит меня в трепет и смущение!» – писал в своей записке адмирал Мордвинов, известный противник смертной казни[107]. Устав, кстати говоря, издан не был, и в Александровскую эпоху никого не казнили – за исключением периода войны с Наполеоном, когда обстоятельства были экстремальными. Это, правда, означало, что Соборное уложение формально продолжало действовать – некоторых декабристов, например, приговорили к четвертованию, но приговор был смягчен Николаем I.

Было совершенно ясно, что законы невероятно устарели, и в начале 1830-х годов началась работа над новым сводом законов. И снова неожиданность. Тридцатые годы – правление «Николая Палкина», жестокого и сурового Николая I, повесившего пятерых декабристов, кроваво подавившего Польское восстание, заткнувшего все рты, кроме восхвалявших власть… Казалось бы, чего можно от него ожидать?

Работа проходила под руководством выдающегося реформатора Михаила Сперанского – человека огромных знаний и гениального ума, прожившего к тому времени долгую и сложную жизнь. Он успел побывать одним из ближайших соратников Александра I, составить проект реформы государственного устройства, который мог бы ограничить самодержавие еще в 1810 году, увидеть, как его одобренный царем проект остается лежать без движения, затем оказаться в ссылке, куда его отправил тот самый Александр, до этого вознесший безвестного поповича на самую вершину власти… Потом вернуться в Петербург, снова стать высокопоставленным чиновником, знающим, что будущие декабристы планируют ввести его во временное правительство. За это тоже пришлось поплатиться. Именно Сперанскому было поручено составить приговор декабристам – и таким образом «обелить» себя, доказав, что он не имеет к планам заговорщиков никакого отношения. И как раз Сперанский со свойственной ему четкостью и рациональностью написал приговор людям, чьи идеи он во многом разделял, – исходя из действовавших законов, то есть Соборного уложения. Он поделил всех приговоренных на одиннадцать разрядов, поставив «вне разрядов» пятерых – Сергея Муравьева-Апостола и Михаила Бестужева-Рюмина как людей, поднявших восстание Черниговского полка, Кондратия Рылеева – как руководителя восстания 14 декабря на Сенатской площади, Павла Пестеля – как человека, планировавшего организацию цареубийства, и Петра Каховского, застрелившего на Сенатской площади генерала Милорадовича. Они, в соответствии с Соборным уложением, должны были быть четвертованы. Еще 31 человек должен был быть обезглавлен, и это дало возможность Николаю I проявить милосердие – примерно на том же уровне, на каком Екатерина проявила его по отношению к Пугачеву, – и казнить «всего» пятерых.

Мы не знаем, что обо всем этом думал Сперанский, – он был человеком замкнутым, как многим казалось, надменным и душу перед другими не раскрывал. Но карьера его продолжилась, и впереди было главное достижение – создание свода законов.

К чему было это отступление? А вот к чему: 1832 год – сложное время для Российской империи. Если первые годы после восстания декабристов Николай I пусть втайне, но размышлял о необходимости реформ – изучал проекты отправленных в Сибирь заговорщиков, создал тайный комитет для разработки планов возможных изменений, то события 1830–1831 годов укрепили его в мысли о необходимости твердой рукой бороться со всеми бунтовщиками.

Революция 1830 года во Франции и разразившееся во многом под ее влиянием восстание в Польше убедили царя в том, что самодержавная Россия идет правильным путем, в отличие от Европы, которую сотрясают революционные бури, а значит, его обязанность – и дальше защищать ее от возможных потрясений.

Правление Николая традиционно ассоциируется у нас прежде всего со шпионами Третьего отделения, с контролем над творчеством Пушкина, со студентами, отправленными в ссылку за безобидную болтовню, с поэтами и критиками, которых вгоняли в чахотку, с разрастающимся бюрократическим аппаратом и сохранением крепостничества, с жестокими наказаниями солдат шпицрутенами – и это, безусловно, правда. Но, похоже, не вся, потому что этот жестокий, холодный самодержец одобрил свод законов, который «доводит применение смертной казни до минимума»[108].

По законам 1832 года казнить могли только за самые тяжкие государственные преступления и только по решению верховного уголовного суда. Обычные суды выносить смертные приговоры не имели права.

Правда, в том же 1832 году был введен Карантинный устав, который предусматривал казнь за нарушение карантинных правил и взяточничество чиновников, обеспечивавших соблюдение этих правил, но это решение было принято под впечатлением от разразившейся в 1830 году ужасающей эпидемии холеры.

Те же принципы сохранились в принятом в 1845 году Уложении о наказаниях. Сфера применения смертной казни была, по сравнению с Соборным уложением, резко сокращена: теперь считалось, что казнить можно только за покушение на жизнь членов императорской семьи, бунт, измену и нарушение карантинных ограничений. Даже убийство отца и матери, традиционно считавшееся самым страшным попранием всех установлений божеских и человеческих, не было внесено в этот перечень, хотя такое предложение и высказывалось.

Увы, мы знаем, что в соответствии с этими статьями наказывали многих, – можно вспомнить ужасающий спектакль казни петрашевцев, помилование которым объявили в последнюю минуту. Страшная история людей, выведенных на плац в ожидании казни, среди которых были даже те, чей рассудок от этого помутился, знаменита прежде всего потому, что среди стоявших на плацу был Достоевский, через много лет вложивший в уста князя Мышкина свои тогдашние ощущения и написавший знаменитую фразу: «Что же с душой в эту минуту делается, до каких судорог ее доводят?»

Трудно не согласиться с князем Мышкиным и его пылким осуждением смертной казни, но все-таки стоит посмотреть на происходившее и с другой стороны: то, что Достоевский и его друзья восприняли как мрачное издевательство и мучение, с точки зрения Николая было милосердием.

Мало того, он оказался способен на это жестокое милосердие в 1849 году, когда испытывал очередной приступ ужаса перед бурлившей Европой и многочисленными революциями.

Вторая половина XIX века печально прославилась казнями революционеров – Каракозова, стрелявшего в 1866 году в Александра II, народовольцев, Александра Ульянова и его товарищей по заговору. Но давайте повторим еще раз: все это были исключения. Ужасные, кровавые, жестокие исключения. В обычной ситуации в России не казнили.

Мало того, в эпоху Великих реформ было отменено наказание шпицрутенами, которое часто являлось завуалированной – и мучительной – казнью. А Уложение 1903 года, сохранив статьи николаевских законов, запретило казнить людей моложе 21 года и старше 70 и ограничило применение смертной казни к женщинам, оставив ее только за покушение на жизнь императорской семьи.

Но, естественно, можно посмотреть на все, о чем шла речь выше, совершенно иначе – и отметить, как сильна в России традиция пренебрежения человеческой жизнью…

Оборотная сторона медали

Князь Иван Никитич Беклемишев по прозвищу Берсень (крыжовник) был одним из самых близких к Ивану III людей и выполнял немало ответственных поручений. Но, когда он попытался давать советы следующему великому князю, Василию III, тот сурово ответил: «Пойди, смерд, прочь, не надобен ми еси». Это не вызвало восторга у царедворца, и он поделился возмущением со знаменитым книжником, монахом Максимом Греком, пожаловавшись, что «государь упрям и встречи против себя не любит», то есть не терпит возражений. Через некоторое время опала обрушилась на Максима Грека – очевидно, из-за его недовольства великокняжеским разводом. На допросе он показал, что Беклемишев тоже был против развода, – и если Максима отправили в монастырскую тюрьму, то Беклемишеву отрубили голову «за непригожие речи», что, похоже, вполне проходило по разряду «злых речей».

Иван Грозный и его окружение приложили много сил к созданию нового, более развернутого судебника, но весь ужас того, что творил Грозный, как раз был основан на том, что беспрерывно происходили казни без суда, и в этом он намного превзошел своего отца. Опричники могли убить любого человека за ту самую оговоренную Судебником «крамолу», не произведя при этом никакого суда, точно так же как царь мог на пиру приказать подать чашу с ядом кому-то из своих гостей.

Пик опричного террора – новгородский погром и связанные с ним события. Что же произошло? Иван получил донос о предполагаемой измене Новгорода.

Обвинения, выдвинутые против новгородцев, были крайне нелепы, ибо противоречили друг другу. «Изменники», оказывается, хотели царя Ивана «злым умышлением извести, а на государство посадити князя Володимера Ондреевича», Новгород же и Псков «отдати литовскому королю». Никто не спрашивал, какое дело будет заговорщикам до того, кто сядет на русский престол, если они станут подданными короля, и зачем им переходить под чужеземную власть, если они «изведут» царя Ивана и посадят на престол любезного им князя Владимира? Но отсутствие логики в таких случаях обычно не смущает[109].

Дальше началась борьба с крамолой – сначала Иван приказал выпить яд своему двоюродному брату, Владимиру Андреевичу Старицкому, предполагаемому сопернику, а также его жене и дочери. Его мать, амбициозную и волевую Ефросинью Старицкую, к тому времени уже постриженную в монахини, не то утопили в реке, не то удушили дымом – а с ней еще 12 монахинь Горицкого монастыря, которые уж явно ничем крамольным не занимались. Повар, давший показания, будто Владимир Андреевич приказывал ему отравить царя, был казнен через год.

После этого опричное войско двинулось на Новгород. По дороге разгромили Тверь, где тоже убили несколько тысяч человек, затем громили и убивали жителей Клина и Вышнего Волочка, а в Торжке заодно убили и всех находившихся там военнопленных. В Твери в монастыре был заточен опальный митрополит Филипп, отправленный в ссылку после того, как потребовал от царя прекратить террор. Что любопытно, царь почему-то хотел получить благословение Филиппа на предстоящую бойню – тот отказался и был задушен Малютой Скуратовым.

Итак, царь отправился карать Новгород за крамолу, но он еще не добрался до города-изменника, а уже погибли тысячи человек.

Придя в Новгород, Иван прежде всего отправился на службу в храм святой Софии, а затем на обед к новгородскому архиепископу.

После того как царь и его приближенные как следует наелись и напились, Грозный испустил свой опричный разбойничий клич: «Гойда!» По этому сигналу гости арестовали хозяев, и начался самый страшный эпизод опричнины – шесть недель новгородского погрома.

Народную память о зверствах Грозного в Новгороде сохранил фольклор. В одной из песен царевич Иван Иванович с удовлетворением напоминает отцу: «А которой улицей ты ехал, батюшка, всех сек, и колол, и на кол садил». Жертвой царского гнева пали не только взрослые мужчины, но и их жены и дети («мужский пол и женский, младенцы с сущими млекопитаемыми»). Людей убивали разными способами: их обливали горючей смесью («некою составною мукою огненною») и поджигали, сбрасывали живыми под лед Волхова, привязывали к быстро несущимся саням… Изобретательность палачей была беспредельна. «Тот… день благодарен, коего дни ввергнут в воду пятьсот или шестьсот человек», – сообщает летописец; в иные же дни, по его словам, число жертв доходило до полутора тысяч. А погром продолжался больше месяца, с 6 января по 13 февраля.

Сколько же было всего жертв? Разумеется, на этот вопрос трудно ответить достоверно, тем более что точной регистрации казненных, конечно, не вели. Если верить приведенному летописному рассказу, то легко рассчитать, что должно было погибнуть около 20–30 тысяч человек. Такие же, а то и большие цифры называют иностранные авторы. Они, однако, маловероятны: ведь все население Новгорода не превышало в это время 30 тысяч человек. В другой новгородской летописи есть сообщение, что через семь с небольшим месяцев после «государева погрома» в Новгороде состоялось торжественное отпевание жертв, похороненных в одной большой братской могиле («скудельнице»); могилу вскрыли и посчитали тела; их оказалось 10 тысяч. Но единственное ли это место погребения погибших? Вероятно, все-таки цифра 10–15 тысяч человек будет близка к истине[110].

Уничтожив Великий Новгород, царь отправился в Псков, где жертв было меньше – легенда гласит, что юродивый предложил ему кусок сырого мяса, сказав, что он знает: царь мясо с кровью ест, и после этого благочестивый Грозный прекратил казни. Но только во Пскове.

По возвращении царя в Москву начался новый виток террора, характерный для всех тиранов всех времен, – Иван обрушился на тех, кто до этого сам ему помогал и верно служил, убивая и пытая всех, кто угрожал государю.

25 июля 1570 года на Красной площади в Москве состоялись массовые казни. Следственное дело и приговор не сохранились, но еще в 1626 году они были целы. В составленной тогда описи царского архива можно прочитать краткое описание этого дела. Архивисты начала XVII века, бесхитростно перелагая документы, сообщают, что «в том деле с пыток многие про ту измену на новгородцкого архиепископа Пимина и на его советников и на себя говорили, и в том деле многие кажнены смертью, розными казнми, и иные разосланы по тюрмам… Да туто ж список, ково казнити смертью, и какою казнью, и ково отпустити… Да тут ж и приговор государя царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии и царевича Ивана о тех изменниках, ково казнить смертью, и как государь царь и великий князь Иван Васильевичь и царевич Иван Иванович выезжали в Китай-город на полое место сами и велели тем изменником вины их вычести перед собою и их казнити.

Тогда одновременно было казнено более ста человек. Казни продолжались и еще несколько следующих дней. На выведенных на площадь приговоренных было страшно смотреть: они перенесли ужасные пытки, были окровавлены, едва шли, у многих были сломаны руки и ноги. Распоряжался казнями лично царь. «Работали» не только профессионалы-палачи, но и приближенные царя, да и сам государь и его сын царевич Иван. Убивали зверски: так, казначея Никиту Афанасьевича Фуникова-Курцева попеременно обливали крутым кипятком и холодной водой. Таубе и Крузе сообщают, что царь «у многих приказал… вырезать из живой кожи ремни, а с других совсем снять кожу и каждому своему придворному определил он, когда тот должен умереть, и для каждого назначил различный род смерти: у одних он приказал отрубить правую и левую руку и ногу, а только потом голову, другим же разрубить живот, а потом отрубить руки, ногу, голову».

Иван Михайлович Висковатый, многолетний глава русской внешней политики, был обвинен в том, что он, говоря языком XX века, служил сразу трем разведкам: крымской, турецкой и польско-литовской. Его привязали к столбу, и каждый из приближенных царя подходил к несчастному и отрезал кусок тела. Тот опричник (Иван Реутов), чей удар оказался смертельным, был обвинен, что он из жалости хотел сократить мучения Висковатого. Лишь смерть от чумы спасла Реутова от казни[111].

Естественно, можно списать происходившее на болезненную подозрительность царя, счесть это проявлением паранойи или неизбежными «щепками», которые летят, когда рубят лес и добиваются укрепления центральной власти. Но ведь в Твери, Новгороде, в застенках Александровой Слободы и на Красной площади происходили очень важные события, которые потом долго будут аукаться в русской истории: убийства без суда получили статус казни.

Для Грозного существовало одно правило: «А жаловать мы своих холопов вольны, вольны и казнить», – гордо заявил он в письме Курбскому, отвечая на укоры бежавшего друга, который обвинял царя в беспричинных казнях. Генрих VIII, тоже укреплявший центральную власть, отправил на эшафот двух из своих шести жен. В каждом случае проводился суд – неправедный, основанный на лжесвидетельствах или на доказательствах, добытых с помощью пыток, – но все-таки суд. Османские султаны, каждый из которых, вступая на престол, убивал всех своих братьев, почему-то перед этим получали разрешение на братоубийство от судей и духовенства, обосновывавших кровавое дело государственной необходимостью. Женившись на Марии Долгорукой, как пишет Костомаров, Иван «узнал, что она еще прежде потеряла свое девство, и на другой день после свадьбы приказал затиснуть ее в колымагу, повезти на борзых конях и опрокинуть в воду»[112]. Если убийство царевича Ивана было нечаянным, то собственных незаконных детей царь, как говорили, душил сразу после рождения. Даже если последнее обвинение – страшная сказка (хотя подозрительно похожая на поведение Грозного), суть от этого не меняется: казнь при Грозном стала убийством по воле царя, а цена человеческой жизни превратилась в бесконечно малую величину.

Можно пойти дальше по страницам русской истории и вспомнить Марину Мнишек, которую заморили голодом за то, что она хотела стать царицей, и ее трехлетнего сына, повешенного на глазах у собравшейся в Москве толпы – и, как говорили, умершего не сразу. На тонкой шее мальчика петля не затянулась, и он провисел несколько часов, пока не умер от холода. Можно вспомнить и замученных староверов: боярыню Морозову и протопопа Аввакума, испившего полную чашу страдания, говорившего жене, что мучить их будут «до самой смерти, Марковна», – и в конце концов принявшего огненную смерть вместе с другими проповедниками старой веры. Можно вспомнить также замученных стрельцов, царевича Алексея Петровича, которого пытали и, скорее всего, убили по приказу отца, несчастного Ивана Антоновича, вся вина которого заключалась в том, что в младенчестве его провозгласили императором, – за это он провел 23 года своей короткой и несчастной жизни в заключении и, когда поручик Мирович попытался его освободить, был убит – естественно, вне всяких законов – просто потому, что существовало тайное распоряжение не отдавать узника живым, если кто-то захочет спасти его.

Что уж говорить об убийстве Петра III – совершенном так, между прочим, если верить записке Алексея Орлова, как будто вообще незаметно: «…мы были пьяны, и он тоже, он заспорил за столом с князь Федором; не успели мы рознять, а его уже не стало. Сами не помним, што делали…» О жутком, изуродованном теле Павла I, загримированном и выставленном для прощания в тот момент, когда в Москве и Петербурге, если верить мемуаристам, не осталось шампанского – все праздновали убийство царя.

Можно вспомнить о сотнях прогнанных сквозь строй солдат, о тех, кто погиб на строительстве Петербурга, о военных судах начала ХХ века, которые, в отличие от гражданских, имели право выносить смертные приговоры и молодым людям, и женщинам – и выносили.

Так и хочется вслед за пушкинским героем воскликнуть: «Здесь человека берегут, как на турецкой перестрелке».

И можно вспомнить отчаяние Толстого, уже не в 1881-м, а в 1908 году, когда он чувствовал себя не в силах переносить известия о смертных приговорах по делам о терроризме и писал:

Затем я и пишу это и буду всеми силами распространять то, что пишу, и в России и вне ее, чтобы одно из двух: или кончились эти нечеловеческие дела, или уничтожилась бы моя связь с этими делами, чтобы или посадили меня в тюрьму, где бы я ясно сознавал, что не для меня уже делаются все эти ужасы, или же, что было бы лучше всего (так хорошо, что я и не смею мечтать о таком счастье), надели на меня, так же как на тех двадцать или двенадцать крестьян, саван, колпак и так же столкнули с скамейки, чтобы я своей тяжестью затянул на своем старом горле намыленную петлю[113].

Все это было в нашей стране, и все это ужасно. Но все-таки скажем еще раз: в XVIII веке, когда большая часть европейских стран шла по пути ужесточения наказания и расширения сферы применения смертной казни, в России эту сферу резко сократили и казнили только в исключительных случаях. В XIX веке процесс ограничения смертной казни продолжился. Стоит, наверное, задуматься над теми словами, которыми в 1904 году Н. П. Загоскин завершил свою речь о смертной казни:

Если мы обратимся к общегражданским уголовным кодексам главнейших государств Западной Европы, то увидим, что смертная казнь санкционируется ими в следующих преступных деяниях:

Во Франции: государственные преступления, соединенные с убийством или покушением на него, умышленное убийство, поджог жилых зданий.

В Англии: тяжкие государственные преступления, убийство умышленное и предумышленное.

В Пруссии: тяжкие государственные преступления, предумышленное убийство, важные случаи поджога жилых зданий, причинение наводнений, потопление корабля, повреждение железных дорог, отравление воды или съестных припасов, последствием которых была смерть.

В Австрии: тяжкие государственные преступления, убийство умышленное и предумышленное, поджог скопом или имевший своим последствием смерть.

Мы были правы, таким образом, утверждая в самом начале настоящей беседы нашей, что наше отечество, еще в конце первой половины прошедшего столетия вызвавшее удивление всей Европы приостановлением действия нормальной смертной казни и в течение целых полутораста лет протестовавшее, в лице лучших людей своих, против этого вида уголовной кары – и в настоящее время идет, в области вопроса о смертной казни, во главе великих культурных держав Европы.

Оказывается, в тот момент Россия находилась «во главе великих культурных держав Европы» и явно шла к упразднению смертной казни… Может быть, именно потому так ужасался Толстой выносимым приговорам и такое отторжение у многих вызывали военно-полевые суды, что традиция, вообще-то, была иной: к началу ХХ века Россия пришла если не совсем без смертной казни, то, во всяком случае, распространена она была намного меньше, чем в других странах.

А что же случилось дальше?

Глава 5

Цена жизни в ХХ веке

Красные кхмеры контролировали все территорию Камбоджи, которую они называли Демократической Кампучией, всего лишь с 1975 по конец 1978 года. До этого жителям страны тоже было нелегко: здесь долго боролись разные группировки, шла тяжелая гражданская война, вьетнамские коммунисты во время войны во Вьетнаме создавали в Камбодже свои базы, а американцы из-за этого подвергали страну тяжелейшим бомбежкам. Но все это не идет ни в какое сравнение с тем, что устроили красные кхмеры во главе со своим лидером – интеллектуалом, европейски образованным, учившимся в Париже бывшим учителем Пол Потом.

Пол Пот собирался строить в Кампучии коммунизм и поэтому решил уничтожить какие-либо воспоминания о капиталистическом прошлом. Все население следовало переместить из городов в сельскохозяйственные коммуны, а врагов революции уничтожить. Врагов в стране обнаружилось огромное количество – ими оказались все, кто тем или иным образом был связан с прежними государственными структурами и политическими партиями (партия теперь в стране была одна), предприниматели, представители интеллектуальных профессий – журналисты, учителя, врачи, ученые. Интеллектуалов определяли просто: например, под угрозой оказывались те, кто носил очки.

Репрессии обрушились и на этнические меньшинства, которых в Кампучии было довольно много: китайцев объявили ростовщиками и эксплуататорами трудового народа; вьетнамцам сначала вроде бы позволили покинуть страну, но потом беженцев остановили и тоже принялись уничтожать; мусульманское меньшинство обвиняли в том, что они молятся, вместо того чтобы посещать партийные собрания; впрочем, очень быстро стали преследовать любые религиозные общины – христиан, буддийских монахов. Религией теперь должен был быть марксизм, истолкованный Пол Потом в духе Мао Цзэдуна и Сталина.

Людей тысячами свозили на «поля смерти», где беспрерывно совершались казни. Пол Пот, помимо прочего, хотел сделать страну абсолютно независимой от иностранной экономики, и потому в Кампучии все было в дефиците, в том числе и патроны. Ради экономии несчастных час за часом, день за днем убивали мотыгами и другими тяжелыми предметами. Маленьким детям, которые, оказывается, тоже могли быть врагами революции, обычно разбивали голову о дерево.

Те, кто не попадал на «поля смерти», а оставался в тюрьме, подчас могли позавидовать казненным, так как их подвергали невероятным унижениям и пыткам. Красные кхмеры, как и представители многих подобных людоедских режимов, любили использовать для своих нужд подростков, иногда совсем еще детей. Их легко было обработать, задурить им мозги и заставить делать все что угодно – совсем юные мальчики с удовольствием участвовали в убийствах и издевательствах. Так как врачей в стране уничтожили, кхмеры «поручили» медицину подросткам, которые должны были научиться всему сами – без западных учебников и лекарств. Учились, в частности, пытая заключенных или проделывая над ними «медицинские эксперименты», которым позавидовали бы палачи Освенцима. Обезболивание при этих экспериментах, конечно, не использовалось, да анестетиков и взять было негде.

Историки спорят, сколько человеческих жизней унес режим парижского интеллектуала. В основном цифры колеблются от одного до двух миллионов. После свержения режима красных кхмеров было обнаружено более 23 000 массовых захоронений, где найдены тела более чем миллиона человек. Впрочем, никто не доказал, что эти цифры окончательные. Вполне возможно, будут найдены и другие захоронения. А были еще люди, умиравшие от голода, болезней и просто непосильной работы. Были те, кто умер в переполненных лагерях беженцев во Вьетнаме и Таиланде.

И происходило это в 1970-е годы, через 30 лет после окончания Второй мировой войны, после Нюрнбергского процесса, в то время, когда были открыты многочисленные лекарства, невероятно улучшившие жизнь людей, давшие возможность лечить многие болезни, которые раньше считались смертельными, когда люди стали летать в космос и уже побывали на Луне, мир начинал осваивать компьютеры, философы писали глубокие и интересные книги о сути человека и путях развития общества, поэты по всему миру доказывали, что Теодор Адорно был неправ, сказав: «Писать стихи после Освенцима – варварство», кинорежиссеры вышли на совершенно новый уровень образного мышления… А в это время больше миллиона человека просто забили мотыгами.

Можно ли вообще говорить о необходимости отмены смертной казни в мире, где цена человеческой жизни сведена к нулю? В мире, где глобальные войны унесли намного больше жизней, чем смогли уничтожить красные кхмеры, где лучшие силы человеческого интеллекта были направлены не только на создание лекарств или написание романов, но и на разработку все новых и новых видов вооружения. Если сравнить армии начала и конца ХХ века, мы увидим, что старые виды оружия – ружья, пушки – оказались модифицированы и значительно улучшены и к тому же появилось множество новых смертоносных изобретений: военная авиация, танки, химическое, бактериологическое оружие и, наконец, ядерное, для создания которого потребовались огромные усилия, быть может, самых выдающихся интеллектуалов планеты.

«Смело мы в бой пойдем / За Русь святую / И как один прольем / Кровь молодую», – пели уже во время Первой мировой войны. Мысль о возможности – и даже необходимости – отдать свою молодую жизнь ради чего-то высшего была чем-то вполне очевидным и понятным в начале ХХ века – и далеко не только в России. Героизм, война, сверхчеловек, «бремя белых», борьба за создание империи – все это возбуждало умы того поколения, которому суждено было погибать под Верденом и Соммой, в Галиции и Восточной Пруссии. Через несколько лет в России будут петь: «Смело мы в бой пойдем / За власть советов / И как один умрем / В борьбе за это», – все та же, знакомая многим участникам Первой мировой войны песня, только не очень умело переделанная. Но между тем произошел переход от более мягкого варианта «прольем кровь молодую» к образу всеобщей гибели ради высшей идеи: «Как один умрем в борьбе за это». Если все умрут, то кто останется в Стране Советов? Останется государство, власть, идея – а людишки как-нибудь уж найдутся. Бабы новых нарожают…

Впрочем, преклонение перед тем, что выше тебя, характерно не только для тех стран, где вскоре после Первой мировой начнут формироваться диктаторские режимы.

Стройный красавец, поэт Руперт Брук, которого при жизни называли «Аполлоном», «принцем», сегодня известен прежде всего своим стихотворением «Старый дом викария. Гранчестер», где он в красивых – иногда лирических, иногда забавных – стихах воспевает старую добрую Англию, ее сельское идиллическое спокойствие и противопоставляет ее душному Берлину, где поэт «потный, больной, страдающий от жары» рядом с «пьющими пиво немецкими евреями» вспоминает прекрасную деревушку близ Кембриджа, где он провел несколько спокойных (на самом деле полных веселья и бурного общения) лет. В его воображаемом Гранчестере жизнь замерла, в конце он мечтательно спрашивает: «Застыли ли стрелки церковных часов на без десяти три? Остался ли еще мед к чаю?» Но лиричный Брук, как и все его поколение, жаждал оказаться на войне. Его не сразу взяли в армию, так как у светловолосого гиганта обнаружились проблемы со здоровьем. Пришлось пустить в ход связи среди военных, и в марте 1915 года Брук вместе с другими солдатами отправился на корабле в путь в неизвестном направлении – их везли к турецким берегам, на полуостров Галлиполи, где была задумана масштабная военная операция.

В декабре 1914 года, готовясь к войне и, конечно же, как предполагал образ поэта, к героической смерти, он написал стихотворение «Солдат», первые строки которого в переводе Набокова звучат так:

Лишь это вспомните, узнав, что я убит:

Стал некий уголок средь поля, на чужбине

Навеки Англией. Подумайте: отныне

Та нежная земля нежнейший прах таит.

Реальность оказалась не такой красивой, а смерть не героической и не прекрасной.

Брук, получивший классическое образование, угадал, куда их везут, и написал в письме, полном энтузиазма в ожидании приближавшегося конфликта (который окажется кровавым поражением): «Как ты думаешь, может быть, какую-то крепость на краю Азии надо будет усмирить, и мы высадимся и нападем на нее с тыла, а они выйдут за стены и встретят нас на равнине перед Троей?»

Ничего здесь нет о том, как сотни людей расстреливали из пулеметов, пока они снова и снова пытались атаковать окруженные колючей проволокой холмы в надежде переломить ужасающую патовую ситуацию…

По пути, в Египте, Брук заболел дизентерией, получил тепловой удар, а потом заражение крови из-за того, что какая-то муха укусила его в губу. Он умер 23 апреля, в день святого Георгия и день рождения Шекспира… Этот героический Аполлон, несостоявшийся великий воин был сражен мухой. Его похоронили на греческом острове Скирос[114].

Казалось бы, при чем тут Руперт Брук? Да просто при том, что он, как и многие другие молодые люди его поколения в разных странах, воспевал жизнь, предположительно завершавшуюся героической смертью ради высших ценностей – страны, нации, государства, расы… Он должен был погибнуть, защищая не друзей, не родных, не невесту – а Англию.

Все эти красивые героические представления были принесены в окопы Первой мировой войны и после встречи со вшами и артиллерийскими снарядами, газовыми атаками и бомбами пережили сильную трансформацию. Кто-то пришел к абсолютному отрицанию какой-либо войны и вообще любого подавления личности, а кто-то, наоборот, как почему-то очень часто происходит после войны, начал искать оправдание произошедшему и остановился на мысли о том, что все ужасы были не зря – все совершалось ради высшей цели, а значит, люди погибли не напрасно. Или, наверное, можно сказать по-другому: солдаты убивали не напрасно.

Как отметила одна британская исследовательница, «люди на войне прежде всего убивают, а не умирают». В своем анализе Первой мировой она приводит примеры того, как и офицеры и солдаты убивали с восторгом, цитирует слова «застенчивого и чувствительного солдата», который «рассказывал, как он в первый раз проткнул немца своим штыком и испытал восхитительное чувство удовлетворения»[115].

Все складывается во вполне логичную и удручающую картину. Для огромного большинства диктаторов ХХ века личность в принципе была вторична – они постоянно и открыто об этом говорили. На первое место выходили «итальянскость» у Муссолини, интересы арийской расы у Гитлера, задачи построения коммунизма у Ленина и Сталина. Не случайно под властью этих (и многих других) диктаторов процветал культ новых «мучеников», без колебаний жертвовавших своей жизнью ради государства. Японские камикадзе, врезавшиеся на своих самолетах в американские авианосцы, вообще-то, не могли нанести огромным кораблям существенный урон, но сохранилось много воспоминаний о том, какой ужас вызывали эти самоубийцы у американских солдат, – можно предположить, что такие атаки, вдохновленные самурайской этикой, и были рассчитаны прежде всего на «моральную» победу тех, кто ценит родину выше, чем свою жизнь.

Во время Гражданской войны в Испании в Саламанке, занятой франкистами, проходил Фестиваль испанской расы, само название которого уже говорит о многом. Сидевший на сцене среди почетных гостей ректор университета Саламанки, выдающийся философ Мигель де Унамуно, в принципе неплохо относился к франкистам – иначе его не посадили бы на сцену рядом с женой Франко и генералом Астраем, основателем элитных частей мятежников – Иностранного легиона. О том, что произошло в зале, рассказал историк Энтони Бивор. После очередных зажигательных и человеконенавистнических речей «из глубины зала донесся крик: "Viva la muerte!" ("Да здравствует смерть!"). Генерал Мильян Астрай, одноглазый и однорукий, настоящий призрак войны, встал и присоединился к этому крику. Ему стали вторить фалангисты, выбрасывая руки в фашистском приветствии портрету генералу Франко, висевшему над головой его жены. "Да здравствует смерть!" – был лозунг, под которым бойцов Иностранного легиона учили идти в бой, так что прозвучал он не случайно. В этот момент Унамуно нашел в себе мужество спокойно произнести следующее: "Только что я слышал бессмысленный некрофильский вопль: «Да здравствует смерть!» И я, всю жизнь отдавший парадоксам, должен со знанием дела сказать вам, что этот нелепый парадокс мне отвратителен. Генерал Мильян Астрай – калека, скажем без обиняков"»[116]. Разразился ужасающий скандал – великого философа чуть не пристрелили на месте. Скорее всего, от репрессий его спасла не только мировая слава, но и скорая смерть – всего через два с половиной месяца после этого выступления.

«Да здравствует смерть!» – по сути дела восклицали эсэсовцы, облачаясь в черные мундиры, используя символику, связанную со смертью, устраивая в ночи впечатляющие факельные шествия. Все это было воспеванием смерти, а значит, провозглашением презрения к жизни.

Когда сталинская пропаганда поднимала на щит перевранную и искаженную историю пионера Павлика Морозова, донесшего на собственного отца, а затем убитого своими же родными, речь шла о том же – никакие родственные или дружеские узы, которые тоже являются проявлениями жизни, не могут быть сильнее идейных, государственных соображений. Если за них надо отдать жизнь, то задумываться нельзя.

Когда маленьких итальянских «волчат», членов детской фашистской организации «Дети волчицы», – название, отсылавшее к Древнему Риму и к языческому тотему, – обучали обращаться с оружием, а юные члены пионерской организации «готовились к труду и обороне», им с детства внушали, что нет ничего прекраснее, чем погибнуть за высокую идею. Когда в нацистской Германии в конце войны в армию стали призывать совсем юных мальчиков, это была безумная попытка спасти агонизирующий режим, вполне логичная для государства, где жизнь одного человека, а тем более слабого ребенка, не значит ничего.

Ясно, что в такой обстановке смертная казнь перестает казаться чем-то страшным, наоборот – она воспринимается как «очистительное» действо, приносящие пользу государству, расе, нации…

За что же казнили диктаторские режимы ХХ века? Пожалуй, самым мягким было законодательство фашистской Италии, хотя мягкость эту можно заметить только в сравнении с другими.

Цена жизни в фашистской Италии

Стоит отметить, что Италия была одной из тех стран, которые в течение XIX века быстро двигались по пути смягчения наказаний и отмены смертной казни. Еще в 1786 году правитель Великого герцогства Тосканского Пьетро Леопольдо – который позже будет куда шире известен как император Священной Римской империи Леопольд – отменил смертную казнь в своих владениях. Похоже, он разделял взгляды своего брата Иосифа II, резко сократившего применение смертной казни в империи, но в Тоскане, как видим, был достигнут настоящий прорыв: смертную казнь отменили полностью впервые в Европе. После объединения Италии возникла странная ситуация, когда в Тоскане казнить было нельзя, а в других частях нового государства – можно.

Король Умберто I вступил на престол 9 января 1878 года, а 18 января объявил всеобщую амнистию. После этого смертные приговоры должны были поступать на утверждение короля. Уже в ноябре того же 1878 года на короля, королеву и премьер-министра в Неаполе во время парада напал анархист.

17 ноября 29-летний Джованни Пассаннанте подошел к королевской карете под видом просителя и набросился на Умберто с кинжалом, выкрикивая: «Да здравствует Орсини [террорист, пытавшийся убить Наполеона III], да здравствует мировая республика!» Король отбил удар саблей, а королева бросила в лицо Пассаннанте букет и закричала премьер-министру: «Кайроли, спасайте короля!» Министр бросился к террористу и был тяжело ранен. Король получил только легкую царапину. Пассаннанте приговорили к смертной казни, но король заменил ее пожизненным заключением.

Впрочем, заключение это оказалось ужасающим: Пассаннанте поместили в крошечную подземную камеру на острове Эльба, где не было освещения, а высота потолка – 1,4 м – не позволяла ему выпрямиться. Говорят, заключенного еще и пытали. В результате через некоторое время он сошел с ума – моряки с кораблей, проходивших мимо острова, утверждали, что до них доносились его вопли. Умер несчастный в психиатрической больнице.

Было ли королю известно, как содержат его неудавшегося убийцу? Мы не знаем. Но смертные приговоры он больше никогда не утверждал, а в 1889 году итальянский парламент почти единогласно принял новые законы, по которым смертная казнь упразднялась.

Прошло 11 лет, и еще одному анархисту, Гаэтано Бреши, удалось сделать то, что не смог Джованни Пассаннанте, – король Умберто был убит. Но Бреши оказался первым в истории Европы цареубийцей, которого не казнили – за отсутствием соответствующего закона. Его отправили на каторгу, где через год он был обнаружен повесившимся – или, как считают некоторые, повешенным – в своей камере.

Но смертные приговоры по-прежнему не выносили. «Ага! – воскликнут, наверное, сторонники смертной казни. – Вот, не утверждал смертные приговоры, и его убили». Увы, на это можно возразить, что и тех, кто казнил своих политических противников, тоже убивали…

К смертной казни в Италии приговаривали военные трибуналы, и во время Первой мировой войны она применялась на фронте, но к моменту прихода Муссолини к власти страна в целом уже несколько десятилетий жила без нее.

Однако эта краткая «эра милосердия» была еще крайне неустойчива. Не говоря даже о том ужасе, которым заменяли смертную казнь для «помилованных преступников», можно вспомнить, что Италия успела пройти через множество анархистских покушений, а главное, через Первую мировую войну, когда миллионы людей так или иначе окунулись в атмосферу оправданного, разрешенного насилия. Как написал один историк режима Муссолини, мы не можем сказать, что Первая мировая война породила фашизм, но «на полях войны фашисты стали фашистами»[117].

Все первые послевоенные годы в Италии прошли под знаком постоянных столкновений фашистских вооруженных отрядов, «чернорубашечников», с коммунистами, социалистами, профсоюзными активистами и просто с непокорными крестьянами или предпринимателями, не желавшими платить фашистским рэкетирам. Насилие стало если не дозволенным, то, во всяком случае, обыденным. Италия не знала лагерей смерти и газовых камер, но насилие все же было каждодневной, привычной реальностью фашистского государства.

А затем оно стало частью государственной политики и предметом гордости.

В 1922 году Муссолини провел свой «Поход на Рим». Вооруженные отряды явились в столицу со всей страны, и король, не то испугавшись, не то решив, что перед ним действительно сила, которая сможет навести порядок, сделал фашистского лидера премьер-министром. Муссолини быстро начал демонтировать демократические институты, но настоящий перелом произошел через два с лишним года, в 1924 году, когда страну потрясло убийство социалиста Маттеотти.

Джакомо Маттеотти заявил в парламенте, что у него есть сведения о многочисленных нарушениях на прошедших незадолго до этого выборах. Сегодня историки предполагают, что, помимо этого, он знал еще и о коррупционных махинациях, связывавших Муссолини и его окружение с американскими компаниями Sinclair Oil и Westinghouse Corporation, а также с литовскими торговцами оружием. После этого депутат был похищен среди бела дня в центре Рима (по мнению большинства историков, по приказу Муссолини). Неизвестно, что похитители собирались делать с Маттеотти, но он так активно сопротивлялся, что погиб прямо во время похищения.

Исчезновение депутата, а затем обнаружение его тела вызвали в Италии сильнейший политический кризис. И как раз в этот момент Муссолини четко сформулировал принципы своего правления, которые он и проводил в жизнь в течение следующих 20 лет.

Выступая 3 января 1925 года перед палатой депутатов, он не признал прямо, что убийство Маттеотти – его рук дело, но воскликнул:

Я заявляю здесь, перед этим собранием и перед всем итальянским народом, что я, и только я, принимаю на себя политическую, моральную и историческую ответственность за произошедшее… Если насилие, происходящее в нашей стране, было вызвано существующей исторической, политической и моральной обстановкой, то и за это я беру на себя ответственность. Я создал эту историческую, политическую и моральную обстановку пропагандой, которая началась во время вступления Италии в войну в 1914–1915 годах и продолжается до сегодняшнего дня[118].

Такая ситуация как нельзя лучше способствовала возрождению смертной казни.

Закон, обрекающий на смерть шпионов и бунтовщиков, а также тех, кто покушался на жизнь короля, королевы, наследника, премьер-министра, был введен уже в 1926 году – через два года после убийства Маттеотти. Что характерно, тогда же был создан новый судебный орган – Особый трибунал для защиты государства, куда должны были передаваться дела тех, чьи «подрывные действия» угрожали фашистскому режиму. Одновременно были расширены полномочия полиции. Все развивалось абсолютно логично: «…закладывался краеугольный камень новой системы наказаний: оголтелый этатизм и постепенное уничтожение индивидуальных прав. В соответствии со знаменитыми словами Муссолини: "Все для государства, ничего вне государства, ничего против государства", одной из фундаментальных идей фашизма был центральный характер государства, и реформа законодательства… была направлена как раз на укрепление этой идеи»[119].

В уголовном законодательстве, принятом в Италии в 1930 году, так называемом Кодексе Рокко, конечно же, на первом месте были наказания за преступления против государства – они-то как раз и карались в первую очередь смертью.

Казнить можно было «гражданина, выступившего с оружием в руках против итальянского государства», человека, сотрудничавшего с иностранной разведкой, саботажника, наносившего ущерб военным объектам, подделывавшего документы, связанные с безопасностью государства, приобретавшего секретные документы, просто занимавшегося «политическим или военным шпионажем» или добывавшего сведения, которые «запрещено распространять», раскрывшего государственную тайну или опять же сведения, которые «запрещено распространять», человека, выполнявшего поручения государства, воюющего с Италией, готовившего вооруженное восстание, гражданскую войну, захват политической или военной власти либо покушение на главу государства.

Государство, государство, государство – в каждой статье. Интересно, что под многие из этих статей теоретически можно было бы подвести Муссолини, но об этом, естественно, речи не было. Зато за недонесение о преступлениях, за которые полагалась смертная казнь, можно было попасть на год в тюрьму или заплатить огромный штраф.

Как давно было замечено, в Кодексе Рокко даже преступления против личности оценивались прежде всего с точки зрения государственной безопасности – так, смертная казнь предполагалась за массовое убийство, наносящее вред «общественной безопасности», а также за распространение заразных болезней или порчу воды либо продуктов, приведшую к гибели многих людей.

Еще одна интересная деталь: в кодексе особо оговаривалось, что казнь не проводится публично, «за исключением тех случаев, когда министр юстиции отдаст особое распоряжение», то есть сама возможность публичных казней не отрицалась.

К чести итальянцев, надо сказать, что публичные казни здесь не проводились, и до вступления Италии во Вторую мировую войну было казнено 9 человек, а затем еще 17 до выхода Италии из войны. Даже созданный в 1926 году военный суд, который провел 5319 судебных процессов, вынес всего 29 смертных приговоров – для тоталитарного государства это очень мало[120]. В любом случае через несколько лет после падения фашистского режима смертная казнь в Италии была отменена.

Цена жизни в России в ХХ веке

Удивительным образом путь России к возрождению смертной казни напоминает итальянский – но не во всем.

Смертная казнь почти не применялась в середине XIX века, но по мере того, как политическая обстановка становилась все более напряженной, власти начали реагировать на террористические акты репрессиями – и казнями. В России террористы тоже убили монарха, но, в отличие от тех, кто попал в руки итальянской Фемиды, они отправились на виселицу. В начале ХХ века Россия знала множество терактов: погибали министры и губернаторы, бомбы разорвали на части дядю царя, крайне непопулярного московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, и министра внутренних дел Плеве, известного своими консервативными взглядами. Знаменитый либерал и выдающийся историк Павел Николаевич Милюков, не разделявший социалистических взглядов террористов и их радикальных методов, так описал свою реакцию на известие о смерти Плеве, застигшее его за границей:

29 июля, выйдя навстречу семье, возвращавшейся с утреннего купания, я увидел издали в руках жены лист газеты, которым она мне махала с признаками сильного волнения. Я ускорил шаг и услыхал ее голос: «Убит Плеве!» Я прочел телеграмму. Да, действительно, Плеве взорван бомбой по дороге к царю с очередным докладом!.. И эта «крепость» взята. Плеве, который боролся с земством, устраивал еврейские погромы, преследовал печать, усмирял порками крестьянские восстания, давил репрессиями первые проявления национальных стремлений финляндцев, поляков, армян – проявления, пока еще сравнительно скромные, – Плеве убит революционером. Он, который сказал Куропаткину: «Чтобы остановить революцию, нам нужна маленькая победоносная война». Война оказалась не маленькой и не победоносной; перед смертью Плеве как раз русские войска испытывали поражения – и вот ответ русской революции! Здесь, очевидно, русская борьба против «осажденной крепости» самодержавия вступала в новую фазу. Как отзовется правительство на новый удар?.. Теперь радость по поводу его убийства была всеобщая. Другой сотрудник «Освобождения» говорил по этому поводу в том же номере о «моральной противоестественности чувства радостного удовлетворения», вызванного «в сердцах многого множества русских людей» исчезновением Плеве; но он признавал, что чувство это «вполне естественно при противоестественных условиях русской жизни»[121].

Читая эти строки, понимаешь, как велика была взаимная озлобленность обеих сторон, и опять задумываешься: кто знает, может быть, наивное и идеалистическое письмо Толстого с предложением помиловать народовольцев не было таким уж наивным? Может быть, оно привело бы к нравственному очищению, которого так не хватало российскому обществу?

Через несколько месяцев после убийства Плеве, 9 января 1905 года, войска в Петербурге расстреляли мирную демонстрацию рабочих. Опять пролилась кровь. Началась революция. Запылали помещичьи усадьбы в разных концах страны, остановились заводы, восстание на броненосце «Потемкин» привело к буйным погромам в Одессе. Осенью, казалось, появилась возможность для примирения: манифест от 17 октября обещал политическую амнистию и созыв законодательной Думы, но страсти кипели по-прежнему. Обнародование манифеста вызвало ликование и демонстрации под красными флагами по всей стране, а в ответ прокатились выступления черносотенцев, еврейские погромы, произошли убийства левых журналистов. В декабре 1905 года началось восстание в Москве, которое, конечно же, было жестоко подавлено. В Севастополе расстреляли взбунтовавшихся моряков крейсера «Очаков».

Надо отметить, что в России важную роль в процессе всеобщего озверения тоже сыграла война – и даже не одна. События 1904–1905 годов происходили на фоне русско-японской войны, сегодня заслоненной для нас следующими войнами, куда более масштабными и кровавыми. А для людей начала ХХ века, для поколения, вовсе не знавшего войн, – ведь до этого в последний раз Россия воевала в 1877–1878 годах – Порт-Артур, Ляоян и, конечно, Цусима стали потрясением. «Облака сквозили кровавой цусимской пеной», – напишет Ахматова много лет спустя. Она не раз говорила о том, какое огромное значение для ее поколения имела русско-японская война.

Куда жестче и ярче это отразилось в рассказе Леонида Андреева «Красный смех», герой которого попадает на войну, показанную жуткой кровавой фантасмагорией, невероятным и жестоким безумием, сводящим с ума и рассказчика, и многих других. Заканчивается рассказ, написанный осенью 1904 года, совершенно апокалиптической сценой:

Мы подошли к окну. От самой стены дома до карниза начиналось ровное огненно-красное небо, без туч, без звезд, без солнца, и уходило за горизонт.

А внизу под ним лежало такое же ровное темно-красное поле, и было покрыто оно трупами. Все трупы были голы и ногами обращены к нам, так что мы видели только ступни ног и треугольники подбородков. И было тихо, – очевидно, все умерли, и на бесконечном поле не было забытых.

– Их становится больше, – сказал брат.

Он также стоял у окна, и все были тут: мать, сестра и все, кто жил в этом доме. Их лиц не было видно, а я узнавал их только по голосу.

– Это кажется, – сказала сестра.

– Нет, правда. Ты посмотри.

Правда, трупов стало как будто больше. Мы внимательно искали причину и увидели: рядом с одним мертвецом, где раньше было свободное место, вдруг появился труп: по-видимому, их выбрасывала земля. И все свободные промежутки быстро заполнялись, и скоро вся земля просветлела от бледно-розовых тел, лежавших рядами, голыми ступнями к нам. И в комнате посветлело бледно-розовым мертвым светом.

– Смотрите, им не хватает места, – сказал брат.

Мать ответила:

– Один уже здесь.

Мы оглянулись: сзади нас на полу лежало голое бледно-розовое тело с закинутой головой. И сейчас же возле него появилось другое и третье. И одно за другим выбрасывала их земля, и скоро правильные ряды бледно-розовых мертвых тел заполнили все комнаты.

– Они и в детской, – сказала няня. – Я видела.

– Нужно уйти, – сказала сестра.

– Да ведь нет прохода, – отозвался брат. – Смотрите.

Правда, голыми ногами они уже касались нас и лежали плотно рукою к руке. И вот они пошевельнулись и дрогнули, и приподнялись все теми же правильными рядами: это из земли выходили новые мертвецы и поднимали их кверху.

– Они нас задушат! – сказал я. – Спасемтесь в окно.

– Туда нельзя! – крикнул брат. – Туда нельзя. Взгляни, что там!

…За окном в багровом и неподвижном свете стоял сам Красный смех.

Земля, отдающая своих мертвецов, – образ Апокалипсиса, предзнаменование конца света. Похоже, как раз такие ощущения испытывали в России – кто-то сильнее, кто-то слабее.

Лето 1906 года привело к новому витку насилия. 12 августа взорвалась бомба, принесенная террористами на дачу на Аптекарском острове, где жил новый премьер-министр Петр Столыпин, которого революционеры считали (вполне резонно) инициатором разгона Государственной Думы. От взрыва пострадали более 100 человек – несколько десятков погибли. Маленькую дочку Столыпина взрывом выбросило с балкона, и она осталась инвалидом. Вот как описывала произошедшее в своих воспоминаниях Мария фон Бок, одна из дочерей Столыпина:

Мгновенно раздался оглушительный взрыв… Большая часть дачи взлетела на воздух. Послышались душераздирающие крики раненых, стоны умирающих и пронзительный крик раненых лошадей, привезших преступников. Загорелись деревянные части здания, с грохотом посыпались каменные…

Сами революционеры, Замятин и швейцар были разорваны в клочья. Кроме них погибло более тридцати человек тут же, сразу, не считая умерших в ближайшие дни от ран. Взрыв был такой силы, что на находящейся по другую сторону Невки фабрике не осталось ни одного целого стекла в окнах… Рядом с кабинетом, в гостиной, не уцелело буквально ни одной вещи, ни одной стены, ни потолка, но на своем месте остался стоять маленький столик с нетронутой и даже не покрытой пылью фотографией в рамке. Таких непонятных явлений при взрыве было много. Один из спасенных, представлявшихся папа, рассказывал потом мне, как он до взрыва подошел к знакомому губернатору и только успел начать с ним говорить, как увидел своего собеседника без головы.

Наташа и Адя, находившиеся, как было сказано, в момент взрыва на балконе над подъездом, были выброшены на Набережную. Наташа попала под ноги лошадей, запряженных в полуразрушенное ландо убийц. Ее прикрыла какая-то доска, которую топтали бесновавшиеся от боли лошади. Тут ее нашел какой-то солдат. Была она без сознания…[122]

Через неделю было принято Положение Совета министров о военно-полевых судах. В 82 из 87 губерний было введено военное или чрезвычайное положение, а значит, военно-полевые суды могли быстро разбирать здесь дела обвиняемых в «разбое, убийствах, грабеже, нападениях на военных, полицейских и должностных лиц и в других тяжких преступлениях, в тех случаях, когда за очевидностью преступления нет необходимости в дополнительном расследовании». Суд был коротким и жестоким и вершился составом «из председателя и четырех членов суда, назначаемых из строевых офицеров начальником гарнизона (командиром порта) по приказу генерал-губернатора или главнокомандующего. Никакого предварительного следствия не проводилось, сам приговор основывался на материалах охранного отделения или жандармского управления. Судебное заседание проводилось без участия в нем прокурора, защитника или свидетелей защиты при закрытых дверях. Обвинительный акт заменялся приказом о предании суду. По личному распоряжению Николая II в положение был вписан пункт, по которому приговор должен был выноситься не позже чем через 48 часов, сразу же получать законную силу и в течение 24 часов приводиться в исполнение по распоряжению начальника гарнизона. Осужденные имели право подавать прошение о помиловании, однако 7.12.1906 военное министерство отдало распоряжение „оставлять эти просьбы без движения“»[123].

Военно-полевые суды просуществовали всего восемь месяцев – решения, принятые в период роспуска Думы, должны были представляться на утверждение после созыва нового парламента. Столыпин, конечно, не сделал этого, понимая, что депутаты никогда не проголосуют за столь жестокую меру. И действительно, военно-полевые суды вызвали шок и ужас, по всей стране виселицы стали называть «столыпинские галстуки». Власти могли сколько угодно объяснять, что это «необходимая оборона», Столыпин мог гневно восклицать: «Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия», но в стране, уже давно отвыкшей от массовых узаконенных казней, эта мера вызывала отторжение. Военно-полевые суды вынесли 1102 смертных приговора – в среднем примерно по 137 в месяц, по четыре-пять в день… Не все они были приведены в исполнение, казнили «всего» 683 человека. Глядя из сегодняшнего дня, можно грустно усмехнуться и сказать, что в сталинские времена столько людей иногда казнили за один день, но все дело в том, что тогда, в те революционные годы, как раз и прокладывалась дорога к тому времени, когда массовые казни будут восприниматься как нечто обыденное.

Идеи Столыпина были вполне понятны, логичны и разумны – жестко подавлять революционное движение, наказывать террористов, но при этом сделать все возможное, чтобы привлечь на свою сторону остальную часть общества. Для этого и нужна была его великая аграрная реформа, ради этого он пошел на острейший конфликт с царем и его окружением, добиваясь введения земств в западных губерниях, где все еще не было самоуправления, ради этого попытался – увы, безуспешно – убедить царя в необходимости уравнять евреев в правах с православным населением.

Все это, наверное, было правильно и хорошо продумано – но на бумаге: 683 расстрелянных и повешенных в стране, где до этого уже полтора века каждая казнь воспринималась как исключение, – принять такое было невозможно.

Начиная с 1907 года военно-полевые суды сохранились только для военных, но применение старинных статей о смертной казни за бунт и измену, не говоря уж о покушениях на членов императорской семьи, не только не было упразднено, но все активнее расширялось.

Не случайно несколько следующих лет русская культура сотрясалась в судорогах от ужаса происходящего.

Лев Толстой почти физически ощущал приведение в действие каждого – каждого! – смертного приговора:

Семь смертных приговоров: два в Петербурге, один в Москве, два в Пензе, два в Риге. Четыре казни: две в Херсоне, одна в Вильне, одна в Одессе.

И это в каждой газете. И это продолжается не неделю, не месяц, не год, а годы. И происходит это в России, в той России, в которой народ считает всякого преступника несчастным и в которой до самого последнего времени по закону не было смертной казни.

Помню, как гордился я этим когда-то перед европейцами, и вот второй, третий год неперестающие казни, казни, казни[124].

Работа над статьей «Не могу молчать» началась с того, что Толстой начал диктовать в фонограф: «Нет, это невозможно. Нельзя так жить! Нельзя так жить!» – а затем, записав еще несколько строк, остановился, не в силах продолжать. Потом эти слова появятся в конце статьи: «Нельзя так жить. Я по крайней мере не могу так жить, не могу и не буду».

Полностью опубликовать статью в России в тот момент было невозможно – отрывки из нее появились во многих газетах, а полный текст издали нелегально. Толстой был очень возбужден и хотел как можно скорее напечатать свою статью – или, может быть, правильнее сказать, крик?

В ответ художник Илья Репин опубликовал в газете «Слово» свое обращение:

Лев Толстой в своей статье о смертной казни высказал то, что у всех нас, русских, накипело на душе и что мы по малодушию или неумению не высказали до сих пор. Прав Лев Толстой – лучше петля или тюрьма, нежели продолжать безмолвно ежедневно узнавать об ужасных казнях, позорящих нашу родину, и этим молчанием как бы сочувствовать им. Миллионы, десятки миллионов людей, несомненно, подпишутся теперь под письмом нашего великого гения, и каждая подпись выразит собою как бы вопль измученной души. Прошу редакцию присоединить мое имя к этому списку.

В том же 1908 году, когда появилась статья «Не могу молчать!», Леонид Андреев пишет «Рассказ о семи повешенных» и посвящает его Толстому. Рассказ начинается с размышлений старого министра, радующегося тому, что полиции удалось выследить террористов:

И тогда ночью, в тишине и одиночестве чужой спальни, сановнику стало невыносимо страшно.

У него было что-то с почками, и при каждом сильном волнении наливались водою и опухали его лицо, ноги и руки, и от этого он становился как будто еще крупнее, еще толще и массивнее. И теперь, горою вздутого мяса возвышаясь над придавленными пружинами кровати, он с тоскою больного человека чувствовал свое опухшее, словно чужое лицо и неотвязно думал о той жестокой судьбе, какую готовили ему люди. Он вспомнил, один за другим, все недавние ужасные случаи, когда в людей его сановного и даже еще более высокого положения бросали бомбы, и бомбы рвали на клочки тело, разбрызгивали мозг по грязным кирпичным стенам, вышибали зубы из гнезд. И от этих воспоминаний собственное тучное больное тело, раскинувшееся на кровати, казалось уже чужим, уже испытывающим огненную силу взрыва; и чудилось, будто руки в плече отделяются от туловища, зубы выпадают, мозг разделяется на частицы, ноги немеют и лежат покорно, пальцами вверх, как у покойника. Он усиленно шевелился, дышал громко, кашлял, чтобы ничем не походить на покойника, окружал себя живым шумом звенящих пружин, шелестящего одеяла; и чтобы показать, что он совершенно жив, ни капельки не умер и далек от смерти, как всякий другой человек, громко и отрывисто басил в тишине и одиночестве спальни:

– Молодцы! Молодцы! Молодцы!

Это он хвалил сыщиков, полицию и солдат, всех тех, кто охраняет его жизнь и так своевременно, так ловко предупредили убийство.

Заканчивается рассказ крестным путем осужденных к виселице, и затем:

Над морем всходило солнце.

Складывали в ящик трупы. Потом повезли. С вытянутыми шеями, с безумно вытаращенными глазами, с опухшим синим языком, который, как неведомый ужасный цветок, высовывался среди губ, орошенных кровавой пеной, плыли трупы назад, по той же дороге, по которой сами, живые, пришли сюда. И так же был мягок и пахуч весенний снег, и так же свеж и крепок весенний воздух. И чернела в снегу потерянная Сергеем мокрая, стоптанная калоша.

Так люди приветствовали восходящее солнце.

Мыслящая Россия отторгала, не принимала, не могла смириться с тем, что в стране стали регулярно казнить. Но казни продолжались, революционеры ожесточались еще больше, а в ответ происходили новые аресты и казни.

Так Россия подошла к Первой мировой войне и к тому времени, когда большевики, остававшиеся до начала 1917 года маленькой, мало кому известной партией, смогли в течение нескольких месяцев превратиться в кумиров тысяч людей и захватить власть.

Конечно, здесь мы видим существенное отличие от итальянской ситуации. Муссолини и его фашисты воспевали войну и гордились своим участием в ней. Ленин провел войну, сидя в швейцарских кафе и призывая к ее немедленному прекращению. На этом и была основана невероятная популярность большевиков в 1917 году – они требовали незамедлительно, сейчас же остановить боевые действия, и тысячи людей в окопах хотели того же.

Есть только одно «но» – прекращение войны должно было произойти не ради спасения людей, не из-за признания ценности каждой человеческой жизни. Не будем забывать, что еще в 1914 году, сразу после начала Первой мировой, Ленин призывал превратить «империалистическую войну в гражданскую» – обратить штыки против собственного правительства. Война просто должна была изменить характер, что и произошло. Вскоре после принятия Декрета о мире было заключено перемирие с Германией, начались переговоры, закончившиеся подписанием Брестского мира, но в тот момент, когда на российско-германском фронте окончательно прекратились военные действия, уже начинались столкновения между красными и белыми, а на самом деле, если быть точнее – между сторонниками большевиков и их же братьями-социалистами, и белой добровольческой армией, и махновцами, и представителями многочисленных национальных движений, и отрядами стран Антанты, и… продолжать можно еще долго. В России шла война всех против всех.

А что же со смертной казнью? Уже в 1917 году мы видим борьбу двух тенденций – желания отказаться от ужасного наказания и стремления к ужесточению наказаний, напрямую связанного с войной.

Первым председателем Временного правительства стал князь Георгий Евгеньевич Львов – известный общественный деятель, филантроп, тульский помещик и, кроме того, сосед и хороший знакомый Толстого, чьи взгляды были ему очень близки. Не случайно уже через неполных две недели после образования правительства – 12 марта – в России была отменена смертная казнь.

И точно так же, увы, не случайно и то, что уже в начале июля Львов ушел в отставку, осознав свою неспособность справиться с нарастающим хаосом. После этого он, что характерно, отправился к старцам в Оптину пустынь.

8 июля генерал Корнилов, пока что только командующий Юго-Западным фронтом, отправил телеграмму по всему фронту: «Самовольный уход частей я считаю равносильным с изменой и предательством. Поэтому категорически требую, чтобы все строевые начальники в таких случаях, не колеблясь, применяли против изменников огонь пулеметов и артиллерии. Всю ответственность за жертвы принимаю на себя, бездействие и колебание со стороны начальников буду считать неисполнением их служебного долга и буду таковых немедленно отрешать от командования и предавать суду»[125].

На следующий день первые 14 солдат, нарушившие военную дисциплину, были расстреляны. Корнилов требовал от частей, которые отказывались воевать, выдачи зачинщиков, а бывало, что по мятежным частям открывали артиллерийский огонь.

12 июля Временное правительство уступило настояниям харизматичного генерала, и смертная казнь была восстановлена. Казнить могли только на фронте за «военную и государственную измену, побег к неприятелю, бегство с поля сражения, самовольное оставление своего места во время боя и уклонение от участия в бою, подговор, подстрекательство или возбуждение к сдаче, бегству или уклонению от сопротивления противнику, сдачу в плен без сопротивления, самовольную отлучку из караула в виду неприятеля, насильственные действия против начальников из офицеров и солдат, сопротивление исполнению боевых приказаний и распоряжений начальников, явное восстание и подстрекательство к ним, нападение на часового или военный караул, вооруженное сопротивление и умышленное убийство часового, а за умышленное убийство, изнасилование, разбой и грабежи лишь в войсковом районе армии. Тому же наказанию подлежат и неприятельские шпионы».

Уже 19 июля были расстреляны четыре солдата за братание с неприятелем, 21-го – три зачинщика бунта на Западном фронте. Давно потерявшую смысл войну приходилось продолжать с помощью кровавых мер.

При этом приговор трем мятежникам смогли привести в исполнение не сразу. «Военно-революционным судом были приговорены к расстрелу ротный фельдшер В. И. Швайкин (глава полкового комитета), ефрейтор Ф. И. Галкин и старший унтер-офицер А. П. Коковин. Комиссар III армии подполковник Постников отказался утвердить приговор, мотивируя спешной поездкой в штаб фронта. Под предлогом болезни отказался утвердить приговор председатель армейского комитета III армии. Однако приговор утвердил его "временный заместитель", солдат, один из рядовых членов армейского комитета, временно "заместивший" председателя. Приговор был приведен в исполнение в 5 часов 15 минут утра 1 августа»[126].

Бывало, что смертный приговор восставшим солдатам вызывал новые восстания, а расстрельные команды отказывались приводить его в исполнение. Что это – распад армии под воздействием большевистской агитации, как потом будут писать в мемуарах белые генералы? Или просто невозможность людей смириться с бессмысленностью войны и кровавыми казнями?

19 июля Корнилов был назначен главнокомандующим и – в отчаянной попытке восстановить дисциплину в разваливавшейся армии – начал убеждать Керенского ввести смертную казнь и в тыловых частях.

Можно представить себе яркую картинку: добейся Корнилов своего, не испугайся в последние дни августа Керенский, не объяви он харизматичного конкурента предателем революции – и не провалился бы «корниловский мятеж», Корнилов стал бы диктатором, навел железной рукой порядок, приструнил, арестовал, казнил большевиков, заставил под угрозой расстрела солдат идти в бой и завершил бы войну… И не было бы ни большевистского переворота, ни гражданской войны, ни всех последующих морей крови… Введением смертной казни и «малым количеством смертей» предотвратили бы куда большее зло…

Возможно, и так, хотя сегодня трудно сказать, послушались бы солдаты Корнилова, сумел бы он справиться с большевиками, получилось бы у него остановить уже вышедшую из-под контроля стихию… Но даже если бы сумел, то кровавый маховик совершил бы еще один круг, снова начали бы казнить, казнить, казнить. И никуда не делись бы те миллионы людей, которые вернулись в страну из окопов и принесли с собой военный синдром со всеми вытекающими отсюда последствиями. Большевиков-то, может быть, и остановили бы, а не вышла бы из окопов мировой войны новая власть, напоминающая правительство Муссолини? Не случайно, может быть, именно итальянский опыт позже, в эмиграции, вызывал интерес у многих «корниловцев»?

Но всего этого не произошло. История России – и история смертной казни – пошла по другому пути. 28 сентября 1917 года Керенский, жаждавший отмежеваться от всего, что делал летом того года Корнилов, приостановил применение смертной казни «до особого распоряжения». 28 октября 1917 года большевики, жаждавшие отмежеваться от всего, что до них делало Временное правительство, издали декрет о том, что «восстановленная Керенским смертная казнь на фронте отменяется». Однако уже 20 ноября снятый большевиками главнокомандующий генерал Духонин, отказавшийся начать переговоры с немцами о перемирии, был растерзан солдатами. Конечно, не было ни суда, ни приговора, но таким было общество, где якобы не действовала смертная казнь. А уже 7 декабря была создана Чрезвычайная комиссия, которая будет пытать и расстреливать, не обращая внимания на то, действует ли в стране институт смертной казни – или же на нее в очередной раз введен мораторий.

Наконец, 21 февраля 1918 года казнь опять была узаконена. Советская власть издала декрет «Социалистическое отечество в опасности», где, в частности, содержалось требование создавать батальоны для рытья окопов и тут же оговаривалось: «В эти батальоны должны быть включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся – расстреливать». Расстреливать на месте преступления, то есть без суда, предлагалось «неприятельских агентов, спекулянтов, громил, хулиганов, контрреволюционных агитаторов, германских шпионов».

Как мало времени понадобилось на то, чтобы от ограничения смертной казни «исключительными», в основном политическими, преступлениями прийти к необходимости расстреливать мужчин и женщин, не желающих рыть окопы, спекулянтов (торговцев на черном рынке в голодной стране), хулиганов (а как вообще определить уровень хулиганства, за который надо убивать?).

Ясно, что столь скорый разрыв с полуторавековой традицией смягчения наказаний и ограничения смертной казни стал возможен на фоне политических страстей, терзавших Россию в предыдущие десятилетия, психологической военной травмы и вакуума власти, которым воспользовались большевики. А еще, наверное, сыграло свою роль то, что смертная казнь все-таки существовала. Да, ограниченная, да, со все сужавшимся кругом применения – но она была, она никуда не делась – и как только ситуация в стране пошла вразнос, власть – будь то Корнилов в борьбе с большевиками или большевики в борьбе с немцами и своими политическими противниками – начала хвататься за это средство.

А дальше началась еще одна война – гражданская, которая только закрепила уже и так существовавшее пренебрежение человеческой жизнью. 5 сентября 1918 года, после покушения Фанни Каплан на Ленина, Совнарком принял декрет «О красном терроре», стоивший жизни тысячам людей. Скажем прямо, что белые власти во время войны декрета «о белом терроре» не принимали, но пыток и расстрелов тоже не гнушались.

Конечно, и красные, и белые воспринимали казни как временную меру, как необходимые для наведения порядка действия, но только порядка от этого больше не становилось, усиливались только разорение и озверение.

Сначала большевики предоставили право выносить смертные приговоры революционным трибуналам, отдельно оговорив в 1919 году в «Руководящих началах по уголовному праву РСФСР», что народные суды не могут приговаривать к смертной казни. Смертная казнь была наказанием за преступления политические, против власти государства. Расстреливали за побег из тюрьмы, за дезертирство или укрывательство дезертира (!!!), за «злоумышленное разрушение железнодорожных сооружений»

И если военно-полевые суды Столыпина за восемь месяцев приговорили к смерти чуть больше тысячи, а казнили 683 человека, «то за семь месяцев 1919 г. органами ВЧК было расстреляно 2089 человек, всего за год и семь месяцев – 8389 человек»[127]. Теперь уже получалось 442 человека в месяц и почти 15 в день – символичный рост. И это не считая тех, кто погибал на фронтах гражданской войны или умирал от голода и тифа.

В январе 1920 года, когда гражданская война близилась к завершению, большевики торжественно отменили смертную казнь, но уже в мае того же года снова позволили губернским революционным трибуналам выносить смертные приговоры. «По некоторым данным, в 1920 г. к расстрелу были приговорены 6543 человека»[128]. Получается 545 в месяц и 18 в день…

В принятом в «вегетарианском», нэповском 1922 году уголовном кодексе в списке наказаний смертная казнь не значилась – самыми тяжкими наказаниями, с которых начинался список, были «изгнание из пределов РСФСР на срок или бессрочно» (вспомним «философский пароход») и «лишение свободы со строгой изоляцией или без таковой». Но тут же, после статьи 32, содержавшей список наказаний, шла статья 33: «По делам, находящимся в производстве революционных трибуналов, впредь до отмены Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом, в случаях, когда статьями настоящего Кодекса определена высшая мера наказания, в качестве таковой применяется расстрел». Как не вспомнить якобинцев, призывавших к отмене смертной казни, а затем заливших Францию кровью своих жертв. Или – уже после свержения якобинцев – термидорианский Конвент, торжественно отменивший в 1795 году смертную казнь, но тут же принявший решение о том, что эта отмена вступит в силу только после установления «всеобщего мира».

В 1922 году разрешалось приговаривать к «высшей мере наказания» за организацию контрреволюционных восстаний, за антисоветскую агитацию и пропаганду в военное время (за слова!), за самовольное возвращение в страну высланных из нее людей, за участие в «разрушении путей и средств сообщения, освобождении арестованных, поджогах и т. п., если при этом участники беспорядка были вооружены».

Карались смертью «организация и участие в бандах (вооруженных шайках) и организуемых бандами разбойных нападениях и ограблениях, налетах на советские и частные учреждения и отдельных граждан, остановки поездов и разрушения жел. – дор. путей, безразлично, сопровождались ли эти нападения убийствами и ограблениями или не сопровождались». Здесь тоже видны характерные черты: на первом месте, конечно, налеты на учреждения, отдельные граждане – на втором, к налетам по тяжести приравнивается разрушение железнодорожных путей, даже если при этом никто не был убит, – ясно, что это тоже преступление против советской власти.

Особенно много возможностей для казни было в военное время: за уклонение от воинской повинности, за призывы к неисполнению воинских обязанностей, невыполнение приказа, побег из части, нарушение устава караульной службы, «промотание, т. е. противозаконное отчуждение военнослужащим выданных ему (для носки) предметов казенного обмундирования и амуниции», а также за «умышленную порчу их или оставление без присмотра и в ненадлежащем месте» и даже за «бесхозяйственность»…

Казнили за подделку денежных знаков и сопротивление представителям власти, сопряженное с убийством или даже просто с нанесением увечий, за контрабанду, особенно с участием должностных лиц, за превышение власти. При отягчающих обстоятельствах могли казнить за злоупотребление властью и действия, в результате которых «последовало расстройство центральных или местных хозяйственных аппаратов производства, распределения или снабжения, или расстройство транспорта, заключение явно невыгодных для государства договоров или сделок», за постановление судьями «неправосудного приговора», за получение взятки при отягчающих обстоятельствах и за «провокацию взятки» – как мы бы сказали сегодня «за вымогательство», за злонамеренное «неисполнение обязательств по договору, заключенному с государственным учреждением или предприятием», за «хищение из государственных складов, вагонов».

Вот список, совершенно ясно показывающий приоритеты новой власти, – статей, предусматривающих якобы только временно сохраненную смертную казнь, так много, что поневоле вспоминаешь Соборное уложение. Их 23,6 % – почти четверть. Да и набор преступлений, карающихся высшей мерой, вдруг отсылает нас к законодательству XVII века – разве что преступления против церкви сменились антисоветской пропагандой и агитацией. А в остальном – нанесение ущерба государству, измена, различные варианты злоупотребления властью. Такое ощущение, что законодательства Елизаветы Петровны или законов XIX века просто не было. Они стерты из памяти. И, конечно, ясно, на какой огромный, высочайший постамент возводят эти законы Государство. Заметим еще раз: это мягкое для нашей страны уголовное законодательство, принятое в 1922 году, когда многим и советским гражданам, и эмигрантам казалось, что все не так плохо, что происходит «смена вех», режим смягчается… А дальше-то будет куда хуже.

Уже в 1926 году смертная казнь «предусматривалась в 37 санкциях УК РСФСР 1926 года за совершение практически всех видов преступлений: контрреволюционных (13 составов), против порядка управления (6), должностных (5), хозяйственных (1), имущественных (1), воинских (11), но, парадокс, не предусматривалась за квалифицированные виды убийства (ст. 136)»[129].

Хочется поспорить с автором приведенной цитаты – не вижу в таком распределении наказаний ничего парадоксального: убийство, даже при отягчающих обстоятельствах, – это преступление против отдельной личности. Разве может оно сравниться с расхищением государственного имущества?

Что касается печально знаменитой 58-й статьи Уголовного кодекса 1926 года, то лучше Солженицына в «Архипелаге ГУЛАГ» никто еще о ней не написал. В 58-й статье было 14 пунктов, целых 14, и все перечисленные в них преступления считались не политическими – таковых в СССР, конечно же, не было, – а уголовными, но обозначались как «контрреволюционная деятельность»:

Из первого пункта мы узнаем, что контрреволюционным признается всякое действие, направленное… на ослабление власти… И влечет за собой – расстрел… С 1934 года, когда нам возвращен был термин Родина, были и сюда вставлены подпункты измены Родине. ‹…› когда нашим солдатам за сдачу в плен (ущерб военной мощи!) давалось всего лишь десять лет, это было гуманно до противозаконности. Согласно сталинскому кодексу, они по мере возврата на родину должны были быть все расстреливаемы. ‹…›

Еще важным расширением пункта об измене было применение его «через статью 19-ю УК» – «через намерение». То есть никакой измены не было, но следователь усматривал намерение изменить – и этого было достаточно, чтобы дать полный срок, как и за фактическую измену.

Пункт 2 назначал наказание вплоть до расстрела за вооруженное восстание и попытку отторгнуть какую-либо часть советской страны.

Третий пункт – «способствование каким бы то ни было способом иностранному государству, находящемуся с СССР в состоянии войны». Этот пункт давал возможность осудить ЛЮБОГО гражданина, бывшего под оккупацией, прибил ли он каблук немецкому военнослужащему, продал ли пучок редиски, или гражданку, повысившую боевой дух оккупанта тем, что танцевала с ним и провела ночь. Не всякий БЫЛ осужден по этому пункту (из-за обилия оккупированных), но МОГ быть осужден всякий.

Четвертый пункт говорил о (фантастической) помощи, оказываемой международной буржуазии. ‹…›

Пятый пункт: склонение иностранного государства к объявлению войны СССР. Упущенный случай: распространить этот пункт на Сталина и его дипломатическое и военное окружение в 1940–41 годах. Их слепота и безумие к тому и вели. ‹…›

Шестой пункт – шпионаж, был прочтен настолько широко, что если бы подсчитать всех осужденных по нему, то можно было бы заключить, что ни земледелием, ни промышленностью, ни чем-либо другим не поддерживал жизнь наш народ в сталинское время, а только иностранным шпионажем и жил на деньги разведок. Шпионаж – это было нечто очень удобное по своей простоте, понятное и неразвитому преступнику, и ученому юристу, и газетчику, и общественному мнению. ‹…›

Седьмой пункт: подрыв промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения и кооперации. В 30-е годы этот пункт сильно пошел в ход и захватил массы под упрощенной и всем понятной кличкой вредительство. Действительно, все перечисленное в пункте Седьмом с каждым днем наглядно и явно подрывалось – и должны же были быть тому виновники?.. ‹…›

Но никакой пункт 58-й статьи не толковался так расширительно и с таким горением революционной совести, как Десятый. Звучание его было: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти… а равно и распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания». И оговаривал этот пункт в МИРНОЕ время только нижний предел наказания (не ниже! не слишком мягко!), верхний же НЕ ОГРАНИЧИВАЛСЯ! Таково было бесстрашие великой Державы перед СЛОВОМ подданного.

Пункт 11 касался контрреволюционных организаций, пункт 12 карал за недонесение: «И за тяжкий грех недонесения НАКАЗАНИЕ НЕ ИМЕЛО ВЕРХНЕЙ ГРАНИЦЫ!!»

Пункт 13 карал за службу в царской охранке, а пункт 14 – за саботаж.

Какой огромный простор для издевательств над людьми и над законностью, сколько возможностей расширительно толковать каждую статью и не ограничивать верхний предел наказания – отправлять людей на расстрел. И опять здесь свалены в кучу измена, экономические преступления, пропаганда, недонесение – увы, знакомый набор. Можно только в очередной раз процитировать «Архипелаг ГУЛАГ»: «Сделав этот обзор великой СТАТЬИ, мы дальше уже будем меньше удивляться. Где закон – там и преступление».

От принятого в 1926 году Уголовного кодекса уже совсем недалеко – всего четыре года – до учреждения «Особого совещания при НКВД», которое вообще решало дела во внесудебном порядке – и в 1941 году получило право выносить все в том же внесудебном порядке смертные приговоры. Куда там столыпинским военно-полевым судам до ОСО… «Машина ОСО – две ручки, одно колесо», – записал для нас Шаламов.

А в 1937 году смертные приговоры начали выносить «тройки» – начальник, секретарь и прокурор. Где же защитник? Да там же, где и все прежнее законодательство, вся нормальная юриспруденция, все «бывшие» юристы, – толкает в лагере тачку.

В 1947 году (по иронии судьбы в тот самый год, когда была упразднена смертная казнь в Италии) ее отменили и в СССР. Правда, советский народ остался недоволен этим решением, и в 1950 году Президиум Верховного совета просто не мог не пойти навстречу многочисленным просьбам, поступавшим от «национальных республик, от профсоюзов, крестьянских организаций, а также от деятелей культуры», и постановил «допустить применение к изменникам родины, шпионам, подрывникам-диверсантам смертной казни как высшей меры наказания».

Это сразу дало возможность расстрелять партийных руководителей, проходивших по «Ленинградскому делу», а через два года – еврейских поэтов, которые до этого несколько лет находились в заключении, ну а еще множество тех, чьи имена не знамениты, но чьи жизни были не менее ценны.

Количество людей, получивших эту «временную», «пока что» еще не отмененную высшую меру, – мужчин и женщин, стариков и инвалидов, а с 1935 года и детей с 12 лет – все еще не подсчитано точно. Но даже если не говорить сейчас о тех, кого сгноили в лагерях, кто умер во время депортации или просто в колхозах от голода, кого забили в подвалах Лубянки или любого другого здания НКВД, – а посмотреть только на тех, кого ПРИГОВОРИЛИ пусть по издевательски карикатурному, но закону к смерти, то, по мнению самых серьезных на сегодняшний день исследователей сталинских репрессий – Никиты Охотина и Арсения Рогинского, к высшей мере наказания были приговорены 1 012 110 человек[130].

И если продолжить начатые выше подсчеты, то в данном случае – при том что, конечно, были годы, когда расстреливали больше, и были, когда расстрелов становилось меньше, – если посчитать среднюю цифру, то получится, что за 32 года, с 1921 по 1953-й, ежегодно в нашей стране на смерть обрекали 31 628 человек, в месяц – 2635, а в день – 88. Такая вот статистика…

В 1960 году Уголовный кодекс 1926 года был наконец изменен. Мрачная 58-я статья из него исчезла, но смертная казнь осталась – за измену родине: «переход на сторону врага, шпионаж, выдачу государственной или военной тайны… оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР, а равно – заговор с целью захвата власти». К этим, безусловно, тяжким преступлениям в той же статье приравнивались «бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР» – Нуреев или Барышников, а также многие другие, бежавшие в свободный мир, ходили под расстрельной статьей. И эта статья тоже о многом говорит – из тоталитарного государства, как из мафиозной структуры, уйти нельзя. За уход – смерть.

Смертную казнь могли также присудить за организацию теракта, под которым понималось «убийство государственного или общественного деятеля или представителя власти, совершенное в связи с его государственной или общественной деятельностью, с целью подрыва или ослабления Советской власти». Кроме того, предусматривалась казнь за «убийство представителя иностранного государства с целью провокации войны или международных осложнений» – составители кодекса явно помнили историю с нападением Якова Блюмкина в 1918 году на немецкого посла Мирбаха. Что характерно, Блюмкин после убийства Мирбаха некоторое время жил на полулегальном положении, хотя всем было известно, в каких ресторанах он ужинает, а потом еще служил в ВЧК – и, конечно, в конце концов был расстрелян, но не за «убийство представителя иностранного государства», а как человек, слишком много знавший и близкий к Троцкому.

Казнить могли за «диверсию» – «разрушение или повреждение взрывом, поджогом или иным способом предприятий, сооружений, путей и средств сообщения, средств связи либо другого государственного или общественного имущества, совершение массовых отравлений или распространение эпидемий и эпизоотий с целью ослабления Советского государства». Вряд ли авторы кодекса ориентировались на Кодекс Рокко, но, похоже, эпидемии и эпизоотии представлялись им столь опасными также не потому, что могли унести много жизней людей или животных, а потому, что ослабляли государство.

Зато печально знаменитая 70-я статья, по которой отправились в лагеря многие правозащитники, смертной казни не предусматривала – смягчение было налицо. Точно так же теперь не казнили за разглашение гостайны при отсутствии признаков измены родине, за утерю секретных документов, за контрабанду и даже за организацию массовых беспорядков. Смягчены были наказания за подделку денег и ценных бумаг, за разрушение железнодорожных путей, а также за должностные преступления, вынесение неправосудных приговоров и получение взятки – приближалась эпоха продажных старых правителей. Правда, отдельной статьей предусматривалось наказание за дачу взятки, но «всего лишь» на срок до трех или пяти лет. Однако когда в 1984 году решено было казнить Юрия Соколова, директора Елисеевского гастронома в Москве, то его обвинили именно в получении взятки в особо крупных размерах – при отягчающих обстоятельствах – и приговорили к расстрелу. А в 1961 году – всего через год после принятия кодекса – была ужесточена 88-я статья за незаконную торговлю валютой: добавилась возможность применения смертной казни. Три знаменитых валютчика – Рокотов, Файбишенко и Яковлев – были приговорены по этой статье к расстрелу, хотя свои «преступления» они совершили до того, как был издан указ «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил валютных операций». Новый закон получил обратную силу.

За недонесение по-прежнему карали, но тоже «только» тюремным заключением.

Преступлениями, за которые можно было поплатиться жизнью, считались бандитизм, а также уклонение от призыва во время войны. Казнили за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах (в отличие от 1922 года!). По-прежнему казнили за неповиновение командиру или его умышленное убийство либо даже просто за нанесение телесных повреждений в военной обстановке, так же как и за дезертирство во время войны, уклонение от службы, умышленное уничтожение военного имущества, нарушение правил караульной службы, за сдачу противнику военных сил, укреплений и техники и оставление погибающего военного корабля, бегство с поля сражения, мародерство. По-прежнему считалось, что смертью надо карать за добровольную сдачу в плен и за разбой в районе военных действий. За злоупотребление властью командира во время военных действий также можно было получить расстрел.

В 1990-е годы смертных приговоров стали сначала выносить все меньше, потом выносить, но не приводить в исполнение, потому что президент Ельцин в последние годы своего правления не рассматривал и, следовательно, не утверждал их. А с 1999 года начал действовать мораторий на смертную казнь. Значит ли это, что в нашей стране выросла цена человеческой жизни? Хотелось бы верить…

Цена жизни в нацистской Германии

Германия тоже подошла к тоталитарной эпохе с довольно мягким законодательством. В германском мире, как уже отмечалось выше, еще с конца XVIII – начала XIX века шло движение в сторону полной отмены смертной казни – это изменение в законодательстве пытались провести в жизнь правители Священной Римской империи, а в 1849 году Франкфуртский парламент, совершивший неудачную попытку объединения Германии, разрабатывал конституцию, где смертная казнь должна была быть ограничена сферой деятельности военных судов.

Несмотря на то что либерального объединения страны во время революции 1848–1849 годов не произошло, Германская империя, созданная, по словам Бисмарка, «железом и кровью», тоже судила по достаточно мягким для того времени законам. Еще в Пруссии – до объединения – к смерти приговаривали в 16 раз меньше людей, чем в либеральных Англии и Уэльсе, вместе взятых. В Великобритании, как мы помним, в XIX веке могли казнить за мелкую кражу – а в Пруссии только за убийство при отягчающих обстоятельствах, поджог и еще несколько тяжких преступлений. Такой подход унаследовала и авторитарная, милитаристская Германская империя – странными путями идут история и юриспруденция. Даже во время Первой мировой войны германские военные суды – по определению более суровые, чем гражданские, – были милосерднее британских. В Германии они вынесли 150 смертных приговоров, из которых в исполнение привели только 48, в отличие от 3000 вынесенных и 346 исполненных в британской армии[131]. Можно, конечно, предположить, что британские солдаты были менее дисциплинированными, чем приученные выполнять приказы немцы, но количество братаний с противником в немецких войсках явно говорит о другом.

Законодательство Веймарской республики хоть и предусматривало смертную казнь, но оставалось довольно мягким. Естественно, все изменилось после прихода к власти национал-социалистов, сделавших смертную казнь чем-то абсолютно обыденным и «естественным». И речь в данном случае даже не о газовых камерах, сожженных белорусских деревнях или массовых расстрелах на оккупированных территориях. Прежде чем начались ужасы холокоста и другие нацистские зверства, была проведена менее заметная, но все равно ужасающая идеологическая и юридическая работа, направленная на достижение той же цели, которую мы уже видели в итальянском и советском вариантах: ценность человеческой личности должна была быть превращена в ничто по сравнению с великим значением государства.

И здесь размывание значения человека ярко проявилось после Первой мировой войны – не случайно Гитлер и его приспешники опирались на бурно развивавшиеся в 1920-е годы националистические ветеранские организации. В данном случае их агрессивность, по сравнению с итальянскими братьями по духу, усиливалась из-за тяжелого положения и ощущения униженности Германии после войны.

Но одной пропаганды людоедской идеологии было недостаточно – и, едва придя к власти, нацисты начали последовательный демонтаж всех демократических институтов.

На следующий же день после поджога Рейхстага – 28 февраля 1933 года – был принят закон, отменявший все гражданские права, которые гарантировала Веймарская конституция. Что характерно, закон назывался «О защите народа и государства». Так произошло символическое смещение правовых акцентов – с защиты каждого отдельного человека на защиту коллектива, группы, власти.

Блистательные и прекрасно подготовленные немецкие юристы тут же услужливо подвели под новую тенденцию необходимые основания. Главная идея формулировалась как принципиальный отход от достижений 1789 года, то есть идей Французской революции, провозгласившей в «Декларации прав человека и гражданина» совершенно новое для того времени отношение к отдельному – каждому! – человеку и его правам.

Теперь пошло движение в обратную сторону. Ясно формулировались задачи нового неправосудного правосудия – «защитить единый германский народ от преступника», говорилось о том, что «в уголовном праве речь должна идти не о защите прав индивида от государства, а о защите государства от индивида»[132]. Один из германских юристов того времени писал:

Правительства, эпохи, системы не справлялись с антиобщественными элементами. Они не делали достижения учения о наследственности и криминальной биологии основой здоровой криминальной политики. Вследствие либерального образа мыслей они всегда обращали внимание только на «права» отдельного человека и больше думали об их защите от проявлений государственной власти, чем о благе общества. Для национал-социализма отдельный человек ничего не значит, если речь идет о сообществе[133].

Важнейший правовой принцип: «Нет закона – нет наказания» – был заменен на идею: «Ни одного преступления без наказания». Казалось бы, не так уж плохо – разве не говорится всегда и везде о неотвратимости возмездия за преступление? Но если любое действие, которое власти объявляют преступлением, наказывается, даже если оно не запрещено законом, то какие широкие возможности открываются для подавления личности и преследования – не только инакомыслящих, а, в общем-то, кого угодно! Естественно, столь широкое, всеохватывающее применение наказаний объяснялось интересами народа, арийской расы и т. д. Говорилось, что все многообразие преступлений просто невозможно охватить «отдельными нормами закона». Значит, ради всеобщей безопасности нужно просто «показать судье основные направления, согласно которым следует понимать состав уголовно наказуемого деяния». Среди таких направлений назывались – не только в статьях журналистов или выступлениях политиков, но и в уголовном кодексе – «здоровое чувство народа» и «руководящая идея». Не сомневаюсь, кстати, что у многих людей такие изменения вызывали одобрение, как, боюсь, вызвали бы и сейчас во многих странах, включая нашу, – государство же борется за безопасность! Что может быть лучше? Осмелюсь предположить, что безопасность КАЖДОГО принципиально лучше, чем безопасность ВСЕХ, потому что последняя подразумевает прежде всего безопасность коллектива, ради которой, как не раз говорилось самыми разными мыслителями, можно пожертвовать интересами отдельного человека. И в нацистской Германии тех, кем можно было пожертвовать, с каждым месяцем и годом становилось все больше и больше.

Многие считают, что Гитлер обрушил репрессии только на определенные группы населения. Грубо говоря, если ты не был евреем, коммунистом, социал-демократом, цыганом, гомосексуалом, душевнобольным, то мог жить спокойно. Для начала можно возразить, что те, кто не мог жить спокойно, а вернее, те, кому вообще было отказано в праве на жизнь, составляли довольно значительную часть немецкого народа. Но и те, кто, казалось бы, не должен был ничего опасаться и мог просто наслаждаться спокойствием под защитой государства и фюрера, рисковали быть казнены (скорее всего, гильотинированы) «за экономический саботаж (1936), за похищение ребенка (1936), при бегстве с места автокатастрофы (1938), за распространение новостей зарубежных радиопередатчиков (1939), за насильственные преступления (1940), за любые тяжкие преступления несовершеннолетних (1940), за похищение предметов из "собрания металлов немецкого народа" (1940), за производство абортов в качестве промысла (1943), за деяния, совершенные по неосторожности (1944), а именно – за неосторожное противодействие предписаниям по военной мобилизации. Последняя смертная казнь (всего она была предусмотрена за более чем 40 составов преступлений) в Третьем рейхе была учреждена декретом от 26 января 1945 года в отношении тех лиц, которые при так называемых акциях по "прочесыванию местности" в пределах собственной территории Германии дадут военнослужащим фашистского вермахта неправильные сведения»[134].

Мало того, в гитлеровской Германии было постановлено, что «лица, виновные в совершении преступления, достигшие 16 лет (если их духовное и нравственное развитие соответствует возрасту 18 лет), подлежат уголовной ответственности, и к ним могут применяться все без исключения меры наказания»[135]. Определять уровень духовного и нравственного развития, очевидно, тоже надо было в соответствии со «здоровым чувством народа» и «руководящей идеей».

Это были приговоры, выносившиеся гражданскими судами, и ясно, что при том уровне агрессивной милитаризации, какой существовал в Третьем рейхе, военные суды уже не могли быть столь же «милосердными», как во время Первой мировой войны. Всего в нацистской Германии было вынесено около 80 000 смертных приговоров, из них 33 000 – военными судами, а, следовательно, 47 000 – гражданскими. При этом жуткий маховик репрессий работал не останавливаясь – и даже, наоборот, раскручиваясь все сильнее. Чем ближе к поражению, тем больше смертных приговоров выносили военные суды. «Только за один месяц 1945 года число смертных приговоров в вермахте достигло цифры, которая в пять раз превысила число смертных приговоров в Германии за всю Первую мировую войну»[136]. Инерция была столь сильна, что 10 мая 1945 года в немецкой военной группировке в Норвегии, командование которой не желало признавать подписанную капитуляцию, были вынесены и приведены в исполнение четыре смертных приговора за отказ солдат продолжать сражаться. Еще девять человек там же приговорили к смертной казни за дезертирство 18 мая 1945 года!

Цена жизни в Испании в ХХ веке

В Испании традиция отсутствия смертной казни была совсем слабенькой – здесь в течение многих веков казнили много, мучительно и любили делать из этого яркое представление. Испания не участвовала в Первой мировой войне и, казалось бы, должна была избежать многих моральных и политических последствий, подтолкнувших другие страны к культу насилия в целом и ко все большему использованию смертной казни в частности. Но чего-чего, а насилия в Испании ХХ века было предостаточно. Уже первые десятилетия нового века ознаменовались тем, что Энтони Бивор называет «тревожными годами», – бунтами городских бедняков и их жестоким подавлением, ужасающей по своей грязи и жестокости колониальной войной. В 1917 году солдатские объединения, «хунты обороны», потребовали улучшения условий службы, это спровоцировало политический кризис, премьер-министр распустил парламент. «3 августа началась стачка в Мадриде, Барселоне, Бильбао, Сарагосе, Овьедо, в шахтерских районах Астурии и Андалусии. Но хунты обороны не только отказались поддержать революцию – их члены приняли участие в подавлении забастовок. 72 человека погибли, 156 человек были ранены, 2 тысячи арестованы. В Астурии, где забастовка затянулась на месяц, генерал Рикардо Бургете и молодой майор Африканского корпуса Франсиско Франко возглавили репрессии, не гнушаясь пыток»[137].

В этом эпизоде, не слишком заметном на фоне последующих бурь, хорошо видны все составляющие будущей волны насилия – солдаты, которые могут качнуться то в одну, то в другую сторону, энергичные рабочие, жестокое подавление выступлений. Кризис 1917 года был только одним звеном длинной кровавой цепи: «В деревнях поденщики из Андалусии не прекращали собственную долгую жакерию – обреченные на провал бунты. Не было конца забастовкам сельских батраков. Для их подавления привлекалась Гражданская гвардия, прибегавшая к стрельбе и к арестам»[138]. Ужасающая Рифская война в Марокко – жестокая и грязная, как и все колониальные войны, – длилась с 1921 по 1926 год: восставшие марокканские повстанцы вырезали уже капитулировавшие перед ними испанские части, французские и испанские войска применяли химическое оружие, а испанские офицеры весело позировали с отрубленными головами противников.

После победы республиканцев на выборах 1931 года и отречения короля Альфонсо XIII насилие быстро выплеснулось наружу в городах и особенно в сельской местности, где социальное напряжение было крайне велико. Левые громили церкви и монастыри – о Долорес Ибаррури, знаменитой Пассионарии, рассказывали, что она якобы зубами перегрызла горло какому-то священнику. Конечно, это, скорее всего, сказка, но такие сказки появляются во времена, когда есть основания им верить. Гражданская гвардия продолжала охранять порядок доступными ей способами, например убивая задержанных «при попытке к бегству». Тогда же знаменитый философ Ортега-и-Гассет произнес мрачное пророчество: «В испанской политике появилось "ребячество, значит, жди насилия"»[139].

На этом фоне отмена смертной казни, произошедшая в 1932 году, не могла быть долгой – и уже в 1934 году высшая мера вновь появилась в законодательстве в качестве наказания за терроризм. Разразившаяся в 1936 году гражданская война с ее жестокостью и огромным количеством жертв с обеих сторон, безусловно, могла сыграть для Испании ту же разрушительную роль, какую сыграла Первая мировая для Италии и Германии или революционное движение в сочетании с Первой мировой и затем гражданской войной для России.

В отличие от нашей страны, количество погибших в Испании подсчитано довольно точно. С точки зрения «абсолютных» данных, гражданская война в Испании, может быть, и не лидирует среди ужасов ХХ века, но для страны, население которой в 1932 году составляло чуть больше 24 млн человек, цифры просто убийственные – как в переносном, так и в прямом смысле слова.

Испанский историк Луис Оррильо приводит следующие данные:

За годы Гражданской войны погибло около 300 000 человек, из них 140 000 на фронте и более 160 000 в тылу. Последние – жертвы репрессий. 60 000 были расстреляны республиканцами, от 100 000 до 120 000 – франкистами. Финал войны не принес мира – а лишь победу Франко. После войны 400 000 испанцев отправились в изгнание, а более 300 000 (иногда говорят, что до 500 000) оказалось в тюрьмах и лагерях, из них более 30 000 были расстреляны[140].

Энтони Бивор, впрочем, считает, что официальные данные позволяют говорить о 35 000 расстрелянных в первые годы правления Франко, и отсюда делает вывод о том, что распространенная цифра в 50 000 казненных может быть заниженной. «Если прибавить к ней неофициальные и произвольные убийства, а также умерших во время войны – жертв казней, самоубийств, голода и болезней в тюрьмах, то общее число погибших достигнет, вероятно, 200 тысяч»[141]. Высказав такое предположение, Бивор сразу же задается вопросом, «ответа на который попросту не может быть»: сколько человек погибло бы в случае победы Народного фронта? Конечно, высказать более или менее обоснованное предположение невозможно. Но здесь автор обращается к той больной теме, которая имеет непосредственное отношение к истории смертной казни: во время гражданской войны в Испании террор происходил с обеих сторон. Судя по подсчетам того же Бивора, франкистский террор был намного более массовым, чем республиканский, но принципиально это ничего не меняет. Можно вспомнить, как Оруэлл, приехавший, подобно многим другим левым интеллектуалам, защищать свободу Испании, бродил по Барселоне, скрываясь от ареста и возможного расстрела. Или о том, как при возникновении угрозы захвата франкистами Мадрида два 20-летних мальчишки – Сантьяго Каррильо (будущий лидер еврокоммунистов, который произведет сильное впечатление в начале 1980-х годов, призвав реформировать устаревшую марксистскую идеологию) и Амор Нин – распорядились вывезти из мадридских тюрем и казнить около 2000 человек просто для того, чтобы «такие важные элементы не попали в руки фашистов». В это же время на юге страны молодые дворянские сыночки любили выезжать со своими невестами на охоту на республиканцев и убивать их на глазах восхищенных девушек – вот оно, реализовавшееся предсказание Ортеги-и-Гассета.

Республиканцы расстреливали ради победы коммунизма/социализма/анархизма, франкисты – «ради Испании», которую следовало очистить от либерализма, коммунизма, масонства, идей Просвещения и других страшных, по мнению генерала Франко, напастей, терзавших страну. Не случайно во франкистской Испании так жестко подавлялись любые попытки автономии провинций и пропагандировался лозунг: «Ты испанец – говори по-испански». Дело было не только в необходимости подчинить и унизить мятежную Каталонию. Для Франко существовала одна Испания как некая высшая идея – и ради нее, как и ради многих других идей ХХ века, конечно, можно было казнить.

И поэтому, помимо репрессий, обрушившихся на республиканцев – которых казнили, сажали в тюрьмы, отправляли в лагеря, где они должны были работой «искупить» свои преступления, у которых отбирали детей, воспитывая их в ненависти к «злодеяниям» родителей, – то есть помимо послевоенного террора, ставшего продолжением ужасов гражданской войны, в Испании вплоть до смерти Франко существовала и «обычная», политически не окрашенная смертная казнь. Но, конечно, она – как и любая смертная казнь – на самом деле тоже имела политический оттенок: Франко продолжал создавать свою Испанию, он «сражался как с настоящим, так и с прошлым: он ополчался на девятнадцатый век, отравленный либерализмом, на восемнадцатый, породивший Просвещение и масонство, даже на семнадцатый век со всеми его неудачами. Корни великой, единой Испании каудильо обнаруживал только в еще более раннем периоде – в Испании Фердинанда и Изабеллы»[142].

С 1940 по 1975 год в Испании, помимо непосредственных репрессий против республиканцев, было казнено по меньшей мере 126 человек. Среди них, естественно, были революционеры, проходившие по статьям о терроризме, – документированы приговоры, вынесенные 26 людям, плюс Хулиан Гримау, приговоренный в 1963 году к смерти за «военные преступления», – но остальные 100 человек были казнены за убийства с разнообразными отягчающими обстоятельствами – изнасилованием, разбоем, поджогом – или за убийство родителей. Что характерно, c 1944 по 1963 год убийство мужем жены, застигнутой им в постели с другим мужчиной, или убийство отцом дочери младше 22 лет, которую застали «на месте преступления» с мужчиной, наказывалось изгнанием из дома на расстояние не меньше 25 километров. Женщина, обвиненная в измене мужу, могла попасть в тюрьму на срок от шести месяцев до шести лет. Едва ли испанские законодатели читали Соборное уложение – просто их мышление удивительным образом перекликалось с представлениями русских законодателей XVII века.

Как видим, «убийство чести» считалось в идеальной Испании Франко куда менее серьезным преступлением, чем измена жены мужу. И еще одна важная деталь: большая часть приговоренных была задушена гарротой, старинным испанским приспособлением для казни. Лишение жизни было чем-то традиционным и модернизации не подлежало.

Во всех странах, о которых речь шла выше, после падения диктаторских режимов смертная казнь была упразднена. Будем считать, что нет ее и в России, пока действует мораторий.

Однако среди стран, казнивших при авторитарных правительствах, есть такие, где продолжают казнить и сейчас.

Цена жизни в Японии

В Японии в течение довольно долгого времени смертная казнь рассматривалась как нечто само собой разумеющееся. Однако во времена изысканной и утонченной эпохи Хэйан она не применялась целых 346 лет. В 810 году был казнен буйный аристократ Фудзивара-но-Наканари, брат императорской фаворитки, вмешавшийся в борьбу за власть. Через четыре века в книге «Хогэн-моноготари» об этом событии будут вспоминать так:

Так, в частности, было во времена августейшего правления императора Сага, когда глава Правого отряда дворцовой охраны Наканари для того, чтобы вернуть на престол прежнего императора Хэйдзэй, организовал заговор. Он был приговорен к смертной казни. Но тот, кто умер, назад не возвращается. Считается, что дальняя ссылка без права вернуться в столицу – это то же самое, что смертная казнь.

После гибели Наканари казней больше не было. Что это – проявление характерного для эпохи Хэйан стремления к мимолетной красоте, наслаждению ароматом цветка или стихотворной строкой? Увы, мы знаем, что придворная изысканность далеко не всегда идет рука об руку с милосердной юстицией. Может быть, просто в течение нескольких веков императоры чувствовали себя достаточно сильными, чтобы не обрушивать смертельные наказания на подданных? Но вот в 1156 году разразилась гражданская война – «Смута годов Хогэн», когда несколько самурайских кланов – все те же Фудзивара, Минамото, Тайра – боролись за власть и влияние на императоров. И с этого момента казни возобновились. К этой же эпохе относится возникновение и упорядочивание правил ритуального самурайского самоубийства – сэппуку. Считается, что первым сэппуку совершил знаменитый воин, обладавший, по легенде, сказочной силой и неукротимым нравом, – Минамото-но-Тамэтомо, человек, который, как рассказывали, мог выпустить стрелу из своего огромного лука с такой силой, что она однажды пронзила не только доспехи противника, но и прошила насквозь его тело и пригвоздила несчастного к седлу лошади. О нем же говорили, что он одной стрелой смог потопить вражеский корабль, пробив его днище. Когда Минамото-но-Тамэтомо был захвачен врагами в плен, они тут же приказали перерезать мышцы на его левой руке, чтобы он не смог больше натягивать лук. После этого искалеченный воин был отправлен в ссылку на далекий остров, но, когда рука зажила, он продолжил борьбу и в конце концов, снова потерпев поражение, вспорол себе мечом живот.

Через 24 года другой представитель того же клана, Минамото-но-Ёримаса, осажденный врагами в прекрасном павильоне Феникса буддийского храма Бёдо-ин, поступил так же. Этот старый воин был еще и поэтом и, прежде чем распороть себе живот, начертал печальное стихотворение на своем боевом веере (было у самураев и такое оружие). После этого сэппуку стало вариантом благородной смерти для самурая, его привилегией, отличавшей представителей военного сословия от простонародья, а позже – и видом достойной казни для воинов-аристократов.

Уже упоминавшаяся знаменитая история 47 ронинов, вошедшая в плоть и кровь самурайской культуры, прекрасно демонстрирует бытовавшее тогда отношение к жизни – и к смерти.

В 1701 году знатный даймё (правитель провинции) Асано Наганами в замке Это, резиденции сёгуна, напал по неизвестной причине на другого вельможу – Киру Ёсинаку. Он не успел убить своего врага, но все-таки обнажил меч. Вытащить оружие в замке правителя считалось серьезным преступлением – тем самым была нарушена ритуальная чистота резиденции, а, как мы знаем, во многих культурах такое каралось смертью. Асано Наганами немедленно приговорили к совершению сэппуку, все его владения были конфискованы, даже его брат, не имевший отношения к произошедшему, был отправлен в ссылку. Это, впрочем, характерная для японской средневековой юстиции черта: родственники, а порой даже соседи нередко расплачивались жизнью за преступление члена общины.

Самураи, служившие Асано, которые теперь превратились в ронинов – слуг, потерявших хозяина, разделяли взгляд властей на тяжесть преступления, совершенного их господином. Им и в голову не пришло просить о его помиловании. Они хотели только одного – чтобы одновременно с ним наказание понес и Кира Ёсинака. Но этого не произошло: Кира не успел вытащить меч из ножен и поэтому остался в живых. Он прекрасно понимал, что ему следует ожидать мести, поэтому большую часть времени проводил в своем поместье под надежной охраной. После этого начинается невероятно романтизированная, послужившая сюжетной основой для пьес, песен, легенд, преданий история о 47 ронинах, которые несколько лет тайно готовили свою месть. Как и полагалось самураям, выполнение долга было для них превыше всего, и поэтому многие из них развелись с женами и отослали их с детьми к родителям – таким образом они выводили родных из-под возможного в будущем удара и порывали все узы, связывавшие их с жизнью. Оиси Кураносукэ, возглавивший подготовку к отмщению, делал вид, что хочет только развлекаться, – расставшись с женой, он взял для вида молодую наложницу, пьянствовал и пировал. Легенда рассказывает, как он пьяный валялся на земле, а проходивший мимо мужчина плюнул ему в лицо – невероятное оскорбление для самурая. Ясно, что такую ярость вызывал тот факт, что ронин уже больше года не пытался отомстить за господина. На самом деле Оиси тщательно готовил месть. Ему помогал старший сын – 16-летний юноша, оставшийся с отцом после отъезда матери.

В конце концов ронины осадили дом Киры Ёсинаки, взяли его штурмом и, обнаружив после долгих поисков спрятавшегося хозяина… предложили ему покончить с собой. Оиси предлагал стать его помощником – важным человеком, отрубающим голову самоубийце. Когда Кира трусливо отказался, ронины сами отрезали ему голову, после чего отнесли ее на могилу своего господина. Люди по дороге приветствовали их, предлагали угощение и приглашали отдохнуть в своих домах.

После этого мстителям даже не пришло в голову скрываться – они ведь просто выполнили свой долг. Они сдались властям и после проведенного расследования и суда им была дарована важная привилегия: их не казнили позорной казнью, а позволили покончить с собой. Совершивших сэппуку ронинов (включая юного сына Оиси Кураносукэ) торжественно похоронили, их могилы стали местом паломничества, их судьба – легендой.

Эта красивая история о долге и мести уже три века увлекает зрителей и читателей далеко не только в Японии. Но ведь это еще и рассказ о том, как мало стоила человеческая жизнь. Да, в данном случае речь не идет о превосходстве расы, класса или идеологии, но и здесь жизнь отдельного человека ничтожно мала по сравнению со «сверхвеликими», надчеловеческими ценностями – долгом, преданностью господину, «сохранением лица». «Просыпаясь утром, думай о смерти», – приводит Григорий Чхартишвили самурайское правило в своей книге «Писатель и самоубийство». И здесь же он пишет:

Типическому японцу свойственна ориентация не на индивидуальные, а на коллективистские ценности. Быть независимым, оригинальным, непохожим на других – дурной тон. Худший из грехов – эгоцентризм. ‹…› Для японца характерно определять свою идентичность через принадлежность к определенной группе. Нет ничего страшнее, чем подвергнуться остракизму[143].

Не забудем, что в это же время благородные самураи могли, не задумавшись ни на секунду, убить любого крестьянина просто потому, что тот не вовремя попался им под руку, – его жизнь не значила вообще ничего. После того как прошли странные 346 лет «моратория» на смертную казнь, в Японии казнили много – и далеко не только за убийства, но и за самые мелкие проступки. При этом «в средневековой японской общине высшей мерой наказания была не смерть, а изгнание с позором»[144].

Чхартишвили выделяет в японской культуре несколько типов самоубийств – не просто приемлемых, но вызывающих уважение, а иногда и восхищение.

Прежде всего это самопожертвование в бою, которое совершали средневековые самураи и камикадзе времен Второй мировой войны. Есть еще и «дзюнси» – смерть вослед, когда самурай, слуга, министр, придворный следует в мир иной за своим господином. «Инсэки-дзисацу» – самоубийство, совершаемое, чтобы смыть позор, когда человек считает себя виновным в некоем проступке – иногда серьезном, а иногда, с нашей точки зрения, мелком. «Канси» – смерть по убеждению – совершается для того, чтобы доказать свою правоту, опозорить оппонента, привлечь внимание к его преступлениям, отреагировать на супружескую измену. «Синдзю» – единство сердец – совместное самоубийство влюбленных или родителей с детьми, которые столкнулись с некими непреодолимыми обстоятельствами и решают вместе уйти из жизни.

При всей красоте, изысканности и утонченности японской культуры вряд ли стоит удивляться тому, что смертная казнь при таком отношении к жизни и смерти здесь сохраняется по сей день. Не менее характерно и то, что сокращение числа преступлений, караемых смертью, как и смягчение самих форм казни, произошло во второй половине XIX века при императоре Мэйдзи, проводившем последовательную европеизацию страны. Мысль о том, что жизнь отдельного человека все-таки чего-то стоит, начала проникать в японское законодательство. Впрочем, согласно японскому уголовному кодексу, принятому еще в 1907 году, множество преступлений по-прежнему должны караться смертью.

Это, конечно же, шпионаж и другие действия против государства, поджог – как домов, так и поездов, трамваев (?!), кораблей, захват поезда или корабля, сопряженный с гибелью людей (терроризм?), отравление питьевой воды, убийство, разбой в сочетании с убийством и изнасилование в сочетании с убийством.

В принципе, список этот не так уж велик, однако здесь продолжают казнить – и достаточно много, причем при мощной общественной поддержке. Мало того, Япония подписала Конвенцию о правах ребенка, которая запрещает применение смертной казни к людям моложе 18 лет. Но, согласно японским законам, человек достигает совершеннолетия в 20 лет, что создает некую моральную дилемму. Это ярко проявилось в истории Норио Нагаямы, родившегося в послевоенной Японии в 1949 году в нищей семье. В 1968 году, когда ему было 19 лет, он в течение месяца убил и ограбил четырех человек. Вскоре Нагаяму арестовали – через десять (!) лет после этого приговорили к смертной казни, в 1981 году смертный приговор заменили на пожизненное заключение, а в 1983-м вернули смертный приговор. За годы, проведенные в тюрьме и в камере смертника (где японские заключенные никогда не знают, в какой день будет совершена казнь), Нагаяма успел жениться, развестись, написать несколько романов, гонорары за которые он завещал родственникам своих жертв. Он ожидал исполнения смертного приговора с 1983 по 1997 год, а потом совершенно неожиданно – через несколько дней после ареста 14-летнего мальчика, обвинявшегося в совершении нескольких убийств школьников, – Нагаяму и еще некоторых приговоренных к смерти в разных японских городах казнили. Возможно, это было демонстративное действие, призванное показать, что несовершеннолетние преступники тоже могут быть повешены.

Организация Amnesty International считает, что многие показания, на основании которых людей в Японии приговаривали к смерти, были получены в результате запугивания, угроз, физического насилия, содержания в особых тюрьмах, после многочасовых беспрерывных допросов в отсутствие адвокатов. Заключенные годами ожидают исполнения приговора в любой момент, их родные узнают о свершившейся казни уже постфактум и не имеют возможности проститься с близким человеком.

«Смерть – самое красивое, что есть в человеческой жизни», – говорят японцы. Точно ли это относится к тем, кого вешают в японских тюрьмах?

Цена жизни в Китае

Масштабы применения смертной казни в сегодняшнем Китае огромны – точное их количество не известно, но правозащитники предполагают, что речь идет о тысячах ежегодно приводимых в исполнение приговоров. По данным американского правозащитного фонда «Дуй Хуа», пытающегося помогать заключенным в Китае, «в 2013 году в Китае было казнено примерно 2400 человек – больше, чем во всем остальном мире»[145].

Конечно, тут можно было бы сослаться на древнюю, уходящую в глубь веков культуру жестоких и разнообразных наказаний, но ведь и в средневековой Англии или Франции, где сегодня уже никого не казнят, многообразие видов смертной казни поражало воображение.

В тщательно продуманном и хорошо разработанном китайском законодательстве в разные времена количество преступлений, караемых смертной казнью, не было одинаковым – так, в эпоху «сражающихся царств» (V–III вв. до н. э.) казнь предусматривалась за 200 видов нарушения закона. Надо сказать, что это вполне сопоставимо с 223 статьями британского «Кровавого кодекса», предусматривавшими смертные приговоры, но только не до нашей эры, а в начале XIX века. Далее довольно долго это количество колебалось в районе 300, а вот к началу ХХ века, во время правления династии Цин, когда многие страны уже, наоборот, вступили на путь смягчения наказаний, достигло невероятной цифры – 800!

Но, наверное, причины сохранения смертной казни в сегодняшнем Китае стоит поискать не только в законах древних государей. Коллективистский менталитет китайского общества – то, на что постоянно обращают внимание сторонники «особого пути» конфуцианской цивилизации, подчеркивающие, что Китай – или Сингапур, или другие азиатские государства – не нуждается в защите прав отдельной личности, так как здесь сложилась совершенно иная традиция.

При этом все-таки стоит отметить, что в Китае, который издалека представляется нам во все времена одинаково жестоким, «азиатским», подавляющим личность, на самом-то деле существовали разные тенденции как в духовной, так и в юридической практике.

Конфуций, не отрицавший смертную казнь (что для его эпохи было вполне объяснимо), но призывавший к максимальной умеренности наказаний, ставил в центр своего учения понятия «ли» и «жень». «Ли» часто переводится как «ритуал», что верно, так как соблюдение древних ритуалов во всех сферах жизни было крайне важно для мудреца. Но в то же время «ли» – это и моральные качества, сдержанность, этика, умение владеть собой, а «жень» – это человечность. Так что при всем преклонении Конфуция перед властью и авторитетом гуманность для него была важнее.

«Если наставлять народ путем [введения] правления, основанного на законе, и поддерживать порядок [угрозой] наказания, то народ станет избегать наказаний и лишится [чувства] стыда. Если наставлять народ путем [введения] правления, основанного на добродетели, и поддерживать порядок путем [использования] Правил, то [в народе] появится [чувство] стыда и он исправится»[146].

Знаменитый американский философ и политолог Фрэнсис Фукуяма, который упорно, несмотря на насмешки коллег и бурные события последних десятилетий, продолжает придерживаться идей, изложенных в его знаменитой работе «Конец истории», и доказывать, что демократические и либеральные идеи, несмотря ни на что, прокладывают дорогу во ВСЕМ современном мире, в частности, возражает против распространенного взгляда на конфуцианство как учение, несовместимое с демократией и правами человека. По его мнению, «ограничивать воздействие конфуцианства лишь утверждением приоритета коллектива перед личностью, а государства перед всеми подчиненными институтами – значит грубо упрощать подлинное влияние учения»[147]. Фукуяма обращает внимание как раз на моральную составляющую учения Конфуция:

Можно даже утверждать, что сутью традиционного китайского конфуцианства всегда было не политическое конфуцианство, а ярко выраженная семейственность, которая ставилась выше всех прочих социальных отношений, в том числе отношений с политическими властями. То есть конфуцианство строит высокоорганизованное общество снизу вверх, а не сверху вниз, уделяя особое внимание моральным обязательствам семейной жизни как основной ячейки общества[148].

Что это означает в плане отношения к смертной казни? С одной стороны, можно отметить, что в Китае во все времена преступления против родителей наказывались с крайней жестокостью – именно потому, что они вступали в резкое противоречие с конфуцианскими ценностями. Даже сегодня в КНР существует особый закон «О защите прав и интересов пожилых людей», который запрещает их «дискриминацию, унижение, истязание или оставление», несмотря на то что эти же преступления по отношению к другим группам населения тоже запрещены. Однако забота о пожилых имеет особое значение в конфуцианстве, и законодатели особо оговаривают их права. Помимо всего прочего, в законе прописана обязанность более молодых членов семьи «часто навещать или передавать приветы пожилым людям»[149].

Интересно, что в Средние века, когда донос считался обязанностью и добродетелью любого гражданина, что, конечно, говорит о превосходстве государственных интересов над личными, в Китае члены семьи, в отличие, например, от петровской России, освобождались от этого «почетного долга».

С другой стороны, параллельно с конфуцианской там развивалась и другая традиция, разрабатывавшаяся философской школой, само название которой – легисты, «законники» – уже говорит о многом. Для легистов закон – «фа» – является высшей силой, перед лицом которой должно умолкнуть все, включая и мораль. Система наказаний, разработанная легистами, была намного более жестокой, чем та, которую предлагало конфуцианство. «Там, где людей сурово карают за тяжкие преступления и мягко наказывают за мелкие проступки, не только нельзя будет пресечь тяжкие преступления, но невозможно будет даже предотвратить мелкие проступки»[150].

В какой-то мере развитие китайской юридической мысли – и практики – можно описать как постоянное сочетание, сравнение, а иногда противопоставление понятий «ли» и «фа».

В течение долгого времени самыми жестокими в Китае считались «Пять наказаний» – состав их с веками менялся, но не в лучшую сторону. Изначально «Пять наказаний» предполагали татуировку на лице – своеобразная альтернатива принятому в Европе клеймению – за 1000 видов проступков, отрезание носа также за 1000 видов проступков, отрезание левой или правой, или обеих ступней, или отрубание коленной чашечки – за 500 видов преступлений, кастрацию – за 300 видов преступлений и, наконец, смертную казнь за 200 видов преступлений. Позже татуировки и отрубание ступней заменили избиением бамбуковыми палками, рабством, ссылкой – но смертная казнь оставалась всегда.

В Китае была написана «История о спасшей своего отца от телесного наказания и смерти Ти Ин», в которой рассказывается о юной девушке, жившей во II веке до н. э., когда законы были крайне суровы. В 167 году до н. э. крупного чиновника и известного врачевателя Чуньюй И обвинили (как утверждает легенда, несправедливо) в коррупции, взяточничестве и использовании медицины для обмана людей – попросту говоря, он плохо лечил. За это ему должны были отрубить ступню, кастрировать, сделать татуировку на лице и – если бы он выжил – отправить в ссылку. По традиции заступиться за отца перед властями мог сын, но у Чуньюй И было только пять дочерей. Младшая, 15-летняя Ти Ин, отправилась с отцом в далекий и трудный путь и передала императору Хань Вэньди письмо, в котором умоляла продать ее в рабство, чтобы таким образом искупить вину отца. При этом она писала: «Люди некогда считали моего отца праведным, бескорыстным человеком, однако сейчас он нарушил закон, ему полагается наказание. Я больше всего страдаю от того, что если ему будет определена смертная казнь, то его уже нельзя будет воскресить, увечья невозможно будет восстановить, отрубленные предплечья и ступни никогда не смогут отрасти заново: даже если он захочет исправить ошибки и зажить по-новому, у него не будет на это никакого шанса. Поэтому я готова продать себя императору и стать рабой, чтобы искупить вину отца, дать ему возможность исправить ошибки и зажить по-новому»[151].

По легенде, письмо юной девушки произвело на императора такое впечатление, что он не только помиловал ее отца, но еще и отменил многие жестокие наказания, что вполне логично для того времени, когда правители династии Хань отказывались от господствовавших до того легистских представлений и опирались исключительно на конфуцианские идеи.

Понятно, что кровавая и жестокая история Китая ХХ века способствовала укреплению легистской традиции, с точки зрения которой все жители страны – от бедняков до знатных аристократов – равны в абсолютном, ничем не ограниченном подчинении государю. Не случайно Мао Цзэдун называл себя сторонником легистов. Впрочем, в своей проповеди полного подчинения государству и идеологии «кормчий Мао» заходил намного дальше, чем могли предположить древние философы. Да и многолетняя жестокая борьба за власть не создавала благоприятной почвы для уважения к человеческой жизни. В Китае ХХ века лишиться ее было очень просто: если ты коммунист, оказавшийся в тюрьме на территории, которую контролировал Чан Кайши; если ты участвовал в невероятно тяжелом «великом походе» Красной армии, в 1934–1936 годах уходившей на север от преследований (считается, что в путь тогда отправились примерно 80 000 человек, а до «советских территорий», где коммунисты смогли закрепиться, дошли около 7000–8000); можно было погибнуть во время войны с Японией или уже после окончания Второй мировой, когда возобновилась борьба за власть между коммунистами и гоминьдановцами. «Гражданская война только теперь приняла масштабный характер, вовлекая в свою орбиту миллионы действующих лиц. По официальным (явно не завышенным) данным, к концу 1951 года в ходе борьбы с контрреволюцией было уничтожено свыше 2 миллионов человек. Еще 2 миллиона были брошены за решетку и отправлены в трудовые лагеря. Эта война продолжалась и в дальнейшем, но официальные данные о жертвах больше не публиковались»[152].

По некоторым данным, в первые годы существования Китайской Народной Республики в целом было репрессировано более 4 млн «контрреволюционеров». Не осталась вне обострявшейся борьбы и сама правящая партия. Уже в 1951 году Мао принял решение провести проверку и перерегистрацию членов КПК, что вылилось в ее новую «чистку» от «чуждых» элементов. К 1953 году из партии было «вычищено» 10 процентов ее состава.

В коммунистическом Китае можно было умереть от голода во время «большого скачка», оказаться жертвой «культурной революции» и буйства хунвэйбинов: быть униженным, оплеванным – в самом буквальном смысле – и выставленным на всеобщее обозрение в позорном колпаке, а затем казненным, а может быть, и убитым без суда.

Одна маленькая, но характерная деталь: когда после ХХ съезда КПСС началось расхождение между КНР и СССР, Мао Цзэдун, встречаясь в Пекине с советским послом, раскритиковал как проводившуюся в это время Хрущевым десталинизацию, так и политику «мирного сосуществования». Сделал он это очень интересным образом: «весьма завуалированно, не допуская прямых нападок. Просто рассказал послу о том, что в период Троецарствия (220–280 годы) население Китая в результате беспрерывных войн уменьшилось на 40 миллионов человек, а во время восстания Ань Лушаня против Сюаньцзуна, императора династии Тан (755–763 годы), – и того больше. Смысл его выступления заключался в том, что не надо бояться ядерной войны с империализмом. Даже если бы империалистам и удалось захватить европейскую часть СССР и прибрежные районы Китая, рассуждал он, социализм все равно в конце концов победил бы. Ведь империализм, заключил он, не более чем "бумажный тигр"»[153].

Идея вполне типичная для кормчего Мао. Может быть, не только для него, но не каждый диктатор высказывает подобные мысли вслух: 40 млн погибло – и ничего. И если в ядерной войне погибнут еще миллионы, то тоже ничего страшного.

Одной из многочисленных кампаний, проводившихся во время «культурной революции», была борьба с бывшим соратником Мао, погибшим при непонятных обстоятельствах в авиакатастрофе, – маршалом Линь Бяо. После гибели Линь Бяо, который к тому моменту уже подвергался жесткой критике, были найдены его тайные дневники с множеством выписок из сочинений Конфуция. Кроме того, оказалось – или, по крайней мере, так заявляла пропаганда, – что Линь Бяо и близкие к нему люди дарили друг другу записанные изречения Конфуция. Что же выписывал человек, рухнувший с самых высот власти в Китае? «Преодолевай себя и возвратись в словах и поступках к Правилам»; «Те, кто опирается на добродетель, процветают, а те, кто опирается на насилие, гибнут»; «Если двое вступают в борьбу, все станут врагами; если между двумя царит согласие, все будут друзьями»[154]. Линь Бяо задним числом обвинили в том, что он «превозносил конфуцианскую теорию „гуманного правления“, призывал придерживаться таких конфуцианских принципов, как „добродетель“, „гуманность и справедливость“, „верность и снисходительность“»[155].

Естественно, главной целью кампании было не столько раскритиковать уже покойного маршала, сколько сломить группировку «умеренных», которая находилась в противостоянии с теми, кого потом, после смерти Мао, назовут «бандой четырех». Кампания «Критикуй Конфуция и Линь Бяо» была частью политической борьбы и партийных чисток, регулярно проводившихся в Китае при Мао Цзэдуне. Но все-таки очень показательно, что теоретически Линь Бяо можно было в тот момент обвинить в чем угодно – а его обвинили в приверженности идеям Конфуция. И этим дело не ограничилось – руководство китайской компартии тщательно готовило и проводило именно антиконфуцианскую кампанию. «Общегосударственный поход против Конфуция был задуман в несколько этапов: на первом должны были поработать специалисты – историки и философы, на втором – соответственно подготовленные теоретики "из народа", на третьем намечалось подключить широкие массы, которые должны были завершить тщательно спланированную операцию»[156]. Старого профессора Фэн Юланя, крупнейшего специалиста по Конфуцию, вынудили выступить с публичным покаянием, как это было принято во времена «культурной революции», и пересмотреть свои взгляды на учение великого философа. После этого началась массированная кампания, касавшаяся, как всегда в таких случаях, буквально каждого человека – рабочего, крестьянина, интеллигента. На разоблачение Конфуция и Линь Бяо работали средства массовой информации и вся система идеологической промывки мозгов. Ее знаменитым лозунгом стал призыв сделать учение Конфуция похожим на «крысу, перебегающую улицу, когда каждый кричит: „Бей ее!“»[157].

Все это говорит прежде всего об уровне дикости и идеологического напряжения, царившего в Китае в начале 1970-х годов, но ведь можно посмотреть на эти события и под другим углом. Конфуций, чье учение было в той или иной мере хорошо известно почти каждому китайцу, включая неграмотных крестьян и стариков в далеких провинциях, настолько мешал коммунистам, что понадобилось двинуть против него всю государственную машину. Похоже, что принципы гуманности и человечности действительно были укоренены достаточно сильно, если с ними приходилось бороться так энергично.

Насколько же удачной была борьба коммунистов с конфуцианством? Если говорить непосредственно о кампании, направленной против Конфуция и Линь Бяо, то после смерти Мао Цзэдуна и осуждения «банды четырех» Конфуций был «реабилитирован».

Это, впрочем, не помешало следующим, более прагматичным и умеренным руководителям КНР раздавить танками студенческие выступления на площади Тяньаньмэнь, держать в тюрьмах множество правозащитников и отделить «китайский интернет» от всего мира «Огненной стеной».

В такой ситуации вряд ли стоит удивляться тому, что смертная казнь до последнего времени предусматривалась более чем 60 статьями законов. Ею карались преступления, связанные с государственной изменой, угрозой национальной безопасности, а кроме того, убийства, торговля наркотиками и еще много разнообразных правонарушений. Коммунистическое государство, лишь чуть-чуть смягчившее режим, «блюдет нравы» – и казнит за сутенерство, заботится о функционировании государственного аппарата – и приговаривает к смерти за взяточничество и коррупцию, следит за тем, чтобы монополия на насилие оставалась в руках государства, – и назначает смертные приговоры за хранение оружия, бегство из-под стражи. А еще – за финансовые махинации, подделку денег, уклонение от налогов, продажу поддельных лекарств, порчу электропроводов и даже за несанкционированные раскопки древних захоронений! В последние годы произошло смягчение законодательства – по 13 статьям, связанным с экономическими ненасильственными преступлениями, смертную казнь отменили, по 55 другим статьям она сохранилась.

Каким образом выбиваются показания, на основании которых выносятся смертные приговоры, – на этот счет правозащитники строят самые неприятные предположения. Ну и, конечно, здесь происходит то, чего не было почти ни в одной диктатуре ХХ века. При Муссолини закон оговаривал, что теоретически публичная казнь возможна. В СССР при Сталине «народные массы» дружно голосовали или писали письма в газеты с требованием казнить «троцкистско-зиновьевских преступников», но все-таки казни совершались вдали от лишних глаз – на Бутовском полигоне или в подвалах НКВД. В Китае публичные казни торговцев наркотиками или серийных убийц до недавнего времени практиковались довольно широко. Как обстоит с этим дело сегодня, не совсем понятно, но, кажется, власти все чаще используют для казней небольшие микроавтобусы и если не приводят приговоры в исполнение на глазах у народных масс, то во всяком случае продолжают публично – на площади – оглашать их по особо резонансным делам. В 2008 году смертный приговор за торговлю наркотиками был вынесен беременной женщине, и, чтобы обойти закон, запрещающий казнить беременных, ей принудительно сделали аборт. «Представитель полиции города Ланьчжоу в связи с этим заявил: "Уголовный кодекс не должен становиться инструментом в руках торговцев наркотиками, стремящихся избежать наказания"»[158].

При этом – вот удивительно – в Китае существует «отложенная смертная казнь»: вынося такой приговор, судья не отправляет заключенного в камеру смертника. Приговоренного… отправляют на свободу, правда жестко контролируя при этом его жизнь. Ему дается два года на исправление – он должен все это время работать, не употреблять алкоголь и, естественно, не совершать новых преступлений. В случае выполнения этого условия через два года казнь заменяют пожизненным заключением.

Это странное правило вызывает много нареканий: с одной стороны, правозащитники говорят о том, под каким страшным моральным давлением находится человек все эти два года, чтó он ощущает, когда его на короткое время возвращают в нормальную жизнь, а затем навсегда бросают в тюрьму. С другой стороны, вызывает сомнение, оправданно ли выпускать на свободу человека, совершившего тяжкое преступление. Впрочем, если оно заключалось в том, что он портил электропровода или проводил несанкционированные раскопки, угроза обществу может быть не такой уж большой.

Что же касается моральных мучений, которым подвергается человек, приговоренный к отложенной казни, то ведь ему дают возможность – жестокую, ужасную, но все-таки возможность заслужить жизнь. Похоже, здесь мы опять видим столь характерное для Китая странное сочетание понятий «ли» и «фа». Будем надеяться, что конфуцианское «ли» все-таки будет приобретать все большее значение – и наказания в Китае смягчатся.

Увы, печальный список стран, где и сегодня казнят, можно продолжать. Достаточно вспомнить министра обороны Северной Кореи, бывшего к тому же дядей главы государства, публично расстрелянного из зенитных орудий. Или женщин, побиваемых камнями за адюльтер на территориях, контролируемых талибами либо ИГИЛ[159]. Можно привести немало других примеров. Но в целом вывод почти всегда один: смертная казнь сохраняется там, где интересы конкретного человека ставятся ниже интересов государства, религии, расы, идеологии, класса – любых надчеловеческих ценностей.

Значит ли это, что наличие смертной казни в законодательстве обязательно должно привести к Освенциму? Конечно нет. Но как легко «расцветает» смертная казнь там, где человек значит меньше, чем государство… Или, может быть, наоборот? Там, где государство ставится выше человека, смертные приговоры выносить легче.

Казус США

Ярким исключением, постоянно всплывающим в спорах вокруг смертной казни, выступают Соединенные Штаты. Упорное сохранение и регулярное применение высшей меры наказания (на сегодняшний день в 28 штатах), казалось бы, опровергает все, что было написано выше. Когда в ХХ веке людей казнили в фашистских или коммунистических странах, это можно было объяснить пренебрежением к человеку. Но США – одна из первых демократий в истории последних веков, страна, где уже в первые десятилетия существования государства был принят великий «Билль о правах» – десять поправок к Конституции, внесенные как раз для того, чтобы обеспечить безопасность отдельного человека, дать ему возможность что-то противопоставить давлению со стороны государства. Как же получилось, что в тот исторический момент, когда самые развитые демократические страны последовательно идут по пути смягчения наказаний и отмены смертной казни, здесь ее упорно сохраняют?

Обратимся к истории. Первым человеком, казненным на территории английских колоний в Америке, был капитан Джордж Кендалл, один из основателей Джеймстауна в колонии Вирджиния и один из семи первых членов городского совета. Что тогда произошло, не совсем понятно. Кендалла, который принимал активное участие в строительстве нового города и возведении укреплений, почему-то вывели из членов совета и затем посадили – очевидно, за неимением других мест заключения – под арест на его же корабле. Возможно, это было как-то связано с его конфликтом с другим руководителем города – Эдвардом Вингфилдом. Впрочем, похоже, нрав Кендалла тоже сыграл роль в конфликте. Через некоторое время Вингфилд был снят с поста председателя совета – его обвинили в том, что он припрятывал для себя продовольствие. Новые магистраты выпустили Кендалла из-под ареста при условии, что он не будет носить с собой оружие – видимо, он вполне мог им безответственно воспользоваться.

Новый глава совета Джон Рэтклиф не вызывал особого восторга, он тратил силы переселенцев на постройку большого здания (того, что позже назовут Капитолием), тоже прятал продовольствие (теперь вроде бы считается, что для своих больных детей), пытался торговать с индейцами, но в результате лишил колонистов нужных припасов. Люди болели и умирали, колония была под угрозой. В этой ситуации кузнец Джон Смит напал на Рэтклифа. Смита схватили и приговорили к смертной казни. Уже с петлей на шее он попросил разрешения поговорить с Рэтклифом один на один и сообщил о заговоре, во главе которого якобы стоял Джордж Кендалл. Он-де решил вместе со своим бывшим врагом Вингфилдом свергнуть новый совет и вернуться к власти. Кузнеца простили, а Кендалла и Вингфилда арестовали. При этом Вингфилда отправили в Англию, где он сумел оправдаться, позже вернулся в Вирджинию и стал уважаемым членом колонии. А вот Кендалла приговорили к смертной казни. Его положение в колонии было выше, чем у простого кузнеца, поэтому он заслужил не виселицу, а расстрел, который и состоялся в 1608 году.

Эта странная история вызывает много вопросов. Почему казнили только одного заговорщика? И был ли вообще заговор? Есть версия, что на самом деле Кендалла обвинили в шпионаже в пользу Испании, – тогда это, по крайней мере, объясняет, почему жестокое наказание обрушилось именно на него. Но, во всяком случае, Джордж Кендалл считается первым казненным американцем.

В следующие годы после его казни власти колонии издавали многочисленные распоряжения, которые постепенно стали считаться ее «божественными, моральными и военными законами». Это не был свод законов в полном смысле слова, но правила, по которым жили поселенцы, могут, наверное, многое объяснить.

Эти законы определяли обязанности пасторов и требовали, чтобы каждый колонист по воскресеньям дважды посещал церковь. Были установлены процедуры для распоряжения собственностью умерших колонистов, урегулирована торговля с индейцами, запрещено ненужное убийство скота, сформулированы требования о содержании в чистоте домов и постельного белья, запрещалось мыть грязную одежду или посуду или «отправлять естественные надобности» на расстоянии меньшем, чем четверть мили, от нового колодца. Кроме того, законы определяли порядок взыскания долгов и торговли с людьми, прибывшими на кораблях, они предписывали торговцам, поварам, прачкам и другим заниматься своим делом, но в случае необходимости защищать колонию мужчины должны были явиться по вызову[160].

Хорошо видно, что, помимо сфер жизни, обычно регулируемых правом, здесь есть такие, которые сегодня (и даже в какой-то мере в то время) едва ли могут считаться таковыми. Но чистота домов и белья, мытье посуды и отправление естественных надобностей в правильных местах были крайне важны для выживания колонии, страдавшей от холода, голода и болезней. Отсюда – жесткий надзор за поведением граждан. Впрочем, понятно, что протестантская закваска, сыгравшая огромную роль в формировании первых колоний – и менталитета первых колонистов, изначально предполагала всеохватный контроль. В кальвинистской Женеве специальная комиссия ходила по домам, проверяя, не устраивают ли, не дай бог, местные жители за закрытыми дверями вечеринки, не танцуют ли они, не играют ли в карты. Люди, ехавшие в колонии, смотрели на мир примерно так же, как жители Женевы, а тяжелые условия жизни только усиливали желание все контролировать. Именно поэтому в американских колониях людям, с неуважением отзывавшимся о священниках, прокалывали язык шилом. Характерно, что такому же наказанию подвергался тот, кто плохо говорил о Вирджинской компании, которой в то время фактически принадлежала власть на этих территориях. Борьба с богохульством успешно сочеталась с защитой властей.

Точно так же телесные наказания – прежде всего порка – назначались за поведение, осуждаемое церковью, и за те действия, которые могли нанести ущерб благополучию колонии: за азартные игры, непосещение церкви, распутную жизнь, супружескую измену – и за ненужное убийство домашних животных или кражу сельскохозяйственных орудий либо чужого урожая.

А вот казнили в Вирджинии и за те преступления, за которые лишали жизни также и в Британии, и за некоторые другие, что тоже было связано с местными условиями жизни. Смертной казни, с точки зрения колонистов (или властей), заслуживали: кощунство, произнесение изменнических речей или критика Вирджинской компании(!!!), убийство, содомия, грабеж, принесение ложной присяги, лжесвидетельство, торговля с индейцами без разрешения властей, кража имущества индейцев (что, очевидно, могло привести к вооруженным столкновениям), обман представителей компании или человека, отвечавшего за безопасность склада компании, торговля с моряками без разрешения и отправка товаров за пределы колонии без разрешения. Кроме того, казнили рецидивистов, в третий раз попавшихся на тех проступках, за которые до этого полагалась порка.

Ясно, что карались смертью действия, оскорблявшие бога, церковь, власть, чей авторитет тоже был священен, а также поступки, которые могли либо привести к вооруженным столкновениям, либо лишить колонистов еды и припасов. Позже в других колониях будут казнить, например, людей, поднявших руку на отца или мать (то есть нарушивших пятую заповедь) либо отрицавших «истинного Господа».

В XIX веке в США, как и во всех развитых странах, распространилось движение за отмену смертной казни. В 1846 году в штате Мичиган смертные приговоры оставили только за государственную измену, позже Род-Айленд и Висконсин отменили смертную казнь вовсе. В Теннесси и Алабаме ввели вынесение смертных приговоров по усмотрению суда, что уже было шагом вперед, так как до этого по «смертным» статьям приговор к высшей мере выносился автоматически. С 1907 по 1917 год шесть штатов полностью отменили смертную казнь, а еще три оставили ее только за преступления, связанные с государственной изменой, и за убийство представителя власти.

А дальше начинается бурная история ХХ века. В 1917 году Соединенные Штаты вступили в Первую мировую войну, и хотя, конечно, для заокеанской державы последствия ее оказались не столь разрушительными, как для Франции или Германии, но моральный ущерб, безусловно, был велик. Закончилась война, и началась эпоха сухого закона, угара «ревущих 20-х», бурного расцвета мафии – а затем грянул Великий экономический кризис 1929 года, и за ним последовала унылая Великая депрессия. Тот факт, что в это время расцвели легенды о добрых гангстерах, наверное, тоже о многом говорит. Убийцу и садиста Аль Капоне в Чикаго 1920-х годов многие воспринимали как этакого Робин Гуда, который мог подарить официанту или гардеробщику пояс, покрытый бриллиантами, да и вообще занимался тем, что давал простым людям возможность безнаказанно выпить, – о том, сколько крови было пролито по приказанию Аль Капоне, зачастую не задумывались. Гангстеры, грабившие банки в годы Великой депрессии, тоже воспринимались чуть ли не как народные мстители. Рассказывали историю о том, как один из них при ограблении спросил фермера, стоявшего в очереди к окошку: «Это твои деньги или банка?» – и, узнав, что в руках у старика его собственные деньги, оставил их ему, сказав, что, в отличие от банков, он не грабит простых людей. Что уж говорить о романтической легенде, окружившей пару любовников – Бонни и Клайда, которые, похоже, на самом деле были совсем не такими романтичными, как о них говорили в 1930-е, а потом показывали в кино в 1960-е.

Мечта о благородном разбойнике существовала в разные эпохи и в разных культурах, и вполне понятно, что она расцветала в трудные времена, когда люди не слишком верили властям. Но недоверие вызывает соответствующую реакцию – не только у властей, но и в тех слоях общества, которые хотят навести порядок. Руководители Вирджинской компании сказали бы, что чем больше людей неуважительно говорят о них, тем суровее должны быть приговоры. Мысль о том, что, может быть, надо что-то сделать для этих людей, не всегда приходит властям в голову.

В тяжелые для США 1930-е годы казнили больше, чем в какой-либо другой период американской истории, – в среднем в год выносилось около 167 смертных приговоров. Дальше Соединенные Штаты, казалось бы, двинулись по тому же пути, что и большинство европейских стран: количество смертных приговоров начало снижаться. В военные и послевоенные 1940-е казнили 1289 человек, в спокойные 1950-е – 715 и даже в бурный период с 1960 по 1976 год – «всего» 191. А потом что-то изменилось.

В январе 1972 года Верховный суд США начал рассматривать приговор, вынесенный 26-летнему чернокожему жителю штата Джорджия Генри Фурману, который при попытке ограбить дом убил его хозяина. Верховный суд объединил рассмотрение этого дела с двумя делами об изнасиловании – в Джорджии и Техасе, где тоже были вынесены смертные приговоры. После обсуждения, продлившегося несколько месяцев, пятью голосами против четырех было вынесено решение о том, что подобные приговоры противоречат восьмой поправке к Конституции, запрещающей «жестокие и необычные наказания», и четырнадцатой поправке, гарантирующей равенство всех граждан США и запрещающей принятие дискриминационных законов. Члены Верховного суда обратили внимание на то, что «применение смертной казни дискриминационно, большинство казненных были бедными, молодыми и невежественными»[161]. Так, Генри Фурман окончил всего шесть классов и был совершенно не способен обсуждать с адвокатами свою защиту. Беднякам, чернокожим и представителям других «ненавидимых групп» смертные приговоры выносились намного чаще, чем другим.

На этом, казалось бы, вопрос о смертной казни в США был закрыт – или почти закрыт. По сути дела, во всех штатах был введен мораторий на приведение смертных приговоров в исполнение. Журналисты утверждали, что смертная казнь вряд ли когда-нибудь вернется. Но, во-первых, отдельные штаты уже задолго до этого научились обходить федеральные распоряжения – это хорошо видно на примере борьбы чернокожего населения за свои права. Формально получив после гражданской войны право голосовать, цветные, бедные, необразованные жители южных штатов еще 100 лет не могли обойти многочисленные поправки, введенные на уровне штата, вроде необходимости для избирателей хорошо знать текст Конституции. Теперь нечто в этом роде повторилось со смертной казнью.

Если казнь на электрическом стуле или в газовой камере можно считать «жестокой и необычной», то неужели смертельная инъекция, не причиняющая казнимому никакой боли, тоже является таковой? Жак Деррида, вообще не слишком симпатизировавший Соединенным Штатам, на своем семинаре, посвященном смертной казни, язвительно отметил, что Верховный суд

…не отменил, как это часто говорят, смертную казнь в принципе, а постановил, что ее применение нарушает восьмую и четырнадцатую поправки… следовательно, в данном случае опять победил довод о жестокости, об излишней жестокости – а не о принципиальной невозможности смертной казни, это было решение, направленное против технических способов ее применения, против того, как она проводилась, – довод о жестокости… довод слабый и лицемерный, уклоняющийся от настоящего «вопроса о смертной казни», принципиального вопроса, – и это позволило многим штатам уже через несколько лет снова начать казнить под предлогом того, что их методы были менее жестокими и варварскими[162].

Штат Флорида переписал свои законы уже через пять месяцев после решения Верховного суда. Вскоре так поступили еще 33 штата из 50. В некоторых отреагировали на признание неконституционной возможности предоставлять присяжным решать, заслуживает ли преступник смерти, и просто постановили, что в тех случаях, когда закон предусматривает вынесение смертного приговора, именно такой приговор будет обязательным.

В 1973 году Фред Симмонс и Боб Мур, ехавшие по штату Джорджия, согласились подвезти Троя Леона Грегга и его приятеля. Грегг застрелил и хозяина машины, и его друга и захватил машину. Суд приговорил его к смертной казни. Когда в 1976 году дело было передано в Верховный суд, семью голосами против двух это решение было признано конституционным. В деле Грегга не усмотрели ни особой жестокости, ни дискриминации (он был белым, хотя явно не принадлежал к привилегированным слоям населения). Впрочем, в это же время суд решил, что вынесение смертного приговора не может быть обязательным, так как необходимо учитывать отягчающие и смягчающие обстоятельства. Но в любом случае мораторий был снят.

Трой Леон Грегг ожидал казни в камере смертников в Джорджии, но 28 июля 1980 года он с еще тремя смертниками совершил побег из тюрьмы. Они перепилили решетку и прошли по тюремному коридору, сумев каким-то образом вывернуть свои синие пижамы так, что те стали похожи на форму охранников. Их даже остановили в коридоре настоящие охранники, но они объяснили, что идут с проверкой – и их отпустили. Так они добрались до пожарного выхода, сели в машину, которую оставила на стоянке тетя одного из них, – и уехали. Охранники не замечали их исчезновения, пока с ними не связался журналист газеты «Олбани Геральд», которому… позвонил Грегг, заявивший, что он и его товарищи не могут больше переносить ужасающие условия содержания в камере смертников.

Троих из четверых беглецов задержали на следующий день. Грегга в это время уже не было в живых: он напился в байкерском баре, стал приставать к официантке, другие посетители забили его насмерть и бросили тело в озеро.

Наверное, эту жуткую историю можно интерпретировать как доказательство того, что «преступник всегда будет преступником» и, мол, так ему и надо. А можно увидеть в этом проявление мучительного желания спастись и удивительных способностей людей бороться за свою жизнь – и сразу терять все только что завоеванное.

За прошедшие с тех пор десятилетия Верховный суд ввел некоторые ограничения применения смертной казни, например по отношению к преступникам с задержкой развития или в тех случаях, когда жертва убийцы выжила, но все-таки в США по-прежнему казнят.

Мало того, в 2020 году федеральные власти заявили о возобновлении казней на общегосударственном уровне. 14 июля 2020 года после долгих запутанных разбирательств и противоречивых решений судов разных уровней федеральные власти казнили Дэниела Льюиса Ли, члена расистской группировки «Сопротивление арийских народов», убившего в 1996 году торговца оружием Уильяма Фредерика Мюллера, его жену и восьмилетнюю дочь. Ворвавшись в дом и связав его обитателей, Ли с сообщником вынудили восьмилетнюю Сару Мюллер сказать им, где ее отец держит деньги и оружие. После этого, найдя в доме 50 000 долларов наличными и золотом, а также оружие на 30 000, они оглушили своих жертв электрошокером, надели им на головы пластиковые пакеты и задушили.

И эту историю тоже, наверное, можно рассматривать по-разному – например, как столкновение между членами экстремистской вооруженной группировки и явно не слишком чистоплотным торговцем оружием, где жертвами стали еще и члены его семьи. Но, с другой стороны, она может вновь напомнить о восьмой и четырнадцатой поправках к Конституции, да и вообще о злоупотреблениях, связанных с применением смертной казни.

Когда Дэниелу Ли вынесли смертный приговор, за него вступились прокурор, судья и родственники одной из жертв. Все они в той или иной форме выразили свое беспокойство и возмущение тем, что проходивший по тому же делу Чеви Кехо, руководитель организации, простым членом которой являлся Ли, был приговорен к пожизненному заключению. Именно он задушил восьмилетнюю Сару, когда Дэниел Ли отказался это делать. Обвинение не стало настаивать на смертной казни для Дэниела Ли, но федеральные власти изменили приговор. Мать, сестра и племянница убитой Нэнси Мюллер выступили против столь неравноценного приговора двум сообщникам. Возможно, предполагали они, дело было в том, что Чеви Кехо в суде выглядел очень прилично, был аккуратно пострижен и вел себя как бизнесмен, а одноглазый Дэниел Ли был покрыт нацистскими татуировками, выглядел ужасно и вызвал всеобщую ненависть. Что характерно, они требовали не казни для Кехо, а смягчения приговора для Ли. «Я считаю, что человек должен расплачиваться за свои поступки, – заявила Эрлин Петерсон, мать Нэнси Мюллер, – но не своей жизнью». Когда генеральный прокурор Уильям Барр возразил, что смертный приговор – это «исполнение долга по отношению к жертвам и их родным», миссис Петерсон ответила, что это не относится к ней. «Я не понимаю, каким образом казнь Дэниела Ли может быть проявлением уважения к моей дочери, – объяснила она, – мне кажется, что это, наоборот, пачкает ее имя. Потому что она этого не хотела бы, и я этого не хочу»[163].

Убежденная сторонница президента Трампа, Эрлин Петерсон выразила надежду, что он проявит милосердие. Но этого не случилось. 14 июля 2020 года Дэниелу Ли сделали смертельную инъекцию.

В какой-то мере эта история очень показательна. Так же, как в Китае борются между собой принципы «ли» и «фа» – идеи конфуцианцев и легистов, в Соединенных Штатах демократические принципы, представления о ценности прав человека и значимости отдельной личности, безусловно постоянно присутствующие в американской истории, юридической теории и практике, развиваются параллельно с сильными представлениями о примате коллективных ценностей. Пуританская убежденность в значимости общины и необходимости ее защиты любыми средствами, вера в необходимость суровых наказаний для каждого, кто демонстрирует излишний индивидуализм, проявляются на многих крутых поворотах американской истории. То, что родные жертвы могут присутствовать при казни, неожиданно отсылает нас к каким-то невероятно древним представлениям о мести, воздаянии, успокоении духа убитого и его родственников. А тот факт, что президент Трамп – прямо скажем, не тот человек, который ценит и уважает жизнь отдельного человека, – не помиловал Дэниела Ли, показывает, что жестокая пуританская традиция все еще жива. Впрочем, наряду с ней, к счастью, существуют и развиваются совсем иные тенденции.

Глава 6

Казнить нельзя помиловать

В VII веке до н. э. Рим воевал с Альба-Лонгой. Два города боролись за влияние в Италии, но до того, как началась война, они были добрыми соседями, а многие римляне и альбанцы – родственниками. Поэтому было решено не проливать слишком много крови и не губить воинов в братоубийственном сражении. Рим и Альба-Лонга договорились, что каждый город выставит троих своих лучших бойцов и тот, чьи представители одержат победу, будет считаться победителем в войне. Римляне поручили защищать свой город трем братьям Горациям, а альбанцы – трем братьям Куриациям. На первый взгляд, в этом не было ничего удивительного, так как и те и другие действительно считались лучшими воинами. Но трагизм этого решения заключался в том, что Горации и Куриации были друзьями, их матери – родными сестрами-близнецами; говорили, что они не только двоюродные, но даже молочные братья. Жители обоих городов увидели в этом выборе божественный знак: сражаться должны были равные друг другу по силе и происхождению воины. Вот только сестра Горациев совсем не радовалась, так как один из Куриациев был ее женихом.

Во время тройного поединка два брата Горация были убиты, а третий применил хитрый прием. Он понимал, что одному против трех врагов сразу ему не выстоять, поэтому сделал вид, что убегает, они погнались за ним – кто-то бежал быстрее, кто-то медленнее, – и хитрому римлянину удалось убить своих врагов поодиночке. Когда он возвращался в город, все приветствовали его как спасителя, и только сестра проклинала как убийцу жениха. В ярости Гораций убил и сестру – и таким образом возникла сложная юридическая коллизия. Римляне с их преклонением перед законом не могли оставить преступление без наказания – за убийство сестры Горация следовало казнить. Но ведь он только что спас город – как быть? Римляне сумели устроить все так, чтобы сохранить жизнь своего спасителя, но при этом не нарушить законы. Горация сначала приговорили к смертной казни, но затем приговор – распространенная в Риме практика – передали на утверждение народа, и Горация оправдали, как пишет Тит Ливий, «скорее из восхищения доблестью, нежели по справедливости».

Эта история, которая в течение многих веков служила основой для пьес, картин, фильмов и даже нескольких опер, может многое рассказать о римских идеалах, представлениях о жизни и приоритетах. Но для нас сейчас важно следующее: римский народ имел право помилования. Суровые римляне, чьи законы позволяли отцу убить собственного сына (о чем, кстати, говорил отец Горация на суде, когда просил помиловать сына, – он заявил, что если бы тот совершил что-то незаконное, то он сам казнил бы его), признавали при этом возможность милосердия к убийце.

Сочетание справедливости и милосердия воспевалось на разные лады в разных странах и культурах, и, хотя государям регулярно напоминали об их обязанности карать зло (чем, впрочем, они так же регулярно и занимались), действия любой государственной машины в какой-то момент останавливались – или приостанавливались – из-за того, что невозможно было обойтись без милосердия. Как говорит героиня шекспировской «Меры за меру»:

Поверьте мне,

Что никакие атрибуты сильных –

Царю – корона, меч – наместнику,

Жезл – маршалу и мантия – судье –

Не могут им придать такого блеска,

Как милосердье![164]

В этих словах сформулирована важная мысль, которая в разные времена по-разному, но все же постоянно возникала в связи с вопросом милосердия, – о совершенно особом положении помилования в рамках юридической системы. С точки зрения шекспировской Изабеллы, милосердие важнее, чем корона, меч, жезл, мантия, – оно превосходит все атрибуты исполнительной и судебной власти. Но ведь милосердие находится вне юридических понятий. Иногда формы его проявления диктовались обычаем, иногда законом, но все равно удивительно, как параллельно с укреплением государства и разработкой все более разветвленных законов, с появлением все новых способов казнить и мучить людей возникали, развивались, видоизменялись самые разнообразные способы спасения их от казни, сохранения им жизни.

Боги жаждут не только крови

Для начала можно было обратиться к богам – к тем самым богам, которые, вообще-то, всегда прежде всего считались оскорбленными совершенным преступлением. Но именно суровые, жестокие боги, жаждавшие крови, освящавшие своим авторитетом самые жестокие наказания – от сбрасывания со скалы до сжигания еретиков на костре, – они-то в первую очередь оказывались подателями милосердия.

По всей Древней Греции, и особенно в Афинах, стояли священные алтари, храмы, росли рощи, посвященные богам, где могли укрыться искавшие милосердия: рабы, которых мучили хозяева, чужеземцы, молившие о гостеприимстве и снисхождении, преступники, просившие о смягчении наказания. На афинской Агоре стоял алтарь Милосердия – или Сострадания. Римский поэт Стаций в своей поэме «Фиваида» так описывал то, что там происходило:

Жертвенник был посредине Афин – не богам возведенный

мощным, но Милости, – там помещалась она, и священным

сделали оный приют несчастные: прежнего новый

вечно проситель сменял, и просительницы допускались. ‹…›

С нею страдальцы всегда, всегда возле рощи толпятся

тьмы обделенных: алтарь одним лишь счастливым неведом. ‹…›

…месту сему повелели служить для людей угнетенных

общим приютом; здесь гнев и угрозы владык не имеют

силы, и от алтарей справедливых сторонится Счастье[165].

Дальше Стаций перечисляет тех, кто приходил в Афины к этому алтарю. Список довольно обширный:

Жертвенник этот давно племена неисчетные знали:

те, кто войну проиграл, кто изгнан из отчих пределов,

власти лишен, или те, кто невольно свершил преступленье, –

все притекали сюда и мира просили…

Далее мы узнаем о нескольких конкретных случаях, например когда алтарь «фурий Эдипа сломил», – то есть именно здесь получил прощение несчастный Эдип, совершивший одни из самых страшных преступлений, какие только могли себе представить древние греки: по незнанию, ведомый жестокой судьбой, он убил отца и женился на собственной матери. Узнав от оракула, что же он сделал, Эдип ослепил себя, покинул Фивы, где царствовал, и после этого скитался по Греции, преследуемый богинями мщения, – но, как видно, решение богини Милосердия оказалось сильнее необходимости наказания даже за такое чудовищное святотатство.

Не менее кощунственное злодеяние совершил и другой убийца, тоже, если верить Стацию, нашедший успокоение у алтаря, – тот «отогнал навсегда от Ореста злосчастного матерь». Орест, сын царя Микен Агамемнона и его неверной жены Клитемнестры, выполнил то, что ему диктовал долг: отомстил за убийство отца, убив мать и ее любовника. Но таким образом было совершено новое страшное преступление – убийство матери. В отличие от Эдипа, не ведавшего, что он творил, Орест действовал вполне осознанно, так что в данном случае, говоря юридическим языком, было совершено двойное умышленное убийство. Тень матери и богини мщения преследовали несчастного и сводили его с ума – но и он добился прощения на Агоре.

Следующий пример – из сферы внешней политики: город Олинф обратился к Афинам за помощью в борьбе против македонского царя Филиппа и получил ее, однако после осады все-таки сдался македонским войскам. Афиняне горели жаждой мести и хотели расправиться с жителями Олинфа, считая их предателями, но когда те явились к алтарю, то смогли получить прощение.

Преступников, укрывшихся в храме или священной роще, нельзя было силой заставить выйти оттуда, хотя, судя по источникам, существовали разнообразные способы обойти этот запрет. Так, спартанский полководец Павсаний, захвативший в V веке до н. э. Византий – город, стоявший на стратегически важном проливе Босфор и игравший в запутанные и непонятные политические игры с царем персов, в результате был обвинен в измене и приговорен к смерти. Вызванный в родной город, там он укрылся в храме Афины Меднодомной. Схватить его в храме, не разгневав Афину, было нельзя. Но оставались другие возможности. Во-первых, спартанцы разобрали крышу храма, чтобы видеть, что происходит внутри. Во-вторых, как гласит типично спартанская легенда, мать Павсания сама принесла первый кирпич, чтобы замуровать вход в храм, а затем уж ее примеру последовали и другие сограждане. Павсаний оказался отрезан от каких-либо путей к бегству и лишен еды и воды, после чего возникла хорошо понятная грекам ситуация: если бы он умер в храме, то тем самым святилище было бы осквернено, поэтому, когда Павсаний был уже на грани смерти, его сограждане получили моральное право ворваться в храм и вытащить его оттуда, защищая ритуальную чистоту дома богини. Его даже не пришлось казнить, он умер сам – но за пределами убежища. Эта история иллюстрирует жестокость спартанцев и непреклонность матерей, провожавших сыновей в бой со словами: «Со щитом или на щите», но в то же время показывает, что даже в Спарте существовало убежище, где, хотя бы теоретически, можно было укрыться под защитой богов от гнева людей. И даже в Спарте считали, что нарушение неприкосновенности убежища – страшное преступление.

Когда илоты – крепостные земледельцы в Спарте, подвергавшиеся жестокому угнетению, – укрылись в святилище Посейдона и были убиты там, произошедшее вскоре страшное землетрясение было воспринято как наказание, посланное богами.

Спартанцы, конечно, не единственные, кто пытался лишить преступников права на убежище. Бывало, что вокруг убежища разводили огонь, чтобы в буквальном смысле выкурить прятавшихся там людей. Но все-таки это воспринималось как покушение на божественное милосердие.

Доказательством тому – история «Килоновой скверны», когда афинский аристократ Килон, победивший на Олимпийских играх, решил, что боги ему благоволят, и попытался захватить власть в Афинах. Он и его люди заняли Акрополь в надежде, что простой народ поддержит их, но оказалось, что Килон переоценил свою популярность и за заговорщиками никто не пошел. Сам Килон сумел бежать, а остальные мятежники оставались на Акрополе под защитой статуи Афины, от которой, как и Павсания в Спарте, их никто не имел права оттащить. Но зато Акрополь можно было окружить и ждать, когда хотя бы один мятежник умрет от голода и жажды, ритуальная чистота святилища будет нарушена и появится законная возможность захватить остальных. Осажденные тоже это понимали и поэтому пошли на переговоры. Возглавлявший осаду архонт Мегакл пообещал дать им возможность безопасно спуститься, чтобы предстать перед судом. Но мятежники все же опасались предательства, поэтому привязали длинную веревку к статуе Афины и начали спускаться, держась за нее, то есть как бы не покидая святилища. По дороге не то кто-то перерезал веревку, не то она действительно порвалась. Мегакл заявил, что это знак: богиня отвернулась от тех, кто просил у нее помощи, – и приказал перебить несчастных. Так закончился заговор Килона, но за Мегаклом и всей его родней из рода Алкмеонидов закрепилась дурная слава тех, кто нарушает право убежища. В результате еще очень долго каждый, кто хотел победить кого-либо из Алкмеонидов в политической борьбе, припоминал им неуважение их предка к святости убежища и к божественному милосердию.

Судя по всему, убежищем в античном мире служили многие храмы – во всяком случае, в I веке уже нашей эры император Тиберий пришел к выводу, что таких мест в его империи слишком много. Как пишет Тацит, «в греческих городах учащались случаи ничем не стесняемого своеволия в определении мест, служивших убежищами: храмы были заполнены наихудшими из рабов; там же находили приют и защиту преследуемые заимодавцами должники и подозреваемые в злодеяниях, наказуемых смертной казнью, и нигде не было достаточно сильной власти, способной справиться с бесчинством народа, оберегавшего заядлых преступников под предлогом почитания богов. Поэтому сенат повелел городам прислать представителей с подтверждением своих прав»[166]. За этим последовало длительное разбирательство, так как представители множества городов приехали в Рим, чтобы попытаться отстоять свои права. После утомительных дебатов консулы пришли к выводу, что реально подтвердить свое право быть убежищем может только один храм в Пергаме, и поэтому «был издан сенатский указ, которым с соблюдением полного уважения к религиозным чувствам, но и со всею решительностью ограничивалось число убежищ; вместе с тем было велено прибить в храмах медные доски с этим указом, чтобы память о нем сохранилась навеки и чтобы не допустить в будущем прикрывающихся благочестием честолюбивых стремлений»[167]. Почему так поступил Тиберий – понятно, императоры I века всеми силами стремились расширить свою власть, а значит, и усилить свое право карать. Но здесь интересно то, что по всей империи представители государства были не в силах справиться с «бесчинством народа», как назвал это историк, – а может быть, стоило сказать: со стремлением людей к милосердию?

Представление, будто священное место может спасти преступника от казни, не ушло с Античностью – по всей Европе убежищами становились христианские церкви.

Живший в VI веке епископ Григорий Турский оставил в своей «Истории франков» подробный рассказ о том, как принц Меровей (или Меровиг), вступивший в конфликт со своим отцом, королем Хильпериком, несколько раз укрывался в церковных убежищах. Один раз он спрятался вместе с женой в церкви Святого Мартина, построенной в городской стене в Руане. Прямо к церкви было пристроено небольшое помещение, где они могли жить, находясь под защитой святого. Позже Меровиг перебрался в еще более почитаемое место – базилику Святого Мартина в Туре. Из описания злоключений несчастного принца можно составить себе представление о том, как было устроено подобное убежище. Если рядом с церковью в Руане находилась только небольшая пристройка, то почитаемая базилика в Туре была окружена разнообразными строениями, расположенными на территории, тоже являвшейся убежищем. В более поздние времена те церкви, которые хотели сделать убежищем не только сам храм, но и землю вокруг, получали на это разрешение короля и отмечали «безопасную» землю особыми знаками. Под защитой святого Мартина уже находился некий Гонтран Бозе со своими дочерьми, а затем к нему присоединился Меровиг вместе с множеством слуг и сторонников. Судя по описанию, места здесь хватало всем.

Меровиг, ветреный и легкомысленный, вскоре предался развлечениям, более согласным с его буйными привычками, нежели бдение и молитвы при гробе святых. По закону, ограждавшему неприкосновенность священных убежищ, заключенным предоставлялась полная свобода доставать себе всякого рода припасы, дабы гонители не могли одолеть их голодом. Сами священнослужители базилики Св. Мартина снабжали жизненными потребностями своих бедных гостей, не имевших прислуги. Богатым прислуживали то собственные их люди, пользовавшиеся правом свободного входа и выхода, то посторонние мужчины и женщины, присутствие которых часто давало повод к беспорядкам и соблазну. Двор ограды и паперть базилики были во всякий час полны занятой толпой или праздными и любопытными. В обеденный час шум пиров, заглушавший иногда молитвенное пение, нередко смущал священников на их скамьях и иноков в тишине их келий. Иногда собеседники, отуманенные вином, доходили в ссорах до драки, и тогда кровавые сцены совершались у дверей и даже внутри самого храма[168].

Для бедного Меровига конфликт с отцом не кончился ничем хорошим – король угрожал нарушить право убежища, сын покинул собор и через некоторое время был убит. Но многим другим людям, искавшим убежища в церкви, везло больше. С веками постепенно выработался четкий порядок получения убежища. Человек являлся в церковь, дожидался специального должностного лица или же садился на особый стул либо стучал в дверь с помощью особой дверной ручки – после чего признавался в совершенном преступлении, отдавал все свое имущество государству, облачался в одежду кающегося грешника и после этого получал 40 дней на то, чтобы привести в порядок свои дела и покинуть страну (так, по крайней мере, гласили английские законы, в других странах дело обстояло примерно так же). Дальше были возможны варианты: например, убийцу, отправлявшегося в сторону порта, могли подстеречь родственники убитого или же, наоборот, человек, отсидевшийся в убежище, мог потом просто сбежать, а иногда даже не сбежать, а выйти из убежища по своим делам, а затем снова укрыться, попросив защиты уже из-за другого преступления. Иногда количество людей, укрывавшихся в убежищах, оказывалось довольно значительным – и это говорит одновременно и о жестокости средневековой Фемиды, которая, как мы помним, обрекала на смерть даже за мелкое воровство, и о том, сколь много людей просило помощи, рассчитывая на милосердие церкви, и получало ее.

Впрочем, бывали ситуации, когда убежище людям, спасавшимся от наказания, предоставляли светские власти. Рассказывая о кровной мести, я уже упоминала о трех городах-убежищах, назначенных библейским законодателем для тех людей, которые совершили убийство по неосторожности. Точно так же в средневековой Европе право убежища предоставляли вольные города.

Но для человека, совершившего преступление, убежище было далеко не единственным шансом спасти свою жизнь. Во все времена возможность избежать смертной казни давали многочисленные обычаи и поверья. Если римская весталка, встретившаяся приговоренному к смерти по пути к месту казни, должна была поклясться, что появилась на дороге не умышленно, а случайно, то в Средние века девушка могла вполне осознанно заявить, что берет себе в мужья смертника, – и его отпускали. Странная магия, явно связывающая жизнь и смерть, казнь и продолжение рода, имела действие в разных уголках Европы. От Эсмеральды в «Соборе Парижской Богоматери» Гюго, которая спасла поэта Гренгуара, пообещав выйти за него замуж, до средневекового немецкого рассказа о воре, который, увидев лицо одноглазой девицы, готовой спасти его жизнь, предпочел взойти на эшафот, – все эти литературные и фольклорные сюжеты говорят о том, что любовь могла победить смерть и ради продолжения жизни прощалось многое. Бывало даже, что палач спасал жизнь осужденной женщины тем, что брал ее в жены, – казалось бы, абсолютно абсурдная ситуация, но если поставить ее в контекст древних представлений, вспомнить убийцу, переходящего в род убитого, то все становится на свои места.

Публичные казни в самые разные времена и в разных местах были привычным развлечением, но одновременно с этим и возможностью проявить милосердие, потребовать спасения жизни.

Правило, гласящее, что человека, сорвавшегося с виселицы, надо простить, очевидно, тоже уходит корнями в древние магические представления о воле богов, которая может проявиться столь прихотливым способом.

Но все-таки главный способ спастись от казни – с древности до наших дней – это помилование. Кто же может его даровать? Кто наделен правом прощать преступника?

Зачем государям нужно помилование?

Суд над Горацием происходил в то время, когда Римом еще правил царь, но убийцу сестры простил не он и не дуумвиры – должностные лица, которым было поручено вынести приговор. Правом на милосердие был наделен народ, и это понятно: если пролитая кровь оскверняет всю общину, то община же может запретить ее проливать. Всю республиканскую эпоху в Риме миловали комиции – народные собрания – или сенат. И только когда императоры получили власть в свои руки – и, кстати, объявили ее священной, а свою персону божественной, миловать начали они.

В Средние века правом на помилование обладали монархи – не случайно во время коронации британских королей перед ними несут три меча: меч Земной справедливости, меч Духовной справедливости – как символы того, что король обладает светским и божественным правом преследовать преступников, – но также и третий меч, с затупленным концом, – меч Милосердия.

В более позднее время регулярно возникали споры о том, кто имеет право на помилование – монарх или представители народа? Президент или парламент? За что можно миловать, а за что нельзя? Почему беременная женщина, совершившая преступление, может быть помилована, а мужчина за такое же действие должен пойти на эшафот?

Право государя на помилование, которым короли пользовались для укрепления своего престижа, всегда вызывало подозрение в том, что это просто манипуляция общественным мнением. Светоний с возмущением пишет о Калигуле, ставшем символом жестокой и ничем не ограниченной власти: «В той же погоне за народной любовью он помиловал осужденных и сосланных по всем обвинениям, оставшимся от прошлых времен, объявил прощение…»[169] Наверное, Светоний прав, когда предполагает, что это помилование было вызвано прежде всего желанием приобрести популярность. Но ведь это тоже любопытный знак. Римский народ, если верить многочисленным обличавшим его моралистам, требовал только «хлеба и зрелищ» – а зрелища в Риме, как известно, были кровавыми. И вдруг выясняется, что любовь этих посетителей гладиаторских боев и травли диких зверей можно было приобрести, не отправив еще десятки людей на арену цирка, а помиловав осужденных, сохранив им жизнь, проявив милосердие.

Осенью 1346 года английская армия осадила французский порт Кале. Хорошо укрепленный город отказывался сдаваться, и разъяренный король Эдуард III заявил, что, взяв крепость, он сметет ее с лица земли. Осада длилась долго, но в конце концов измученные голодом жители Кале стали молить Эдуарда о милосердии. Тот ответил, что простит весь город, если шестеро знатнейших его граждан явятся к нему в одеждах кающихся грешников и с веревками на шее. Он казнит их, а остальных жителей помилует. «Граждане Кале», так прекрасно изображенные Роденом, были уверены, что идут на смерть, но беременная королева Филиппа, сопровождавшая мужа на войне, бросилась перед ним на колени и умолила простить пленников. Кстати, не исключено, что король с королевой заранее договорились разыграть этот спектакль. Граждане Кале были спасены. Почему Эдуард III на это пошел? Чтобы припугнуть французов, а потом показать свою снисходительность и завоевать популярность? Наверное… Есть ли в этом что-то дурное? Среди жестокой войны, которая с перерывами длилась более 100 лет, среди битв, где погибали сотни людей, король проявил милосердие. Наряду с этой знаменитой историей о помилованных гражданах Кале существует другая – о том, что в какой-то момент, когда люди в Кале уже дошли до людоедства, из города были изгнаны 500 человек, «бесполезных» для его защиты, – женщин, стариков, детей. Одна версия гласит, что англичане не пропустили несчастных, а французы не позволили им вернуться обратно в город – и они так и умерли, зажатые между враждующими сторонами. Но есть и другой рассказ – о том, что английский король и в этом случае проявил доброту, разрешив несчастным уйти и, больше того, дав каждому из них немного денег. Даже если второй вариант всего лишь красивая сказка, обращает на себя внимание, с помощью каких историй можно было прославить Эдуарда III – подчеркивая его милосердие.

Помилования отдельного человека или целых категорий людей происходили и происходят регулярно – их объявляют в честь дня рождения монарха или появления наследника, во время религиозных праздников и в честь годовщины великих свершений. Вспомним, почему Пилат вынужден был «умыть руки»: на праздник Пасхи в Иерусалиме полагалось помиловать одного из приговоренных к казни преступников. Когда молодой Пушкин пишет: «На волю птичку выпускаю // При светлом празднике весны», то здесь в уже сильно преображенном виде проявляется все то же стремление к милосердию. И даже когда сегодня перед Днем благодарения американский президент дарует жизнь одной отдельно взятой индейке, это может показаться циничной игрой на фоне тех миллионов индеек, которые благополучно отправляются в духовки по всей стране, однако такое действие, безусловно, несет символический смысл.

Рационально ли помилование?

Как ни странно, многие мыслители эпохи Просвещения считали помилование ненужным и даже вредным. Ведь в нем проявлялся тот самый королевский деспотизм, против которого они выступали, нарушался принцип разделения властей – в общем, рациональному устроению власти наносился ущерб.

Чезаре Беккариа, который одним из первых выступил против смертной казни, считал, что помилование постепенно должно отмереть. Почему? Потому что наказания должны стать более мягкими и соответствующими преступлению, и тогда миловать никого не придется – воздаяние будет человечным, но справедливым: «По мере смягчения наказаний милосердие и прощение становятся менее необходимыми. Счастлива нация, в которой они считаются вредными!»[170]

Английский философ-моралист Иеремия Бентам, полагавший, что общество должно добиваться наибольшего счастья наибольшего числа индивидуумов и неоднократно выступавший за смягчение наказаний и отмену пыток, при этом утверждал, что восхвалять милосердие государя – все равно что восхвалять хирурга, который позволяет пациенту погибнуть, потому что не отрезает у него ногу, охваченную гангреной[171].

В представлении Канта излишне суровое и излишне мягкое наказание в равной мере нарушали принцип справедливости[172].

Такие рассуждения совершенно понятны, логичны, рациональны – но в этом-то и дело. Снова и снова вспоминаются слова Руссо: «Сердце ропщет». Все вроде бы правильно в этих рассуждениях о гангренозной ноге, которую необходимо отрезать, чтобы спасти целое – безопасность общества и всех остальных его членов. Но человек-то не нога. В том, наверное, и заключается суть института помилования, что оно в какой-то мере противоречит рациональным рассуждениям.

Даже сегодня, когда понятие помилования прописано в законодательстве многих стран, нормы права определяют, кто имеет право даровать его и как должна проходить эта процедура, но не вопрос о том, за что можно, а за что нельзя миловать. Это должен решить сам милующий.

Особенно хорошо это видно на примере Средних веков, когда государь мог проявить милосердие, не сверяя свои действия с парламентом или правительством – просто следуя собственному желанию. Понятно, что в каждом конкретном случае это желание могло вызываться не столько милосердностью, сколько самыми разнообразными обстоятельствами: политическими или дипломатическими соображениями, желанием завоевать популярность… Но в любом случае помилование преступников являло собой проявление милосердия – совершенно особое действие, которое трудно даже назвать в полной мере юридическим. В этом и слабость помилования: в четкие юридические нормы оно никак не укладывается – хочу милую, хочу не милую. Но в этом же и его великая сила: преодолеть суровые рамки – и простить.

Наивное и вроде бы даже смешное предложение Толстого, умолявшего Александра III не просто помиловать убийц, но и отправить их в Америку (может, еще и талоны на усиленное питание в дорогу выдать?), кажется очень и очень странным. Но вообще-то, никто никогда не проверял, насколько оно ДЕЙСТВИТЕЛЬНО смешно и наивно, – по той простой причине, что никому, кроме Толстого, не приходило в голову так обойтись с террористами. Или почти никому.

В те же страшные недели после убийства Александра II блистательный философ Владимир Соловьев сначала в своей лекции на Высших женских курсах, где он преподавал, ясно заявил, что с помощью террора и убийства справедливое общество на земле установить невозможно. А через две недели – 28 марта, в последний день процесса над народовольцами – Владимир Соловьев выступил с публичной лекцией, в которой обратился к царю с тем же призывом, что и Толстой, разве что не предлагая отправить цареубийц в Америку. Судя по записям слушателей, он сказал следующее:

Настоящая минута представляет собой небывалый дотоле случай для государственной власти оправдать на деле свои притязания на верховное водительство народа. Сегодня судятся и, вероятно, будут осуждены убийцы царя на смерть. Царь может простить их, и, если он действительно чувствует свою связь с народом, он должен простить. Народ русский не признает двух правд. Если он признает правду Божию за правду, то другой для него нет, а правда Божия говорит: «Не убий». Если можно допускать смерть как уклонение от недостижимого идеала, убийство для самообороны, для защиты, то убийство холодное над безоружным претит душе народа. Вот великая минута самоосуждения и самооправдания. – Пусть царь и самодержец России заявит на деле, что он прежде всего христианин, а как вождь христианского народа, он должен, он обязан быть христианином.

Не от нас зависит решение этого дела, не мы призваны судить. Всякий осуждается и оправдывается собственными своими решениями, но если государственная власть отрицается от христианского начала и вступает на кровавый путь, мы выйдем, отстранимся, отречемся от нее[173].

На лекции разразился скандал: часть зала возмущалась, часть восхищалась услышанным. Соловьева стали предупреждать, что его могут уволить из Петербургского университета и отправить в ссылку. В результате он написал письмо царю, где еще раз сформулировал свою мысль: «…настоящее тягостное время дает русскому Царю небывалую прежде возможность заявить силу христианского начала всепрощения и тем совершить величайший нравственный подвиг, который поднимет власть Его на недосягаемую высоту и на незыблемом основании утвердит Его державу. Милуя врагов своей власти, вопреки всем расчетам и соображениям земной мудрости, Царь станет на высоту сверхчеловеческую и самим делом покажет божественное значение Царской власти, покажет, что в нем живет высшая духовная сила всего русского народа, потому что во всем этом народе не найдется ни одного человека, который мог бы совершить больше этого подвига»[174].

И снова странные, восторженные, совершенно нерациональные слова, противоречащие логике развития событий… Но мы знаем, что рациональная логика, которая все сильнее раскручивала колесо насилия – то со стороны власти, то со стороны революционеров, – в конце концов привела к кровавой катастрофе.

Кто знает, если бы в 1881 году Александр III поступил странно и наивно, может быть, через 37 лет его сын, невестка и внуки не стали бы жертвами куда более подлых и жестоких террористов? Но это так, просто предположение…

Кто хочет не мести, а милосердия?

Так и слышу голоса тех, кто на все лады восклицает: «Да с чего Соловьев решил, что русский народ жаждет помилования, ищет милосердия? Да у нас же все такие жестокие, все только и хотят казней, и ждут их, и требуют возвращения смертных приговоров». И действительно, вспомним жителей Саратова, чуть не линчевавших убийцу маленькой Лизы[175], вспомним многочисленные ток-шоу, участники которых говорят о необходимости куда более жесткого отношения к преступникам.

Когда-то один хороший учитель истории сказал: «Когда я слышу слово "все", это сразу вызывает у меня сомнение». Говорить о том, что «весь народ» жаждет крови, так же странно, как и утверждать, что «весь народ» проникнут христианским чувством милосердия. И полтора века назад, и сегодня повсюду есть люди, которые думают и так, и этак. На самом-то деле никто не изучал «народное мнение» по этому поводу и не производил подсчетов. Просто в какие-то эпохи преобладала склонность к милосердию, а в какие-то нет. Владимир Соловьев призывал царя к милости, а почти полтора столетия спустя другой Владимир кричал о «ядерной пыли», в которую надо превратить врагов России[176]. В каждом из этих случаев трудно измерить воздействие произнесенных слов, но, безусловно, слова и дела, этими словами порожденные, не проходят бесследно.

12 января 1992 года, то есть почти сразу после прихода к власти, президент Ельцин создал общественную комиссию по помилованию. Во главе ее стоял Анатолий Приставкин, человек, написавший одну из самых трагических и при этом гуманистических книг, созданных за последние полвека, – «Ночевала тучка золотая».

Герои «Тучки» – Кузьменыши, братья-близнецы Колька и Сашка, живут в таком жестоком мире, что дальше уже, казалось бы, некуда. Идет война, мальчишки оказываются в детдоме, где все время голодают, а жестокий директор еще и оставляет в наказание без обеда и ужина. И вдруг – радость: весь детдом отправляют на Кавказ, где, конечно, жизнь будет сытнее. Здесь, на Кавказе, почему-то вдруг освободилось место – оттуда выслали совершенно неизвестных Кузьменышам «чеченов». По дороге им даже встречается странный эшелон, из вагонов которого доносятся непонятные слова. Но в Чечне жизнь оказывается тоже страшной: здесь все разграблено и разорено, на новоприбывших нападают, кажется, что земля горит у них под ногами – и одного из братьев убивают. А другого – Кольку – лишившегося не просто брата, а как будто части самого себя, спасает чеченский мальчик Алхузур, и Колька братается с ним и сам спасает Алхузура, выдав его за своего брата – вернее, ощутив его братом, таким же человеком, как и он сам…

С 1992 по 2000 год комиссия, в состав которой входили лучшие представители российской интеллигенции, помиловала более 50 000 человек. Естественно, подавляющее большинство среди них составляли вовсе не приговоренные к смертной казни, тем более что уже в 1996 году Ельцин подписал указ «О поэтапном сокращении применения смертной казни» и фактически в стране начал действовать мораторий на казнь. С прошениями о помиловании обращались люди, осужденные за разные преступления, в том числе за тяжкие. В 2001 году, приняв решение о роспуске комиссии, президент Путин сказал: «Они только жалели, а нужно не только жалеть». Комиссии ставили в вину, что по ее рекомендации были помилованы действительно серьезные преступники, очевидно не имевшие права оказаться на свободе. К тому же, как объяснил один из силовиков, которые постепенно подминали под себя комиссию, прежде чем окончательно ее уничтожить: «Миловать нужно смертников, иностранцев типа Поупа и каких-нибудь, по которым действительно судебные ошибки были. Их и будет немного. А все эти бытовики и так по УДО выйдут под надзор участкового»[177].

Сегодня процедура ходатайства о помиловании сильно изменена. Ходатайство сначала должно быть одобрено администрацией органа, исполняющего наказание, затем территориальным органом уголовно-исполнительной системы, потом решение выносит региональная комиссия по вопросам помилования, затем высшее должностное лицо субъекта федерации – и только после этого документ попадает к президенту, который выносит окончательное решение. Цепочка, по которой проходит просьба о милосердии, усложнилась, бюрократизировалась и стала сильно напоминать ходатайство об условно-досрочном освобождении, когда принятие решения очень сильно зависит от начальства колонии. И, кстати, как показала ситуация вокруг помилования Михаила Ходорковского, власти не признают – или просто не обращают внимания – на тот факт, что президент может помиловать человека и без всякого ходатайства – просто помиловать. Просто проявить милосердие.

Помилование – непростая история. Оно может быть жестоким – когда смертников до последней минуты держат в напряженном ожидании. Так императрица Елизавета после вступления на престол расправлялась со своими политическими противниками, и жестокий спектакль был разыгран по всем правилам:

18-го января 1742 года на Васильевском острове, против здания двенадцати коллегий (где ныне университет) был воздвигнут эшафот о шести ступенях. Кругом стояли вооруженные гвардейцы и солдаты Астраханского полка, образуя каре и удерживая теснившуюся толпу. Множество народа обоего пола и разных возрастов спешило отовсюду глазеть на зрелище казни особ, так недавно бывших знатными и сильными. Был ясный морозный день. Осужденных доставили в 10 часов. На простых крестьянских дровнях везли Остермана, одетого в халат, – по болезни ног он не мог идти. Прочие осужденные шли пешком. Все показывали унылый вид, были неряшливо одеты и, сидя в тюрьме долгое время, обросли бородами. Один Миних имел бодрый вид, был выбрит, одет в серое платье, поверх которого накинут был красный плащ. Идучи из крепости, он разговаривал с офицерами, провожавшими его, вспоминал, как часто во время войны находился близко к смерти, и говорил, что, по давней привычке, и теперь без всякой боязни встретит ее.

Прежде сняли с дровен Остермана, посадили на носилки и взнесли на эшафот. Там уже ожидали его страшные орудия мучительной казни. Прочитан был длинный приговор на пяти листах; осужденный прослушал его с открытой головой и с усилием держась на ногах. Его приговаривали к колесованию, но тот же секретарь, произнесший в чтении эту жестокую участь преступнику, вслед за тем произнес, что государыня, по своей милости и состраданию, смягчает казнь эту, заменяя ее отрублением головы. Уже Остермана подвели к плахе, уже палач отстегнул ворот его шлафрока и рубахи, уже взял в руки топор, вдруг секретарь, читавший приговор, возвещает слова императрицы, что, по природному матернему милосердию и по дарованному ей от Бога великодушию, вместо смертной казни – всех осужденных сослать в заточение. Палач, по прочтении о пощаде его жертвы, с пренебрежением толкнул Остермана ногою; хворый старик повалился и был посажен на носилки солдатами. «Пожалуйте мне мой парик и колпак!» – сказал он, застегивая вороты своей рубашки и своего халата. Это были единственные слова, слышанные из его уст на эшафоте[178].

Через 100 лет петрашевец Дмитрий Ахшарумов, стоявший на Семеновском плацу вместе с Достоевским и другими приговоренными, тоже ждал казни.

Священник ушел, и сейчас же взошли несколько человек солдат к Петрашевскому, Спешневу и Момбелли, взяли их за руки и свели с эшафота. Они подвели их к серым столбам и стали привязывать каждого к отдельному столбу веревками.

Разговоров при этом не было слышно. Осужденные не оказывали сопротивления. Им затянули руки позади столбов и затем обвязали веревки поясом. Потом отдано было приказание: «Колпаки надвинуть на глаза», – после чего колпаки спущены были на лица привязанных товарищей наших. Раздалась команда: «Клац», и вслед за тем группа солдат – их было человек 16, – стоявших у самого эшафота, по команде направила ружья к прицелу на Петрашевского, Спешнева и Момбелли.

Момент этот был поистине ужасен. Видеть приготовление к расстрелянию и притом людей близких по товарищеским отношениям, видеть уже наставленные на них почти в упор ружейные стволы и ожидать – вот прольется кровь, и они упадут мертвые – было ужасно, отвратительно, страшно.

Сердце замерло в ожидании, и страшный момент этот продолжался с полминуты. При этом не было мысли о том, что и мне предстоит то же самое, но все внимание было поглощено наступающей кровавой картиной. Возмущенное состояние мое возросло еще более, когда я услышал барабанный бой, значение которого я тогда еще, как не служивший в военной службе, не понимал. «Вот конец всему!»

Но вслед за тем увидел я, что ружья, прицеленные, вдруг все были подняты стволами вверх. От сердца отлегло сразу, как бы свалился тесно сдавивший его камень. Затем стали отвязывать привязанных Петрашевского, Спешнева и Момбелли и привели снова на прежние места их на эшафоте. Приехал какой-то экипаж, оттуда вышел офицер – флигель-адъютант – и привез какую-то бумагу, поданную немедленно к прочтению. В ней возвещалось нам дарование государем императором жизни и взамен смертной казни каждому по виновности особое наказание[179].

В обоих случаях и Елизавета, и Николай I проявили милосердие, хотя и соединили его с жестоким спектаклем.

Помилование может вызвать возмущение родственников жертвы, если речь идет об убийстве, – хотя может и получить их одобрение. Но помилование – это свободное проявление властью, пусть даже самой жестокой, своего милосердия. Оно может быть выборочным, неравномерно распределенным, оно может даваться по разным причинам, которые не всем кажутся одинаково важными. Но милосердие облагораживает мир, и спасибо членам приставкинской комиссии за то, что они жалели заключенных. Не жалеть – дело совсем других людей.

Вера Николаевна Фигнер оказалась единственным членом исполкома Народной воли, которую не арестовали после убийства Александра II. Ей удалось скрыться, она пробралась в Одессу и стала готовить покушение на военного прокурора Стрельникова вместе с другим народовольцем, тем самым Степаном Халтуриным, который проносил динамит в Зимний дворец и спал на нем прежде, чем устроить страшный взрыв, разнесший царскую столовую и погубивший слуг и солдат, стоявших в карауле. Военный юрист Василий Стрельников был известен своей жестокостью по отношению к революционерам. В Одессе он как раз проводил следствие и допрашивал арестованных без всякого снисхождения. 18 марта 1882 года, через год после убийства царя, Стрельников прогуливался по бульвару в центре Одессы и был застрелен революционером Желваковым. Рядом с местом убийства находился переодетый извозчиком Степан Халтурин. Революционеры попытались скрыться, но их задержали прохожие. Уже 22 марта после быстрого военно-полевого суда их повесили.

Фигнер опять сумела скрыться, после чего начала создавать военную революционную организацию в Харькове. Весной 1883 года ее выдал предатель, и она была арестована вместе с другими членами созданного ею объединения. В результате «Процесса четырнадцати», проходившего осенью 1884 года, восемь человек, в том числе и Вера Фигнер, были приговорены к смертной казни. Большинству из них ее затем заменили вечной каторгой. Но для того, чтобы получить снисхождение, надо было о нем попросить. Вот что записала позже Вера Фигнер в своих воспоминаниях:

…после суда произошло следующее. Ко мне в камеру пришел смотритель Дома предварительного заключения, морской офицер в отставке.

– Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, – сказал он. – Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он, ввиду желания товарищей, тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого?

– Скажите Штромбергу, – ответила я, – что никогда я не сделала бы сама.

Он с укором глядел мне в лицо.

– Какая вы жестокая! – промолвил он[180].

Вера Фигнер действительно отказалась писать прошение о помиловании, но ей смягчили приговор как женщине. Штромберг, преклонявшийся перед несгибаемой революционеркой, последовал ее совету и прошения не написал – его повесили.

Через много лет – уже в 1930-е годы – Веру Фигнер, неоднократно заступавшуюся за других революционеров, которые становились жертвами репрессий, родные попросили защитить ее внучатого племянника. Она отправилась на Лубянку, а вернувшись, потребовала, чтобы при ней никогда больше не произносили его имени: на Лубянке ей дали прочитать его показания. Представить себе, как выбивают в НКВД показания, она, очевидно, не могла, и для нее человек, признавшийся в ужасных преступлениях против режима, уже не существовал. Как не существовали и «подаванцы» – те, кто в ее времена просили у царя о снисхождении.

И нет милосердия ни с одной, ни с другой стороны… Читая это, вдруг вспоминаешь слова уже приближавшегося к смерти Блока: «Пушкина убила не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха». Помилование – это глоток свежего воздуха, кто бы, за что и почему ни даровал его людям.

Глава 7

Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное?

Колизей – одна из величайших построек Древнего мира. Этот огромный амфитеатр, вмещавший около 50 000 человек, начали строить в 75 году при рачительном и суровом императоре Веспасиане, а закончили при его сыне Тите. С тех пор прошло почти 2000 лет, после крушения Римской империи Колизей стоял заброшенный, в Средние века прямо в нем селились люди, через него проходила дорога, жители Рима использовали его как бесплатный источник хороших каменных плит, пока, наконец, в XVII веке папа римский не приказал сохранить его как место мученичества первых христиан. И теперь Колизей – один из самых знаменитых музеев мира и одно из самых посещаемых туристами мест.

А одновременно – одно из мест с самой кровавой историей. Вопрос о мученичестве первых христиан, благодаря которому великий амфитеатр был спасен от полного разрушения, остается под сомнением: главные преследования христиан в Риме происходили при императоре Нероне, когда Колизея еще не было. Но это сути дела не меняет. Амфитеатр стали строить на месте Золотого дворца Нерона, а уж там происходило много жутких вещей. В самом же Колизее устраивали грандиозные гладиаторские игры, травлю зверей и бои людей с животными. Кровь текла не то что реками – морями. Мы знаем, что император Траян отметил свою победу над даками гладиаторскими играми, длившимися 123 дня. В них участвовали 10 000 гладиаторов и 11 000 животных. Под землей в Колизее были построены хитроумные переходы и установлены сложные приспособления, помогавшие, например, залить арену водой, чтобы разыграть морское сражение. А можно было выпустить через эти проходы зверей, которым иногда противостояли вооруженные гладиаторы, а иногда – просто обнаженные безоружные люди, приговоренные к смерти.

Любой римский политик знал, что нет более надежного способа завоевать сердца граждан, чем устроить роскошные гладиаторские игры. «Хлеба и зрелищ!» – требовали римляне. По сути, это означало: «Хлеба и крови!» Впрочем, уже в те времена были люди, считавшие такие развлечения гнусными. Марк Аврелий испытывал отвращение к кровавым зрелищам. Но как император, он не мог их пропускать, а как философ-стоик не считал себя вправе вмешиваться в ход вещей и что-либо запрещать. Поэтому он появлялся в Колизее, но, сидя на трибуне, демонстративно читал. Шло время, сменялись правители, а гладиаторы продолжали проходить мимо императорской трибуны. Движением пальца император мог или спасти жизнь, или дать сигнал победителю добить свою жертву.

Но вот прошли века – и сегодня Колизей стал символом борьбы против смертной казни. С 2000 года каждый раз, когда где-то в мире отменяют смертный приговор или из законодательства убирают смертную казнь, стены Колизея заливает золотой цвет – чтобы все посмотрели и порадовались: где-то какого-то человека не казнят.

Так ведь людей всегда казнили – стоит только вернуться к предыдущим главам этой книги, чтобы вспомнить, что первобытные племена обрекали на смерть убийц или нарушителей табу, что люди приносили жертвы богам, совершали кровную месть, что государства во всех концах земного шара брали в свои руки защиту граждан и сохранение порядка – и ради этого казнили, казнили, казнили…

Наверное, стоит вспомнить и о том, сколько существовало различных способов избежать казни – способов, которые использовали не преступники, а общество и государство: выкуп, замена человеческих жертвоприношений жертвами животных или даже бескровными, изгнание, передача кровного врага в род, лишившийся по его вине своего члена, и помилование, и многочисленные обычаи, позволявшие остановить казнь: если приговоренному встретилась весталка, если девушка готова взять обреченного в мужья, а палач – жениться на преступнице, если наступил церковный праздник, взошел на престол новый государь или веревка на виселице оборвалась…

Иногда кажется, что человечество постоянно искало способы уклониться от страшной обязанности проливать кровь, от необходимости осквернять землю и общину.

Конечно, возразит мне читатель, опять «сердце ропщет», но нельзя же все время полагаться на сердце, нельзя всегда следовать за эмоциями – иногда приходится делать и то, что нам не нравится, нас учили этому с детства, когда будили рано утром, чтобы отправить в садик или в школу. А тут речь идет не об уроках, а о наказании преступника, о предупреждении новых преступлений, об успокоении родных жертвы, о поддержании справедливости в мире. Не будем слишком эмоциональны…

Хорошо, не будем. Посмотрим на то, как люди обосновывали ненужность казни. И отметим сразу, что делать это они начали очень давно.

Доводы Диодота

V век до н. э. был не самым мягким временем. Смертная казнь казалась чем-то совершенно естественным и для персов, еще недавно воевавших с греками, и для жителей греческих городов, с невероятным упорством отстаивавших свою независимость. Греко-персидские войны закончились, и жители Эллады сразу же начали воевать между собой: спартанское войско разоряло Аттику, а жители Афин, укрывшиеся за Длинными стенами, ведущими от их города к порту, страдали от загадочной эпидемии. Многочисленные греческие города с интересом следили за событиями. Далеко не все симпатизировали Афинам. Для соседей этот город был не столицей искусств и наук, а подчинившей их силой, вынудившей более двух сотен греческих полисов войти в морской союз для защиты Эллады от врагов и подмявшей их под себя. Казна союза, куда все участники делали ежегодные взносы, сначала находилась на священном острове Делос, посвященном богу Аполлону, но через некоторое время афиняне не постеснялись перенести ее к себе в город. По странному совпадению вскоре после этого здесь развернулось грандиозное строительство. Ясно, что все это не вызывало симпатий.

Именно поэтому в 428 году жители города Митилены, находившегося на острове Лесбос, решили выйти из Морского союза. Афины находились в тяжелом положении, и митиленцам казалось, что бояться им особенно нечего, к тому же они рассчитывали на помощь Спарты – врага Афин. Но все оказалось не так просто. Афиняне смогли отправить на Лесбос большой флот, началась война, обещанная помощь спартанцев пришла слишком поздно, когда город уже был вынужден сдаться, не выдержав длительной осады и голода. Теперь участь жителей Митилены зависела от решения афинян.

А те были в ярости. На народном собрании было принято ужасающее решение: казнить всех взрослых жителей Митилены мужского пола, а женщин и детей продать в рабство. На Лесбос уже был отправлен корабль с послом, чтобы огласить приговор и приказать афинскому полководцу, занимавшему город, приступить к его выполнению. Но на следующий день народное собрание собралось снова. Похоже, за прошедшие сутки многие афиняне почувствовали, что сердца их ропщут при мысли о жестокости вчерашнего решения. Правда, изменить его помогли не столько эмоции, сколько разумные доводы. Так по крайней мере рассказывает великий греческий историк Фукидид.

Сначала выступил Клеон, сын Клеенета, человек, названный Фукидидом «наглейшим из граждан», – на предыдущем собрании как раз он и убедил афинян принять страшное решение. Он снова напомнил слушателям, как подло поступили по отношению к ним митиленяне, предавшие их в тяжелый для Афин момент, и привел довод, который в течение следующих тысячелетий будет не раз высказываться в разных вариациях: «Неужели, думаете вы, найдутся союзники, которые не отложатся от вас по ничтожному поводу, коль скоро в случае успеха они получат свободу, а при неудаче не подвергнутся тому, от чего нельзя излечиться»[181]. Излечиться, понятно, нельзя, если тебя казнят, и такое средство поможет предотвратить будущие преступления и предательства.

Следующий довод Клеона тоже будет неоднократно воспроизводиться в будущем: «Отвечать состраданием справедливо по отношению к тем, кто находится в одинаковых с тобою условиях, а не к тем, которые сами неспособны к жалости и всегда по необходимости оказываются врагами». Перевести на сегодняшний язык это можно примерно так: бывают преступники, неспособные к раскаянию, и ничего иного, кроме смерти, они не заслуживают.

Завершил свою речь Клеон следующими словами:

Итак, не предавайте самих себя, представьте себе возможно ближе то бедствие, которое готовилось вам, подумайте, как бы вы тогда выше всего поставили то, чтобы укротить восставших, и воздайте им теперь такою же мерой, не размягчайтесь ввиду теперешнего их положения и не забывайте опасности, которая незадолго перед тем висела над вашими головами. Достойно накажите митиленян и покажите ясный пример прочим союзникам: всякого, кто отложится, вы будете карать смертью. Коль скоро решение ваше станет известно, вам меньше придется бороться с вашими же собственными союзниками и вы не оставите в пренебрежении ваших врагов.

Здесь тоже мы видим понятные и знакомые доводы: надо воздать «такою же мерой», то есть отомстить преступникам, из-за которых могли бы погибнуть жители Афин, необходимо подать пример другим, и эта суровость будет залогом дальнейшего процветания, так как поможет установить спокойствие и стабильность. Как видим, за прошедшие два с половиной тысячелетия принципиально новых аргументов в защиту смертной казни появилось не так уж много.

Впрочем, и основные доводы против нее тоже существуют уже много веков.

После Клеона к гражданам Афин обратился Диодот, сын Евкрата. К сожалению, мы даже не очень хорошо представляем себе, кем был этот человек. Если Клеон в то время считался признанным главой самых суровых демократов, постоянно боровшихся против знати, то Диодот, кажется, был сыном торговца пенькой и, может быть, когда-то одним из стратегов, командовавших афинскими войсками. Вот и все, что нам известно о человеке, одним из первых в истории высказавшемся против смертной казни. Что характерно, он не стал говорить о сочувствии и жалости, а обратился к рациональным афинянам с вполне рациональными доводами. Он стал доказывать, что жестокое наказание митиленян будет вредно прежде всего для Афин.

Диодот не согласился с мнением Клеона, будто уничтожение жителей Митилены послужит уроком для других колебавшихся союзников Афин. С его точки зрения, «люди, подстрекаемые надеждою, отваживаются на рискованные предприятия, и никто еще не ставил себя в опасное положение, не будучи уверен в том, что замысел его кончится для него благополучно. Равным образом, разве существовало когда-нибудь такое государство, какое решилось бы на восстание, не располагая, по своим соображениям, достаточными для того средствами, собственными или при помощи союза с другими?» Почему так? Потому что, «смертная казнь не способна ни от чего удержать. Бедность в связи с нуждою порождает дерзость, избыток в соединении с наглостью и самоуверенностью побуждает к алчности, точно так же все другие житейские обстоятельства, при том или другом возбуждении, которое, как всегда нечто более сильное и неодолимое, властвует над человеком и толкает его на рискованные предприятия. А тут еще при всяком положении играют свою роль надежда и увлечение; последнее идет впереди, первая за ним следует. Увлечение, внушая замысел, надежда, подсказывая легкость удачи, причиняют всего больше вреда, и хотя объекты увлечения и надежды невидимы, но они сильнее стоящих пред глазами опасностей. Кроме того, в неменьшей мере поддерживает человека в его воодушевлении и счастливый случай».

Тоже знакомые доводы: вместо того чтобы запугивать людей, показывая, какому жестокому наказанию подвергаются преступники, надо учесть те факторы, которые двигают потенциальными нарушителями закона, и – продолжим и разовьем мысль Диодота – попробовать повлиять на эти факторы, чтобы предотвратить будущие преступления.

Следующий довод:

Подумайте о том, что теперь, если какое-либо государство и отлагалось и потом сознавало невозможность успеха, оно готово было примириться с нами еще в то время, когда было в состоянии уплатить нам военные издержки и на будущее время вносить подати. Но неужели, думаете вы, при другом отношении, когда безразлично будет, пойти ли на примирение раньше или позже, найдется хоть одно государство, которое не постарается вооружиться еще сильнее, чем теперь, и не станет выдерживать осаду до последней крайности? Разве для нас не убыточно тратиться на продолжительную осаду только потому, что о примирении нет речи, получить в случае взятия города город разрушенный и лишиться доходов с него на будущее время? Между тем именно в них наша сила против врагов. Поэтому нам следует быть не столько строгими судьями виновных во вред себе, сколько обращать внимание на то, каким образом, применив умеренное наказание, мы можем на будущее время утилизировать те государства, которые обладают значительными денежными средствами. Оберегать себя мы должны не суровостью законов, но бдительностью в наших действиях.

Здесь заложены два аргумента, часто используемые и до сегодняшнего дня в спорах о смертной казни. Во-первых, жестокость наказания в определенных случаях может, наоборот, подтолкнуть людей к преступлениям. Понимая, что за совершенное деяние грозит казнь, преступник чаще «убирает» свидетелей: терять-то уже нечего.

Второй интересный довод – «экономический»: зачем тратить так много сил на осаду, если в результате от города останутся только руины, не лучше ли примириться и потом получать доходы? Вспоминаются многочисленные рассуждения о том, что не стоит тратить деньги на содержание в тюрьмах опасных преступников, лучше сразу от них избавиться, – и возражения тех, кто говорил и говорит, что не так уж страшны затраты государства на охрану опасных преступников по сравнению с тратами на содержание смертников, подчас многолетнее, и особенно – с тем вредом, который наносит обществу смертная казнь. Каков же этот вред? В конкретном случае с Митиленой, по мнению Диодота, он заключался в следующем:

Теперь во всех государствах демократическая партия благосклонно настроена к вам и или вовсе не принимает участия в восстании олигархической партии, или же, если и бывает вынуждена примкнуть к восстанию, тотчас становится во враждебные отношения к восставшим. Поэтому, начиная войну, вы имеете союзника в лице народной массы враждебно настроенного к вам государства. Если вы погубите демократическую партию в Митилене, партию, которая не участвовала в восстании и, получив оружие, добровольно передала вам город, то прежде всего избиением доброжелателей ваших вы совершите несправедливость, потом сделаете то, что наиболее желательно для аристократов: поднимая против вас государства, они тотчас найдут себе союзника в лице демократов, как скоро вы открыто покажете, что подвергаете безразлично одному и тому же наказанию и виновных, и невиновных. Нет, если бы даже демократическая партия и была виновна, вы обязаны игнорировать это, чтобы единственную союзную еще с нами часть населения не превратить во враждебную. Для упрочения нашего владычества, я полагаю, будет гораздо выгоднее добровольно снести обиду, нежели, стоя на основах права, истребить тех, кого не следует.

Надо сказать, что на афинян речь Диодота произвела такое впечатление, что они тут же отправили на Лесбос вторую триеру, которая, по счастью, успела прибыть до того, как уже оглашенный приговор начали приводить в исполнение. Афиняне казнили тех, кого считали виновниками восстания, срыли стены Митилены, отняли земельные владения города и все корабли. После этого союзники волей-неволей действительно долго хранили верность Афинам.

Как видим, Диодот не призывал отказаться от смертной казни в принципе, и народное собрание тоже не рассматривало такой вариант, но его доводы говорят о том, почему смертная казнь не нужна. Впрочем, даже высказывания Диодота для его времени были довольно неожиданными. После этого прошли века, в течение которых многие говорили и писали о необходимости смягчения наказаний, отказа от излишней жестокости, но вопрос о полной отмене смертной казни, в любой ее форме – жестокой, мучительной или «гуманной», долгое время вообще не ставился. Христианская церковь, которая, казалось бы, должна была идти во главе противников лишения жизни, столетиями считала естественным делом казнить еретиков. Правда, различные ухищрения позволяли ей будто бы сохранять приверженность делу милосердия: терзая еретиков, церковники спасали их души, а значит, добиваясь от них раскаяния, обеспечивали им вечную жизнь. Инквизиция обычно передавала осужденных для совершения казни светской власти, странным, перевернутым образом воспроизводя действия еврейского синедриона, имевшего право помиловать одного из тех преступников, которым римский прокуратор выносил смертные приговоры. А сожжение еретиков на костре вроде бы не означало греховного пролития крови, и по этой же причине средневековые епископы, которые одновременно являлись владельцами феодов, а значит, должны были нести военную службу, отправлялись на войну, вооруженные не мечами, а палицами…

Доводы Беккариа

К XVII–XVIII векам, когда, как мы уже знаем, в некоторых европейских странах произошло ужесточение наказаний и расширение состава преступлений, каравшихся смертью, начинает набирать силу движение против казни. Сначала, впрочем, это было движение против мучительства, жестоких казней, смертных приговоров за кражу – как мы сказали бы сегодня, стремление к гуманизации наказаний, но не более того. Взгляды философов-просветителей на казнь можно коротко выразить фразой Монтескье: «Смертная казнь является как бы лекарством для больного общества». Конечно, особенно жестоко действовать нельзя, но в каких-то случаях можно… На этом фоне постоянно цитируемая фраза Паскаля: «Надо ли убивать людей, чтобы не было злодеев? Это значит создавать двух против одного» – и приводимая им сразу за этими словами цитата из блаженного Августина: «Vince in bono malum» («Победить зло добром») – кажутся «прекраснодушными», как любят говорить в нашей стране, то есть нереалистичными, оторванными от жизни рассуждениями. Хотя, конечно, мучить, пытать – это ужасно, и философы последовательно доказывали необходимость соразмерности наказания и преступления, что уже было революционно для того времени, когда могли казнить в течение нескольких часов самыми разнообразными и изощренными способами. Наиболее прогрессивные государи, «философы на троне», отменяли пытки, призывали казнить меньше, делать это мягче – но все равно казнить.

Жак Деррида, анализируя взгляды философов (в том числе Гегеля, Канта и многих других), считавших казнь пусть неприятной, но необходимой мерой, лекарством, может быть горьким, но спасительным, формулирует основу их мыслей следующим образом: без смертной казни «не было бы закона. Сама идея закона предполагает, что существует нечто, обладающее большей ценностью, чем жизнь, а значит, жизнь как таковая не обязательно должна быть священной, она может быть принесена в жертву ради сохранения закона»[182].

В общем-то, перед нами все те же римские добродетели, очень высоко ценившиеся в эпоху Просвещения. Но тем не менее споры, трактаты, размышления о необходимости смягчения наказаний – это тот воздух, которым дышал Чезаре Беккариа, человек, совершивший прорыв в вопросе отношения к смертной казни.

В 1764 году Беккариа, итальянский аристократ, выпустил книгу «О преступлениях и наказаниях» – кстати, исследователи уже давно заметили перекличку этого названия с другой книгой, написанной столетием позже, – Достоевский явно хотел напомнить о труде итальянца.

Беккариа подробно анализирует различные виды наказаний и прежде всего, вполне в духе своего времени, выступает против излишней жестокости по отношению к преступникам:

Если бы даже удалось доказать, что жестокость наказаний не противоречит непосредственно общественному благу и самой цели предупреждения преступлений, что она лишь бесполезна, то и в этом случае жестокость не только явилась бы отрицанием завоеваний в области морали просвещенного разума, предпочитающего царить среди свободных людей, а не скопища рабов, жестокосердие которых увековечено постоянным страхом, но и справедливости, и самой сути общественного договора[183].

Он призывал к отмене пыток, которые в те времена считались само собой разумеющимися:

Никто не может быть назван преступником до вынесения приговора суда. Общество также не может лишить его своей защиты до тех пор, пока не принято решение о том, что он нарушил условия, которые ему эту защиту гарантировали. Таким образом, какое другое право, кроме права силы, наделяет судью властью наказывать гражданина до того, как установлен факт его виновности или невиновности? Не нова следующая дилемма: доказано преступление или нет. Если доказано, то оно подлежит наказанию исключительно в соответствии с законом, и пытки излишни, так как признание обвиняемого уже не требуется. В случае, если нет твердой уверенности в том, что преступление совершено, нельзя подвергать пытке невиновного, ибо, согласно закону, таковым считается человек, преступления которого не доказаны.

И, наконец, Беккариа подробно доказывает ненужность смертной казни:

Что это за право, присвоенное людьми, зверски убивать себе подобных? …как в таком случае примирить этот принцип с другим, запрещающим человеку лишать себя жизни? …смертная казнь не является правом и не может быть таковым. Это – война государства с гражданином в тех случаях, когда оно считает полезным и необходимым лишить его жизни.

Беккариа совершенно четко и ясно сформулировал то, что интуитивно чувствовали еще жители Афин, почему-то не решавшиеся казнить во время совершения священных обрядов или воевать во время Олимпийских игр. Убийство в любом случае остается убийством. Но философ идет куда дальше, чем античный оратор, и ставит своей целью доказать, что смертная казнь «не полезна и не необходима», то есть государство, применяющее ее, ничего не выигрывает, а отказавшееся от нее – не проигрывает. «Смертная казнь бесполезна и потому, что дает людям пример жестокости, – пишет он. – ‹…› Мне кажется абсурдом, когда законы, представляющие собой выражение воли всего общества, законы, которые порицают убийства и карают за него, сами совершают то же самое. И для того, чтобы удержать граждан от убийства, предписывают властям убивать».

Беккариа нападает на смертную казнь с двух сторон – и «со стороны сердца», и «со стороны разума». Он пишет и о чувствах, и о логичных рассуждениях и в обоих случаях приходит к одному и тому же выводу – смертная казнь дурна:

Какие чувства возбуждает в каждом смертная казнь? Мы узнаем эти чувства в негодовании и презрении, с которым каждый смотрит на палача, хотя тот лишь невинный исполнитель воли общества. Он – добрый гражданин, служащий общественному благу, необходимое орудие внутренней безопасности государства. Такой же, как доблестные воины, охраняющие его внешние рубежи. Отчего же происходит это противоречие? И почему это чувство, к стыду разума, неискоренимо? Потому что люди в глубине души, которая более чем что-либо продолжает оставаться сколком первозданной природы, всегда верили, что их жизнь не подвластна никому, кроме необходимости, которая твердой рукой правит миром.

Что скажут люди о мудрых властях и чопорных жрецах правосудия, посылающих с невозмутимым спокойствием преступника на смерть, обрамленную торжественными формальностями, о судье, который с бесчувственной холодностью, а может быть, и с затаенным самодовольством от осознания собственного всесилия отправляется наслаждаться радостями жизни, в то время как обреченный судорожно вздрагивает в предсмертной тоске, ожидая рокового удара? А, – скажут они, – эти законы – не что иное, как ширма, скрывающая насилие и продуманные и жестокие формальности правосудия; они не что иное, как условный язык, применяемый для большей безопасности при уничтожении нас, как жертв, приносимых на заклание ненасытному Молоху деспотизма.

Беккариа обрушивается на предположение, будто казнь одного преступника может предотвратить будущие преступления. Люди начинают сочувствовать казнимому, за что бы его ни приговорили, горячие головы, всегда готовые рисковать своей жизнью, не остановит угроза будущей казни, «но ни фанатизм, ни тщеславие не выдержат кандалов или цепей, ударов палкой, ярма, тюремной решетки.

Мысль об отмене смертной казни была в тот момент настолько непривычна, что Беккариа постоянно задавали вопрос: а что же делать с преступниками, если их не казнить?

На титульном листе третьего издания, вышедшего в Ливорно в 1765 году, была помещена подсказывающая ответ гравюра, модель которой он сам представил издателю. Богиня Правосудия, изображенная в виде Минервы, в шлеме, но без оружия в руках, взирала с ужасом и отвращением на палача, перед которым лежали отрубленные головы. Благосклонный же и удовлетворенный взгляд ее был направлен на орудия труда: мотыги, пилы, молотки, лежавшие рядом с цепями и кандалами. Богиня отвергала смертную казнь и предлагала заменить ее принудительным трудом.

Беккариа подробно остановился на этой проблеме в своей книге:

Не суровость наказания, а продолжительность его морального воздействия – вот что производит наибольшее влияние на душу человека, потому что наши чувства легче и надолго воспринимают слабое, но повторяющееся впечатление, чем сильное, но быстро проходящее потрясение.

Не страшное, но мимолетное зрелище смертной казни злостных рецидивистов представляется наиболее действенным средством удержания людей от преступлений, а постоянный и исполненный тяжких страданий пример, когда человек, лишенный свободы и превращенный в подобие рабочего скота, возмещает своим каторжным трудом ущерб, нанесенный им обществу. Воздействие этого постоянно повторяющегося, а потому и наиболее эффективного напоминания самим себе: «Я буду низведен до такого же жалкого состояния, если совершу аналогичное преступление», гораздо сильнее, чем мысль о смерти, которую люди всегда представляют себе в туманной дали.

Сегодня странно себе представить, что во времена Беккариа идея приговаривать к принудительным работам казалась неожиданной. Посадить политического преступника в Бастилию – да, это возможно, а остальных – казнить, а если преступление не такое тяжкое, то клеймить, пороть розгами, рвать ноздри, отрубать руки и ноги – и выбрасывать на улицу, туда, где были совершены преступления. Не случайно законы так часто и так жестоко карали рецидивистов, осуждая их на смерть за те же нарушения, за которые в первый раз оставляли жизнь. Человек был наказан и отправлен на свободу, он снова сделал то же, что и в первый или второй раз, – значит, недостоин жить. Беккариа одному из первых пришло в голову, что преступника можно отправить на каторгу. Вряд ли сегодня каторжные работы покажутся нам таким уж гуманным видом наказания, но по сравнению со смертной казнью они сразу начинают выглядеть лучше.

Если окажется, что идея – это призыв, если его эхо разносится широко и мгновенно, а отклик, который будет услышан, несет в себе что-то близкое каждому и оригинальное, если с его помощью можно обнаружить происходящие изменения, возникновение новых проблем и чаяний; если свет, рассеиваясь при отражении, вновь собирается в фокусе, что позволяет лучше увидеть его источник, – тогда перед нами одна из тех проблем развития мысли, которые передают непосредственное ощущение жизни в пульсации самого процесса эволюции человеческого сознания[184].

Призыв разнесся по всему миру с невероятной силой. Книгу Беккариа сразу же перевели на многие европейские языки, ее читали, ею восхищались.

Вольтер говорил Филиппе Мадзукелли, одному из своих итальянских визитеров: «Скажите маркизу де Беккариа, что я несчастный семидесятисемилетний старик, что я стою одной ногой в могиле, что я хотел бы быть в Милане с единственной целью как можно скорее увидеть, узнать и восхититься тем, кем постоянно восхищаюсь здесь»[185].

Если сначала книгу Беккариа пытались запрещать в Венеции и Риме, то потом даже оттуда послышались восхищенные отклики. Что уж говорить о других местах – во Франции философы-энциклопедисты с жаром обсуждали прочитанное и спорили о реальности и гуманности замены казни принудительными работами. Беккариа читали в Скандинавии и Швейцарии, Екатерина II штудировала его во время работы над своим «Наказом» и даже предлагала ему в 1767 году переехать в Россию. Отцы-основатели американского государства испытали влияние его книги, а сам он в последующие десятилетия сыграл значительную роль в реформировании законодательства в итальянских государствах.

Австрийский эрцгерцог Леопольд, который с 1765 по 1790 год был правителем Великого герцогства Тосканского, конечно, тоже читал Беккариа. Леопольду было 18 лет, когда он унаследовал один из титулов отца и стал правителем Тосканы. Первые пять лет он был фактически всего лишь представителем своей матери – великой австрийской императрицы Марии-Терезии, но затем решительно взял управление в свои руки. Леопольд не был слишком популярен в Тоскане – этот холодный и надменный человек воспринимался многими итальянцами как воплощение угнетения их страны австрийскими Габсбургами. Но при этом управлял он своим государством крайне эффективно. При нем резко улучшилось финансовое положение герцогства, он пытался ослабить влияние церкви, что через полвека сделают деятели Рисорджименто, боровшиеся против потомков Леопольда за объединение Италии. А главное, молодой правитель уже с 1769 года не подписал ни одного смертного приговора. Мало того, 30 ноября 1786 года был принят новый уголовный кодекс, по которому смертная казнь и пытки отменялись в принципе. Леопольд приказал уничтожить все орудия казни и пыток. Как резонно замечает историк Франко Вентури, «в каждой его [кодекса] статье, в каждой юридической формулировке слышатся отголоски идей Беккариа»[186]. Великое герцогство Тосканское оказалось первым государством, где смертная казнь была отменена полностью, – недаром именно 30 ноября сегодня считается праздником в более чем полутора тысячах городов по всему миру. Праздник называется «Города за жизнь».

Квакеры и другие филантропы

Беккариа как будто пробил брешь в мощной стене, окружавшей проблему смертной казни. В XIX веке то, что почти никому раньше не приходило в голову обсуждать, стало одной из важнейших проблем общественной мысли. Наверное, это не случайно. Как бы ни воспевали пылкие романтики начала XIX века мрачных и одиноких злодеев, возносящихся духом в заоблачные выси и с презрением смотрящих на мещанскую толпу, как бы ни описывали загадочных разбойников, вампиров, Каинов и Манфредов, они принесли в культуру огромный интерес к человеческой личности во всех ее проявлениях, тот интерес, который потом будет развиваться на протяжении столетия в психологических романах, портретах, лирической поэзии, философских сочинениях. Мир открыл для себя человека в многочисленных и многогранных, пусть противоречивых и трагических, но все равно прекрасных проявлениях, и независимо от того, что думали творцы о смертной казни (а думали они очень по-разному), с каждым годом становилось все труднее верить в то, что есть некие высшие ценности, ради которых можно лишать жизни.

Конечно, тот же XIX век воспевал революционеров, которые всегда готовы пролить кровь ради спасения отечества, будь то итальянские карбонарии или русские народники, писал об ученых, путешественниках, художниках и музыкантах, отдававших жизнь ради идеи, творчества, научных достижений, – и представление о том, что есть нечто «высшее», ради чего можно пожертвовать собой, никуда не делось. Но, во-первых, все-таки в большинстве случаев воспевали тех, кто отдавал свою жизнь, а не забирал чужую, а во-вторых, наряду с этим все большую и большую силу набирало гуманистическое уважение к жизни человека, к любой жизни – богатых и бедных, мужчин и женщин любого возраста, вероисповедания, цвета кожи. Развитие этих представлений было непростым и небыстрым, но все же они укреплялись, и не случайно XIX век знал так много юридических, политических, философских, художественных высказываний, направленных против смертной казни – уже не за смягчение ее, не за использование более гуманных методов, а просто против.

«Религиозное общество друзей», возникшее в Англии еще в XVII веке под влиянием проповедей Джорджа Фокса, объединяло (и объединяет) различные организации, выступавшие за евангельскую простоту жизни и отрицавшие большую часть церковных обрядов. Свое прозвище «квакеры» – трепещущие – они получили из-за того, что считали любого члена общины, включая женщин и детей, способным проповедовать, если на него снизошел дух святой. Предполагалось, что в таком случае человек «трепещет» и обращается к друзьям с проникновенными словами. История квакерского движения – обширная тема, которая выходит далеко за пределы вопроса о смертной казни. Но вот что существенно: «основу духовного учения квакеров составляет "доктрина внутреннего света" – вера в то, что частица Бога существует внутри каждого человека независимо от возраста, пола, социального положения, расовой или национальной принадлежности, а также (что имело определяющее значение) от нравственного облика»[187]. Именно поэтому квакеры далеко не только молились – в XIX веке члены «Религиозного общества друзей» и близкие к ним люди развернули широчайшую общественную работу и принимали участие в продвижении многочисленных реформ. Многие из них знамениты своей борьбой с работорговлей – она могла проявляться в отказе от употребления сахара, как это сделал один из крупнейших квакерских реформаторов начала XIX века Уильям Аллен, или в создании общественных организаций, противостоявших торговле рабами. Квакеры разворачивали разнообразные проекты поддержки бедняков, оказывали содействие ланкастерским школам, которые давали возможность обучить грамоте большое количество учеников, создавали школы для девочек, выступали с антивоенными предложениями, боролись с жестокостью по отношению к животным.

В такой разнообразной гуманистической деятельности, конечно, нашлось место и борьбе за реформу уголовных наказаний в целом и отмену смертной казни в частности. «Именно "внутренний свет" дает возможность даже самому закоренелому преступнику, как бы глубоко он ни погряз в грехах и преступлениях, покаяться, обратиться и исправиться. Смертная казнь, по стойкому убеждению квакеров, лишает человека такой возможности»[188].

В 1808 году Уильям Аллен основал «Общество распространения информации о смертной казни и улучшения тюремной дисциплины». Так началась борьба против печально знаменитого британского «Кровавого кодекса». Как пишет Артур Кестлер, «на заре этой Тридцатилетней войны на юридическом поприще число законодательных постановлений, предусматривающих применение смертной казни, достигало двухсот двадцати; в конце их осталось лишь пятнадцать»[189].

Сэмюэл Ромилли – один из самых знаменитых в то время борцов против смертной казни, последовательно, хотя и не всегда успешно, проводил через парламент отмену одного ужасающего закона за другим. Благодаря ему в Великобритании перестали казнить карманных воришек и просивших милостыню солдат, а в 1814 году отменили казнь через повешение, потрошение и четвертование. Все это давалось реформатору с огромным трудом, ему приходилось преодолевать невероятное сопротивление не только со стороны палаты лордов, но и со стороны общественного мнения, которое в викторианской Англии всегда было безжалостно к слабым и оступившимся. Впрочем, нет, не всегда. Если бы стремление к отмене смертной казни было делом одних только квакеров, то оно осталось бы экзотическим устремлением маргинальных религиозных групп. Но, так же как и с отменой работорговли или с распространением женского образования, постепенно новые идеи захватывали все более широкие слои общества.

Ромилли мучительно ощущал недостаточно быстрый ход преобразований, а когда в 1818 году умерла его любимая жена, что-то в нем надломилось – и он покончил с собой, перерезав себе горло.

Но ко времени смерти Ромилли будущий триумф реформаторского движения был уже обеспечен. Предложенный им закон об отмене смертной казни за «кражу тканей на месте их отбеливания» был принят без сопротивления. Сто пятьдесят владельцев предприятий по отбеливанию тканей и набивке на хлопке обратились в Палату общин с двумя знаменательными петициями, требуя, чтобы ущерб, нанесенный воровством их предприятиям, не наказывался смертной казнью, потому что присяжные предпочитают признавать воров невиновными, нежели обрекать их на смерть. Эти петиции были написаны в 1811 году. С них начинается удивительный процесс. Оказалось, что за ними последовали в великом множестве петиции в том же духе, исходившие из недр Лондонской корпорации, от банкиров двухсот четырнадцати городов и местечек, от присяжных Лондона. Все утверждали одно и то же и высказывались против суровости закона, делающей невозможным его применение и тем самым как раз лишающей его всякого устрашающего воздействия. Эти петиции просили, чтобы в интересах общественного порядка были предусмотрены более мягкие наказания[190].

Очевидно, многие предприниматели и банкиры подписывали петиции не из-за принципиального неприятия смертной казни – по религиозным или гуманистическим соображениям, – а просто потому, что считали мягкие наказания более эффективными. Что же – вот один из доводов, сохранивших актуальность до сегодняшнего дня. После того как карманников и мелких воров в Великобритании перестали казнить, количество обвинительных приговоров по таким делам выросло – куда меньше преступников стали уходить из зала суда безнаказанными. Оказалось, что человечность совершенно не противоречит справедливому возмездию.

«Безвозвратное, непоправимое, нерасторжимое»

Обо всех мыслителях, выступавших в XIX веке за отмену смертной казни, рассказать невозможно, но нельзя не вспомнить человека, чьи идеи Жак Деррида назвал самым ярким и абсолютным выражением аболиционизма, – Виктора Гюго.

С английскими квакерами, чьи убеждения в целом были ему не близки, Гюго роднила одна невероятно важная черта: его книги всегда полны любви и сочувствия ко всем, абсолютно всем людям, и этой же любовью он руководствовался в общественной жизни.

15 сентября 1848 года, через несколько месяцев после того, как во Франции произошла революция и был свергнут король Луи-Филипп, Учредительное собрание обсуждало проект конституции. Статья 5 проекта гласила: «Смертная казнь за политические преступления отменяется». Это уже было большим шагом вперед для страны, которую за полвека до того залили кровью якобинцы, где при Наполеоне выкрали из-за границы и расстреляли одного из Бурбонов – герцога Энгиенского, где политические страсти бушевали беспрерывно. Но Виктору Гюго такого шага показалось явно недостаточно. Он произнес пылкую речь, призывая Учредительное собрание отменить смертную казнь в принципе.

Гюго говорил пылко, и поначалу может показаться, что он в основном «давит на чувства». «Смертная казнь есть отличительный и вечный признак варварства, – восклицал он. – Всюду, где свирепствует смертная казнь, господствует варварство; всюду, где смертная казнь явление редкое, – царит цивилизация»[191].

Следующий красивый поворот речи, который был встречен криками одобрения: «Восемнадцатый век – и в этом состоит часть его славы – упразднил пытки; девятнадцатый век упразднит смертную казнь!»

Но не таков был великий писатель, чтобы просто апеллировать к эмоциям. Доведя своих слушателей до невероятного возбуждения, он приводит несколько важных доводов, которые тоже неоднократно будут возникать в последующих спорах.

«Введение к вашей конституции вы начинаете словами: "Перед лицом бога", и тут же хотите отнять у этого бога то право, которое принадлежит ему одному, – право даровать жизнь и смерть». Этот довод будут вслед за Гюго повторять и религиозные, и неверующие люди – как можно отнимать у человека то, что не ты ему дал, как можно лишать его того, что было провозглашено неотъемлемым, естественным правом, данным от природы, тем, что невозможно отнять, – права на жизнь?

После этого Гюго четко и ясно сформулировал важнейшую для него мысль: «Есть три вещи, подвластные богу, а не человеку: безвозвратное, непоправимое, нерасторжимое. Горе человеку, если он вводит их в свои законы!» Аргумент о непоправимости смертного приговора, о возможности судебной ошибки, которая будет стоить подсудимому жизни, пожалуй, самый сильный из всех доводов против смертной казни.

За 100 лет до Гюго, в 1769 году, знаменитый английский юрист Уильям Блэкстон сформулировал мысль: «Закон исходит из того, что лучше позволить десяти виновным избежать наказания, чем обвинить одного невиновного». Придумал это не он – историки права находят корни такого подхода уже у римских юристов, и Блэкстон стал далеко не последним, кто повторил эти слова, – их будут произносить и Екатерина II, и Достоевский, а в 1895 году Верховный суд США отдельно оговорит, что «лучше оставить преступление без наказания, чем наказать невиновного». Собственно говоря, на этом строится великий правовой принцип – презумпция невиновности.

Через 100 лет после Гюго другой великий писатель, Альбер Камю, напишет:

Вчера, 15 марта 1957 года, в Калифорнии был казнен Бартон Аббот, приговоренный к смерти за убийство четырнадцатилетней девочки. Вот, как мне кажется, пример гнусного преступления, позволяющего причислить его виновника к разряду неисправимых. Аббот был осужден, хотя не переставал твердить о своей невиновности. Казнь была назначена на десять часов утра 15 марта. В десять минут десятого было получено известие об отсрочке казни, чтобы защитники успели сделать последнее заявление. В одиннадцать оно было отклонено. В четверть двенадцатого Аббот вошел в газовую камеру. Через три минуты он вдохнул первую порцию газа. А еще через две минуты раздался телефонный звонок секретаря комиссии, ведающей помилованиями. Она пыталась связаться с губернатором, но тот уехал на пляж, и тогда она решила позвонить прямо в тюрьму. Аббота вытащили из камеры, но было уже слишком поздно. А если бы накануне погода в Калифорнии была похуже, губернатор не отправился бы на пляж. Он позвонил бы в тюрьму двумя минутами раньше, и Аббот остался бы в живых и, может быть, дожил бы до признания своей невиновности. Всякое другое наказание, даже самое суровое, оставляло ему такую возможность. А смертная казнь не оставляла никакой[192].

Но Гюго доводит эту мысль до мучительного логического завершения: нельзя наказывать невиновного, но, помимо этого, никого нельзя наказывать безвозвратно, непоправимо и нерасторжимо. Эти понятия убивают закон. «Рано или поздно общество согнется под их тяжестью, они нарушают необходимое равновесие между правами и законами, они делают человеческое правосудие несоразмерным, и вот что происходит в результате – подумайте об этом, господа, – совесть в ужасе отступает перед законом».

Гюго завершил выступление словами: «Я подаю свой голос за полную, безоговорочную и окончательную отмену смертной казни».

Увы, конституция 1848 года отменила лишь смертную казнь за политические преступления. За другие преступления во Франции будут казнить еще больше века.

Существование смертной казни, пусть уже не путем четвертования или колесования, а «всего лишь» с помощью рационально устроенной гильотины или аккуратной виселицы, перестало восприниматься как увлекательный спектакль, а стало, наоборот, демонстрацией чудовищных, бесчеловечных действий государства.

Знаменитое письмо Льва Толстого его другу Василию Боткину[193] было написано в 1857 году – задолго до духовного кризиса, который перевернет всю жизнь великого писателя, за четверть века до просьбы о помиловании народовольцев, обращенной к Александру III, более чем за полвека до пронзительного «Не могу молчать!». 29-летний Толстой, еще не «яснополянский старец», не кумир, не учитель, в Париже, как он сам пишет, «имел глупость и жестокость ездить нынче утром смотреть на казнь». Бывший военный, офицер, повидавший немало смертей, Толстой был поражен как раз тем самым рациональным характером происходившего, который для многих до сих пор остается доводом в пользу сохранения «цивилизованной» казни:

Я видел много ужасов на войне и на Кавказе, но ежели бы при мне изорвали в куски человека, это не было бы так отвратительно, как эта искусная и элегантная машина, посредством которой в одно мгновение убили сильного, свежего, здорового человека. Там есть не разумная [воля], но человеческое чувство страсти, а здесь до тонкости доведенное спокойствие и удобство в убийстве и ничего величественного. Наглое, дерзкое желание исполнять справедливость, закон Бога.

Как видим, Толстой, только в 1903 году прочитавший речь Гюго в Учредительном собрании, пишет о том же: вынося смертный приговор, люди берут на себя функции бога, совершают нечто безвозвратное, непоправимое и нерасторжимое. Закон, позволяющий приговорить человека к смерти, для Толстого не закон: «С теми же формальностями убили короля, и Шенье, и республиканцев, и аристократов, и (забыл, как его зовут) господина, которого года два тому назад признали невинным в убийстве, за которое его убили». И еще одно, о чем вспоминают не так часто, как о возможности судебной ошибки и несоразмерности наказания. Толстой пишет: «А толпа отвратительная, отец, который толкует дочери, каким искусным удобным механизмом это делается, и т. п.» О том, как смертная казнь развращает, приучает к убийству и тех, кто приговаривает, и тех, кто охраняет смертников, и тех, кто их казнит, и тех, кто наблюдает за казнью, думают не так часто. Это ведь люди, вершащие справедливость или наблюдающие за тем, как совершается справедливое возмездие. Но давно уже никто не спорит с тем, что любая, даже самая справедливая война вызывает посттравматический синдром у солдат, вынужденных убивать, пусть и во имя благой цели. А кто изучал синдром, возникающий у тех, кто, пусть даже ради справедливого воздаяния, казнит других людей?

В 1910 году, когда военно-полевые суды, введенные Столыпиным, уже остались в прошлом, но военные суды продолжали выносить смертные приговоры, Владимир Короленко, хороший писатель и замечательный человек, всю жизнь заступавшийся за униженных и оскорбленных, написал статью «Бытовое явление» – о синдроме, возникающем в стране, где казнь становится чем-то привычным. Рассказав об условиях содержания смертников, их «буднях», их попытках самоубийства, о последних письмах после утверждения приговора, он пишет:

Это было в половине восьмидесятых годов. Россия, в которой казнь давно якобы отменена законом, в это время пережила все-таки немало казней, даже над женщинами. Но бытовым явлением казнь еще все-таки не была. Она совершалась всенародно и носила характер мрачного «смертного парада». Момент расставания с жизнью, хотя бы и преступников, признавался еще чем-то торжественным и священным. Чурин на глазах тысячной толпы прощается с севером и югом, западом и востоком, прощается с товарищами, за которых отдал свою жизнь. Священник дрожит, прокурор закрывает лицо бумагой, в «страшном крике» командующего чувствуется содрогание человеческого сердца, доктор подходит к столбам весь в слезах. Над всем витает сознание торжественности, живое ощущение ужаса и ответственности.

В наши времена казнь вульгаризировалась. С нее сорваны все торжественные покровы. Да и могли ли они уцелеть, когда суды выносят сразу по тридцать смертных приговоров, когда казнь назначается «за нападение, сопровождавшееся только похищением четырех рублей, пары башмаков и колец», как это было совсем недавно в Севастополе, или «за ограбление пятнадцати рублей без всяких убийств или даже поранений», как это случилось в прошлом году в Уфе. Таких примеров можно было бы привести десятки[194].

И дальше страшное замечание: «По мере того, как „бытовое явление“ ширится, сознание исполнителей тупеет».

И действительно, можно ли казнить людей и оставаться самим собой? Нужны какие-то механизмы, которые снимут когнитивный диссонанс, обязательно возникающий между представлениями о себе, о жизни, о боге, – и необходимостью убивать. Вспомним рассказ о том, как не сразу нашли палача, готового казнить декабристов, об офицерах, которые отказывались выводить солдат к месту казни…

Казнь становится вместо «смертного парада» простым и будничным делом. Людей начинают вешать походя, кое-как, без ритуала, даже просто без достаточных приготовлений. 13–14 декабря 1908 года в городе Уральске, по приговору военно-полевого суда, совершена казнь над Лапиным, обвиненным в убийстве генерала Хорошкина. Палач, нанятый для этого случая за пятьдесят рублей, был в маске. Заплатили ему довольно дешево, вероятно потому, что это был еще новичок в своем деле. Приготовленная веревка оказалась негодной; послали за другой, принесли опять чересчур толстую. Пришлось разыскивать третью (где? может быть, бегали по смотрительским чердакам?). Все это происходило в присутствии осужденного. Неопытность дешевого палача вынудила осужденного помогать ему прилаживать петлю и оттолкнуть скамейку… Во все время этой затянувшейся процедуры осужденный утверждал, что в убийстве Хорошкина он не виновен.

Короленко обращается к примеру Гюго, который уже тогда воспринимался как абсолютный идеал борца против смертной казни. Он описывает ситуацию, произошедшую на острове Гернси в проливе Ла-Манш, где писатель довольно долго жил, когда был вынужден по политическим причинам покинуть Францию. Джон Шарль Тапнер совершил на острове несколько убийств и был приговорен к повешению. Гюго пылко вступился за него: «Для меня, для всех нас этот убийца более не убийца, этот поджигатель более не поджигатель. Это дрожащее существо, и я хочу его защитить», – писал он и опять возвращался к своей любимой мысли: «Не примите на себя страшной ответственности захвата божественного права человеческим правом». Для Короленко слова Гюго (и, кстати, отмена смертного приговора для Тапнера после множества просьб и петиций) составляли суровый контраст с ситуацией в России, где люди поневоле привыкали к происходящему: «Что сказал бы теперь великий поэт и гуманист, если бы дожил до нашего русского „обновления“ и увидел целую страну, где не один человек, а сотни и тысячи живут со взглядами, устремленными на свой последний день, в то время как другие дышат свободно, разговаривают, смеются…»

Короленко заканчивает мрачным пророчеством, предрекая наступление новой революции:

Кто поручится, что вал не поднимется опять, так же неожиданно и еще более грозно? Нужно ли, чтобы в своем возвратном течении он принес и швырнул среди стихийного грохота эти тысячи трупов, задавленных в период «успокоения»?.. Чтобы к историческим счетам прибавились еще слезы, стоны и крики мести отцов, матерей, сестер и братьев, продолжающих накоплять в «годы успокоения» свои страшные иски? Нужно ли?

А ведь это было только начало ХХ века – еще впереди мировые войны и ужасающие диктаторские режимы, все новые и новые виды вооружений, все новые и новые способы глумления над человеком. Привычка к насилию, спокойная реакция на чью-то очередную смерть вырабатывались постепенно – в результате войн, революций, репрессий, терактов. Но смертная казнь, которая так часто воспринимается как способ борьбы с насилием, на самом-то деле закрепляет его, превращает в нечто обыденное и привычное.

Через полвека после Короленко другой писатель, живший в совершенно иных обстоятельствах и исповедовавший идеи, сильно отличавшиеся от взглядов Владимира Галактионовича, – Альбер Камю – в своем эссе «Размышления о гильотине» тоже написал о развращающем воздействии смертной казни на всех, кто хоть как-то с ней соприкасается.

На преступников, которых за много веков существования казней так и не удалось запугать:

Вся без исключения статистика, относящаяся к тем странам, где смертная казнь отменена, и ко всем прочим, показывает, что не существует никакой связи между ее отменой и уровнем преступности. Последняя не растет и не сокращается. Гильотина существует сама по себе, преступление – само по себе; их связывает только закон[195].

На тех, кто вынужден присутствовать при казни:

Можно без труда проследить показательные последствия этих ритуалов на общественное мнение – всплески распаляемого ими садизма, мелкое и мерзкое тщеславие, которое они возбуждают у части уголовников. У эшафота не найти никакого благородного чувства – только отвращение, презрение да самое низкое злорадство. Эти последствия общеизвестны. Благопристойности ради гильотину перенесли с Ратушной площади за специальные загородки, а потом – за стены тюрьмы. Меньше известно о чувствах людей, которые по долгу службы обязаны присутствовать на такого рода представлениях. Прислушаемся же к словам директора английской тюрьмы, который признается в «остром чувстве личного стыда», или тюремного капеллана, который вспоминает об «ужасе, стыде и унижении». Попробуем представить себе чувства человека, вынужденного убивать по распоряжению, – я имею в виду палача. А что прикажете думать о тех чиновниках, которые называют гильотину «драндулетом», а казнимого – «клиентом» или «посылкой»?

И, наконец, на палачей, которые, привыкая к своему делу, превращаются в банальных убийц. Камю приводит слова священника, много лет присутствовавшего при казнях: «Жаргон вершителей правосудия не уступает по вульгарности и цинизму блатной фене». А далее цитирует подручного палача, бахвалящегося палаческой сноровкой: «Можно позволить себе удовольствие потаскать клиента за волосы». И еще страшнее – из рассказа того же подручного: «Новый палач окончательно чокнулся: сидит возле гильотины целыми днями в полной готовности, в пальто и шляпе, сидит и ждет вызова из министерства».

Камю, писавший свое эссе в 1957 году, после Второй мировой войны, конечно, обращался к своему и общечеловеческому мрачному опыту. Упоминая о людях, которые бесплатно предлагают свои услуги в качестве палачей, он замечает:

Людей нашего поколения, своими глазами видевших историю последних лет, такой информацией не удивишь. Им ли не знать, что за фасадами самых мирных, самых добродушных лиц порою дремлет страсть к истязаниям и убийствам. Кара, якобы устрашающая возможного преступника, на самом деле – только повод для того, чтобы иные чудовища, куда более реальные, осуществили свое призвание головорезов.

Опять же каким образом снять когнитивный диссонанс, возникающий из-за разлада между тем, что ты должен делать «по долгу службы», и тем, чему учила и учит вся история цивилизации в самых разных ее проявлениях? Выработать в себе невероятный цинизм или даже начать испытывать удовольствие и наслаждение от того, что творишь, – ведь это же необходимое дело!

Камю приходит к выводу, против которого должны были бы ополчиться многочисленные юристы, отрицающие тот факт, что сегодняшняя казнь является проявлением мести. Нет – ее же совершают не родственники жертвы (хотя, как мы знаем, есть страны, где это не так, и есть страны, где они присутствуют при казни), это государство восстанавливает справедливость! Но Камю непреклонен: «Наказание карающее, но не предотвращающее и впрямь заслуживает имя мести». Мало того, – гуманное общество дает преступнику возможность подать апелляцию, а может быть, даже не одну, ждать и надеяться на помилование – и все это может затянуться на месяцы, а иногда и на годы. Вот как здорово можно уворачиваться от справедливого наказания! А может быть, наоборот, таким образом ожидание «скорой» казни, уже давно ушедшей от мучительных средневековых пыток, само превращается в ужасную пытку и дополнительную казнь. «"Знать, что умрешь, это еще полбеды, – сказал один из узников тюрьмы Френ. – Не знать, суждено ли тебе остаться в живых, – вот страшнейшая пытка"».

Монахиня Элен Прежан, о которой речь еще пойдет ниже, видела совсем других организаторов казни. В тюрьме в Луизиане, где она сопровождала до последнего момента нескольких приговоренных к смерти, все были предельно корректны и вежливы. Сотрудников тюрьмы, может быть, и удивляла монахиня, заботившаяся о преступниках, но они не мешали ей, отвечали на вопросы, реагировали на просьбы, даже когда надо было слегка отойти от правил. Они окружили сестру Элен заботой, когда, ожидая решения губернатора о помиловании ее подопечного (решение будет отрицательным), она не выдержала напряжения и усталости и упала в обморок. Но при этом они действовали как винтики машины убийства.

Кто убил этого человека? – пишет она. – Никто. Каждый может сказать, что просто выполнял свою работу – губернатор, начальник тюрьмы, глава Управления исполнения наказаний, окружной прокурор, судья, присяжные, комиссия по помилованиям, свидетели, присутствовавшие на казни. Никто не считает себя лично ответственным за смерть этого человека. Прокуроры любят говорить, что преступники «оказываются на электрическом стуле». Перед казнью Тима Болдуина, обвиненного в убийстве, 10 сентября 1984 года в Луизиане, один из охранников в отделении для смертников прошептал ему: «Тим, ты пойми, ничего личного»[196].

Но если все, кто участвует в узаконенном убийстве, просто шестеренки огромной карательной машины, то кем тогда становится человек, которого движение множества шестеренок неумолимо приближает к смерти?

Камю, видевший многие ужасы своего времени и воспевавший противостояние этим ужасам, пусть даже обреченное, не мог смириться с тем, что человек, приговоренный к смертной казни, практически перестает быть человеком: «Когда должностные лица, чье ремесло предписывает им убить этого человека, называют его "посылкой", они знают, что говорят. Не иметь возможности противиться рукам, которые перемещают тебя с места на место, держат или бросают, – это ведь и значит быть просто вещью, пакетом или, лучше сказать, стреноженной скотиной»[197].

Может показаться, что сохранение смертной казни – абсолютно логичное явление для ХХ века, когда убийства людей – на войне, в лагерях, в газовых камерах – организовывались с приложением огромных умственных и физических усилий множества людей, которые придумывали новые виды оружия, рационально разрабатывали планы лагерей смерти и способы перевозки туда людей, принимали бесчеловечные законы.

Но параллельно со всеми ужасами ХХ века или, вернее, в противостоянии с ними находились люди, которые по-прежнему, несмотря на миллионы трупов, океаны крови, на, казалось бы, абсолютное уничтожение какой-либо, даже самой малой ценности человеческой жизни, утверждали ценность человека, не принимали рассуждений о величии расы или идеологии, о классовых, партийных, государственных или религиозных интересах, не восхищались грядущим (или уже наступившим?) явлением не знающего жалости сверхчеловека, не признавали страшные слова Ницше о том, что «человек – это мост», который надо просто преодолеть для достижения новых высот.

Для монахини из Луизианы сестры Элен Прежан ни один человек не является мостом. Она не сразу стала одним из самых знаменитых борцов против смертной казни. В 17-летнем возрасте Элен вступила в конгрегацию Сестер Святого Иосифа и, по ее собственному признанию, хотела только уединенной молитвенной жизни. Церковь, казалось, поддерживала ее в этом – сестра Элен жила в монастыре, носила монашеское облачение и была полностью отрешена от окружающей действительности. Но через несколько лет после того, как молодая девушка удалилась от мира, в 1961 году, состоялся Второй Ватиканский собор, внесший революционные изменения в жизнь католической церкви – и монахинь. Они получили возможность жить не в закрытых монастырях, а в небольших общинах в миру, общаться с людьми, помогать им. Элен Прежан много раз говорила, как важна была для нее полученная в то время возможность одеваться в обычную одежду, освободиться от той оболочки, которая, казалось, отделяла ее от мира. Но переход не был простым. В 1980 году ее община дала обет «встать на сторону бедняков», и сестра Элен приняла это не сразу: «Я сопротивлялась этому изменению моей детской веры, для которой главным были личные отношения с Господом, внутренний мир, доброе отношение к другим людям и царствие небесное после окончания жизненного пути»[198]. Но все же вместе с еще несколькими монахинями она поселилась в одном из беднейших кварталов Нового Орлеана, чтобы помогать обездоленным. Элен Прежан выросла в богатой семье; уже став монахиней, она много лет занималась религиозным образованием – жизнь ее была благополучной и спокойной. В 1980 году она оказалась в одном из самых нищих и опасных городских районов, где перед сном приходилось проверять, лежит ли она достаточно низко, чтобы случайная пуля, влетев в окно, не попала в нее. (Район Сент-Томас, где она жила, печально прославился в 1992 году, когда одна такая случайная пуля убила четырехлетнего мальчика по пути в детский сад.) Концентрация бедности, страданий и насилия, окружавших ее, была невероятно высока.

И именно здесь сестра Элен получила предложение стать «духовным наставником» человека, сидевшего в камере смертника. Патрик Сонье и его брат Эдди похитили влюбленную пару – 17-летнего Дэвида Леблана и 18-летнюю Лоретту Бурк, и увезли их в лес. Один из братьев изнасиловал Лоретту, после чего они убили обоих молодых людей. После ареста братья давали противоречивые показания, и до сих пор так и не ясно, кто из них насиловал Лоретту, почему они сначала хотели отпустить молодых людей, а потом убили их. По одной версии, они просто боялись, что те их разоблачат, по другой – Эдди Сонье начал стрелять в приступе ярости. Как он позже объяснял, Дэвидом звали человека, к которому незадолго до этого ушла его девушка, в какой-то момент он увидел в своем пленнике того, другого Дэвида и потерял рассудок. Правда ли это, мы не знаем. Кажется, братья договорились, что в случае ареста введут полицию в заблуждение. Патрик предложил, чтобы каждый из них взял вину на себя, и тогда никто не поймет, кто же в действительности совершил убийство. А Эдди решил, что каждый из них должен будет, наоборот, дать показания на другого. В результате Патрик признался в убийстве и изнасиловании, хотя потом до последнего момента утверждал, что он этого не делал, – а Эдди дал показания против брата. Эдди был приговорен к пожизненному заключению, а Патрик – к смертной казни.

Вот с ним-то и стала переписываться сестра Элен, конечно, знавшая об ужасной судьбе Лоретты и Дэвида и понимавшая, что перед ней – страшный преступник. Но, как она пишет в своей прославленной книге «Мертвец идет» (Dead Man Walking), «для меня неоспоримой моральной основой любого общества является неприемлемость любого убийства, совершенного кем бы то ни было, при любых условиях. И к правительству это тоже относится».

Элен Прежан получила разрешение посещать Патрика Сонье в тюрьме – и оказалась единственным человеком, приходившим к нему. Отец Патрика давно умер, мать была больна и просто не в силах часто приезжать к сыновьям, сестра жила далеко. Эдди находился в той же тюрьме, но встречи братьев были запрещены. Патрик писал Элен о своей жизни, украшал письма полудетскими рисунками – зверюшек и птичек, потом, когда она стала навещать его, рассказывал о своей жизни. О преступлении, раскаянии, искуплении речь зашла далеко не сразу. Сестра Элен ни на чем не настаивала, она просто приходила в тюрьму и разговаривала с Патриком. Потом она попыталась помочь ему добиться изменения приговора. У нищих братьев Сонье не было возможности нанять хорошего адвоката, защищали их очень плохо, никто особенно не разбирался в несостыковках показаний, не помогал Патрику писать апелляцию. Теперь этим занялась сестра Элен, которая сама совсем не разбиралась в юридических тонкостях, но зато смогла привлечь общественные организации, помогавшие смертникам. В Луизиане, как и в большинстве южных штатов, часто выносят смертные приговоры, и поэтому здесь довольно много адвокатов, готовых бесплатно помогать осужденным. Некоторые из них – принципиальные противники смертной казни. Другие видят невероятную неравномерность при вынесении таких приговоров, ведь подавляющее большинство смертников – чернокожие бедняки. Братья Сонье были белыми, но и их жертвы тоже – и многие правозащитники считали, что это сыграло свою роль: будь их жертвы чернокожими, приговор мог бы оказаться иным, потому что чернокожих убийц белых казнят чаще, чем белых убийц чернокожих. Впрочем, для сестры Элен цвет кожи не имел значения. Перед ней был человек, совершивший ужасное преступление: независимо от того, кто нажимал курок, Патрик все равно был соучастником зверского убийства. Но он был человеком. В своей поразительной книге сестра Элен подробно описывает обстановку в тюрьме, рассказывает, как ей было страшно и как ее подавляла бесчеловечность происходившего, несмотря на любезность по отношению к ней со стороны тюремного персонала. Она рассказывает о своих странных, противоречивых чувствах: ужас при мысли о том, что сделали братья Сонье (через некоторое время она начала посещать также и Эдди), жалость к жертвам, но жалость и к преступникам. Острое чувство вины, особенно после того, как отец Дэвида с возмущением спросил ее, почему она заботится о благополучии убийцы, а не о семьях жертв. Услышав этот упрек, сестра Элен почувствовала, что необходимо действовать по-другому, – позже она начала создавать специальные группы «Выживай», объединяющие людей, чьи родные были убиты.

Патрик Сонье был не единственным смертником, которому сестра Элен помогала в тюрьме. В своей книге она написала: «Теперь, когда я устанавливаю дружеские отношения с новым смертником, то всегда предлагаю помощь родным жертвы. Некоторые принимают мое предложение. Другие с яростью отказываются. Но я всегда предлагаю».

Действия сестры Элен вызывали ярость не только у родственников жертв. Ее считали коммунисткой, потому что она пыталась защищать отбросы общества, чья жизнь ничего не значит для «приличных людей». Матери Элен Прежан звонили разъяренные жители Луизианы и спрашивали, почему ее дочь сочувствует не тем, кому надо. Но «обдумывая свои чувства и убеждения, я поняла, что есть одна нравственная опора, в которой я абсолютно убеждена: если бы меня убили, я бы не хотела, чтобы моего убийцу казнили. Я бы не хотела отмщения моей смерти. Особенно со стороны правительства, которое не может даже эффективно контролировать своих бюрократов, справедливо собирать налоги или заделать яму на дороге и уж тем более не может решать, кого из своих граждан убивать».

Следующий подопечный Элен Прежан очень отличался от Патрика Сонье, который, судя по всему, все-таки раскаивался в содеянном, перед смертью просил прощения – и к тому же, возможно, был не убийцей, а только сообщником. Но с Робертом Уилли все было ясно – и очень страшно.

31 мая 1980 года 16-летняя Дебби Куэвас и ее 20-летний молодой человек Марк Брюстер сидели в машине Марка на берегу реки. К ним подъехали Роберт Уилли и Джозеф Ваккаро, пригрозив пистолетом, заставили выйти из машины, а затем увезли в лес, где издевались над Марком, жгли его сигаретами, а затем выстрелили в него и бросили, думая, что он убит. Марк выжил, но остался парализованным ниже пояса. После этого Уилли и Ваккаро в течение 30 часов избивали и насиловали Дебби, объясняли, какими различными способами они могут ее убить, а потом почему-то привезли на кладбище в ее родном городе Мэдисонвилл, штат Луизиана, и отпустили.

Через некоторое время Уилли и Ваккаро арестовали и судили – не только за нападение на Брюстера и Куэвас. Как выяснилось, до этого они изнасиловали и убили еще одну молодую девушку – Фейс Хатауэй. На суде они вели себя омерзительно, в частности Уилли заявил, что получил большое удовольствие, когда насиловал Хатауэй. Увидев в суде Марка Брюстера, он сделал рукой жест, как будто перерезал горло ножом, а когда появилась Дебби, подмигнул и послал ей воздушный поцелуй. Собственной матери, расплакавшейся в суде, он закричал: «Кончай реветь».

Позже он признался еще и в том, что вместе со своим кузеном Перри Тейлором убил человека, чтобы украсть у него марихуану – на 10 000 долларов.

Тейлор признал свою вину и был приговорен к 21 году заключения. Уилли приговорили к смертной казни. Ваккаро чудом отделался пожизненным – одна из присяжных проголосовала против смертной казни, а по законам штата Луизиана такое решение должно быть единогласным.

И вот, когда Уилли оказался в камере смертника, сестра Элен, до этого думавшая, что ей никогда не хватит сил повторить тот путь, который она прошла с Сонье, согласилась стать духовным наставником этого страшного человека. Уилли всеми силами показывал, что он не смирился и не сломлен. Они с Ваккаро входили в некую фашистскую организацию «Арийское братство» – и он с восторгом вспоминал, как члены братства поддерживали друг друга в тюрьме, в разговорах с журналистами хвалил Гитлера и был весь покрыт нацистскими татуировками. Он все время демонстрировал свою крутизну, не позволял себе никаких проявлений слабости, боролся за права заключенных-смертников, требуя улучшения условий содержания, заявлял о политическом аспекте своего приговора. Политический аспект действительно присутствовал: прокурору перед выборами было необходимо показать, насколько он суров и беспощаден с преступниками. Теперь уже сестра Элен была не одна – несколько монахинь и адвокатов создали общественную организацию, помогавшую смертникам. При этом Элен не хотела повторять прежних ошибок и вступила в контакт с матерью и отчимом убитой Фейс Хатауэй, которые с отчаянной энергией добивались приведения в исполнение смертного приговора как Уилли, так и многим другим убийцам. Сестра Элен нашла в себе внутренние силы поддерживать Роберта Уилли – она навещала его, разговаривала с ним, помогала заниматься апелляциями, слушала его рассказы об ужасном детстве и юности, не пыталась проповедовать, но при этом пробовала обсуждать с ним то, что он сделал, в надежде увидеть раскаяние и найти в его душе хоть какую-то искру любви и света, постоянно говорила ему, что помнит о тех ужасных вещах, которые он совершил, но даже они не могут лишить его человеческого достоинства, присущего всем. В то же время она приезжала в гости к родителям убитой Фейс и даже пришла с ними на встречу созданной ими организации родителей убитых детей. После этого они встречались на ступенях очередного суда, где Элен и ее друзья требовали отмены смертной казни, а родители Фейс – сохранения и максимально жестокого ее применения.

Так и не понятно, что по-настоящему было в душе у Роберта Уилли – оказалось, например, что он подписал признание, от которого потом отрекся, потому что полицейские обещали оставить в покое его мать, пытавшуюся после совершения убийства вывезти его за пределы штата, – в конце концов она отсидела полгода в тюрьме. В последний день перед казнью сестра Элен видела, как он нежно и спокойно разговаривал с матерью и братьями. Он понимал, что ему недолго осталось сидеть в камере смертника, но при этом продолжал добиваться улучшения питания и увеличения продолжительности прогулок для себя и других заключенных – и пользовался уважением у обитателей тюрьмы, которые советовались с ним по юридическим вопросам. Уилли, который совсем мало и плохо учился, все годы, проведенные в тюрьмах, усиленно читал юридическую литературу. «Может быть, впервые в жизни он приобрел какие-то знания и авторитет, и, может быть, он ощущал удовлетворение от того, что помогал другим», – писала сестра Элен, но тут же вспоминала, что Фейс Хатауэй умерла после того, как ей нанесли 17 ударов ножом.

Поведение Уилли перед смертью вызвало самые разные оценки. Родителям Хатауэй он сказал: «Надеюсь, вам станет легче после моей смерти». А потом, обращаясь ко всем: «Убивать – неправильно. И за это вы приговорили меня к смерти. Неважно, кто убивает: люди, страны или правительства. Убивать – неправильно». Что это было? Признание своей вины или просто протест против вынесенного приговора? Перед самой казнью он… подмигнул Элен Прежан. Она истолковала это как знак того, что преступник ощутил умиротворение. Другие люди, присутствовавшие при казни, увидели в этом «вызов и насмешку». Позже, когда Дебби Куэвас спросила сестру Элен, проявил ли Уилли какие-либо признаки раскаяния, та печально покачала головой и сказала: «Я думаю, он не был на это способен». Это не помешало ей позже оказывать поддержку матери Уилли, присутствовать на его похоронах, а главное, продолжать бороться против смертной казни. Элен Прежан стала одним из самых знаменитых противников казни, всю свою жизнь она выступала и продолжает выступать с лекциями, писать статьи и книги, давать интервью. Она, кстати, сожалеет о том, что казни в штате Луизиана совершаются после полуночи. Ей кажется, что если бы они стали публичными, то люди увидели бы, насколько это ужасно, и потребовали полного запрета казней, потому что, «когда ты присутствуешь при этом и видишь это, когда ты своими глазами видишь, что происходит, и являешься участником, ты чувствуешь себя замаранным. Ты убиваешь беззащитного человека, и это так же неправильно, как и то, что сделал этот человек».

Сестра Элен Прежан – выдающаяся личность. Далеко не каждый способен делать то, что делает она, и так глубоко анализировать собственные поступки и чувства, как она в своей книге «Мертвец идет». Но не менее существенно и то, что произошло с Дебби Куэвас, девушкой, которая выжила после нападения Уилли.

Она выступала свидетелем во время процесса и прекрасно отдавала себе отчет в том, что ее показания способствовали вынесению Роберту Уилли смертного приговора. Легко можно представить, какие ярость и ненависть переполняли ее и как она хотела, чтобы этого негодяя казнили. В день казни ей звонили друзья, поздравляли и уверяли, что теперь ей станет намного легче. Но ей не стало…

А потом Дебби, которая вышла замуж, родила двоих детей и теперь носит фамилию Моррис, поняла, что ей почему-то необходимо простить Роберта Уилли. Простить гнусного убийцу и насильника, циничного преступника, который, похоже, так и не раскаялся в том, что совершил. Она сказала в одном из своих интервью, что сделала это «по эгоистическим соображениям» – это нужно было ей самой, а вовсе не Уилли, который так никогда и не узнал, что Дебби в течение многих лет работала над собой… чтобы простить его. Она объясняет, что невозможно просто решить: «Я прощаю» – и что-то почувствовать, и рассказывает, как день за днем искала в душе силы для того, чтобы простить. В конце концов она «простила его настолько, насколько смогла» – и ей стало легче. Несчастный отчим Фейс Хатауэй, который не только отказывался простить убийцу дочери, но жаждал, чтобы тот умирал снова и снова, и был недоволен, что смерть на электрическом стуле оказалась для Уилли недостаточно мучительной, увы, не испытал никакого облегчения. Он признавался в этом сестре Элен Прежан, с которой они много лет поддерживали дружеские отношения.

Можно, наверное, вспомнить еще многих людей и многие организации, которые боролись и продолжающих бороться против смертной казни. Всех их объединяет одно – вера в абсолютную, неотменяемую ценность любой человеческой жизни. В таком случае вопрос о смертной казни оказывается важнейшим вопросом, связанным с выживанием всего человечества.

Академик Сахаров, тоже четко и бескомпромиссно выступавший против смертной казни, писал:

Я убежден, что общество в целом и каждый его член в отдельности, а не только те, кто предстает перед судом, несут ответственность за происходящие преступления. У задачи уменьшения и ликвидации преступности нет простых решений, и во всяком случае не смертная казнь является таким решением. Только длительная эволюция общества, общий гуманистический подъем, воспитывающий в людях глубокое преклонение перед жизнью и человеческим разумом, и большее внимание к трудностям и проблемам ближнего могут привести в будущем к снижению преступности и даже полной ее ликвидации. Такое гуманное общество сейчас не более чем мечта, и только акты проявления гуманности сегодня создадут надежду на возможность ее осуществления в будущем[199].

Тот факт, что в страшном и кровавом двадцатом столетии и в, кажется, не менее страшном начинающемся двадцать первом нашлось достаточно людей, не принявших столь популярные разговоры о конце гуманизма, о том, что цель оправдывает средства, о необходимости подчинять интересы отдельной личности каким-то – неважно каким – более высоким интересам, дает нам всем надежду. И говоря об этом, нельзя не вспомнить человека, поднявшего планку невероятно высоко – иногда кажется, что на недосягаемую высоту. Но, наверное, так и должно быть, чтобы нам всем было куда тянуться.

Когда речь заходит о принципе «благоговения перед жизнью», сформулированном Альбертом Швейцером, то прежде всего вспоминают о бегемотах, наблюдая которых доктор сформулировал то, что давно присутствовало в его сознании.

Сентябрь 1915 года – разгар Первой мировой войны, не самое удачное время для того, чтобы говорить и писать об уважении к чьей-либо жизни. Но Швейцер, медленно продвигавшийся в это время по африканской реке Огове, не выбирал удобного или неудобного времени.

Углубившись в себя, сидел я на палубе баржи, размышляя о проблеме элементарного и универсального понятия этического, которого я не нашел ни в одной философии. Страницу за страницей исписывал я бессвязными фразами только для того, чтобы сосредоточиться на проблеме. Вечером третьего дня, когда на заходе солнца мы проезжали сквозь стадо бегемотов, передо мной мгновенно возникло слово, которого я в тот момент не искал и не ждал, – «благоговение перед жизнью». Железная дверь поддалась, тропинка в чаще обозначилась[200].

Прекрасный образ реки где-то в глуши Габона, где Швейцер лечит всех, кто просит его о помощи, пароход, медленно тянущий на буксире баржу, заходящее солнце, спины бегемотов, виднеющиеся над водой… Но в результате очень часто Швейцера воспринимают просто как одного из проповедников веганства и вспоминают об этих словах только в тот момент, когда хотят защитить животных. На самом-то деле речь идет о ценности любой жизни. Швейцер, безусловно, выступал в защиту животных – и даже растений, но никогда при этом не превращался в джайнского монаха, ходящего в маске, чтобы не вдохнуть нечаянно мошку, и подметающего дорогу перед собой, чтобы не наступить на червячка.

Его благоговение перед жизнью намного шире, чем просто вполне понятное желание защитить страдающих животных. Речь идет о страданиях вообще:

Никто из нас не имеет права пройти мимо страданий, за которые мы, собственно, не несем ответственности, и не предотвратить их. Никто не должен успокаивать себя при этом тем, что он якобы вынужден будет вмешаться здесь в дела, которые его не касаются. Никто не должен закрывать глаза и не считаться с теми страданиями, которые он не видел.

А значит, это распространяется и на обычное человеческое поведение, которое всегда должно включать в себя заботу о других, так как этика благоговения перед жизнью «требует от всех, чтобы они частичку своей жизни отдали другим людям».

Для этого не обязательно отправляться в Ламбарене и там среди духоты тропического леса лечить десятки страдающих людей, а потом играть по ночам Баха. Швейцер был убежден в том, что «тысячью способов может выполнить человек свое предназначение, творя добро».

Не будем подробно вдаваться в этическое учение прекрасного доктора, обратим внимание только на то, что имеет прямое отношение к теме этой книги. Как часто на протяжении всей истории человечества смертная казнь оправдывалась необходимостью поддерживать порядок в мире, обеспечить воздаяние духу умершего, умиротворить его семью, восстановить справедливость! Каждый раз оказывалось, что есть некие высшие соображения – юридические, идеологические, религиозные, ради которых человек должен умереть, даже если нам это не очень нравится. Это необходимость – печальная, но необходимость. А для Швейцера все то, что мировая культура и цивилизация «нарастили» над ценностью личности, просто не существует:

Я не должен полагать, что в конфликте между личной и надличной ответственностью я могу компенсировать в относительно этическом этическое и целесообразное или вообще подавить этическое целесообразным, – я могу лишь сделать выбор между членами этой альтернативы. Если я под давлением надличной ответственности отдам предпочтение целесообразному, то окажусь виновным в нарушении морали благоговения перед жизнью.

При этом целесообразное – это не обязательно желание государя захватить территории соседней страны или стремление человека к обогащению, власти, подчинению других. Цель ведь может быть прекрасной – и таким образом оправдывать средства. Нет, говорит Швейцер:

Искушение соединить вместе целесообразное, диктуемое надличной ответственностью, с относительно этическим особенно велико, поскольку его подкрепляет то обстоятельство, что человек, повинующийся надличной ответственности, поступает неэгоистично. Он жертвует чьей-то жизнью или чьим-то благополучием не ради своей жизни или своего благополучия, но только ради того, что признается целесообразным в плане жизни и благополучия некоторого большинства.

А что такое большинство? Из кого оно состоит? Еще Владимир Соловьев, который так же, как и Толстой, призывал царя помиловать народовольцев, провел интересное различие, заявив: «Общее благо потому и есть общее, что оно содержит в себе благо всех единичных лиц без исключения, иначе оно было бы лишь благом большинства»[201].

Сестра Элен Прежан, разговаривая после казни Патрика Сонье с начальником Управления исполнения наказаний, спросила, какая, по его мнению, будет польза от казни преступника. Он ответил, что никакой. Почему же он не возражает против смертной казни и участвует – спокойно, эффективно и даже «гуманно» – в организации казни? Потому что он разделяет свою работу и свое личное мнение. «И здесь тоже, замечаю я, происходит отчуждение личных ценностей от общественных обязанностей, так же, как у губернатора Эдвина Эдвардса, который ощущал отвращение к смертной казни с моральной точки зрения, но все равно разрешил привести приговор в исполнение».

Альбер Камю неожиданно говорит фактически то же, что и Швейцер:

Века, что зовутся просвещенными, хотели бы упразднить смертную казнь под тем предлогом, что человек-де по природе своей добр. Естественно, это совсем не так (на самом деле он лучше или хуже). За последние двадцать лет нашей блистательной истории мы прекрасно усвоили эту истину. Но именно потому, что это совсем не так, никто из нас не вправе брать на себя роль абсолютного судьи и выносить окончательный приговор худшему из злодеев, – ведь никто из нас не может претендовать на абсолютную невиновность. Непреложное суждение нарушает единственную неоспоримую человеческую солидарность – ту, что противостоит смерти; оно может быть оправдано лишь с помощью истины или принципа, выходящих за рамки человеческого[202].

Вот она «надличная ответственность», высшие принципы, идеи, благо государства, спокойствие общества – очень важные и правильные вещи, ради которых, оказывается, можно лишать жизни людей – виновных, невиновных… Людей…

Швейцер, конечно, был знаком с проповедью Толстого, но он не мог знать о письме, написанном Львом Толстым Александру III с просьбой помиловать народовольцев. Свою «Культуру и этику» он опубликовал в 1923 году, в тот момент, когда человечество с трудом пыталось прийти в себя после Первой мировой войны, когда живопись, литература, философия все больше погружались в мрачные глубины человека и находили там страшных монстров. Пройдет 40 лет, и в 1963 году, за два года до смерти, Швейцер опубликует «Учение о благоговении перед жизнью», где будет развивать все те же идеи. И как будто ответом Льву Толстому звучат его слова из «Культуры и этики»:

Благоговение перед жизнью – высшая инстанция. То, что она приказывает, сохраняет свое значение и тогда, когда это кажется глупым или напрасным. Мы всегда обвиняем друг друга в глупостях, которые свидетельствуют о том, что мы глубоко ощущаем свою ответственность. Этическое сознание проявляется в нас и делает разрешимыми ранее неразрешимые проблемы как раз в той степени, в какой мы недостаточно разумно поступаем по оценке обычного мнения[203].

Швейцер написал это после двух войн планетарного масштаба, в мире, где уже были сброшены атомные бомбы, где существует множество «надличных» ценностей, ради которых, как считается, можно отдать свою и чужие жизни. И эти слова звучали бы просто как красивая проповедь, если бы их не написал человек, полвека лечивший людей в Ламбарене. Не стоит ли к нему прислушаться?

Глава 8

Казус Петена, Лаваля и Бразильяка

В 1940-м маршалу Петену было уже 84 года, и если бы в этом возрасте он умер, то остался бы в истории уважаемым человеком.

Будущий великий герой и великий преступник родился в 1856 году в крестьянской семье. Был он очень религиозным, как и вся его родня, и замкнутым – до трех лет не разговаривал. Потом подрос, решил стать военным, выучился «на медные деньги», начал служить.

Карьеру он делал медленно: никаких особых связей у него, естественно, не имелось, характер был независимый и неуживчивый, что тоже не способствовало продвижению по службе. Через много лет, дослужившись до полковника и став преподавателем в военной школе, он должен был прокомментировать для собравшихся офицеров маневр, который демонстрировал некий генерал, атаковавший со штыком пулеметное гнездо. Петен, не задумываясь, сообщил, что генерал показал все ошибки современной военной тактики, потому что «прежде чем атаковать цель, ее надо уничтожить огнем. Огонь убивает!». Фраза «огонь убивает» стала знаменитой – что о критикане-полковнике думал генерал, история умалчивает.

Петен, кажется, был хорошим преподавателем, во всяком случае, мы знаем, как высоко его ценил один из учеников – некто Шарль де Голль, который потом довольно долго будет сохранять дружеские отношения со своим учителем и даже назовет сына Филиппом, возможно в его честь. В 1930-е годы их отношения станут куда прохладнее, но уважение к Петену де Голль явно сохранит.

Впрочем, никакие преподавательские таланты не могли искупить в глазах начальства дурного характера – в 1914 году Петен все еще был полковником, генералом его делать отказывались, до спокойной отставки и незаметной старости оставалось уже немного времени. И тут началась Первая мировая.

Петен так прекрасно сражался в первые месяцы войны, что быстро стал генералом. В это время он тоже постоянно ссорился и спорил с начальством. Основная стратегия французской армии сводилась к тому, что надо наступать в любой ситуации с любыми жертвами. А Петен в жуткой мясорубке 1914 года хотел сохранять жизни солдат. Один раз он даже остановил успешное наступление, потому что жертв было слишком много. Командование возмущалось, солдаты его обожали.

В феврале 1916 года Петена отправили защищать город Верден – важнейшее место на всем фронте, укрепленное несколькими десятками мощных фортов. Тогда еще никто не знал, что Верденское сражение станет одним из самых страшных и кровопролитных в истории Первой мировой войны, а позже будет восприниматься как «битва битв», великий символ – для кого-то бессмысленной кровавой бойни, для кого-то стойкости французской армии. А символом этого сражения станет Петен.

Он появился здесь в тот момент, когда германская артиллерия беспрерывно обстреливала город и окружавшие его укрепления, немецкие солдаты уже захватили несколько важнейших фортов, а среди французов царили растерянность и уныние. Петен навел порядок, вдохнул во всех уверенность, реорганизовал оборону.

Немецкие солдаты находились под Верденом почти бессменно в течение всего сражения, длившегося с февраля по декабрь 1916 года. Когда потери полка становились слишком велики, его просто доукомплектовывали новыми силами. А Петен хотел, чтобы его силы всегда были свежими. Единственная незанятая немцами дорога, которая вела к Вердену, была превращена в беспрерывно функционирующую транспортную артерию. Грузовики с боеприпасами, оружием и солдатами шли по ней с интервалом в 15 секунд. Если грузовик застревал (а дорога быстро превратилась в море грязи), его просто сталкивали на обочину – чинить времени не было. Зато французские солдаты находились под Верденом не больше пяти дней – потом уцелевших отводили на вторую линию, а через несколько дней в тыл. На их место приходили другие.

Популярность Петена была невероятна – как написал один историк, есть два взгляда на то, кто обеспечил победу французов под Верденом: командующие и политики считали, что генерал Нивель, атаковавший любой ценой, а все солдаты – что Петен. Неудивительно, что через год, когда во французской армии начались массовые солдатские бунты, к войскам отправили именно Петена, который, с одной стороны, строго наказал зачинщиков, а с другой, смог успокоить солдат, отменил кровавые и бессмысленные атаки, разрешил многочисленные увольнительные для поездок домой (и прежде всего бунтовщикам) – и продолжил военные действия.

После войны его торжественно сделали маршалом, политикой он подчеркнуто не занимался, вроде бы делал то, что ему приказывали, например участвовал в грязной колониальной войне в Марокко – и, кстати, действовал там очень жестко, – потом занимался организацией обороны Франции. Петен был одним из тех, кто разрабатывал план строительства линии Мажино – системы укреплений на границе с Германией. В это строительство были вложены огромные средства, считалось, что укрепления спасут Францию в будущей войне. Правда, линию Мажино не стали продлевать вдоль границы с Бельгией, а это сделало ее бессмысленной – именно через Бельгию в 1940 году во Францию вторглись основные немецкие силы. Петен, кстати, об этом предупреждал. Еще он какое-то время служил послом в Испании, писал книги – и даже был с почетом избран во Французскую академию.

Взглядов он всегда придерживался консервативных, но при этом, например, еще в молодости сомневался в виновности Дрейфуса – неожиданная позиция для военного. Впрочем, защищать Дрейфуса он не стал: интересы армии были для него на первом месте. В 1930-е годы Петен подписал петицию в защиту немецких евреев, но при этом явно был настроен крайне националистически, опасался влияния масонов, коммунистов, очень не любил левых и не скрывал этого. Разнообразные ультраправые считали его прекрасным кандидатом на роль диктатора, но сам маршал вроде бы ни на что подобное не претендовал.

Пьер Лаваль был моложе маршала Петена, и жизнь его складывалась совершенно иначе. Он родился в 1883 году, к моменту вторжения нацистов во Францию ему было 57 лет. Он происходил из зажиточной буржуазной семьи, его отец содержал гостиницу и торговал лошадьми. Сын получил прекрасное образование и стал адвокатом, то есть значительно поднялся по социальной лестнице. Когда ему было за 40, он даже смог купить замок неподалеку от родного городка.

Как многие фашиствующие или просто фашистские политики ХХ века, он начинал свою карьеру среди левых: был социалистом, поддерживал борьбу профсоюзов, как адвокат защищал бедняков. Во время Первой мировой Лаваль был освобожден от военной службы по состоянию здоровья и, соответственно, не хлебнул горя под Верденом или Соммой. К этому времени он был уже известным политиком, придерживавшимся пацифистских взглядов.

После войны его карьера резко пошла вверх: он занимал важные государственные посты, несколько раз оказывался премьер-министром, правда ненадолго. Одновременно с этим он очень успешно вкладывал деньги в различные предприятия, богател, какое-то время владел несколькими газетами – сегодня мы назвали бы его медиамагнатом.

В 1930-е годы Лаваль был очень популярен, избиратели восхищались его поведением, простым, иногда даже простонародным языком и шутками. Его с восторгом называли хитрецом, который устроился так, что даже его фамилия Laval одинаково пишется справа налево и слева направо.

Его признавали и на международной арене: в начале 1930-х он так активно (правда, без особого успеха) вел переговоры с США, Великобританией и Германией, пытаясь решить вопрос о положении Германии в мире, что в 1932 году журнал «Тайм» поместил его портрет на обложку и назвал человеком года. По иронии судьбы, кроме него этой чести удостоился еще только один француз – генерал де Голль.

После Первой мировой Лаваль порвал с социалистами, какое-то время входил в правое правительство, но в общем-то ни в каких ужасных делах, которые могли бы предсказать его будущие действия, замечен не был. Больше всего его волновал вопрос, как обеспечить безопасность Франции и не допустить начала новой войны с Германией. Он встречался с Муссолини, очевидно рассчитывая на то, что сближение с Италией укрепит позиции Франции, ездил в Москву и вел переговоры со Сталиным, общался с Герингом и обсуждал с ним франко-германские отношения. Но все это еще не преступление. Другие французские и английские политики шли намного дальше: вспомним о Мюнхенском соглашении, отдавшем Гитлеру часть Чехословакии и фактически открывшем перед ним возможность новых захватов. Лаваль, кстати, не одобрял то, что произошло в Мюнхене, считая этот договор излишней уступкой Гитлеру.

Но большей угрозой ему казались коммунисты. Он выступал в поддержку Франко во время гражданской войны в Испании и неоднократно говорил о том, что Франция будет спасена от коммунистического переворота благодаря усилению национальных сил. В частности, он возлагал надежды на маршала Петена как на символ военных побед Франции и ее национального объединения.

В общем, за два десятилетия между мировыми войнами Лаваль, как и многие в то время, из социалиста превратился в националиста и приобрел большую популярность.

Роберу Бразильяку в 1940 году был всего 31 год – это человек совсем другого поколения. Он родился в 1909 году в семье военного, а в 1914 году уже осиротел, так как лейтенант Бразильяк погиб в Марокко, сражаясь за сохранение французской колониальной империи. Мать Робера снова вышла замуж за преуспевающего доктора, и послевоенные годы прошли для молодого человека вполне комфортно. Он прекрасно учился, явно был склонен к гуманитарным наукам и уже в 15 лет начал публиковаться в родном Перпиньяне. Позже он отправился в Париж, учился в престижном лицее Людовика Великого, потом в знаменитой Эколь Нормаль, с головой погрузился в интеллектуальную жизнь, много писал. В 1939 году его выдвигали на Гонкуровскую премию – он ее, правда, не получил, но само выдвижение говорит о том, как высоко оценивали его произведения.

При этом хотя сам он признавался, что в молодости был склонен к анархизму, но по его высказываниям видно, как он все больше двигался в сторону крайне правых мыслителей, как его привлекал национализм и отталкивала демократия. «Заботу об управлении следует предоставить касте, расе, так как мы в этом ничего не понимаем. Нам нужен король. И это король будет обладать абсолютной властью, ему будет принадлежать все. Не стоит восставать против этой идеи»[204].

Он все чаще печатался в крайних националистических журналах, а в 1937 году стал главным редактором антисемитского и антидемократического еженедельника Je suis partout – «Я повсюду». Под его руководством выходили целые номера, посвященные евреям. Авторы вроде бы возражали против физических преследований евреев, но антисемитизм их высказываний не слишком отличался от того, что писали в то время в нацистской Германии, а их главная идея была крайне проста: евреи не могут быть настоящими французами.

Вот в таких, сильно различающихся обстоятельствах, с большим или меньшим уровнем воинствующего национализма эти три человека – военный, политик и литератор – подошли к тому моменту, когда гитлеровские войска вторглись во Францию. А объединяет их то, что после окончания войны всех троих приговорят к смертной казни. Приведут в исполнение, правда, только два приговора. Что же произошло в последние пять лет их жизни?

Как только в 1940 году немецкие войска вторглись во Францию, Петен, которого сделали главой правительства в надежде таким образом поднять моральный дух народа, стал доказывать необходимость капитуляции. 17 июня 1940 года он обратился по радио к нации: «С тяжелым сердцем я говорю вам: нужно прекратить сопротивление». Что ж, этому можно найти объяснение – Петен всегда пытался спасать жизни солдат и, кстати, всегда был настроен пессимистически и ожидал поражения Франции.

Перемирие было подписано, и Петен начал проводить политику, которая получила название коллаборационизм. Сегодня это слово по понятным причинам имеет резко отрицательный смысл, но Петен и Лаваль толковали его просто как «сотрудничество» с немцами, исходя из того, что Гитлер наверняка выиграет войну, а значит, не остается ничего другого, как сотрудничать с победителями.

Но дальше-то он стал правителем той части Франции, которую ему оставили немцы, обосновался в Виши, быстренько демонтировал все демократические институты (чего Гитлер совершенно от него не требовал), фактически стал диктатором, с помощью пропаганды, постоянно напоминавшей всем о том, что он «Верденский лев», раздул свой культ «спасителя» до невероятных размеров – и побежал впереди паровоза.

Петен делал все, что могло понравиться Гитлеру, еще до того, как тот что-либо ему предлагал. Например, он по собственному почину ввел антиеврейские законы. Встречался с немецкими руководителями, пожимал Гитлеру руку. Одобрял все, что творили немцы в оккупированной части Франции. Начал депортации евреев, хотя на территории вишистской Франции не было ни одного фашистского солдата, – больше в Европе так не поступил никто. Позже он создал ужасающую Французскую милицию, которая охотилась за бойцами Сопротивления с не меньшим пылом, чем фашисты, – партизан арестовывали, пытали, расстреливали. Де Голля, кстати, Петен приговорил к смертной казни – к счастью для Франции, заочно.

При этом историки так и не могут окончательно прийти к соглашению по одному очень сложному вопросу: многие французы верили, что обожаемый маршал ведет двойную игру – для вида сотрудничает с немцами, а на самом деле поддерживает покинувшего страну и начавшего сопротивление в колониях де Голля и его комитет «Свободная Франция». В принципе, Петен действительно по крайней мере говорил что-то в этом духе, потихоньку выражая симпатии тем, кто сражался с фашистами. Что касается депортаций евреев, то позже он пытался доказывать, что все происходило против его воли, хотя ясно, что это не снимает с него ответственности. Что же до арестов и расстрелов бойцов Сопротивления, то старый маршал объяснял, что был не против Сопротивления, а против террористов. В этом тоже была определенная логика: одно дело де Голль, который сражается где-то за пределами Франции, а другое – отряды партизан, убивающие немецких офицеров, за что немцы расстреливают десятки и даже сотни заложников. Кстати, когда заложники были взяты в первый раз, Петен пришел в ужас – и, кажется, вполне искренне. Выдающий французский историк Марк Ферро сам во время войны был бойцом Сопротивления, его мать погибла в Освенциме. В своей книге «Правда о Петене» он пишет следующее:

«Мы обесчещены, я попрошу, чтобы меня арестовали», – закричал Петен и стал собираться в дорогу, чтобы пересечь линию, отделявшую вишистскую Францию от оккупированной территории, и предложить немцам взять его в заложники, но отпустить остальных. Это напоминает историю о гражданах Кале во время Столетней войны… Но министр внутренних дел Пюше убедил его, что в столь сложных обстоятельствах подобный поступок будет означать конец сотрудничества с немцами… – и Петен сам составил первый список жертв[205].

Позже он доказывал, что его возмущали и ужасали жестокости Французской милиции.

Еще одна деталь, показывающая, как непросто обстояло дело с Петеном: когда произошла высадка союзников в Нормандии, войска антигитлеровской коалиции уже двигались по Франции и было ясно, что конец войны близок, маршал, в отличие от многих людей из его окружения, не только не пытался скрыться, но всячески сопротивлялся попыткам его увезти. Фашисты буквально силой вывезли Петена в Германию. Оттуда он смог уехать в Швейцарию, а потом – еще одно неожиданное решение – сам вернулся во Францию, где его ожидали всеобщее презрение и суд. Де Голль, судя по всему, был не прочь осудить Петена заочно, но Петен собирался защищаться.

Судьба Лаваля сложилась иначе. Летом 1940 года он стал сначала министром юстиции в правительстве Петена, а после того, как маршал произвел свой конституционный переворот, уничтожив Третью республику, Лаваль оказался его правой рукой, вице-президентом Совета, который возглавлял Петен. Теплых чувств, впрочем, между ними не было – через несколько месяцев совершенно неожиданно для Лаваля Петен отправил его в отставку, но затем в 1941 году под давлением немцев был вынужден сделать главой правительства. С этого момента влияние Петена резко ослабло, он стал марионеткой, а основные решения принимал Лаваль.

Лаваль тоже замаран коллаборационизмом и забрызган кровью с головы до ног. Он, как и Петен, спешил делать то, о чем его даже не просили, и хотя, кажется, сам не был антисемитом, но принял активное участие в организации депортаций евреев. Другой поступок, который Лавалю ставили в вину, – отправка множества французов на принудительные работы в Германию, хотя он пытался объяснять, что это делалось для того, чтобы убедить немцев вернуть военнопленных, захваченных в 1940 году, и что положение рабочих в Германии было не таким уж плохим.

Главное, что говорил Лаваль в свое оправдание после войны, – он якобы просто играл в сложные, запутанные игры с немцами, пытаясь добиться максимальной пользы для разгромленной Франции. Так, он подчеркивал – и это подтверждено источниками, – что всеми силами спасал французских евреев, выдавая немцам только еврейских беженцев из других стран…

Лаваль встречался с Гитлером и другими крупными деятелями Третьего рейха, дружил с немецким посланником в Виши и часто использовал его влияние на Петена. В одной из своих речей он заявил, что «желает победы Германии в войне». Правда, позже выяснилось, что Лаваль написал в тексте речи «Я полагаю, что Германия победит», а Петен возразил: «Вы не можете иметь обоснованного мнения по этому поводу, потому что вы не военный» – и предложил заменить «полагаю» на «желаю»…

Лаваль явно исходил из того, что антигитлеровская коалиция будет разгромлена, а значит – что делать! – надо договариваться с Гитлером. Похоже, это давалось ему не слишком легко – однажды во время переговоров с немцами он упал в обморок. Ближе к концу войны Лаваль начал носить с собой цианистый калий, явно не ожидая для себя ничего хорошего.

Как пишет Марк Ферро, «Лаваль ощущал себя мучеником. Он носил ампулу с цианистым калием под подкладкой пальто. Он неоднократно говорил, что может быть только два пути развития событий: или же американцы победят, и значит, был прав де Голль, или же прав он, Лаваль, и победит Германия. "Если я ошибся, меня повесят"»[206].

Лаваля нацисты тоже вывезли в Германию, он попытался получить право убежища в Швейцарии, а когда ему отказали, уговорил немцев отправить его в Испанию, но через три месяца, в августе 1945 года, Франко выдал его во Францию.

Робер Бразильяк был призван в армию, попал в плен, там начал писать автобиографический роман «Пленные», потом вернулся во Францию и с февраля 1941 года уже снова издавал журнал и писал там такое, что даже некоторые друзья-националисты от него отвернулись. Он воспевал Третий рейх и открыто призывал к уничтожению «всех евреев скопом, малышей тоже не надо оставлять в живых». Правда, побывав по поручению немцев на Восточном фронте и увидев еврейские гетто на территории Польши, он понял, что если будет и дальше писать о необходимости уничтожать евреев, то получится, что он одобряет ВОТ ЭТО. Трудно сказать, заговорила ли в нем совесть, или же просто на дворе был уже 1943 год, закончилось Сталинградское сражение, американские и английские войска вместе с бойцами «Свободной Франции» высадились в Северной Африке, – возможно, Бразильяк, как и Лаваль, просто впервые начал рассматривать вариант поражения немцев и не хотел слишком уж сильно мараться. Впрочем, он продолжал входить в Коллаборационную группу, которая всеми силами пропагандировала культурное сотрудничество Франции с Германией. После освобождения его страны Бразильяк спрятался на чердаке и записал в дневнике: «Евреи четыре года жили в шкафах, почему бы не поступить так же?» Но новая власть усиленно искала его, и, когда была арестована мать Бразильяка, он в сентябре 1944 года сдался властям.

Петена начали судить летом 1945 года в очень непростой обстановке. К этому моменту во Франции уже почти год происходило то, что Марк Ферро резонно назвал «дикой люстрацией». С одной стороны, понятны чувства людей, проживших четыре года под оккупацией, потерявших близких, видевших злодеяния немцев. С другой стороны, не раз говорилось о «сопротивлении последнего дня» – о людях, в последний момент присоединившихся – или сделавших вид, что присоединились, – к партизанам, а теперь считавших возможным безжалостно судить тех, кто вступал хоть в какие-то отношения с оккупантами. Тысячи униженных, обритых наголо и подвергнутых глумлению и оскорблениям женщин, занимавшихся «горизонтальным коллаборационизмом», даже если это была просто возлюбленная немецкого солдата или вообще проститутка, обслуживавшая тех, кто к ней приходил, стали пугающим символом происходившего в стране.

«После освобождения Парижа коммунисты хотели судить всех коллаборационистов. Они действовали жестче, чем другие бойцы Сопротивления, так как хотели рассеять воспоминания о своем поведении в начале войны, в то время, когда действовал пакт между СССР и Германией. После освобождения, в 1944 году… бойцы Сопротивления хотели свести счеты с коллаборационистами»[207].

Петена судила специальная комиссия, состоявшая из председателя, двух профессиональных судей и 24 парламентариев и членов Сопротивления. Подробным выяснением конкретных действий маршала никто особенно не занимался. Было важно осудить в его лице режим Виши, поэтому обвинение строилось вокруг двух главных преступлений – заключения перемирия с немцами в 1940 году и коллаборационизма. Депортации евреев, аресты бойцов Сопротивления и злодеяния Французской милиции почти не обсуждались, хотя здесь-то как раз было достаточно материала для осуждения Петена. Сам он готовился к разным обвинениям и набросал следующие возражения:

Я всегда сопротивлялся немцам, поэтому, естественно, поддерживал Сопротивление.

Я не мог публично перед лицом противника выражать свою поддержку бойцам Сопротивления как глава государства.

Необходимо различать сопротивление немцам и повод для совершения преступлений.

Как и де Голль, я осуждал террористические акты.

Я никогда не пытался замарать грязью Сопротивление, так как я тоже сопротивлялся противнику[208].

Он утверждал, что заключение перемирия было единственным выходом для Франции летом 1940 года, что он всегда защищал евреев от фашистов. Отправку рабочих в Германию и добровольцев на Восточный фронт он объявил делом Лаваля.

И вот здесь возникает много вопросов. Петен явно несет моральную ответственность и за депортацию евреев, и за расстрелы заложников, и за аресты партизан – хотя бы как глава государства, пусть даже номинальный. Его реальную, юридическую ответственность за эти преступления суд не доказал, да и не пытался доказать. Комиссия потратила на удивление много времени на то, чтобы продемонстрировать, как Петен еще до войны начал готовить заговор, собираясь совершить переворот. В результате Петена обвинили в государственной измене и в заговоре против республики. Его приговорили к смертной казни 14 голосами против 13, но Верховный суд 17 голосами против 13 высказался за смягчение наказания в связи с возрастом обвиняемого. Смертная казнь была заменена пожизненным заключением, одновременно Петена лишили французского гражданства, всех наград (но не звания маршала) и отправили в тюрьму сначала в Пиренеи, а потом на остров в Бискайском заливе. Его просьба похоронить его под Верденом среди тех солдат, которых он защищал, выполнена не была.

Прошло уже больше полувека, а политики, историки, военные не перестают спорить: как к нему относиться? Как к великому герою, спасшему Францию под Верденом? Как к гнусному тирану и приспешнику фашистов? Кто-то говорит, что надо разделять «двух Петенов» и по-разному их оценивать. Кто-то считает, что это невозможно и Петен-преступник заслонил все свои предыдущие достижения. Его тело выкрадывали из могилы, находящейся рядом с местом его заточения, – чтобы захоронить в Вердене или в Париже. Тело нашли, вернули на место, могилу залили бетоном – но за прошедшие десятилетия главы Франции несколько раз возлагали на нее цветы, что всегда вызывало взрыв противоречивых эмоций.

Лаваль был настолько уверен, что сможет доказать свою невиновность, что уже в тюрьме обсуждал с близкими возможность возобновления политической деятельности. Свидетельствуя на процессе Петена, он достаточно логично и обоснованно отбивал обвинения, предъявлявшиеся ему. На заключение перемирия он никак не мог повлиять, законы против евреев были приняты по инициативе Петена, а он даже пытался хотя бы часть евреев спасти, политика коллаборационизма была логична, потому что Франция вышла из войны и другого выхода у нее не было…

Но когда начался процесс над самим Лавалем, сразу стало ясно, что его исход предрешен. Если Петена во времена оккупации многие подозревали в двойной игре и тайных симпатиях к антигитлеровской коалиции, то Лаваля дружно ненавидели. Когда он предстал перед такой же комиссией из 24 человек, как и на суде Петена, ее члены стали выкрикивать оскорбления в его адрес. Особенно возмущались депутаты парламента, многие из которых были знакомы с ним в течение многих лет. Лаваль машинально стал обращаться к некоторым из них на ты, что вызвало новый взрыв возмущения. Его ответы на вопросы судьи быстро перешли в грубую перепалку. При этом надо отметить, что и судья Пьер Монжибо, и обвинитель Андре Морне, участвовавшие в обоих процессах, служили режиму Виши и присягали Петену. Может быть, теперь их излишняя резкость и непримиримость были вызваны желанием обелить себя? Монжибо сразу же заявил, что процесс должен завершиться в течение двух недель. Всем было понятно, почему поставлены такие сжатые сроки: приближались выборы.

Адвокаты Лаваля, возмущенные ходом процесса, отказались в нем участвовать. Через несколько дней коллегия адвокатов рекомендовала им не покидать их подзащитного, но тогда уже сам Лаваль отказался принимать участие в процессе. Смертный приговор был вынесен в его отсутствие. Де Голль отказал адвокатам, просившим провести новый, более справедливо организованный процесс. Лаваль не стал подавать прошение о помиловании. В день казни он пытался покончить с собой, но тот самый цианистый калий, который он держал при себе уже несколько лет, выдохся. Его привели в чувство, промыли желудок, после чего расстреляли. Лаваль крикнул перед смертью: «Да здравствует Франция!», из окон тюрьмы, где содержались другие коллаборационисты, доносились крики: «Убийцы!» и «Да здравствует Лаваль!»

Легко предположить, что это кричали гнусные коллаборационисты, запятнавшие себя сотрудничеством с нацистами. Но с другой стороны – вот пример, подтверждающий одно из распространенных и очень убедительных возражений против смертной казни. Любой преступник, обреченный на смерть, оказывается окружен ореолом мученичества, который был бы намного слабее, если бы этот же человек оказался на всю жизнь заключен в тюрьму.

То, что Петен и Лаваль были людьми с весьма сомнительными убеждениями, проводившими преступную политику, едва ли может вызывать сомнения. Заслужили ли они смертные приговоры? На этот вопрос, вероятно, даже не все убежденные сторонники смертной казни сразу дадут однозначный ответ. Историки уже много лет спорят об уровне личной ответственности каждого из них, о том, кто конкретно принимал те или иные преступные решения. И главное даже не в этом – оба смертных приговора были вынесены крайне пристрастным судом, куда входили, с одной стороны, люди, имевшие все основания ненавидеть подсудимых, а с другой – те, кто был связан с тем самым преступным режимом, за создание которого осудили Петена и Лаваля. Жена Лаваля после его смерти с возмущением заявила английскому журналисту: «Судить человека и не дать ему высказаться – во Франции так не делают».

Петен и Лаваль были отвратительны. Но значит ли это, что их можно было судить таким образом? Если бы их судили в более спокойной обстановке, то приговор мог бы быть совсем другим – и, кстати, куда больше важных подробностей всплыло бы на поверхность. Если бы Лаваль остался жив, то через некоторое время адвокаты смогли бы добиться повторного процесса, менее пристрастного и поспешного.

А вот Робера Бразильяка судили и вовсе всего шесть часов. Обсуждение приговора заняло 20 минут, после чего он был приговорен к смертной казни. Судья тоже был одним из тех, кто служил при режиме Виши. При этом, в отличие от Лаваля и Петена, Бразильяка – человека, безусловно, омерзительного – судили только за слова. Он лично не сделал ничего преступного и не отдавал преступных приказов. Он призывал – это безусловно. Обвинитель говорил о восхищении Бразильяка Германией и о том, что тот осуждал Сопротивление. Он постоянно напоминал присяжным о гомосексуальности подсудимого и заявлял, что тот «спал с неприятелем».

После вынесения приговора за Бразильяка неожиданно вступился человек, на которого осужденный неоднократно грубо набрасывался в своей газете. Писатель Франсуа Мориак проделал эволюцию, противоположную той, через которую прошел Лаваль. В начале 1930-х годов он исповедовал националистические взгляды, но после гражданской войны в Испании резко полевел. В 1940 году он сначала возлагал большие надежды на Петена, но затем стал участником Сопротивления. Как раз в то время, когда начинались процессы над коллаборационистами, Мориак ожесточенно спорил с другим бойцом Сопротивления и выдающимся писателем Альбером Камю. Два будущих лауреата Нобелевской премии разошлись по вопросу о том, что делать с людьми, служившими фашистам. Камю считал, что все коллаборационисты должны быть подвергнуты безжалостной люстрации, а Мориак призывал к национальному примирению.

После вынесения смертного приговора Бразильяку Мориак составил петицию на имя де Голля и начал собирать подписи.

Петицию подписали очень разные люди, среди них было много блистательных представителей литературного и театрального мира тогдашней Франции. Поль Валери, которому оставалось жить всего несколько месяцев, – писатель, не участвовавший в Сопротивлении, но спокойно и твердо отказывавшийся сотрудничать с фашистским режимом. Поль Клодель, католик, человек правых убеждений, антисемит – но при этом убежденный враг нацизма и режима Виши и сторонник «Свободной Франции». Изысканный Жан Кокто, наивно считавший Гитлера пацифистом и упрекавший французов в том, что они не уважают фюрера, – он сам был зачислен в коллаборационисты, но отделался испугом. Колетт, уже превращавшаяся в классика французской литературы, – ее муж, еврей, был арестован гестапо, а затем освобожден благодаря заступничеству жены немецкого посла во Франции. Это, впрочем, не помешало Колетт публиковаться в газетах с явным нацистским уклоном и допускать в своих книгах антисемитские выпады. Артюр Онеггер, участвовавший в Сопротивлении и продолжавший, несмотря ни на что, в оккупированном Париже писать музыку и преподавать. Жан Ануй, в чьих пьесах иногда видят проявление его антифашистских взглядов, хотя сам он отказывался говорить о своих политических убеждениях, считая, что это его личное дело. Морис де Вламинк, один из самых утонченных французских художников, во время оккупации ездивший с другими деятелями культуры в Германию, друживший с немецкими офицерами и в результате после войны лишившийся возможности публиковаться и выставляться. Один из величайших деятелей французского театра Жан-Луи Барро… И многие другие. Люди с самыми разными биографиями и политическими взглядами, многим из которых Бразильяк был отвратителен, исходили из того, что нельзя казнить за «интеллектуальные преступления». Камю размышлял два дня, прежде чем подписать письмо, – его отвращение к смертной казни оказалось сильнее отвращения к коллаборационистам и Бразильяку.

Де Голль прочитал петицию, но отказался помиловать Бразильяка. Легенда гласит, что он считал его виновным в гибели политика Жоржа Манделя. Бразильяк действительно неоднократно требовал на страницах своего издания смерти Манделя. Мандель был арестован гестапо, отправлен в Бухенвальд, потом возвращен во Францию, где его убил член Французской милиции – того самого карательного отряда, который был создан Петеном и Лавалем.

Перед расстрелом Бразильяк закричал: «И все равно да здравствует Франция!»

Вопрос о том, можно ли наказывать – и уж тем более казнить – за слова, пусть самые злобные и омерзительные, остался открытым.

Кровавые законы, по известному присловью, делают кровавыми и нравы, писал Камю. Но бывает, что общество переживает такую полосу позора и бесчестья, когда, несмотря на весь царящий в нем разлад, нравы его по части кровавости далеко отстают от законов. Половина Европы знакома с такой полосой. Мы, французы, тоже пережили ее и рискуем пережить еще раз. Казни во время оккупации повлекли за собой казни во время Освобождения, а друзья последних казненных мечтают теперь о возмездии[209].

Глава 9

Казус ирландских повстанцев

Отношения Англии с Ирландией всегда складывались непросто. Начиная с XII века нормандские аристократы, потомки тех, кто пришел на Британские острова с Вильгельмом Завоевателем, начали постепенно получать земельные владения на Зеленом острове и укреплять там свою власть. Ирландия в той или иной мере зависела от английских правителей, но отношения складывались не так драматично, как в последние столетия.

В XVI веке ирландский парламент признал короля Генриха VIII правителем Ирландии, но это было только начало. В Англии победила Реформация – сначала умеренная, но в середине XVII века в результате гражданских войн власть оказалась в руках радикальных кальвинистов. Ирландия же осталась католической – конфессиональные различия в течение следующих столетий будут определять очень многое в развитии англо-ирландских отношений.

В XVII веке протестантские английские правители огнем и мечом боролись с католической Ирландией. В 1649 году Оливер Кромвель, непреклонный глава «железнобоких» пуритан, который не побоялся отправить на плаху английского короля Карла I, послал в Ирландию войска. Война была ужасающей. Сегодня очень трудно определить, где в истории завоевания Ирландии правда, а где миф – англо-ирландские отношения мифологизированы насквозь, – но, вероятно, для дальнейшего не так важно, правда ли, что англичане сжигали целые города, разрывали на куски священников и убивали людей прямо в церквях. В принципе, примерно так и велись религиозные войны в XVII столетии, но более существенно то, что люди по сей день помнят все эти рассказы.

После этого Ирландию вынудили объединиться с Англией и Шотландией в «содружество», у множества землевладельцев отняли землю, в Ольстер переселили шотландцев-протестантов, что порождает конфликты до сих пор, – и Ирландия подверглась жестокому угнетению и эксплуатации. Мы знаем, что и английским беднякам в те времена жилось очень тяжело, но в данном случае социальные проблемы резко обострялись религиозными и языковыми различиями.

А дальше Англия стала превращаться в Великобританию. В 1707 году была заключена уния между Англией и Шотландией – таким образом, они стали уже не двумя странами, которыми просто почему-то управлял один король (в данном случае королева Анна), а единым государством с одним парламентом.

В Ирландии, какой бы угнетенной она ни была, все-таки оставался свой парламент. В него, правда, долго не допускали католиков, а они составляли большинство населения, но к концу XVIII века по крайней мере богатые католики получили право голоса, и в Ирландии стали поговаривать о том, чтобы предоставить всем приверженцам католической церкви политические права – в Англии такого еще не было. Одновременно с этим в разных концах Европы начало формироваться национальное самосознание – и Ирландия не стала исключением. Так же, как сербы и болгары мечтали об освобождении от власти Османской империи, а итальянцы – от власти австрийцев, ирландцы жаждали освободиться от навязанного им союза с Англией. При этом ирландцами ощущали себя уже не только католики или люди, говорившие на ирландском языке: многие «англо-ирландцы» – англичане, родившиеся и выросшие в Ирландии, – ощущали бóльшую близость со своей новой родиной.

И в этой обстановке в 1800 году после долгих споров и раздумий была заключена еще одна уния – между Великобританией и Ирландией. Ирландского парламента и отдельной ирландской армии больше не существовало. Казалось бы, невелика проблема. Прошло еще 29 лет, и католикам даже разрешили избираться в британский парламент, а армия ведь все равно подчинялась Лондону.

Но это означало конец какой-либо, даже слабенькой автономии, невозможность проводить собственные решения по вопросам, касавшимся прежде всего Ирландии, – очевидно, что в лондонском парламенте ирландские голоса не могли перевесить остальные. Ирландцев в Великобритании вообще не любили, презирали, считали дикими неграмотными пьяницами.

И ирландцы с новой силой стали бороться за свои права.

Положение усугублялось невероятной нищетой, царившей тогда в Ирландии. В Англии и Шотландии бедняков тоже было полным-полно, но там быстрыми темпами шла индустриализация, разрастались города, появлялись новые рабочие места, в то время как в Ирландии промышленности почти не существовало, работы в городах не было – ну разве что идти в услужение… Большинство населения жило сельскохозяйственным трудом, арендуя землю у помещиков, многие из которых были англичанами и жили по ту сторону Ирландского моря, присылая сюда, в «дикую» страну, только управляющих – а те драли с бедных арендаторов три шкуры.

Католики-ирландцы рожали много, семьи были огромными, земли не хватало – в общем, царила ужасающая нищета. Это стало очевидно, когда в 1840-е годы в Европе распространилась «картофельная чума». На континенте и в Англии крестьяне тоже страдали из-за погибшего урожая картофеля, но могли возместить убытки за счет других посевов или пойти на заработки в город, а в Ирландии, где картофель был главным и почти единственным продуктом питания, начался жуткий голод. История Великого голода – одного из важнейших событий ирландской истории последних веков – тоже сильно мифологизирована. В Ирландии всегда во всем винили и продолжают винить англичан, хотя в данном случае те, кажется, пытались помочь, но у них это не очень хорошо получалось. Ненависть к англичанам возрастала, и все громче раздавались требования если не независимости, то хотя бы автономии – Home Rule.

Во второй половине XIX века Ирландия переживала период бурного национального возрождения: образованные горожане пытались вернуть к жизни уже порядком забытый ирландский язык, а параллельно с этим развивалась потрясающая ирландская культура (в основном, правда, англоязычная). Если Оскар Уайльд или Бернард Шоу – это, конечно, не ирландские литераторы, а, скажем так, английские писатели ирландского происхождения, то творчество великого поэта Уильяма Батлера Йейтса не просто связано с Ирландией, а пронизано мотивами ирландских мифов, образами ирландской культуры. Он оказал огромное влияние на самосознание своих соотечественников, так же как созданный им вместе с другими ирландскими интеллектуалами Театр Аббатства, положивший начало ирландскому национальному театру.

Но культурного возрождения для многих было недостаточно. Ирландцы постоянно пытались силой противостоять англичанам. Еще в 1689 году католическое войско во главе со свергнутым английским королем Яковом II безуспешно осаждало ирландский город Дерри, а протестанты, верные новому королю Вильгельму, его защищали. При деде Якова II, короле Якове I, город демонстративно переименовали в Лондондерри, чтобы всем было понятно, кто здесь хозяин. Здесь, как и во многих городах Северной Ирландии, до сих пор четко разделены протестантские и католические кварталы, а демонстративные протестантские марши в честь победы более чем трехсотлетней давности по-прежнему приводят к столкновениям. И сегодня можно определить отношение человека к Великобритании по тому, как он называет город – Дерри или Лондондерри.

К середине XIX века в Ирландии было уже много террористических организаций, но параллельно с этим страна дала один из удивительных примеров мирной гражданской борьбы. Ирландский политик Чарльз Парнелл, в течение довольно долгого времени бывший лидером ирландцев в их борьбе за автономию, использовал исключительно мирные методы. Игнорирование жестокого управляющего Бойкотта, сгонявшего арендаторов с земли, стало первым в истории бойкотом, а обструкции, с помощью которых Парнелл и его единомышленники мешали работе британского парламента, на какой-то период парализовали всю законодательную деятельность. При этом Парнелл вызывал уважение даже у противников. Когда предъявленные ему обвинения в связях с террористами оказались фальшивкой, ирландцу аплодировал весь парламент, включая политических врагов.

Но власти все-таки сумели уничтожить репутацию Парнелла, пойдя традиционным для многих политических конфликтов путем, – выяснилось, что у него долгое время был роман с замужней женщиной. После ее развода он на ней женился – на разведенке! – и ирландцы-католики отвернулись от своего вождя. Он умер всеми забытый, утративший какое-либо политическое влияние.

Однако вопрос с автономией – и тем более независимостью – Ирландии все еще не был решен. Медленно, мучительно Англия и Ирландия искали выхода из ситуации, и к 1914 году он, казалось, был найден: Ирландии была обещана автономия. Но тут началась Первая мировая война.

Британское правительство рассудило, что это неподходящее время для реформ, и процесс введения автономии был приостановлен. Надо сказать, что большая часть ирландцев отнеслась к этому спокойно. Кто-то из них был готов ограничиться изучением ирландских мифов и попытками общения на полузабытом родном языке, кто-то вообще считал, что в составе империи жить лучше, кто-то резонно предполагал, что можно подождать конца войны. Но были и те, кто не хотел ждать.

Члены тайной организации «Ирландское республиканское братство», во-первых, не считали автономию выходом – они стремились к полной независимости, а во-вторых, они решили, что во время войны как раз будет легче добиться своих целей, и рассчитывали на поддержку Германии. Германия, конечно, была рада ослабить своего противника, и к берегам Ирландии даже был отправлен корабль с оружием, но англичане перехватили его – и капитан затопил судно. Таким образом, особенными силами повстанцы не располагали.

К тому же они рассчитывали на то, что поднимется вся Ирландия, но где-то люди испугались, где-то не было сил – и в пасхальный понедельник 1916 года восстание произошло только в Дублине.

Представители нескольких националистических организаций захватили огромное здание дублинского Главпочтамта и еще несколько учреждений. На ступенях почтамта, находившегося в самом центре города, один из руководителей восстания зачитал прокламацию, объявлявшую Ирландию независимой республикой. Было уже создано временное правительство, и участники восстания рассчитывали, что сейчас все настоящие ирландцы к ним присоединятся, а Англия, силы которой были в это время направлены на войну с Германией, просто не сможет ничего сделать.

Но их почти никто не поддержал, англичане перебросили в Дублин войска, после чего произошла ужасающая бойня, в результате которой центр города превратился в руины, 450 человек погибли, а около 2000 получили ранения – и далеко не все эти люди были повстанцами. Бои в городе, конечно же, привели к жертвам среди мирного населения, тем более что англичане использовали артиллерию.

Подавление восстания продолжалось всю пасхальную неделю, но силы были, безусловно, неравны. В субботу 29 апреля учитель, юрист и поэт Патрик Пирс, один из руководителей повстанцев, передал приказ всем отрядам:

В целях предотвращения дальнейшей гибели жителей Дублина и в надежде спасти жизни наших приверженцев, которые сейчас окружены во много раз превосходящими силами, члены Временного правительства, собравшиеся в штабе восстания, приняли решение о безоговорочной капитуляции, в связи с чем командиры во всех района города и графства должны отдать приказ своим подчиненным сложить оружие[210].

Когда руководителей восстания вели по городу в тюрьму, жители Дублина оскорбляли их, кричали, плевали им в лицо – именно они в глазах дублинцев были повинны в разрушении города и гибели множества мирных людей.

Прошло всего несколько дней, руководителей восстания судили военным судом, и 14 человек расстреляли. Среди них были Патрик Пирс и тяжелораненый Джеймс Коннолли, который не мог стоять и поэтому перед расстрелом его привязали к стулу. Констанции Маркевич, единственной женщине среди руководителей восстания, вынесли смертный приговор, который затем заменили пожизненным заключением. Она сказала: «Жаль, что вам не хватило порядочности, чтобы расстрелять меня».

И после этого все изменилось.

То, что произошло, лучше всего сформулировал Йейтс в своем стихотворении «Пасха 1916 года». Он знал многих участников восстания и считал себя в какой-то мере виновным в произошедшем – великий поэт никого не призывал к насильственным действиям, но постоянно и упорно поддерживал огонь национальной гордости и национальных чувств. Вспоминая, как он не принимал слова будущих повстанцев всерьез, называя их имена и как будто произнося какое-то странное надгробное заклинание, он заканчивает стихотворение такими словами:

Отвергших себя сердец

Участь, увы, каменеть.

Будет ли жертвам конец?

Нам остается впредь

Шептать, шептать имена,

Как шепчет над сыном мать:

Он пропадал допоздна

И усталый улегся спать.

Что это, как не ночь?

Нет, это не ночь, а смерть,

И нельзя ничему помочь.

Англия может теперь

Посул положить под сукно.

Они умели мечтать –

А вдруг им было дано

И смерти не замечать?

И я наношу на лист:

Мак Донах и Мак Брайд,

Коннолли, и Пирс

Преобразили край,

Чтущий зеленый цвет,

И память о них чиста:

Уже родилась на свет

Угрожающая красота[211].

Знаменитая йейтсовская «угрожающая красота» – Terrible Beauty – действительно родилась, причем с невероятной скоростью. Повстанцы, которых явно поддерживало меньшинство, безответственные авантюристы, погубившие несколько сотен человек и спровоцировавшие разрушение половины города, с невероятной скоростью превратились в мучеников и героев. Они остаются ими до сегодняшнего дня. Дублин полон мемориальных мест, связанных с восстанием 1916 года, тюрьму, где осужденных держали перед казнью, превратили в музей, в здании Главпочтамта выставлены фотографии событий той кровавой Пасхи. Но все это можно списать на исторический интерес…

Куда существеннее то, что дело казненных в 1916 году продолжили разнообразные ирландские революционные организации. В 1919 году, после окончания Первой мировой войны, Ирландия была опять провозглашена республикой, началась кровавая война, и в 1921 году соглашение было все-таки достигнуто. Но Северная Ирландия, та самая, куда в XVII веке Кромвель переселил множество протестантов, осталась в составе Соединенного Королевства. И здесь, как и в южной части острова, продолжали помнить и чтить имена расстрелянных в 1916 году, и здесь стреляли, здесь в течение многих десятилетий рвались бомбы. В начале 1980-х история ирландского терроризма пополнилась новыми мучениками. Террористы, отправленные в Белфасте в тюрьму, но не признанные политическими заключенными, стали бороться за свои права. Обычные заключенные, в отличие от политических, должны были ходить в тюремной форме, и в знак протеста против того, что их особый статус не был признан властями, бойцы Ирландской революционной армии сидели в своих камерах голыми, завернувшись в одеяла. Они отказывались выходить на тюремные работы, отказывались идти в душевые, где их избивали надзиратели, и вымазывали стены своих камер экскрементами.

А потом 27-летний Бобби Сэндс решил начать голодовку – и его поддержали еще несколько человек. Воля несгибаемых террористов столкнулась с волей «железной леди» Маргарет Тэтчер, отказавшейся идти на уступки. Бобби Сэндс, которого за время протестов успели уже выбрать в парламент, умер на 66-й день голодовки, затем скончались еще девять заключенных. Голодная смерть страшна: люди слепнут, у них постепенно отказывают различные функции организма. Участники голодного протеста были террористами, готовили покушения и бросали бомбы. Теперь они стали мучениками. Стены в католических кварталах Белфаста до сих пор покрыты граффити с их портретами, про Бобби Сэндса Стив Маккуин снял фильм «Голод», книги Сэндса продаются в каждом книжном магазине Ирландии.

Оправдываю ли я тех, кто в 1916 году не захотел ждать окончания войны и договариваться с англичанами? Я, скажем так, понимаю их нетерпение, но не более того. Оправдываю ли я бойцов Ирландской республиканской армии? Когда-то я была на семинаре в Ольстере, и среди тех местных жителей, с которыми я там пообщалась, не было ни одного – в буквальном смысле ни одного, – у кого кто-либо из родных или близких не пострадал в терактах. Однако мученическая кончина – расстрел или страшная голодная смерть в тюрьме – делает человека… ну да, мучеником. А мучеников жалеют, им начинают симпатизировать, а тут и до восхищения недалеко. «Уже родилась на свет // Угрожающая красота».

Значит ли это, что если бы повстанцев 1916 года не расстреляли, то потом в Ирландии не было бы террористов? Конечно нет. Но, может быть, договориться смогли бы раньше, чем в апреле 1998 года, и жертв с обеих сторон оказалось бы меньше? И снова я вспоминаю Льва Толстого с его глупым, наивным и смешным письмом Александру III…

Глава 10

Казус Чикатило

История Андрея Чикатило – самого знаменитого серийного убийцы в нашей стране – вызывает ужас, отвращение, гадливость, что угодно, только не желание защищать его. Петен, Лаваль, Бразильяк и другие коллаборационисты считали, что их преступные действия шли на благо Франции. Ирландские террористы думали, что их выступления приблизят независимость Ирландии. Это не отменяет того, что и те и другие совершали преступления, но, по крайней мере, дает возможность видеть в них людей – отвратительных или просто запутавшихся, выбравших неверные способы борьбы, – но людей.

В случае с Чикатило перед нами абсолютное зло – жуткое, страшное, ничем не искупаемое. И зло, невероятное по своим масштабам, – сексуальных насильников и маньяков, к сожалению, много по всему миру, но Чикатило действовал с кошмарной жестокостью в течение как минимум 12 лет, и кто знает, может быть, среди его преступлений были и те, следов которых следствие не нашло.

Чикатило прекрасно учился в школе и поэтому надеялся, что сможет получить высшее образование в Москве. В 1954 году он пытался поступить на юридический факультет МГУ, но потерпел неудачу. Окончил техническое училище, потом – электротехнический институт, работал инженером. В то же время его тянуло к гуманитарным занятиям – и вскоре он стал публиковаться в газетах Ростовской области, где прошла большая часть его жизни. Статей и заметок будущий убийца написал огромное количество – в основном на тему патриотического воспитания, трудовых достижений, спортивных успехов, одобрения советским народом политики партии.

Техническая работа устраивала его все меньше, он хотел учиться и заочно окончил филологический факультет Ростовского университета, а потом еще и Университет марксизма-ленинизма. Партийное образование, которое для многих было тяжелым, вынужденным бременем, его, кажется, не угнетало – наоборот, он интересовался политикой, вступил в партию и постоянно проявлял «общественно-политическую активность».

Дальше карьера Чикатило складывалась очень причудливо. Какое-то время он даже преподавал русский язык и литературу в Новошахтинской школе-интернате, но здесь его уличили в том, что он приставал к ученицам, и выгнали. После этого он еще некоторое время подвизался на педагогическом поприще, даже был воспитателем в ПТУ, а затем полностью сменил «профиль» – то ли потому, что в каждом учебном заведении вокруг него возникали большие или маленькие скандалы, то ли пытался отдалиться от вызывавших у него невероятное возбуждение детей, а может быть, наоборот, нашел работу, позволявшую ему много ездить по области и знакомиться в электричках, на вокзалах и автобусных станциях с будущими жертвами. Чикатило стал снабженцем и дальше вплоть до ареста занимался выбиванием дефицитных материалов и необходимых запчастей для трестов и заводов – при этом сменил несколько мест работы, так как почти везде начальство бывало им недовольно. В какой-то момент его обвинили в краже аккумулятора, и он отсидел три месяца.

Он женился, у него родились дочь и сын, которых Чикатило нежно любил.

Вот, собственно, и вся его «внешняя» биография, под покровом которой скрывалась совершенно иная жизнь.

Уже в те годы, когда Чикатило подбирался к мальчикам и девочкам из интерната и ПТУ, он понял, что его возбуждают не просто детские тела, а страх, волнение жертв, ему нравится причинять боль. Это было для него важным открытием, так как в обычной жизни он был почти импотентом: история его сексуальных отношений с женщинами – сплошные неудачи и позорные провалы. В какой-то момент он понял, что может все-таки добиться сексуального удовлетворения, но чем ужаснее будут обстоятельства, тем лучше для него.

Скорее всего, жизнь Чикатило – убийцы и маньяка началась в 1978 году, когда он убил девятилетнюю школьницу Лену Закотнову, хотя в данном конкретном случае суд не признал доказательства достаточными. Но, во всяком случае, не вызывает сомнений, что в 1981 году Чикатило задушил 17-летнюю Ларису Ткаченко, а после этого уже всегда отправлялся на свою жуткую охоту с ножом (у него их было очень много, и он клал по ножу в каждый свой костюм, чтобы случайно не оказаться без оружия) – оказалось, что вид крови и нанесение множества ударов вызывают у него особенно сильное возбуждение.

Описывать в подробностях то, что творил Чикатило, невозможно. С ужасом представляешь себе, каково было следователям распутывать каждое преступление, выяснять и фиксировать все детали, производить следственные эксперименты. Еще больший ужас вызывает мысль о родственниках его жертв, сидевших в зале суда во время процесса. Не случайно матери погибших несколько раз падали в обморок, слушая свидетельские показания.

Чикатило не просто насиловал и убивал, он совершал жуткие, извращенные, невероятные действия: много раз бил ножом в одно и то же место, может быть, изображая таким образом сексуальные движения, душил и кусал несчастных, вырезал их половые органы, откусывал соски, вырывал руками матку. Иногда отрезанные части он запихивал в половые органы убитых – а подчас и еще живых. Есть предположение, правда недоказанное, что какие-то из этих оторванных и отрезанных частей он варил и съедал.

При этом у него были выработаны вполне разумные способы заманивания жертв. Чикатило был нацелен на три группы. Во-первых, в разъездах ему часто встречались бездомные, пьяные, проститутки, которым он предлагал ночлег, приют или просто выпивку, а затем уводил в ближайший лес, откуда они уже не возвращались.

Кроме того, иногда его добычей становились вполне приличные, «домашние» тихие девушки и женщины, с которыми он вступал в разговор, предлагал помочь найти дорогу, если она заблудилась, показывал самый короткий путь… через лесополосу.

А еще он похищал детей. При этом Чикатило, у которого явно были гомосексуальные склонности, не решался нападать на взрослых мужчин, а вот убитые им дети были обоих полов. Им он предлагал конфеты, жвачку, приглашал зайти к нему домой и посмотреть кино на дефицитном тогда видеомагнитофоне, просто пройтись и поболтать, чтобы он мог послушать, как их обижают родители или учителя. Одного маленького мальчика он просто схватил и унес, не обращая внимания на его крики.

Он то входил во вкус – или просто оказывался не в силах справляться со своими импульсами, то на какое-то время притихал, залегал на дно.

«Первые три жертвы – с большими, многомесячными интервалами, напуганно, осторожно, неумело.

Вторые три – за считаные недели отпуска, откровеннее, решительнее, и нож всегда с собой. И с той поры пошло:

1982 год: 12 июня, 25 июля, 13 августа, вторая половина августа, сентябрь, еще раз сентябрь, 11 декабря…

1983 год: июнь, июль, еще раз июль, 9 августа, август – сентябрь, сентябрь – октябрь, 27 октября, 27 декабря…

1984 год: 9 января, 21 февраля, 24 марта, 25 мая, 10 июня, июнь – июль, 19 июля, конец июля, 2 августа, 7 августа, 8–15 августа, вторая половина августа, 29 августа, 6 сентября…»[212]

Понятна ярость родных, которые во время процесса не раз порывались совершить самосуд. Понятно, почему брат одной из убитых, Вадим Кулевацкий, пронес в зал суда железный брусок и метнул его в голову Чикатило. Понятно, почему Чикатило приговорили к расстрелу…

Но даже в этом жутком, раздирающем душу, невероятном, непрощаемом случае, когда так и хочется вслед за Алешей Карамазовым воскликнуть: «Расстрелять!» – даже здесь есть вопросы, на которые нелегко дать ответ.

Прежде всего, был ли Чикатило нормальным человеком? После ареста его отправили на психиатрическую экспертизу, и специалисты Института им. Сербского пришли к следующему выводу:

Чикатило А. Р. хроническим психическим заболеванием не страдает, обнаруживает признаки психопатии мозаичного круга с сексуальными перверсиями, развившейся на органически неполноценной почве… В подростковом возрасте на фоне явлений психического инфантилизма выявились нарушения полового развития, которые выразились в нарушении биологической базы сексуальности… с фиксацией на эротической фазе формирования сексуальности и склонностью к эротическому фантазированию садистского характера. В дальнейшем у Чикатило… произошло формирование сексуальных перверсий, которые на ранних этапах (до 1978 г.) проявлялись частичной реализацией садистских фантазий… В последующем наблюдалась прогрессирующая динамика… с полной реализацией садистического влечения, некросадизмом и каннибализмом… Указанные особенности психики при отсутствии… болезненных нарушений мышления, памяти, интеллекта и сохранности психических способностей… не мешали Чикатило А. Р. во время совершения инкриминируемых ему деяний отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими… В периоды, относящиеся к совершению инкриминируемых ему деяний, Чикатило А. Р. не обнаруживал также и признаков какого-либо временного расстройства душевной деятельности…

Чикатило А. Р ‹…› как не страдавшего каким-либо психическим заболеванием и сохранявшего способность отдавать себе отчет в своих действиях… следует признать вменяемым[213].

Итак, Чикатило был вменяем, то есть он осознавал смысл того, что делал, вред, который приносил. Здесь сразу возникает много вопросов. У меня – прежде всего один, дилетантский, непрофессиональный, но все-таки… Он явно осознавал то, что делал, потому что прятался, скрывал следы преступлений, организовывал их. Он был вменяемым, но значит ли это, что он был нормальным человеком? «Некросадизм и каннибализм» – это все-таки не просто пристрастие к жестким формам секса, можно ли назвать некрофила и людоеда нормальным человеком? А если нельзя, то можно ли его приговаривать к смертной казни? Мысль о том, что душевнобольных нельзя казнить, далеко не сразу была признана юриспруденцией, и не случайно экспертиза определяет именно «вменяемость». Психические болезни бывают самыми разными, и огромное количество людей, ими болеющих, вполне безопасны и для себя, и для общества, именно потому, что они вменяемы и контролируют себя. Но некрофил и людоед?

Институт Сербского, вернее Центр социальной и судебной психиатрии им. В. П. Сербского, в течение многих лет ставил правозащитникам диагноз «вялотекущая шизофрения», так насколько можно доверять диагнозу, вынесенному в данном случае?

Сам Чикатило на процессе вел себя, мягко говоря, странно: то сидел и слушал со скучающим видом, даже зевая, описание таких ужасов, от которых в зале людям становилось дурно. То вставал, поворачивался к присутствующим и быстро спускал штаны. В какие-то моменты он начинал буйствовать, кричать что-то о независимой Украине (надеялся, что отправят туда?), то вообще заявлял, что он «беременная хохлушка», в какие-то – вел себя вполне нормально. Что это – он притворялся в надежде на принудительное лечение? Или действительно судили человека, который временами впадал в умопомешательство? Ох, как хочется сразу воскликнуть: «Притворялся! Притворялся!» Защитник Чикатило потребовал новой психиатрической экспертизы и постоянного присутствия экспертов в зале суда, чтобы они могли оценить состояние его подопечного. Удивительным образом его поддержал прокурор, которого тоже шокировали и многочисленные газетные статьи, где Чикатило уже называли убийцей, и поведение судьи Леонида Акубжанова, который не скрывал своего отвращения к подсудимому и регулярно бросал фразы вроде: «Закройте рот, Чикатило, а то в газетах пишут, что вы ненормальный! Вы – нормальный!»

В конце концов Чикатило сделал заявление: «Судья уже признал меня виновным и много раз высказал эту мысль… Это нашло отражение и в прессе… Не рассмотрев дело, не запросив экспертов, судья заявил: у меня – железная психика, стальные нервы… Считаю, что вывод о моей вине судом уже сделан и моя судьба уже предрешена. Поэтому не буду давать никаких показаний…» Действительно, какой же он сумасшедший, если может так связно и доходчиво обосновать свой протест? А кто знает – может быть, этот текст написал для него адвокат? Кто знает, на какие логичные поступки способны безумцы? Насколько можно доверять экспертизе, проведенной под таким общественным давлением?

Родители жертв, конечно же, были возмущены. Мать одного из погибших мальчиков сказала: «Давайте выстроим в этом зале погибших женщин и детей – они здесь не поместятся. А теперь ему жить захотелось. А о нас кто подумал? Какие у него там нарушения в психике? Почему он своих детей не убивал? Я возражаю против экспертизы».

Что можно ответить на это женщине, которая знает, что ее ребенок погиб так страшно? Наверное, только промолчать. Но должен ли суд действовать как отчаявшаяся мать? На то это и суд, воплощающий публичную, стоящую над всеми нами власть государства, чтобы быть беспристрастным. Каково быть беспристрастным, когда слышишь свидетельские показания о замученных и изуродованных женщинах, растерзанных девочках и мальчиках? Но это же суд, это суд государства, а не суд Линча…

Юрист Елена Топильская пишет, что примерно в то время, когда Чикатило начинал свои злодеяния, «не дай бог было заикнуться о том, что причины преступности могут корениться не только в социальных факторах, а еще и в самом человеке, его психофизиологических качествах, наследственности. Криминологи знают, как в 1974 году началась травля уважаемого саратовского профессора И. С. Ноя – за невиннейшее упоминание в монографии о том, что не только социальные детерминанты обусловливают преступность, но некоторые причины преступности носят биологический характер. Всего один робкий абзац про то, что да, преступность – это результат действия социальных факторов, но все же не надо сбрасывать со счетов достижения великих ученых, с которых начиналась криминология (Чезаре Ломброзо, Энрико Ферри, отечественных Д. А. Дриля, И. Я. Фойницкого и других), – и профессора И. С. Ноя выкинули с работы, изъяли его книгу из библиотек и категорически запретили на нее ссылаться»[214].

Так изучал ли кто-нибудь по-настоящему, серьезно психику и судьбу Андрея Чикатило?

На процессе тот постоянно приводил подробности, которые, очевидно, по его мнению, должны были смягчить сердца судей. У него было страшное детство в голодной Украине 1930-х годов – такое ощущение, что его жизнь вобрала все ужасы, обрушившиеся в те времена на нашу страну: деда раскулачили, отца, воевавшего во время войны в партизанском отряде, позже отправили в советский лагерь.

Родители страшно голодали во время коллективизации, по словам Чикатило, у него был старший братик Степан, которого во время голода съели – не то кто-то из соседей, не то сами родители. Доказательств существования несчастного Степана никто не нашел, и этот рассказ списали на желание подсудимого объяснить таким образом свою склонность к каннибализму. Но вообще-то, во время коллективизации на Украине людоедство действительно было. И кто там следил, какой маленький ребенок исчез? Потом Чикатило, родившийся в 1936 году, перенес фашистскую оккупацию, во время которой, по его рассказам, он вместе с другими мальчишками подсматривал, как расстреливали жителей села, после чего солдаты открыли огонь по детям. Маленький Андрей Чикатило оказался брошен в яму с трупами и чудом сумел оттуда выбраться. Может быть, и эта трагедия повлияла на его психику?

А еще его дразнили и обижали в школе, избивали в армии и приставали к нему, говоря его словами, «как к женщине». Судя по всему, он был латентным гомосексуалом, хотя сам не решался себе в этом признаться. Во всяком случае, и с женой, и с подавляющим большинством других женщин, которые добровольно или под угрозой ножа пытались вступить с ним в сексуальные отношения, у него мало что получалось.

Оправдывает ли это его? Конечно нет. Мы прекрасно знаем, что не все, кто пережил в детстве трагедии, не все, кого унижали в школе и в армии, не все, кто не может разобраться со своей сексуальной ориентацией, начинают совершать зверские убийства и изнасилования. Скорее, даже так: большинство этих людей не становятся преступниками. А меньшинство становятся. «Сейчас уже известно, что все серийные преступники в детстве сами были жертвами насилия, часто сексуального, – пишет Елена Топильская, – Да, не все жертвы насилия становятся маньяками, но все маньяки в детстве через это прошли»[215].

Так и вспоминается разговор булгаковский Маргариты на балу у Сатаны:

А вот это – скучная женщина, – уже не шептал, а громко говорил Коровьев, зная, что в гуле голосов его уже не расслышат, – обожает балы, все мечтает пожаловаться на свой платок.

Маргарита поймала взглядом среди подымавшихся ту, на которую указывал Коровьев. Это была молодая женщина лет двадцати, необыкновенного по красоте сложения, но с какими-то беспокойными и назойливыми глазами.

– Какой платок? – спросила Маргарита.

– К ней камеристка приставлена, – пояснил Коровьев, – и тридцать лет кладет ей на ночь на столик носовой платок. Как она проснется, так он уже тут. Она уж и сжигала его в печи, и топила его в реке, но ничего не помогает.

– Какой платок? – шептала Маргарита, подымая и опуская руку.

– С синей каемочкой платок. Дело в том, что, когда она служила в кафе, хозяин как-то ее зазвал в кладовую, а через девять месяцев она родила мальчика, унесла его в лес и засунула ему в рот платок, а потом закопала мальчика в земле. На суде она говорила, что ей нечем кормить ребенка.

– А где же хозяин этого кафе? – спросила Маргарита.

– Королева, – вдруг заскрипел снизу кот, – разрешите мне спросить вас: при чем же здесь хозяин? Ведь он не душил младенца в лесу!

Маргарита, не переставая улыбаться и качать правой рукой, острые ногти левой запустила в Бегемотово ухо и зашептала ему:

– Если ты, сволочь, еще раз позволишь себе впутаться в разговор…

Бегемот как-то не по-бальному вспискнул и захрипел:

– Королева… ухо вспухнет… Зачем же портить бал…

Конечно, Чикатило не несчастная Фрида, которой благодаря Маргарите перестали каждый день подавать платок… Но давайте представим себе, что те его рассказы, которым не поверили – и которые не очень внимательно проверили, – правда. Давайте представим себе жизнь и психику человека, у которого раскулачили деда, посадили отца, который слышал о съеденном братике, в детстве видел фашистские зверства, лежал в яме с трупами, шел в школу, ожидая, что там его снова будут бить, просыпался в казарме, чтобы снова и снова отбиваться от насильников… Это дает возможность простить его преступления? Нет. Но, может быть, дает ему право на психологическую помощь? На лечение? На возможность продолжить жизнь, пусть даже в колонии для пожизненно заключенных – где в идеале с ним должны работать психологи и люди, напоминающие сестру Элен Прежан?

А дальше произошла невероятная вещь, которая была возможна, наверное, только в 1992 году, когда суды еще не превратились в машины для механического зачитывания написанных кем-то невидимым приговоров.

Прокурор – государственный обвинитель! – поддержал защитника и потребовал отвода суда, так как были нарушены многие процедурные детали и постоянно нарушались права обвиняемого – его оскорбляли, судья не скрывал своей убежденности в его виновности. Права? У Чикатило могут быть права? «Нет!» – восклицают родные убитых. «Да!» – сказала бы сестра Элен Прежан. После этого началась и вовсе фантастика: потерпевшие заявили ходатайство об отводе прокурора, и судья его принял. Прокурор Герасименко покинул процесс, замену ему прислали только через две недели. За это время, кстати, прокурор Ростовской области направил представление «О нарушении законности при рассмотрении уголовного дела по обвинению А. Р. Чикатило».

Означает ли эта странная история, что Чикатило был невиновен? Я не знаю. Наверное, нет. Слишком много подробностей он знал о произошедших убийствах и признавался в них. «Признание – царица доказательств», – мысль, так нравившаяся кровавому сталинскому прокурору Вышинскому.

А можно ли выносить смертный приговор в результате процесса, юридическая корректность которого вызывает сомнения? Вероятность того, что Чикатило был невиновен, мала, но, увы, сколько примеров мы увидели только в последние годы, когда людей заставляли признаваться в том, чего они не совершали…

В поразительной «Зеленой миле» Стивена Кинга Джона Коффи нашли рядом с трупами двух убитых девочек, с руками, обагренными кровью, и казнили за убийство, которого он не совершал. Ах да, это литература, к тому же фантастическая…

А вот судьба Александра Кравченко – это совсем не литература, хотя и напоминает хоррор. Он жил неподалеку от того места, где погибла Лена Закотнова – первая жертва Чикатило, хотя именно ее судьба и вызывала сомнения суда. Кравченко еще до достижения совершеннолетия был судим за изнасилование и убийство, но затем вышел на свободу и, казалось, к 25 годам стал совершенно другим человеком. Он вел спокойную жизнь, и в день убийства у него было железное алиби, подтвержденное его женой и ее подругой. Но нет таких алиби, которые не смогли бы сломать наши бравые органы, – и через некоторое время сначала жену, которую запугивали перспективой переквалификации в соучастницу, а затем и подругу заставили изменить показания. А дальше получили и признание самого Кравченко, которого избивал и запугивал подсаженный к нему сосед по камере. На его одежде обнаружили кусочки репейника, росшего на берегу реки, где была убита девочка (а еще – рядом с его домом, где он спокойно мог их подцепить). Потом на одежде оказались следы крови убитой и частицы ее одежды. Были ли они там действительно, или постарались милиционеры? Позже Александр Кравченко писал жалобу: «Я писал явки с повинной только из-за того, что от некоторых работников уголовного розыска и тюрьмы слышал угрозы в свой адрес. Некоторые детали этого преступления я узнал из актов экспертиз, и потому в моих заявлениях есть некоторые подробности, которые я узнал от своих следователей…»[216]

Никто на это, кажется, не обратил внимания. И наверняка несчастные родные убитой девочки так же хотели его смерти, как потом хотели смерти Чикатило все, присутствовавшие на его процессе. И его объяснения казались жалкими попытками выкрутиться и спасти свою шкуру.

Позже по делам, связанным с другими убийствами, совершенными Чикатило, будут преследовать людей, известных своей гомосексуальной ориентацией, и подростков из школы для умственно отсталых (они, кстати, давали признательные показания), но в этих случаях, к счастью, дела развалились и не дошли до суда. А ведь могли дойти и до суда, и до расстрела.

Александр Кравченко пытался добиться отмены смертного приговора. Вспомним слова одного из приговоренных к смертной казни, приведенные Альбером Камю: «Знать, что умрешь, – это еще полбеды. Не знать, суждено ли тебе остаться в живых, – вот страшнейшая пытка».

Четыре года по делу Александра Кравченко принимались различные решения – его приговорили к смертной казни, затем казнь заменили на пятнадцатилетнее заключение, потом дело отправили на доследование, снова приговорили к смертной казни. Наконец, приговор был утвержден Верховным судом, просьба о помиловании отклонена. В 1983 году Александра Кравченко расстреляли.

А в 1991 году приговор отменили! Он был не виноват! Если бы в 1991 году он сидел в колонии, то это все равно означало бы 14 лет, выброшенных из жизни, – но он был бы жив, вернулся бы домой, строил бы новую жизнь на обломках старой. Кто знает, какие подробности могли бы еще вскрыться в деле Чикатило? Как вели допросы? Как получали его признания? Вряд ли мы когда-то это узнаем, ведь все вещественные доказательства уже уничтожены по решению суда – и действительно, кому они теперь нужны?

Глава 11

Культура против казни. Вместо послесловия

Философы, политики и взволнованные граждане могут спорить о том, нужна ли смертная казнь, и снова и снова выдвигать древние как мир аргументы. Но художники, поэты и писатели в этом вопросе почти единодушны. Много ли мы знаем картин, воспевающих смертную казнь и с удовлетворением показывающих, как убийца идет на виселицу?

А вот картин, изображающих казнь с сочувствием к казнимому, мировая культура знает бесчисленное множество. Подумаем хотя бы, сколько существует изображений дороги на Голгофу и распятия Христа – архетипической казни, которую часто вспоминают во всех спорах вокруг высшей меры. Сестра Элен Прежан попросила Патрика Сонье перед смертью смотреть на нее, сказав, что «мое лицо будет для тебя лицом Христа».

И Христос – далеко не единственный казненный, к которому художники испытывают сочувствие.

Сразу можно вспомнить «Утро стрелецкой казни» Сурикова, где непокоренный и несломленный стрелец вызывающе смотрит на восседающего на коне Петра, а пестрая, дикая – живая – толпа оплакивает тех, кому сейчас предстоит умереть, и даже солдат, ведущий одного из стрельцов на казнь в самом центре картины, как будто приобнял его.

«Третье мая 1808 года в Мадриде» – огромная картина Гойи, показывающая расстрел французами повстанцев, пытавшихся свергнуть власть Наполеона. Здесь тоже ясна позиция автора: у солдат, которые навели ружья на приговоренных, даже не видны лица, это как будто странная машина для убийства. Лица есть только у тех, кто сейчас умрет, и прежде всего в глаза бросается человек в белой рубахе – это единственное светлое пятно на холсте. Он поднял руки так, что сразу вызывает ассоциации с Христом. И хотя стоит на коленях, но возвышается над всеми.

Через полвека, в 1867 году, Эдуард Мане, на которого полотно Гойи произвело сильное впечатление, стал писать картину «Расстрел императора Максимилиана». Мане, как и Гойя, работал «на злобу дня». «Третье мая» было написано через шесть лет после подавления восстания, а Мане откликнулся на только что произошедшие события – казнь австрийского эрцгерцога Максимилиана, сделанного при усиленной поддержке Наполеона III императором Мексики. Революционеры свергли несчастного наивного правителя и, несмотря на просьбы, приходившие со всего мира, расстреляли его. Мане создал несколько вариантов картины, и в результате до сегодняшнего дня дошли эскиз, литография, этюд и три полотна, одно из которых было разрезано, возможно, самим художником. Во всех этих вариантах солдаты стоят спиной к зрителю, превращаясь, как и у Гойи, в безликую мрачную массу, а Максимилиан повернут к нам лицом, и его белая рубашка тоже символизирует невинную жертву.

Вспомним также репинский «Отказ от исповеди», где самой казни нет, зато есть смертник, не желающий каяться в своих грехах. И здесь то же противостояние – священник, лица которого почти не видно, и арестант. Приговоренный к смерти изображен в арестантском халате, сидящим на койке, застеленной чем-то темным, на темном фоне. И тем сильнее выделяются его лицо, грудь и краешек сияющей белизной рубахи. Белая полоска – не слишком реалистичная деталь при изображении заключенного – появилась здесь, конечно, не случайно.

Василий Верещагин, который побывал на многих войнах, упорно, на разном материале показывал бессмысленность и ужас убийства. Среди его работ есть и «Апофеоз войны» с горой черепов, и триптих «На Шипке все спокойно», где изображен замерзающий, засыпанный снегом часовой. Казни у Верещагина тоже показаны с огромным сочувствием к погибающим. В своем «Распятии на кресте у римлян» Христос и разбойники оказываются где-то на заднем плане, на переднем – недоумевающая, любопытствующая или ужасающаяся толпа, чем-то напоминающая «стрелецких женок» у Сурикова. Большую часть картины занимает стена – огромная, мощная, неприступная, глухая стена как символ государственной мощи, сминающей человеческие жизни. В общем-то, та же стена, которая у Гойи и Мане представлена в виде безликой массы расстреливающих.

Картина «Подавление индийского восстания англичанами» была продана на аукционе, и следы ее, увы, затерялись. Но на сохранившихся фотографиях видно, что и здесь солдаты, участвующие в казни, почти все показаны со спины, а вот привязанные к пушкам повстанцы, которых ядра вот-вот разорвут на части, повернуты в профиль к зрителю – и все в белоснежных, буквально сияющих одеждах.

Наверное, эти белые одеяния, в той или иной мере присутствующие на самых разных картинах, как-то связаны с реальным облачением смертников, но в то же время они создают устойчивую ассоциацию: в белые одежды в «Апокалипсисе» облекаются те, кто появился после снятия пятой печати, – «убиенные за слово Божие».

В верещагинской «Казни заговорщиков в России» сами пятеро народовольцев не видны, но использован все тот же прием – зрители и жандармы повернуты к нам спиной, они просто безликая толпа, стена, сила, уничтожающая людей, а на заднем плане, за снежной дымкой, которой, вообще-то, быть не должно, потому что казнь состоялась 3 апреля, – пять виселиц, превратившиеся в странные рамки для портретов или, может быть, порталы, через которые убитые люди уходят в бессмертие.

Странным образом вспоминается финал набоковского «Приглашения на казнь», когда Цинциннат Ц. вдруг в последний момент оказывается куда более реальным, чем все его сюрреалистические мучители.

Мало что оставалось от площади. Помост давно рухнул в облаке красноватой пыли. Последней промчалась в черной шали женщина, неся на руках маленького палача, как личинку. Свалившиеся деревья лежали плашмя, без всякого рельефа, а еще оставшиеся стоять, тоже плоские, с боковой тенью по стволу для иллюзии круглоты, едва держались ветвями за рвущиеся сетки неба. Все расползалось. Все падало. Винтовой вихрь забирал и крутил пыль, тряпки, крашеные щепки, мелкие обломки позлащенного гипса, картонные кирпичи, афиши; летела сухая мгла; и Цинциннат пошел среди пыли и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему.

Литература, живопись, кино, как мы знаем, совсем не чужды насилия, благородные разбойники и неуловимые мстители уже как минимум два века не сходят со страниц романов, сцены убийств дают возможность художникам использовать все возможные оттенки красного и показать невероятное разнообразие эмоций, а что уж говорить об экране, на котором для нас так привычны горы трупов, герои, отстреливающиеся из пистолетов с бесконечным количеством патронов, взрывы, грохот, выстрелы… Но казнь? Героя могут казнить – и это будет выглядеть как трагедия. Во множестве детективов Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро и другие ловят преступников, которых ожидает виселица. Но часто ли нам ее показывают? Мы с увлечением следим за тем, как силы добра ведут борьбу с силами зла, но почему-то не слишком стремимся увидеть, чем завершается эта борьба, и удовлетворяемся сознанием того, что зло в очередной раз оказалось побеждено. Загадочное преступление раскрыто, убийца разоблачен, его уводят. Шерлок Холмс предлагает доктору Ватсону отправиться в оперу.

Одно из редких ярких описаний казни, не показанной с сочувствием к преступнику, есть… в «Графе Монте-Кристо». Наверное, можно сказать, что вся эта великая книга – о том, как человек сам казнит своих обидчиков. О связи казни и мести было сказано уже достаточно, и, конечно, Эдмон Дантес так и воспринимал свои действия: он взял правосудие в свои руки, потому что рассчитывать на справедливость власти не приходилось. Общаясь в Италии с двумя молодыми людьми, один из которых – сын его возлюбленной Мерседес и ненавистного графа де Морсера, Монте-Кристо сообщает Францу и Альберу, что «мало найдется таких казней», которых он не видел. Ясно, что за годы, прошедшие с момента бегства Эдмона Дантеса из замка Иф и до его появления в виде блистательного графа, он много путешествовал и внимательно изучал разные способы казни – обдумывал будущую месть. Монте-Кристо, как в реальной жизни отчим несчастной Фейс Хатауэй, не может примириться со слишком простой и быстрой казнью. «И я еще говорю о таком случае, – продолжал граф, – когда общество, потрясенное в самых основах убийством одного из своих членов, воздает смертью за смерть. Но существуют миллионы мук, разрывающих сердце человека, которыми общество пренебрегает и за которые оно не мстит даже тем неудовлетворительным способом, о котором мы только что говорили. Разве нет преступлений, достойных более страшных пыток, чем кол, на который сажают у турок, чем вытягивание жил, принятое у ирокезов, а между тем равнодушное общество оставляет их безнаказанными?..» Друзья являются в роскошную квартиру, выходящую окнами на место казни, граф уже объяснил им, что одного из преступников в последний момент помилуют. Так и происходит, и тогда второй приговоренный начинает буйствовать и требовать, чтобы первого тоже казнили, из-за чего Монте-Кристо разражается речью о подлости всего человеческого рода и после требует, чтобы друзья смотрели вместе с ним на ужасающее зрелище:

Франц отшатнулся; но граф снова схватил его за руку и держал у окна.

– Что с вами? – спросил он его. – Вам жаль его? Нечего сказать, уместная жалость! Если бы вы узнали, что под вашим окном бегает бешеная собака, вы схватили бы ружье, выскочили на улицу и без всякого сожаления застрелили бы в упор бедное животное, которое, в сущности, только тем и виновато, что его укусила другая бешеная собака и оно платит тем же, а тут вы жалеете человека, которого никто не кусал и который тем не менее убил своего благодетеля и теперь, когда он не может убивать, потому что у него связаны руки, исступленно требует смерти своего товарища по заключению, своего товарища по несчастью! Нет, смотрите, смотрите!..

Требование графа было почти излишне: Франц не мог оторвать глаз от страшного зрелища. Помощники палача втащили осужденного на эшафот и, несмотря на его пинки, укусы и крики, принудили его стать на колени. Палач стал сбоку от него, держа палицу наготове; по его знаку помощники отошли. Осужденный хотел приподняться, но не успел: палица с глухим стуком ударила его по левому виску; Андреа повалился ничком, как бык, потом перевернулся на спину. Тогда палач бросил палицу, вытащил нож, одним ударом перерезал ему горло, стал ему на живот и начал топтать его ногами. При каждом нажиме ноги струя крови била из шеи казненного.

Франц не мог дольше выдержать; он бросился в глубь комнаты и почти без чувств упал в кресло.

Альбер, зажмурив глаза, вцепился в портьеру окна.

Граф стоял, высоко подняв голову, словно торжествующий гений зла[217].

А дальше граф Монте-Кристо начинает свою долгую и прекрасно продуманную месть, за которой все мы хоть раз в жизни с восторгом и ужасом следили. Один за другим его обидчики попадают в расставленные им сети. При этом все устроено так хитро, что каждый из них в какой-то мере становится жертвой собственных преступлений. Монте-Кристо нашел в жизни каждого из них зловещие тайны, которые затем просто выпустил на свободу, и прошлое обрушивается на злодеев. Прекрасно воплощенный в жизнь принцип соразмерности преступления и наказания. Но в какой-то момент граф останавливается. Он довел до самоубийства графа де Морсера, уничтожил и свел с ума прокурора Вильфора, а дальше в его планы входило разорить и уморить голодом барона Данглара, которого он считал виновным в голодной и одинокой смерти своего отца. Но когда гнусная злодейка госпожа де Вильфор по требованию мужа кончает жизнь самоубийством и дает яд еще и своему маленькому сыну, граф понимает, что должен остановиться. Данглар, оказавшийся в пещере у разбойников, которые служат графу, вынужден отдавать все свои миллионы ради жалкой еды, и во время голодных галлюцинаций он видит старика, умирающего от голода, – это, конечно же, воспоминание о Дантесе-старшем. А затем наступает катарсис.

– Возьмите мое последнее золото, – пролепетал Данглар, протягивая свой бумажник, – и оставьте меня жить здесь, в этой пещере; я уже не прошу свободы, я только прошу оставить мне жизнь.

– Вы очень страдаете? – спросил Вампа.

– Да, я жестоко страдаю!

– А есть люди, которые страдали еще больше.

– Этого не может быть!

– Но это так! Те, кто умер с голоду.

Данглар вспомнил того старика, которого он во время своих галлюцинаций видел в убогой каморке, на жалкой постели.

Он со стоном припал лбом к каменному полу.

– Да, правда, были такие, которые еще больше страдали, чем я, но это были мученики.

– Вы раскаиваетесь? – спросил чей-то мрачный и торжественный голос, от которого волосы Данглара стали дыбом.

Своим ослабевшим зрением он пытался вглядеться в окружающее и увидел позади Луиджи человека в плаще, полускрытого тенью каменного столба.

– В чем я должен раскаяться? – едва внятно пробормотал Данглар.

– В содеянном зле, – сказал тот же голос.

– Да, я раскаиваюсь, раскаиваюсь! – воскликнул Данглар.

И он стал бить себя в грудь исхудавшей рукой.

После этого Данглар оказывается прощен. Граф Монте-Кристо, который так долго и упорно готовил свою месть, отказался от нее, потому что понял, что зашел слишком далеко.

Вряд ли роман Дюма можно назвать художественным высказыванием, направленным против смертной казни, но то, что под конец Монте-Кристо ужаснулся содеянному, говорит о многом. Не забудем, что книга была написана в то время, когда романтическим злодеям многое прощалось, и поэтому особенно удивительно, что Эдмон Дантес под пером Дюма нашел в себе силы остановиться.

Чем сильнее накал гуманизма, чем больше вера в человека, тем сложнее принять саму возможность смертной казни. Не случайно столько ярких текстов против смертной казни было создано русской литературой. Те, кто «вышли из гоголевской "Шинели"», отказывались мириться с узаконенным убийством людей.

Толстой, на которого еще в 1857 году произвела такое страшное впечатление казнь в Париже, всю жизнь последовательно отвергал любые способы убийства человека человеком или человека государством и оставил невероятно яркие и сильные описания того, что происходит, когда у человека насильственно отнимают жизнь. Герой рассказа «После бала» видит, как отец его любимой девушки, к которому он испытывал только почтение и уважение, руководит наказанием солдата – того прогоняют сквозь строй. В России, где к смертной казни почти никогда не приговаривали, солдат обрекали на пять, десять, двенадцать тысяч «палочек», что во многих случаях оказывалось казнью – и мучительной. Описание экзекуции у Толстого чем-то напоминает картины Гойи и Мане: раннее утро, уже светло, но, наверное, еще предрассветные сумерки. Герой видит вдалеке что-то «большое, черное», оказывается, что это «солдаты в черных мундирах», которые стоят в два ряда. Вот только татарин, которого тащат сквозь строй, совсем не похож на расстреливаемого повстанца или императора Максимилиана, у него нет белой рубашки, он не стоит в красивой позе. Его тащат, и главное ощущение – полное расчеловечивание жертвы, которая уже напоминает странную марионетку: «Дергаясь всем телом, шлепая ногами по талому снегу, наказываемый, под сыпавшимися с обеих сторон на него ударами, подвигался ко мне, то опрокидываясь назад – и тогда унтер-офицеры, ведшие его за ружья, толкали его вперед, то падая наперед – и тогда унтер-офицеры, удерживая его от падения, тянули его назад». А спина его представляла собой «что-то такое пестрое, мокрое, красное, неестественное, что я не поверил, чтобы это было тело человека».

Но при этом Толстой не был бы Толстым, если бы не напоминал нам, что этот кусок мяса – все равно человек. У него «сморщенное от страдания лицо», и он, всхлипывая, повторяет: «Братцы, помилосердствуйте, братцы, помилосердствуйте».

Мы не знаем, что произошло с несчастным, выжил ли он, сколько тысяч шпицрутенов обрушилось на его спину, но на рассказчика все это произвело такое впечатление, что разрушило его любовь к милой Вареньке и изменило всю его жизнь.

И это мучительное ощущение неправильности, невозможности допускать узаконенное убийство, будет с Толстым всегда. Это касается не только казни. В знаменитом начале третьего тома «Войны и мира» говорится:

12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира и на которые, в этот период времени, люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления.

Еще страшнее, чем в «После бала», показано превращение казни в убийство в «Войне и мире», когда граф Ростопчин, московский генерал-губернатор, покидая город перед приближением французской армии, выдает толпе на растерзание Михаила Верещагина. Купеческий сын Михаил Верещагин действительно был арестован летом 1812 года и обвинен в том, что он не то написал, не то распространял французскую прокламацию. Сын Ростопчина после выхода «Войны и мира» пытался оправдать поступок отца и говорил, что Верещагин в любом случае был приговорен к смертной казни. Но это, во-первых, было не так – Верещагина приговорили к каторжным работам, а во-вторых, никто не приговаривал его к суду Линча. Толстой, всегда внимательно работавший с источниками, знал, что рассказы свидетелей расходились – сам Ростопчин утверждал позже, что просто приказал солдатам зарубить изменника, то есть вроде бы срочно провести казнь. Но несколько человек, присутствовавших при этом, подтверждали, что Верещагина растерзала толпа. Очень характерно, что Толстой взял из этих воспоминаний одну важную деталь: толпа набросилась на несчастного не сразу. Кто-то должен был сделать это первым. По одним воспоминаниям, Верещагина по приказанию Ростопчина ударил казак саблей, по другим – ординарец графа ударил его в лицо, по третьим – сам Ростопчин толкнул его в толпу. В любом случае кто-то начал, переступил черту, после чего началась расправа: «…вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся у Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалась мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы». Следующее за этим жуткое описание построено так, чтобы показать дикий, звериный характер происходящего. «Дикий крик», «ревущий народ», «хрипенье», люди в толпе «били и рвали Верещагина», «душили и рвали», масса «колыхалась» – перед нами безусловно противное человеческой природе событие.

Когда позже Пьер в уже захваченной французами Москве видит расстрел людей, которых обвинили в поджоге города, то оказывается, что солдаты, расстреливающие «поджигателей», испытывают настоящий ужас. Они испуганные, бледные, «у одного старого усатого француза тряслась нижняя челюсть», «молодой солдат с мертвенно-бледным лицом» шатался как пьяный, и Пьер осознал невероятно важную и для него, и для Толстого вещь: «Все, очевидно, несомненно знали, что они были преступники, которым надо было скорее скрыть следы своего преступления».

Толстой очень любил подводить многочисленные рациональные обоснования под свои убеждения. Это видно в его поздних работах, где он подробно, как будто загибая пальцы, подсчитывает, почему ненасилие лучше насилия, почему правильнее не подчиняться преступным приказам, – и перечисляет, каковы будут выгоды и невыгоды различных поступков. Но даже в одном из своих последних произведений, знаменитом публицистическом выкрике «Не могу молчать» Толстой начинает с того, что просто описывает казнь. И здесь, в работе 80-летнего писателя, который к тому времени уже пришел к отрицанию своего предыдущего творчества, все равно самым ярким доводом против казни становится это вымышленное, вымученное, воображенное им преступление:

Двенадцать человек из тех самых людей, трудами которых мы живем, тех самых, которых мы всеми силами развращали и развращаем, начиная от яда водки и до той ужасной лжи веры, в которую мы не верим, но которую стараемся всеми силами внушить им, – двенадцать таких людей задушены веревками теми самыми людьми, которых они кормят, и одевают, и обстраивают и которые развращали и развращают их. Двенадцать мужей, отцов, сыновей, тех людей, на доброте, трудолюбии, простоте которых только и держится русская жизнь, схватили, посадили в тюрьмы, заковали в ножные кандалы. Потом связали им за спиной руки, чтобы они не могли хвататься за веревку, на которой их будут вешать, и привели под виселицы. Несколько таких же крестьян, как и те, которых будут вешать, только вооруженные и одетые в хорошие сапоги и чистые мундиры, с ружьями в руках, сопровождают приговоренных. Рядом с приговоренными, в парчовой ризе и в эпитрахили, с крестом в руке идет человек с длинными волосами. Шествие останавливается. Руководитель всего дела говорит что-то, секретарь читает бумагу, и когда бумага прочтена, человек с длинными волосами, обращаясь к тем людям, которых другие люди собираются удушить веревками, говорит что-то о боге и Христе. Тотчас же после этих слов палачи – их несколько, один не может управиться с таким сложным делом, – разведя мыло и намылив петли веревок, чтобы лучше затягивались, берутся за закованных, надевают на них саваны, взводят на помост с виселицами и накладывают на шеи веревочные петли.

И вот, один за другим, живые люди сталкиваются с выдернутых из-под их ног скамеек и своею тяжестью сразу затягивают на своей шее петли и мучительно задыхаются. За минуту еще перед этим живые люди превращаются в висящие на веревках мертвые тела, которые сначала медленно покачиваются, потом замирают в неподвижности…

…Врач обходит тела, ощупывает и докладывает начальству, что дело совершено, как должно: все двенадцать человек несомненно мертвы. И начальство удаляется к своим обычным занятиям с сознанием добросовестно исполненного, хотя и тяжелого, но необходимого дела. Застывшие тела снимают и зарывают.

Главный аргумент, высказанный русской (и не только русской) литературой против казни, можно выразить словами князя Мышкина: «Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное?.. Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!»

Через 100 лет Камю в своих «Размышлениях о гильотине» будет приводить много рациональных доводов, говорить о том, что смертная казнь не может никому служить уроком, что нет никаких доказательств того, что угроза ее остановила хоть одного преступника, что смертная казнь «является отвратительным примером, последствия которого непредсказуемы», то есть она развращает общество. А потом в какой-то момент как будто забудет о том, что он пишет не художественную прозу, а публицистическое произведение – и, как Толстой в «Не могу молчать», вдруг отбросит все логические аргументы и разрешит себе высказаться как художнику:

Вместо того, чтобы туманно напоминать о долге, который в это самое утро кто-то возвратил обществу, не стоило ли бы воспользоваться подходящим случаем, расписав перед каждым налогоплательщиком подробности той кары, которая может ожидать и его? Вместо того, чтобы твердить «Если вы совершите убийство, вас ждет эшафот», не лучше ли сказать ему без обиняков: «Если вы совершите убийство, вам придется провести в тюрьме долгие месяцы, а то и годы, терзаясь то недостижимой надеждой, то непрестанным ужасом, и так – вплоть до того утра, когда мы на цыпочках проберемся к вам в камеру, чтобы схватить вас во сне, наконец-то сморившем вас, после полной кошмаров ночи. Мы набросимся на вас, заломим вам руки за спину, отрежем ножницами ворот рубахи, а заодно и волосы, если в том будет необходимость. Мы скрутим вам локти ремнем, чтобы вы не могли распрямиться и чтобы затылок ваш был на виду, а потом двое подручных волоком потащат вас по коридорам. И, наконец, оказавшись под темным ночным небом, один из палачей ухватит вас сзади за штаны и швырнет на помост гильотины, второй подправит голову прямо в лунку, а третий обрушит на вас с высоты двух метров двадцати сантиметров резак весом в шестьдесят кило – и он бритвой рассечет вашу шею».

Как раз прочитав Камю, сестра Элен Прежан, неоднократно ссылающаяся на него в своей книге, стала говорить о том, что лучше сделать казни публичными – и тогда отвращение к происходящему поможет отказаться от них.

Примерно в те же годы, когда Толстой работал над «Войной и миром», другой писатель, уже воспринимавшийся как патриарх, – Виктор Гюго – работал над романом, в развязке сюжета которого одного из главных героев казнят. Гюго, вечный защитник милосердия и любви, писатель, чьи романы очень внимательно читали и Достоевский, и Толстой и многое заимствовали у него, всю жизнь был пылким противником смертной казни. Вернее, не так. Гюго был всю жизнь защитником человека и поэтому написал «Последний день приговоренного к смерти», а в «Отверженных» рассказал о том, как любовь спасает каторжника Жана Вальжана. Для Гюго человеческая жизнь была важна в любых обстоятельствах – и в подземных тоннелях под Парижем, по которым Жан Вальжан несет раненого Мариуса, возлюбленного Козетты, и в соборе Парижской Богоматери, где Квазимодо борется с толпой, жаждущей убить «колдунью» Эсмеральду, на баррикадах и на улицах, в судах и на каторге. Епископ Бьенвеню – единственный, кто пожалел затравленного каторжника и не выдал его полиции, – стал человеком, превратившим озлобленного Жана Вальжана в воплощение милосердия. А инспектор Жавер, холодно и неумолимо преследовавший его в течение многих лет, не принимавший во внимание ни возможность перерождения бывшего каторжника, ни все то добро, которое тот успел сделать на посту мэра города, не знавший снисхождения и милосердия, в конце концов оказался так потрясен душевным величием своего врага, что отпустил его, переступив через основу всей своей жизни и характера – веру в справедливость суровых законов, и покончил с собой, не выдержав того, что мы сегодня назвали бы психологической сшибкой.

Действие «Девяносто третьего года» происходит во Франции в эпоху Великой французской революции, когда король уже казнен и большая часть страны охвачена жестокой гражданской войной. Персонажи романа, как всегда у Гюго, яркие романтические герои, они совершают невероятные подвиги, проявляя сверхчеловеческий героизм – или нечеловеческую жестокость. Но в этих, в общем-то, фантастических обстоятельствах Гюго упорно проводит свою линию – ту мысль, которую почти через 100 лет Булгаков вложит в уста самого Сатаны: «Я о милосердии говорю, – объяснил свои слова Воланд, не спуская с Маргариты огненного глаза. – Иногда совершенно неожиданно и коварно оно проникает в самые узенькие щелки».

Жестокий маркиз де Лантенак, без малейшего содрогания отдававший приказы о расстреле не только революционеров, но и мирных жителей, женщин, стариков, оказывается осажден в своем родовом замке, где заложниками становятся попавшие в его руки дети Мишель Флешар, которую он, не дрогнув, за некоторое время до этого приказал казнить. Осажденным удается бежать через потайной ход, но маркиз возвращается в охваченный пожаром замок, чтобы спасти детей, – и попадает в плен к революционерам. Когда же выясняется, что кровавый Лантенак добровольно вернулся за детьми, его вечный антагонист Говен – бесстрашный и вдохновенный борец за революцию, дает ему возможность бежать и спасает таким образом от смертной казни. Для него Лантенак, пожалевший детей, стал уже другим человеком. Революционный трибунал приговаривает самого Говена к казни – двумя голосами против одного. Все это разворачивается на фоне ужасающих, сегодня, наверное, кажущихся излишне напыщенными страстей – солдаты падают в обморок, видя, что их любимый командир обречен на смерть. Суровый Симурден, сам проголосовавший за смерть своего воспитанника, которого он любит как сына, исполняет свой долг, но после этого кончает жизнь самоубийством, не выдержав случившегося, – своеобразная вывернутая наизнанку отсылка к самоубийству инспектора Жавера.

Да ладно, скажем мы сегодня. Не надо так нагнетать обстановку. ХХ век знает смертные приговоры, вынесенные сыновьями отцам, в «Артек» свозили десятки детей, «повторивших подвиг» Павлика Морозова и обрекших своих родителей в лучшем случае на лагерь, а возможно, и на расстрел, брат шел на брата, и мало кто думал о детях, погибавших от голода, тифа, пуль, бомбежек. На этом фоне, быть может, излишне высокопарный, склонный к очень уж длинным описаниям, восторженный Гюго кажется устаревшим. Но все его книги полны того же чувства, которое владело им в 1848 году в Учредительном собрании, когда он восклицал, что человек не может брать на себя «безвозвратное, непоправимое, нерасторжимое».

И почему-то оказывается, что слегка устаревший, превратившийся в писателя «для юношества», описывающий выдуманные романтические ситуации Гюго во всех своих книгах рассказывает об одной из самых важных коллизий в мире – о столкновении милосердия и сурового человеческого правосудия.

Через сто с лишним лет после публикации «Отверженных» и «Девяносто третьего года», в 1973 году, на экраны Франции, а потом и всего мира вышел фильм «Двое в городе». Он был снят в тот момент, когда Франция погрузилась в бурные дискуссии о необходимости – или ненужности – отмены смертной казни из-за вполне реальной, а не кинематографической истории.

Роже Бонтан был военным, служил в Алжире во время мрачной колониальной войны, что наверняка наложило на него свой отпечаток. Позже он стал водопроводчиком, попал в аварию, сильно болел, пил, совершил несколько преступлений, за которые попадал в тюрьму, в 1962 году угнал такси, тяжело ранив водителя, попытался ограбить бистро и в 1965 году оказался приговорен в 20-летнему заключению. Несколько раз он безуспешно пытался бежать из тюрьмы и наконец разработал новый план вместе со своим сокамерником Клодом Бюфе, приговоренным к пожизненному заключению. 21 сентября 1971 года Бонтан и Бюфе пожаловались на боль в животе, и их повели к врачу. Подойдя к медицинскому кабинету, они сумели оттолкнуть охранников, вытащили изготовленные заранее ножи и захватили трех заложников – 25-летнего охранника, 35-летнюю медсестру, мать двоих детей, и заключенного, работавшего в медицинском кабинете. Последнего они отпустили, а двух остальных удерживали почти сутки, пока 22 сентября в 3:45 утра в помещение не ворвалась охрана, сбившая преступников с ног мощными струями воды. Увы, заложники в этот момент уже лежали на полу в луже крови – Клод Бюфе перерезал им горло.

Во время процесса был установлен факт, что оба убийства совершил именно Клод Бюфе, но тем не менее к смертной казни приговорили обоих преступников. И тогда в дело вступил знаменитый юрист Робер Бадинтер, к тому моменту уже сделавший блистательную карьеру – хотя главные его достижения были еще впереди: позже он станет министром юстиции, сенатором и президентом международной арбитражной комиссии, которая давала юридическую оценку проблемам, связанным с расколовшейся и погрязшей в гражданской войне Югославией.

Бадинтер, сын еврейских эмигрантов из Бессарабии, потерял во время войны отца, бабушку и дядю, погибших в фашистских концлагерях, а сам с матерью и братом скрывался и жил по фальшивым документам. Жестокие испытания, перенесенные в молодости, не сделали его сторонником суровых наказаний.

Итак, в 1972 году Бадинтер взялся защищать Роже Бонтана – отвратительного, жестокого преступника-рецидивиста, пусть не убившего собственноручно двух человек, но явно бывшего соучастником убийства. В этом случае для Бадинтера принципиально важно было то, что суд приговорил к смерти человека, который сам не убивал, – наказание должно было стать куда более суровым, чем этого требовал даже ветхозаветный принцип «око за око, зуб за зуб». Через час после того, как присяжные удалились на совещание, к Роберу Бадинтеру, ожидавшему вердикта, подбежали взволнованные журналисты: только что пришло известие, что Верховный суд США признал смертную казнь неконституционной. Адвокат был поражен и раздосадован тем, что не имел возможности сослаться на этот прецедент в своей заключительной речи. Ему даже пришла в голову безумная мысль – подобраться снаружи к комнате, где заседали присяжные, и поставить неподалеку транзисторный приемник, включенный на полную мощность. Может быть, люди, вершащие чужую судьбу, услышат эту новость и она повлияет на их решение?

Конечно же, он этого не сделал. Присяжные вынесли вердикт довольно быстро.

Началось чтение ответов на вопросы, поставленные перед присяжными. Перед четвертым, важнейшим для нас вопросом, судья сделал паузу: «Виновен ли Бонтан в том, что он, находясь в то же время и в том же месте, убил мадам?..» Ответ: «Нет – большинством голосов». По залу суда пронесся вздох. Мой приятель журналист улыбнулся мне. Голова Бонтана была спасена. Судья продолжил: «Убил ли Бюфе мадам?..» – «ДА». – «Является ли Бонтан сообщником Бюфе?» – «НЕТ». Бюфе оказывается обречен на смерть. «Существуют ли какие-либо смягчающие обстоятельства для Бонтана?» И раздался ответ: «НЕТ большинством голосов». Это был смертный приговор. Судья уже объявлял это. Задние ряды, затем весь зал суда начал аплодировать, крики «браво» вырывались из открытых окон. Возмущенный судья пытался их остановить, но безуспешно. В криках толпы смешались радость и ненависть. Я повернулся к Бонтану. Я схватил его за руку и сказал сдавленным голосом, со всей возможной убедительностью: «Бонтан, вас помилуют. Президент республики наверняка помилует вас». Филип Лемур уже объяснял ему, как надо составить прошение. Он снова улыбнулся нам, уже с другим выражением лица, и сказал: «Раз вы так говорите, то я верю вам…» …Я остался среди царившего вокруг волнения. Они ведь согласились с нами, они признали, что он не убивал. И все же они приговорили к смерти человека, который, как они сами признали, не убивал. Я не отрывал глаз от своих бумаг, от своих бесполезных записей. Я не хотел видеть эти лица[218].

Президент отверг прошение Бонтана о помиловании, и тот был казнен. После этого Робер Бадинтер стал одним из самых активных борцов против смертной казни. Он, как и сестра Элен Прежан, не оправдывал действия своих подзащитных, а просто боролся за то, чтобы их не казнили. Защищая Патрика Анри, убившего восьмилетнего мальчика, Бадинтер не пытался доказывать его невиновность: то, что убийцей был именно Патрик, ни у кого не вызывало сомнений. Но, как позже говорил сам Бадинтер, выстраивая защиту, он опирался на фразу из письма Роже Бонтана президенту Помпиду: «Гильотинировать – это просто значит взять живого человека и разрезать его на две части». Патрик Анри был приговорен к пожизненному заключению. Кроме него, с 1972 года, когда был казнен Роже Бонтан, по 1981-й, когда во Франции была отменена смертная казнь, Бадинтер смог защитить еще четырех убийц – вернее, еще четырех человек.

Как раз в то время, когда Робер Бадинтер пытался спасти Бонтана, писатель и режиссер Жозе Джованни начал работать над фильмом «Двое в городе».

Жозе Джованни, чье настоящее имя Жозеф Дамиани, прожил жизнь, которой хватило бы на множество фильмов и романов, – собственно говоря, свой жизненный опыт он и использовал, работая над огромным количеством детективов, сценариев и фильмов. Отец Дамиани был хозяином двух парижских отелей и явно не слишком стеснял себя рамками закона – его несколько раз привлекали к ответственности за содержание подпольного игорного дома. В конце концов конфликты с властями разорили Дамиани-старшего, семья переехала на юг Франции, где Жозеф пытался изучать право, но не слишком успешно, к тому же началась Вторая мировая война. Дамиани жил на территории, которую контролировал режим Виши, и, кажется, достаточно уютно чувствовал себя среди коллаборационистов. Он был членом профашистской Народной Французской партии и участвовал в преследованиях партизан и евреев, скрывавшихся от депортации.

Последние месяцы до освобождения Франции, когда союзные войска уже двигались к Парижу, оказались одними из самых сложных и беззаконных для тех, кто находился на оккупированных территориях. Страх и растерянность уходившей власти, слишком медленное приближение освободителей – все это создавало питательную почву для многочисленных нарушений закона. Дамиани со своим братом и еще несколькими людьми, связанными с фашистским режимом, выслеживали и похищали богатых евреев, выдавали себя за полицейских и угрозами, а затем и пытками вымогали у них деньги. Несколько похищенных были убиты. Марсельский суд, приговоривший Жозефа Дамиани к смерти, так описал его: «Можно сказать, что перед нами крайне вредный для общества человек, который до того, как стал убийцей, был еще и предателем своей страны и совершал действия, которые можно безусловно назвать гангстерскими». Сам Дамиани, впрочем, в более поздние годы всеми силами доказывал, что его судили не за коллаборационизм, а только за уголовные преступления, и подчеркивал, что в банду его затянул родной дядя, которого никто никогда не судил и он спокойно закончил свою жизнь в Испании.

Но кто бы ни втягивал Дамиани в преступную деятельность, ясно, что он был ужасным человеком – исповедовавшим крайне правые взгляды бандитом, рэкетиром и убийцей. Смертный приговор не был приведен в исполнение, потому что его отец использовал все возможные связи и добился замены казни на 20 лет каторжных работ.

Дамиани вышел на свободу в 1956 году после одиннадцати с половиной лет заключения в возрасте тридцати трех лет – судя по всему, совершенно другим человеком.

В тюрьме Санте, ожидая смягчения приговора или приведения его в исполнение, Дамиани вел дневник, который его адвокат смог опубликовать в 1952 году, когда его подзащитный все еще находился в заключении. Двадцать страниц, озаглавленных «Дневник приговоренного к смерти», должны были сразу вызвать у французских читателей ассоциацию с романом молодого Гюго «Последний день приговоренного к смерти». Но у Дамиани нет никаких пылких рассуждений и романтических страстей. Он тщательно фиксирует, как проходит его день, – вот он играет в шахматы с другим приговоренным, а через некоторое время ссорится с ним, потому что тот, кажется, украл его помаду для волос! В тюрьме казни ожидают пятеро, затем привозят еще двоих. Никто не знает, когда будет исполнен приговор, только вечером 13 июля можно выдохнуть – на следующий день праздник, казней явно не будет.

Дамиани пытается добиться улучшения питания, с неудовольствием видит, что потолстел, препирается с новым охранником, который неуважительно с ним разговаривает, и угрожает пожаловаться на него, обманывает собственную мать, убеждая ее, что он не все время находится в цепях и в камере их с него снимают. Он читает Вольтера, опять ссорится с соседом, потом мирится – кажется, перед нами описание обычной невеселой жизни. Потом вдруг взрыв: «Длинное письмо от отца. У мамы меньше работы. Одна, она одна, бедняжка, такая нежная. Боже мой, если бы я мог выйти отсюда и помочь им. Хочется плакать, рыдать! И тут еще смерть, которая тащится вслед за мной и насмехается надо мной в моей камере. Пусть она придет, и хватит уже. Все слишком затянулось»[219]. Сосед получает помилование, кассация Дамиани оказывается отвергнута, остается надеяться только на помилование президента. Еще через несколько месяцев он записывает: «Невозможно представить, что я могу на следующей неделе умереть». Проходит еще несколько недель, и ему сообщают о помиловании – последняя запись: «Вот она, жизнь».

Никаких признаков раскаяния в дневнике не видно – автор несколько раз задает себе вопрос, каким образом он оказался в камере смертника, но не совсем понятно, что он имеет в виду – свое нравственное падение или просто стечение неудачных обстоятельств.

В 1956 году Дамиани уже хотел построить свою жизнь иначе. Он начал заниматься благотворительностью, навещал в тюрьме арестантов и помогал выходившим на свободу приспособиться к новой жизни. Одновременно он все больше писал – сначала роман о своей неудачной попытке побега. Рукопись показали Альберу Камю, который, несмотря на свое прошлое борца Сопротивления, оценил опыт человека, побывавшего в камере смертника, выше тех преступлений, которые тот совершил. Первый роман Дамиани, взявшего по совету адвоката псевдоним Жозе Джованни, опубликовали в издательстве «Галлимар», которое тут же заказало ему сразу десять романов. Книги, основанные на тюремном опыте автора, оказались невероятно популярны, многие из них были экранизированы, и сам Джованни стал сценаристом и режиссером. В начале 1970-х, когда Бадинтер начал борьбу за отмену смертной казни во Франции, Джованни написал сценарий о молодом человеке, отсидевшем в тюрьме за ограбление банка и решившем начать новую жизнь с помощью полицейского Жермена Казнева, который теперь помогает бывшим арестантам. И здесь вдруг снова появляется тень Гюго. Джино Страблиджи, всеми силами пытающийся начать новую жизнь, – это, конечно, не Жан Вальжан, попавший на каторгу из-за того, что украл буханку хлеба для своих голодных племянников. Джино был грабителем, отсидел десять лет из положенных ему двенадцати, вернулся к верной жене, а после ее гибели в автомобильной катастрофе решил еще раз начать все заново. Но, отмечаясь в очередной раз в комиссариате, он встречает там инспектора Гуатро, который когда-то, много лет назад, арестовал молодого преступника. Гуатро, точно так же как Жавер у Гюго, не верит в возможность перерождения, но в отличие от Жавера он не способен на милосердие. Бывший арестант попадает в полную зависимость от него – инспектор рассказывает его подруге о прошлом Джино, следит за ним, превращает его жизнь в ад, угрожает его девушке – и в конце концов Джино в приступе отчаяния и ярости убивает своего мучителя.

Конечно же, он попадает в тюрьму, и ему не удается объяснить судьям, до какого состояния его довел железный инспектор. Джино приговаривают к смертной казни, и, несмотря на все попытки Казнева помочь ему, прошение о помиловании не удовлетворяют и несчастного ведут на гильотину.

На роль Джино сразу же пригласили Алена Делона, а вот Казнева сначала должен был играть Лино Вентура, который не захотел сниматься в фильме, где показан слишком уж жестокий полицейский (хотя он сам должен был играть куда более мягкого и человечного персонажа). Ив Монтан тоже отклонил предложение, заявив, «что это не то направление, в котором он хотел бы, чтобы двигалась его карьера». Что это значит? Монтан тоже не захотел сниматься в фильме, где полицейский губит человека, пытавшегося исправиться? Или не пожелал иметь дело с Жозе Джованни? В любом случае его отказ, вероятно, пошел фильму на пользу, так как на роль старшего наставника в конце концов пригласили великого Жана Габена.

Жозе Джованни за свою долгую жизнь написал 22 романа, две книги воспоминаний, 33 сценария, сам поставил 15 фильмов и пять телефильмов.

Не берусь судить, насколько изменились его политические взгляды и человеческие качества, но вряд ли кто-либо, смотревший «Двое в городе», может забыть последний взгляд Алена Делона, когда его уже тащат к гильотине, а он в отчаянии смотрит на Жана Габена. Может быть, сейчас я выскажу предположение, по своей романтичности сопоставимое с настроением романов Гюго, но не сомневаюсь, что человек, снявший эту сцену, – уже не тот рэкетир и убийца, что сидел в тюрьме Санте. Похоже, возрождение погибшей души, на которое так уповал Достоевский, действительно возможно – и не только на страницах романов.

Замечательный документалист Герц Франк не совершал преступлений и не сидел в камере смертника, но прожил жизнь не менее, а может быть, и более страшную, чем Жозе Джованни. Мальчик, выросший в маленьком латвийском городке в семье еврейского фотографа, видел появление в Прибалтике советских войск, «добровольное присоединение» к СССР, депортации, затем немецкое вторжение. В 1941 году потерялся во время эвакуации и только через полтора года нашел свою семью. Жизни двух его сестер унес холокост, брат был тяжело ранен на войне, третья сестра провела десять лет в ГУЛАГе. Достаточно для того, чтобы человек понял, как жестоко устроен мир и какая в нем царит несправедливость. И все-таки среди его фильмов – «Высший суд. Киноматериалы» – история 24-летнего Валерия Долгова, попытавшегося ограбить жуликоватую профсоюзную начальницу Эмму Бурилину и в результате убившего и ее, и ее друга. Герц Франк снял фильм не о том, как разворачивалось следствие – там нечему было разворачиваться, парень написал явку с повинной. Франк снимал Долгова в камере смертника, когда тот уже был приговорен к высшей мере наказания. В отличие от Джино Страблиджи, Валерий Долгов не был доведен до отчаяния, не пытался убить своего мучителя, не делал попыток начать новую, честную жизнь. У него была одна коротенькая жизнь, которую он бессмысленно растратил, – и сам даже не мог объяснить, почему начал стрелять в квартире Бурилиной. Вдруг оказалось, что Долгов – недобрый, ничтожный человек, совершивший двойное убийство, – совершенно преобразился в камере смертников и пришел к раскаянию. Как позже рассказывал режиссер, «меня интересовала не сама криминальная история, завязанная на подпольном производстве джинсов, так что убийство было совершено из корыстных мотивов. Меня увлек путь к раскаянию. В конечном итоге человек, совершивший самое тяжкое преступление – убийство, уходит из жизни, заплатив за содеянное самой высокой ценой, но он уходит человеком, не убийцей. Зрители картины задумываются не над тем, как и почему он убил, а над тем, что он пережил в своем одиночном заключении. Речь идет о душе. В ожидании казни он приходит к христианским ценностям любви, которые вычитал не из книг, а осознал на собственном опыте. К порогу своей смерти он приходит с чувством, что он человек»[220].

Валерий Долгов еще успел прочитать рецензии на вышедший фильм, ожидая ответа на свою апелляцию, – но приговор был приведен в исполнение. Был ли это «высший суд», или же, как сказал бы Сэмюэл Ромилли, расстрел лишил молодого человека возможности реализовать тот внутренний свет, который безусловно жил в нем и привел его к раскаянию?

ХХ век знал множество книг – художественных и документальных, – протестующих против смертной казни. Но иногда создается впечатление, что сильнее всего в наше время протест против узаконенного убийства был выражен в кинематографе. Наверное, это объяснимо.

Кино возвращается к тому самому восклицанию Руссо – «сердце ропщет», оно разговаривает с нами на языке образов и показывает то, что даже самый убежденный рациональный сторонник казни вряд ли может видеть спокойно.

Фильм «Зеленая миля» воспроизводит основные сюжетные линии романа Стивена Кинга – и, кстати, многие доводы противников смертной казни. Здесь показано удушающее отчаяние приговоренных, ожидающих своей участи, и то, как в убийце тоже может жить человек, который вдруг, среди судорог последнего одиночества, привязывается к мышонку и дает ему человеческое имя Мистер Джингл, и то, как к казни могут приговорить по ошибке, – ведь прекрасного, удивительного Джона Коффи арестовали, когда он сидел, измазанный кровью, рядом с телами двух изнасилованных и убитых девочек, – и то, как искажается душа тех, кто должен по долгу службы организовывать и проводить казнь. Фильм пропитан отторжением самой идеи смертной казни, но, наверное, самое сильное высказывание в нем – не сама мистическая история, а вид электрического стула, жуткие репетиции, которые устраивают тюремщики, старающиеся провести экзекуцию без проблем, и, конечно, реальная казнь, прошедшая как раз с очень большими проблемами. Гнусный и злобный Перси, племянник жены губернатора штата (а дело происходит, что очень характерно, в Луизиане, одном из самых «казнящих» штатов), хочет удовлетворить свои садистские наклонности и сам провести казнь ненавистного ему Эдуарда Делакруа. Он уже ломал пальцы Делакруа и убил его мышонка, но ему этого мало. Теперь вместо губки, пропитанной водой, которая должна обеспечить казнимому быструю и безболезненную смерть, он тайком кладет сухую губку – и Делакруа погибает в страшных мучениях.

Но это же фэнтези, это странная история о Джоне Коффи, обладавшем магическими способностями, мало ли что там можно показать! И все-таки – одно дело читать об электрическом стуле, а другое – видеть его. И еще – разве не считала сестра Элен Прежан, что ее подопечный, которого казнил не садист Перси, а аккуратный, исполнительный, эффективный сотрудник тюрьмы, при этом все-таки умирал несколько минут?

Сгорающие на электрическом стуле Делакруа и Джон Коффи, который мог бы спасти человечество от многих бед, но вместо этого идет на смерть, наверное, сделали для отторжения, неприятия смертной казни больше, чем множество трактатов и рассуждений.

Есть много доводов против смертной казни, и все равно трудно найти что-то более сильное, чем «сердце ропщет»…

Рекомендуем книги по теме

Праведный палач: Жизнь, смерть, честь и позор в XVI веке

Джоэл Харрингтон

Град обреченных: Честный репортаж о семи колониях для пожизненно осужденных

Ева Меркачёва

Краткая история Европы

Саймон Дженкинс

Просвещение продолжается: В защиту разума, науки, гуманизма и прогресса

Стивен Пинкер

Сноски

1

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Пер. М. Л. Гаспарова. – М.: Мысль, 1986. С. 105.

2

Кереньи К. Дионис. Прообраз неиссякаемой жизни / Пер. с нем. А. В. Фролова, Л. Ф. Поповой. – М.: Ладомир, 2007. С. 127.

3

Здесь и далее: Ветхий завет. Быт. 4.

4

Ветхий завет. Быт. 2:16.

5

Green M. Humans as Ritual Victims in the Later Prehistory of Western Europe, Oxford Journal of Archaeology, 17(2), 1998. P. 169–189.

6

См. подробный разбор этой летописной статьи в работе: Жильцова С. В. Смертная казнь в праве Древней Руси и юрисдикция Великого князя в ее применении // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 1997. С. 47–52.

7

Boehm C. Prehistoric capital punishment and parallel evolutionary effects, Minding Nature Journal, vol. 10, No. 2, May 2017. https://www.humansandnature.org/prehistoric-capital-punishment-and-parallel-evolutionary-effects.

8

Logothetis K. Heroes and Outcasts. Group burials in Classic Greek Antiquity. https://www.archaeology.wiki/blog/2014/04/28/heroes-and-outcasts/.

9

Пер. Н. Корнилова под ред. К. Полонской. Цит. по: Аристофан. Комедии. В 2 т. Т. 2. – М.: Искусство, 1983. С. 228.

10

Ветхий Завет. Второзаконие, 21:22.

11

Цит. по: Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / Пер. с франц. В. Наумова под ред. И. Борисовой. – М.: Ад Маргинем, 2018. С. 91.

12

Здесь и далее: Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении / Пер. с франц. Б. И. Шаревской. – М.: Педагогика-Пресс, 1994.

13

Косвен М. Преступление и наказание в догосударственном обществе. – М.; Л.: Гос. изд-во, 1925. С. 38.

14

Хрестоматия по истории Древнего мира. Под ред. В. Г. Боруховича, В. И. Кузищина. – Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1989. С. 125.

15

Зеленин Д. Избранные труды. Очерки русской мифологии: умершие неестественною смертью и русалки. – М.: Индрик, 1995. С. 39.

16

Здесь и далее: Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении.

17

Фрейд З. Тотем и табу: психология первобытной культуры и религии / Пер. с нем. М. В. Вульфа. – М.; Л.: Гос. издательство, [1923]. C. 56.

18

Лурье С. Я. Демокрит. Тексты. Перевод. Исследования. – М.: Наука, 1970. С. 363 (фрагмент 621–622).

19

Платон. Законы. Книга IX. Здесь и далее цит. по: Платон. Законы / Пер. с древнегреч. А. Н. Егунова и др. – М.: Мысль, 1999.

20

Фрейд З. Тотем и табу. С. 60.

21

Цит. по: История Древнего Востока: тексты и документы. Под ред. В. И. Кузищина. – М.: Высшая школа, 2002. С. 17–23.

22

Пер. Н. В. Брагинской. Здесь и далее цит. по: Ливий Тит. История Рима от основания города. Т. 1. – М.: Наука, 1989.

23

Здесь и далее цит. по: Моммзен Т. История Рима. Кн. I, гл. XI. – СПб.: Наука Ювента, 1997.

24

Цит. по: Харрингтон Дж. Праведный палач: жизнь, смерть, честь и позор в XVI веке / Пер. с англ. Т. Ракова. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

25

Цит. по: Моисеева О. Цели и виды наказаний в традиционном Китае // Известия АлтГУ. Юридические науки. 2018. № 6 (104). С. 42–46.

26

Сыма Цянь. Исторические записки. Т. VI / Пер. Р. В. Вяткина и В. С. Таскина. – M.: Восточная литература. 1992. С. 132.

27

Цит. по: Трощинский П. К вопросу о традиционных взглядах на право в китайском обществе // Вестник университета им. О. Е. Кутафина. 2016. № 3. С. 136–146.

28

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. С. 14.

29

Там же. С. 162.

30

Жуковский В. О смертной казни. Цит. по: Смертная казнь: за и против. Сборник. – М.: Юридическая литература, 1989. С. 47.

31

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. С. 72.

32

Здесь и далее цит. по: Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты / Пер. с франц. А. Д. Хаютина и В. С. Алексеева-Попова. – М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998.

33

Камю А. Бунтующий человек. Недоразумение / Пер. с франц. Е. Головиной, М. Ваксмахера. – М.: АСТ, 2017. С. 148.

34

Гернет М. Смертная казнь и общественное мнение. Цит. по: Смертная казнь: за и против. Сборник. С. 138.

35

Левинсон К. Палач в средневековом германском городе: чиновник, ремесленник, знахарь // Город в средневековой цивилизации Западной Европы: в 4 т. Т. 3. – М.: Наука, 1999–2000. С. 229.

36

Дель Кастильо Берналь Диас. Правдивая история завоевания Новой Испании / Пер. с исп. А. Р. Захарьяна. – М.: Форум, 2000.

37

Цит. по: http://vicuna.ru/index.php/mushroom-cult/sacrificio-de-los-aztecas/estadisticas/#_edn10.

38

«More than 140 children may have had hearts removed in ancient sacrifice in Peru», Los Angeles Times, 6 March, 2019.

39

Коростовцев М. А. Религия древнего Египта. – СПб.: Нева; Летний сад, 2000. С. 246.

40

Геродот. История. Кн. VII, гл. 114. Цит. по: Геродот. История / Пер. с древнегреч. Г. А. Стратановского. – М.: Олма-пресс, 2004.

41

Пер. М. Е. Сергеенко. Ливий Тит. История Рима от основания города. Кн. XXII, гл. 57. Цит. по: Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. II. – М.: Наука, 1991.

42

Юлий Цезарь. Записки о галльской войне. Кн. VI, гл. 16. Цит. по: Юлий Цезарь. Записки о галльской войне / Пер. с лат. М. М. Покровского. – СПб.: Азбука, 2019.

43

Боннар А. Греческая цивилизация / Пер. с франц. О. В. Волкова, Е. Н. Елеонской. Т. 1. – М.: Искусство, 1992. С. 20.

44

Зеленин Д. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов // Зеленин Д. Статьи по духовной культуре, 1917–1934. – М.: Индрик, 1999. С. 146.

45

Здесь и далее пер. В. Курелла и В. Станевич.

46

Здесь и далее пер. Т. М. Калининой. Цит. по: Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 3: Восточные источники. – М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2009. С. 74.

47

Здесь и далее пер. Н. Гнедича.

48

Страбон. География / Пер. Г. А. Стратановского. – М.: Наука, 1969. С. 269 (Кн. VII, гл. 2).

49

Пер. В. Г. Адмони и Т. И. Сильман. Цит. по: Исландские саги. – М.: Гослитиздат, 1956. С. 382.

50

Историко-культурные традиции народов Кавказа / Научно-справочное пособие под редакцией академика В. А. Тишкова. – Москва; Пятигорск; Ставрополь, 2013. С. 70.

51

Здесь и далее цит. по: Блок М. Феодальное общество / Пер. с франц. М. Ю. Кожевниковой. – М.: Издательство им. Сабашниковых, 2003.

52

Второзаконие, 19:4.

53

Историко-культурные традиции народов Кавказа. С. 71.

54

Ward R. Introduction // A Global History of Execution and the Criminal Corpse. – Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015. P. 13.

55

https://www.svoboda.org/a/iran-death-sentenced-mercy/25353048/p2.html.

56

«More than 140 children may have had hearts removed in ancient sacrifice in Peru», Los Angeles Times, 6 March, 2019.

57

Green M. Humans as Ritual Victims in the Later Prehistory of Western Europe. Oxford Journal of Acchaelogy, 17(2), 1998. P. 169–189.

58

Здесь и далее цит. по: Жирар Р. Насилие и священное / Пер. с франц. Г. Дашевского. – М.: НЛО, 2010.

59

Артамонов Д. С., Украинский В. Н. Проблема смертной казни в истории правовой мысли Древнего мира // Правовая культура. 2008. № 1 (4). С. 42–51.

60

Трощинский П. К вопросу о традиционных взглядах на право в китайском обществе.

61

Здесь и далее цит. по: Лоренц К. Агрессия, или Так называемое зло / Пер. с нем. А. Фёдорова. – М.: АСТ, 2018.

62

Цит. по: Тогоева О. «Истинная правда». Языки средневекового правосудия. – М.: Наука, 2006. С. 198.

63

Cruickshank D. The Secret History of Georgian London. London, 2009.

64

Там же.

65

http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/hett.htm.

66

Цит. по: Харрингтон Дж. Праведный палач: жизнь, смерть, честь и позор в XVI веке.

67

Мор Т. Утопия / Пер. с лат. А. И. Малеина // Мор Т. Утопия. Кампанелла Т. Город Солнца. Бэкон Ф. Новая Атлантида – СПб.: Азбука, 2017. С. 32.

68

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. С. 110.

69

http://www.bharatiya.ru/india/zak_manu/zak_manu08.html.

70

http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/hett.htm.

71

Там же.

72

Харрингтон Дж. Указ. соч.

73

Шепталин А. Генезис и эволюция института наказания в первобытном обществе // Человек: преступление и наказание. 2019. Т. 27, № 2. С. 169–189.

74

Плутарх. Нума. Гл. 10. / Пер. С. П. Маркиша. // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 2 т. Т. 1. – М.: Наука, 1994. С. 78.

75

Второзаконие, 13.

76

Шацкий Е. Русская православная церковь и сожжения. https://razumru.ru/atheism/society/shatsky02.htm.

77

Там же.

78

Решением Верховного суда РФ от 14 февраля 2003 г. «Движение Талибан» признано террористической организацией, деятельность которой в РФ запрещена.

79

Трощинский П. К вопросу о традиционных взглядах на право в китайском обществе.

80

Шепталин А. Указ. соч.

81

Толстой Л. Н. Избранные письма 1842–1881 годы. 378. Александру III [черновое]. 1881 г. Марта 8–15. Ясная Поляна. Изд.: Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 22 т. Т. 18. – М.: Художественная литература, 1984. С. 879–887.

82

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 63. Письма 1880–1886 гг. – М.: Худож. лит., 1928–1958. С. 75.

83

Письма Победоносцева к Александру III. С предисловием М. Н. Покровского; Центрархив. – М.: Новая Москва, 1925–1926.

84

http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/1649/21.htm.

85

Жирнов Р. 47 ронинов. Легенда как искусство. – М.: РИП-Холдинг, 2019. С. 10.

86

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 11–12. – М.: Голос, 1995.

87

Анисимов Е. Русская пытка: политический сыск в России XVIII века. – М.: Норинт, 2004. С. 5.

88

Урушев Д. Русское старообрядчество. Традиции, история, культура. – М.: Эксмо, 2016. С. 140.

89

Там же.

90

Анисимов Е. Указ. соч. С. 5.

91

http://militera.lib.ru/regulations/russr/1715_artikul/01.html.

92

Анисимов Е. Елизавета Петровна. – М.: Молодая гвардия, 1999. С. 127.

93

Марасинова Е. Смертная казнь и политическая смерть в России середины XVIII века. https://www.hse.ru/mirror/pubs/share/213374996.

94

Там же.

95

Там же.

96

Очерк истории смертной казни в России. Речь, читанная на годичном акте Императорского Казанского университета ордин. проф. Н. П. Загоскиным // Известия и ученые записки Казанского Университета. 1892. № 1 // Allpravo.ru, 2004 г.

97

Цит. по: Овчинников Р. Следствие и суд над Пугачевым и его сподвижниками. – М.: РАН, 1995. С. 23

98

Там же. С. 20.

99

Там же. С. 24.

100

Болотов А. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. В 3 т. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2018. Т. 3. С. 190.

101

Эйдельман Н. Апостол Сергей: Повесть о Сергее Муравьеве-Апостоле. – М.: Политиздат, 1975. С. 369.

102

Там же. С. 356.

103

Болотов А. Указ. соч.

104

Эйдельман Н. Указ. соч. С. 356.

105

Фуко М. Надзирать и наказывать. С. 7.

106

Загоскин Н. Указ. соч.

107

Там же.

108

Там же.

109

Кобрин В. Иван Грозный. – М.: Московский рабочий, 1989. С. 78.

110

Там же. С. 81.

111

Там же. С. 89.

112

Костомаров Н. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия. – М.: Чарли, 1994.

113

Толстой Л. Н. Не могу молчать // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 37. Произведения 1906–1910 гг. – М.: Худож. литература, 1928–1958.

114

Ben Le Vays. Excentric Cambridge. Brad Travel Guides Ltd, 2006.

115

Цит. по: R.J.B.Bosworth, Mussulini's Italy. Life under the dictatorship. 1915–1945. London, 2005, p. 78.

116

Бивор Э. Гражданская война в Испании. 1936–1939 / Пер. с англ. А. Кабалкина. – М.: КоЛибри, 2018.

117

R. J. B. Bosworth. Указ. соч.

118

Там же. С. 217.

119

Emilia Musumeci. Fascism and Criminal Law in Italy: an outline. Forum Historia Iuris. https://forhistiur.de/2017–10-musumeci/?l=en.

120

Котковский Л. Военные суды фашистской Германии – безжалостная машина смертных приговоров // Правовое государство: теория и практика. 2011. № 4(26). С. 53–57.

121

Милюков П. Н. Воспоминания. Часть 5. – M.: Политиздат, 1991.

122

Фон Бок М. Воспоминания о моем отце П. А. Столыпине. – М.: Эксмо, 2014. С. 138.

123

http://www.stolypin.ru/proekty-fonda/entsiklopediya-petr-arkadevich-stolypin/?ELEMENT_ID=327.

124

Здесь и далее: Толстой Л. Н. Не могу молчать. (31 мая 1908 г., Ясная Поляна.)

125

Цит. по: Ратьковский И. С. Восстановление в России смертной казни на фронте летом 1917 года // Новейшая история России. 2015. № 1. С. 48–58.

126

Там же.

127

Тоскина Г. Н. Эволюция института смертной казни в РСФСР и СССР (1917–1926 гг.) // Lex Russica. 2016. № 12(121). С. 106–111.

128

Там же.

129

Там же.

130

Охотин Н. Г., Рогинский А. Б. О масштабе политических репрессий в СССР при Сталине. 1921–1953. http://www.demoscope.ru/weekly/2007/0313/analit01.php.

131

Соколов А. Н., Котковский Л. Э. Извращение права в фашистской Германии – «законная» основа для уничтожения инакомыслия // Юристъ-правоведъ. 2011. № 4. С. 49–53.

132

Там же.

133

Цит. по: Барышева К. А. Исторический анализ уголовной политики Германии (1871–1945 гг.) // Право. Журнал Высшей школы экономики. 2015. № 4. С. 186–196.

134

Соколов А. Н., Котковский Л. Э. Указ. соч.

135

Барышева К. А. Указ. соч.

136

Котковский Л. Э. Военные суды фашистской Германии – безжалостная машина по вынесению смертных приговоров.

137

Бивор Э. Гражданская война в Испании 1936–1939.

138

Там же.

139

Там же.

140

Интервью Луиса Оррильо. https://www.colta.ru/articles/mosty/21786-ispantsy-nedavno-osoznali-chto-bolee-30–000-zhertv-grazhdanskoy-voyny-lezhat-do-sih-por-v-rasstrelnyh-yamah.

141

Бивор Э. Указ. соч.

142

Там же.

143

Чхартишвили Г. Писатель и самоубийство. – М.: Захаров, 2000. С. 232.

144

Там же.

145

https://asia.nikkei.com/magazine/20150212-Xi-s-dragnet/On-the-Cover/Beijing-calls-for-an-international-fox-hunt.

146

Цит. по: Трощинский П. В. К вопросу о традиционных взглядах на право в китайском обществе.

147

Фукуяма Ф. Конфуцианство и демократия. https://gtmarket.ru/laboratory/expertize/3226.

148

Там же.

149

Цит. по: Трощинский П. В. Указ. соч.

150

Там же.

151

Цит. по: Лю Жун. От книги закона «Фацзин» до «Закона об отмене телесных наказаний четвертого императора династии Хань – Хань Вэньди». История о спасшей своего отца от телесного и смерти Ти Ин» в качестве учебного примера // Наука и школа. 2018. № 1. С. 166–172.

152

Панцов А. Мао Цзэдун / Серия «Жизнь замечательных людей». – М.: Молодая гвардия, 2012. С. 266.

153

Там же. С. 291.

154

Цит. по: Переломов Л. С. Конфуций и конфуцианство с древности по настоящее время (V в. до н. э. – XXI в.). – М.: Стилсервис, Институт Дальнего Востока РАН, 2009. С. 487.

155

Там же. С. 487.

156

Там же. С. 489.

157

Там же. С. 491.

158

Рожкова Е. К. Смертная казнь в Китае: история и современность // Законность и правопорядок в современном обществе. 2011.

159

Решением Верховного суда РФ от 29 декабря 2014 г. ИГИЛ признано террористической организацией, деятельность которой в РФ запрещена.

160

Encyclopedia Virginia https://www.encyclopediavirginia.org/Lawes_Divine_Morall_and_Martiall#start_entry.

161

https://caselaw.findlaw.com/us-supreme-court/408/238.html.

162

Jacque Derrida. The Death Penalty. Volume 1. Chicago-London, 2014. P. 91.

163

https://eji.org/news/victims-family-opposes-federal-execution-of-daniel-lee/.

164

Пер. М. А. Зенкевича.

165

Здесь и далее пер. Ю. А. Шичалина.

166

Корнелий Тацит. Анналы. Кн. III, гл. 60 / Пер. А. С. Бобовича. Корнелий Тацит. Анналы. Малые произведения. – Л.: Наука, 1969. С. 107.

167

Там же. С. 109.

168

Тьерри О. Рассказы о временах Меровингов / Пер. с франц. Н. А. Трескина. – СПб.: Иванов и Лещинский, 1994.

169

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей / Пер. с лат. М. Л. Гаспарова. – М.: Наука, 1993. С. 104.

170

Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях / Сост. и предисл. B. C. Овчинского, пер. с итал. М. М. Исаева. – М.: ИНФРА-М, 2004.

171

Bentham J. Constitutional Code // The Works of Jeremy Bentham. Vol. 9. Edinburgh, 1843. P. 36.

172

Кирсанова О. В. Справедливость и право в этических взглядах И. Канта и Г. В. Ф. Гегеля // Вестник Чувашского университета. 2011. № 4. С. 137–142.

173

Щеголев П. Е. Событие 1-го марта и Владимир Сергеевич Соловьев // Былое. 1906. № 3. Март. С. 48–55.

174

Цит. по: Мочульский К. В. Владимир Соловьев. Жизнь и учение. http://www.vehi.net/mochulsky/soloviev/08.html.

175

Об этом случае см., например: https://lenta.ru/articles/2020/09/11/liza/.

176

В войне с НАТО Россия победит // Сайт ЛДПР. 25.01.2022. https://tatarstan.ldpr.ru/events/161622.

177

Кадик Л. Милуют тут всякие // Коммерсантъ Власть. № 28 от 17.07.2001. С. 23. https://www.kommersant.ru/doc/274615.

178

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Фельдмаршал Миних и его значение в русской истории. – М.: АСТ, 2018.

179

Ахшарумов Д. Д. Записки петрашевца. http://az.lib.ru/a/ahsharumow_d_d/text_1910_zapiski.shtml.

180

Фигнер В. Запечатленный труд: воспоминания. В 2 т. Т. 1. – М.: Мысль, 1964. С. 389.

181

Здесь и далее: Фукидид. История. Книга 3. Пер. Ф. Г. Мищенко.

182

Деррида Ж. Семинар о смертной казни. Занятие 4. Derrida J. Séminaire. La peine de mort (1999–2000, 2000–2001) / éd. G. Bennington, M. Crépon, T. Dutoit. Paris: Éditions Galilée, 2012–2015, 2 vol.

183

Здесь и далее: Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях.

184

Вентури Ф. Вступление // Беккариа Ч. Преступление и наказание.

185

Там же.

186

Там же.

187

Васильева С. А. К вопросу о формировании гуманистических основ пенитенциарной педагогики // Прикладная юридическая психология. 2015. № 3. С. 106–111.

188

Там же.

189

Кестлер А. Размышления о виселице // Кестлер А., Камю А. Размышления о смертной казни. – М.: Праксис, 2003.

190

Там же.

191

Здесь и далее: Виктор Гюго. Смертная казнь. Речь в Учредительном собрании. 15 сентября 1848 года. Изд: Гюго В. Собрание сочинений в 15 т. Т. 15 / Пер. с франц. Т. Ивановой. – М.: ГИХЛ, 1956.

192

Камю А. Размышления о гильотине. Пер. Ю. Стефанова. http://www.chaskor.ru/article/alber_kamyu_razmyshleniya_o_gilotine_40912.

193

Толстой Л. Н. Письмо В. П. Боткину. (24–25 марта / 5–6 апреля 1857 г. Париж.). Изд.: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 60: Письма 1856–1862. – М.: Худож. литература, 1949. С. 167–169.

194

Здесь и далее: Короленко В. Г. Бытовое явление. Заметки публициста о смертной казни. Изд: В. Г. Короленко. Собр. соч. в 5 т. Т. 3. – Л.: Художественная литература, 1990.

195

Здесь и далее: Камю А. Указ. соч.

196

Prejean H. Dead man walking: an eyewitness account of the death penalty in the United States. – New York: Vintage Books, 1993.

197

Камю А. Указ. соч.

198

Helen Prejean. Указ. соч.

199

Андрей Сахаров о смертной казни. Текст был прочитан на всемирном симпозиуме по проблеме смертной казни, организованном Международной амнистией в декабре 1977 г. http://smartpowerjournal.ru/sakharov-death-penalty/.

200

Здесь и далее цит. по: Гусейнов А. А. Благоговение перед жизнью. Евангелие от Швейцера. https://guseinov.ru/publ/shv.html.

201

Соловьев В. С. Право и нравственность: очерки из прикладной этики // Соловьев В. С. Проповедник в пустыне: проповеди о праве (Избранные труды) / Сост. В. И. Лафитский и Е. А. Юртаева. – М.: Статут, 2014. С. 181–182.

202

Камю А. Указ. соч.

203

Швейцер А. Культура и этика / Пер. с нем. Н. А. Захарченко и Г. В. Колшанского. – М.: Прогресс, 1973. С. 318.

204

https://www.memoiresdeguerre.com/article-brasilach-robert-39422606.html.

205

Ferro M. Petain en Verite. – Paris: Tallandier, 2013.

206

Там же.

207

Там же.

208

Там же.

209

Камю А. Размышления о гильотине.

210

https://microsites.museum.ie/1916objectstories/ObjectDetail/surrender-notes.

211

Пер. А. Сергеева.

212

Кривич М., Ольгин О. Товарищ Чикатило. – М.: Пальмира, 2018.

213

Там же.

214

Топильская Е. Послесловие. Публике спина маньяка интереснее лица оперативника // Товарищ Чикатило.

215

Топильская Е. Там же.

216

Шахтинское дело (Убийство Е. Закотновой, 1978). http://www.serial-killers.ru/lesopolosa/shaxtinskoe-delo-ubijstvo-e-zakotnovoj-1978.htm.

217

Здесь и далее пер. с франц. В. С. Вальдман, Д. Г. Лившиц и К. А. Ксаниной.

218

Robert Badinger. L'Execution. Цит. по: Деррида Ж. Семинар 2. 15 декабря 1999 г.

219

https://criminocorpus.org/fr/bibliotheque/page/79454/#page.

220

Герц Франк: «Смотреть и видеть» // Искусство кино. № 3. 2004.

Content

Тамара Эйдельман
Право на жизнь. История смертной казни

Глава 1 Почему Сократ провел месяц в тюрьме?

Как появилась смертная казнь?

Казнь как наказание виновного и возмещение потери

Казнь как успокоение убитого

Казнь как защита стабильности общества

Казнь как устрашение

Сердце ропщет

Глава 2 Зачем проливать кровь?

Боги жаждут крови

Сопровождение в мир иной

Восстановление баланса

Кровная месть или выкуп за убийство?

Закон и обычай

Жертва как восстановление мирового порядка

Насилие останавливает насилие?

Глава 3 За что казнили Синюю Бороду?

Вещи ценнее жизней

Секс – священная сфера

Священное – запретное

Защита скреп

Глава 4 Жизнь человека в России

Общеевропейский уровень жестокости

Казнь – способ защиты государства

Исключительная мера или исключение?

Оборотная сторона медали

Глава 5 Цена жизни в ХХ веке

Цена жизни в фашистской Италии

Цена жизни в России в ХХ веке

Цена жизни в нацистской Германии

Цена жизни в Испании в ХХ веке

Цена жизни в Японии

Цена жизни в Китае

Казус США

Глава 6 Казнить нельзя помиловать

Боги жаждут не только крови

Зачем государям нужно помилование?

Рационально ли помилование?

Кто хочет не мести, а милосердия?

Глава 7 Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное?

Доводы Диодота

Доводы Беккариа

Квакеры и другие филантропы

«Безвозвратное, непоправимое, нерасторжимое»

Глава 8 Казус Петена, Лаваля и Бразильяка

Глава 9 Казус ирландских повстанцев

Глава 10 Казус Чикатило

Глава 11 Культура против казни. Вместо послесловия

Рекомендуем книги по теме

Сноски