Владимир ПОТРЕСОВ

Судоверфь на Арбате

ЭТО БЫЛО ДАВНО…

Когда теперь доводится мне проходить по старым московским переулкам, причудливой паутиной соединяющим Арбат и Кропоткинскую, то многое я не узнаю в этой стране моего детства и юности. На месте исчезнувших ампирных особняков с небольшими сиреневыми палисадниками зияет то пустырь, то «престижная» многоэтажка из желтого кирпича, которая была бы хороша где-то в Отрадном или Беляеве, но никак не в узких арбатских переулках, сами названия которых доносят до нас дыхание минувшего: Чистый, Левшинский, Плотников, Малый Могильцевский… Правда, и названия некоторые исчезают, как и дома, — Гагаринский вдруг стал улицей Рылеева, скромный Глазовский носит теперь имя Луначарского. Да, было время, когда наступление на район старого Арбата велось по всем правилам современной строительной стратегии и тактики. И безвозвратно уходила в небытие история. Но в какой-то момент вдруг остановились, оглянулись, поняли, что творится дело неправое, и, ужаснувшись, объявили район Арбата и Кропоткинской заповедным. Стали понемногу восстанавливать здесь церкви, реставрировать чудесные памятники, спасать оставшиеся особняки, такие, например, как дом декабриста В. Штейнгеля или жилище друга Пушкина П. В. Нащокина, пришло время и для самого Пушкина — к счастью, не все еще успела уничтожить безжалостная чугунная баба, подвешенная на автокране. Но есть в этом заповедном месте Москвы островки, быть может, мало что значащие в общечеловеческом смысле, но так о многом напоминающие нам, детям арбатских дворов и переулков, чье сознательное становление пришлось на первые послевоенные годы. Если с улицы Веснина повернуть перед зданием итальянского посольства налево, то через несколько десятков метров попадешь в просторный, засаженный яблонями двор. Когда-то это был двор славной своей вольницей 46-й московской школы. С середины пятидесятых годов в последние дни каждого апреля вырастала здесь гора самых на первый взгляд неожиданных вещей — рюкзаков, закопченных ведер, палаток, чехлов с байдарками, весел… Затем появлялся грузовик, вещи и их юные владельцы моментально оказывались в кузове, и машина трогалась под завистливые взгляды остающихся. Так из года в год начинался традиционный майский байдарочный поход. Инициатором, душой, руководителем этих походов был Александр Сергеевич Потресов, человек поразительно яркий, талантливый, своеобразный. Он не был по профессии педагогом, но он был именно тем Учителем, встреча с которым редкое и большое счастье для всякого, кому оно выпадет. Сейчас, когда необычайно остро стоит вопрос о школьном воспитании, нельзя забывать, что цель всех реформ в области образования в конечном счете не только верная профессиональная ориентация и специальная подготовка девушки или юноши (вещи, конечно, жизненно необходимые, но далеко не достаточные), а формирование гармонично развитой личности человека, которому предстоит жить в XXI веке. И необычайно велика роль в этой благородной работе учителя, воспитателя.

Я пишу об этом потому, что книга «Судоверфь на Арбате» — главный герой которой Александр Сергеевич Потресов — приоткрывает перед читателем ту сторону работы совершенно незаурядного педагога, настоящего друга молодежи, которая заключалась в воспитании любви к природе, к минувшему, к истории Родины «Воспитание историей» — это не лозунг, а программа воспитания патриота, прекрасно знающего прошлое своей страны, сознающего, что ничего не создается на пустом месте, понимающего, что без минувшего нет настоящего, нет будущего. Неразрывность временной цепи, взаимообусловленность общественных процессов и мировых событий узнает человек, прикасаясь к истории. А. С. Потресов, отдавший большую часть жизни путешествиям со школьниками по родной земле, принципиально не считал туризм спортом. «Туризм — не спорт, а краеведение», — любил говорить он. Конечно, он, «старый водный волк», мог научить и учил уверенно, мастерски пройти на байдарке по самым сложным порогам, но преодоление маршрутных трудностей никогда не было для него самоцелью. Он вел ребят к историческим памятникам, учил понимать и восхищаться стройными пропорциями древних храмов, прозрачностью резьбы наличников крестьянской избы, величавой простотой народной песни…

Трудно было встретить человека, обладающего столь обширными сведениями об истории мест, по которым доводилось вести ему своих молодых спутников, о памятниках искусства и культуры, встречавшихся на пути. Порой казалось, что он попросту родился со всеми своими познаниями, и лишь наиболее близкие ему люди видели, как кропотливо изучал он материалы, какие груды книг разыскивал и просматривал, прежде чем отправиться в очередной поход. Он находил величайшее счастье в общении с молодежью, буквально впитывавшей его познания, развивавшейся рядом с ним духовно и интеллектуально.

Александр Сергеевич принадлежал к тем людям, которые с детских лет сочетают интерес к истории своей Родины, ее памятным местам, архитектуре с любовью к природе и путешествиям. Еще до Великой Отечественной войны прошел он на самодельной байдарке по рекам Подмосковья. Его многочисленные увлечения, порой весьма серьезные, никогда не вытесняли главного — стремления к путешествиям и новым открытиям. Однажды, после неудачного прыжка с парашютом, закончившегося тяжелой травмой, А. С. Потресов решил целиком посвятить себя детскому туризму — «впал в детство», как сам он говорил. И в коридорах одной из московских школ, вблизи старого Арбата, часто стал появляться высокий седеющий человек с характерным острым профилем и внимательным взглядом из-под густых бровей. В то время школьный туризм еще только-только начинал развиваться, и лишь очень немногие, наиболее чуткие педагоги понимали могучее воспитательное значение целенаправленных походов по родному краю.

Энтузиазм, богатый опыт и искренняя увлеченность Александра Сергеевича пришлись как нельзя более кстати и нашли искренний отклик в детских сердцах. Под его руководством ребята конструировали и строили байдарки из самых невероятных материалов, например из проклеенных столярным клеем газетных листов, шили и ремонтировали палатки, создавали один из первых и лучших в нашей стране школьных туристских лагерей. Тогда и зародилась великолепная традиция майских байдарочных походов, когда по только что вскрывшейся реке, среди начинающих просыпаться после зимнего сна берегов неслись легкие суденышки, а их юные экипажи получали первые уроки настоящей дружбы и взаимовыручки. Многие начали свою туристскую, а точнее сознательную, жизнь в этих путешествиях.

Я помню его и в походах, и в том самом исчезнувшем сейчас доме на Большой Молчановке, о котором так привлекательно рассказывается в этой книге. Удивительный был дом. Александр Сергеевич и его жена, художник-график Тамара Мироновна Рейн, жили в небольших комнатах, заполненных интересными и неожиданными вещами. Не дом, а настоящий музей, шутили друзья. Гравюры, фотографии, портреты, карты, старинные подсвечники, книги, иконки-змеевики, подвешенная к потолку байдарка — все это создавало совершенно особую, романтическую атмосферу, в которой рождались замыслы экспедиций, разрабатывались маршруты и планы летних путешествий.

Именно здесь окончательно оформилась идея участия байдарочного отряда туристов-школьников под руководством А. С. Потресова в работе комплексной экспедиции АН СССР по уточнению места Ледового побоища. Эта работа стала апофеозом деятельности Александра Сергеевича — организатора школьных туристских походов. Помощь его групп понадобилась в очень серьезном государственном, патриотическом деле — установлении древнего водного пути, связывающего южную часть Чудского озера, где произошла Ледовая битва 1242 года, с Новгородом. В течение трех лет обследовали туристы-байдарочники бассейны рек Желчи, Плюссы, Луги и Шелони, производили археологические раскопки, опросы жителей, топонимические изыскания. Они были полноправными участниками крупной научной акции, работали самоотверженно и увлеченно. И когда вышел в свет подготовленный Институтом археологии АН СССР сборник «Ледовое побоище 1242 г. (труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища)», одной из центральных его публикаций стала статья А. С. Потресова и Е. В. Шолоховой «Древние водные пути новгородцев». Это было обобщение материалов трехлетней работы отрядов туристов-школьников в бассейнах рек, связывающих Новгород с южной частью Чудского озера.

Трудно переоценить значение этих экспедиционных походов и в научном, и особенно в воспитательном плане. Школьники получили возможность «подержать историю в руках», активно участвовать в серьезных изысканиях, связанных с одним из величайших моментов отечественной истории. Не случайно, конечно, экспедиция на Чудское озеро не только навсегда осталась в сердцах и памяти ее тогда молодых участников, но и определила судьбы и мировоззрение многих из них.

Но хотелось бы вспомнить и еще об одном итоге той давней экспедиции. Двумя изданиями вышла книга Г. Н. Караева и А. С. Потресова «Загадка Чудского озера». О военном историке, руководителе экспедиции по уточнению места Ледового побоища, генерале Г. Н. Караеве можно рассказывать много. Человек удивительной судьбы и героической биографии, сын героя войны за освобождение Болгарии от турецкого ига, один из первых офицеров царской армии, перешедших на сторону Советской власти, автор военно-исторических исследований и художественных произведений, Георгий Николаевич Караев поставил своей целью развенчать утверждения западных историографов, пытавшихся доказать, что битвы на Чудском озере, в которой русские войска разбили немецких рыцарей, якобы вообще не было и что русский летописец описал ее лишь из низкопоклонства перед своим князем. Восемь лет продолжались исследования. В экспедиции участвовали военные историки, археологи, водолазы, гидрологи, аквалангисты, филологи, была задействована авиация, вертолеты, озерный флот. Для решения загадки Чудского озера руководитель экспедиции широко привлек молодежь. Студенты и школьники-старшеклассники, исследуя места, связанные с ратным подвигом наших предков, получили настоящий урок истории, урок действенного, а не книжного патриотизма.

Книга «Загадка Чудского озера» как бы продолжила воспитательную, просветительную работу экспедиции. Мне довелось читать многие письма, которые получили авторы после ее выхода в свет. Она подвигла новые отряды пионеров, комсомольцев, школьников на серьезные исследования прошлого родного края. Эта книга учит бережному отношению к былому, призывает к сохранению памятников истории и культуры, любви к Родине, любви не созерцательной, но творческой и активной.

И вот теперь читатель уже другой книги, написанной сыном А. С. Потресова, журналистом Владимиром Потресовым, переносится на 25 лет назад, погружаясь в удивительную обстановку байдарочных походов, увлекательной экспедиции, попадая, по-моему, в очень удачно переданную, неповторимую атмосферу Москвы 60-х годов, когда молоды были герои книги, ставшие теперь солидными учеными, летчиками, врачами, инженерами.

Книга В. Потресова, которому есть что вспомнить и о чем рассказать, подкупает удачно переданными штрихами московской жизни, характерными деталями, написанными с мягким, добрым юмором, бытовыми подробностями минувших лет, о которых думать и грустно и светло. Теперь это уже история. Недалекая, но история, когда жили дети романтической страны, которой примерно в те годы, когда происходили события, описанные в этой книге, пропел свой гимн Булат Окуджава — «Ах, Арбат мой, Арбат, ты мое отечество…».

…Я иду арбатскими переулками. Узнаю и не узнаю их. Да, многое изменилось здесь, изменилось и в жизни. Уже нет Александра Сергеевича Потресова и Георгия Николаевича Караева. Нет и той 46-й школы, где великолепные, умные педагоги творчески тонко умели сочетать образование с воспитанием; я редко встречаю знакомые лица на старых перекрестках, кажется, все минуло, ушло безвозвратно.

Но остался опыт, жива благодарная память — и «ничто не проходит бесследно». Прочитав книгу «Судоверфь на Арбате», я еще раз убедился в точности этой старой доброй истины.

В. Енишерлов

СТАРЫМ ПУТЕМ

Стеклоочистители, легонько поскрипывая, едва справлялись с упорно осаждавшими ветровое стекло потоками дождя. Дорога даже в такую погоду не теряла своей прелести. Хвойные леса сменялись большими полями, мелькали автобусные остановки, от которых тянулись тропки к мокрым до черноты домам деревень, белыми клавишами пробегали столбики перил шоссейных мостов. Старая Русская земля — Тверская, Псковская губернии, голубые указатели: «Нелидово», «Торопец», «Западная Двина».

— Ну и дождь! Так ведь и знал, — с каким-то мстительным удовлетворением сказал Саша, — всегда в отпуске попадаю в такую погоду… Неужели вы каждый год ездили сюда, чтобы вот так мокнуть?

— Не все же время лило, — вяло оправдывался я, поскольку в какой-то степени нес ответственность за генеральное направление нашего маршрута, — иногда бывало солнце.

Неделю назад мы с моим старым другом Сашкой, сейчас уже лысоватым Александром Викторовичем, обсуждали маршрут летнего отпуска. Перелистали все карты, атласы, путеводители, но к единому мнению прийти не могли.

Пересмотрели уже десятки вариантов путешествия: то оказывались на суровой северной Мологе, проплывали мимо заброшенных потемневших деревень, то резвились на веселом песочке средней Оки. Поднимались по извилистому серпантину дороги к Яблоньскому перевалу, стремительно скатывались с Карпатских гор и оказывались с удочками в нижнем течении Волги. Нас призывали к тихому, надежному отдыху то тенистые аллейки старых парков городков Прибалтики, то теплые темные ночи с фосфоресцирующим морем и нависшим над самым парапетом набережной загадочно мерцающим ресторанчиком… Как-то гуляли мы в старинном подмосковном парке и в сотый раз решали, куда же нам поехать.

Яркое солнце золотило кору сосен. В воздухе был растворен такой аромат свежей зелени, чистоты, сухих сосновых иголок, что захватывало дух. Под ногами тихо поскрипывал песок дорожки.

— Сашка!

— Ну чего ты кричишь?

— Мы едем в Подборовье, на Чудское озеро!

— Постой, постой… Это в Псковской области, где вы с Александром Сергеевичем были в экспедиции?

— Ну конечно. Это самое красивое место на земле.

— Хорошо, а что мы там будем делать? Грибы хоть есть?

— Есть, конечно! Полно — и белые и всякие…

— Ага, а то ведь за сыроежками на Псковщину как-то нелогично… А как рыбалка? На спиннинг берет?

— Еще как! И лещ и судак, — соврал я, поскольку никогда в жизни не ловил рыбу.

— Почему ты вдруг вспомнил про Подборовье?

В самом деле — почему? И тут я понял, что сосны, песок, опавшая хвоя и утреннее солнце вызвали каким-то непостижимым образом давние воспоминания.

Встречный КамАЗ с ревом обрушил на «Москвич», кажется, целую цистерну воды, и лобовое стекло на мгновение закрыла белесая пелена.

— Ладно вы, — не унимался Сашка, — но Александр Сергеевич! Кто его заставлял? Я даже не о погоде говорю — вообще, набрать полтора десятка ребят, уехать в свой отпуск в эту глушь, раскопки какие-то делать… Кстати, вы что-нибудь тогда откопали?

— Как будто не знаешь — читал ведь!

— Ну конечно, конечно. Я так спросил: щит там, или меч, или еще что?

— Да нет же! Задача наша была совсем другой… Край этот в древние времена покрывали сплошные непроходимые леса, а основными путями были реки. Летом двигались на челнах и ушкуях, а зимой — по льду. Вот мы должны были на байдарках пройти по тем рекам, которые наиболее вероятно соединяли Новгород с Псковом, как сейчас говорится, транспортной магистралью, ну и, конечно, найти доказательства, что этими путями пользовались наши предки в XIII веке, когда Александр Невский выиграл знаменитое Ледовое побоище… Слушай, Саша, давай колесо посмотрим — что-то влево тянет.

— Давай. Вон прямо площадка отдыха. Кроме того, пора сменяться, дальше поведу я.

Дождь как будто бы стал поменьше. Я незаметно задремал, наглухо примотанный ремнем безопасности к правому креслу, и вдруг ясно увидел залитый солнцем Новгород, моих друзей — тогда еще школьников, наши старые байдарки и Александра Сергеевича в неизменной тельняшке с закатанными рукавами и фотоаппаратом.

Новгород был залит утренним солнцем. В легкой дымке рисовались софийские купола да флюгера на башнях Детинца — Новгородского кремля. Костя Соколов куда-то исчез, а через полчаса прикатил на грузовике, который подбросил все наше барахло на самый берег Волхова. Вообще у Кости это здорово получалось — я ему просто завидовал. Так, по-свойски подойдет:

— Шеф, за пару рубликов нас к Волхову подбрось, а?

И пожилой водитель, который Косте не то что в отцы — в деды сгодился бы, с уважением на Костю поглядит да еще закурить предложит.

Но Костя не курил. С младых, как говорится, ногтей занимался он спортом: и парусом, и борьбой, и в боксе знал толк. В нашей группе был он физоргом, хотя охотно выполнял и различные хозяйственные поручения, например связанные с поиском транспорта, без которого не справиться с многочисленным экспедиционным имуществом.

Уже собрали и даже загрузили байдарки, и тут выяснилось, что отходить мы не можем. Дело в том, что ленинградские кинематографисты, прознав о нашем путешествии, загорелись заснять все его этапы в наиболее драматических ситуациях. Первый сюжет такой: группа отважных московских школьников во главе со старым «волком» древних водных путей отправляется в неизведанные дали, овеянные седой стариной. Впереди их ждут трудности, которые они, естественно, успешно преодолеют. А сейчас будущие герои на своих утлых, но надежных суденышках проходят мимо башен и стен старинного города.

Через час-полтора наконец появился тонконогий, в длинных шортах оператор по фамилии Глясс. Он на ходу выпрыгнул из резвого «газика», надел темные очки, сложил руки перед глазами домиком и потребовал, чтобы мы, не теряя ни минуты, отходили от берега. Когда все уже сидели в байдарках, слегка подгребая, чтобы не сносило течением, Глясс погрустнел, посмотрел зачем-то на солнце, окончательно расстроился и, опустив плечи, направился к своему «газику», приговаривая, что все это никуда не годится.

Пришлось снова вылезти на берег. Оказалось, что экипажи в байдарках сформированы неверно. Тут надо сказать, что Александр Сергеевич с нашей учительницей истории, археологом Евгенией Владимировной, готовя группу к напряженной полуторамесячной экспедиции, долго ломали головы, создавая Экипажи, в которых учитывались бы физические способности ребят, их техника гребли и выносливость, наконец, просто психологическая совместимость.

— Где это видано?! — кричал возмущенный оператор. — Я ведь снимаю на ценную цветную пленку! А вон та девочка, нет, нет — вон та, в оранжевой майке, сидит в лодке зеленого цвета. Нет, товарищи, это — без-вку-си-ца!

Цвет ему, тонконогому, не нравился. Всем желающим было предложено сложить руки перед глазами домиком и на личном примере убедиться, какая это безвкусица. Я тоже смотрел.

Александр Сергеевич стоял в стороне и саркастически улыбался:

— Ну, други мои, по коням — мы уже потеряли полдня. Альберт Анатольевич, рассадите ребят в соответствии в цветовой гаммой. Сегодня мы сделаем для вас исключение.

Через некоторое время было сформировано необходимое цветовое пятно, мы дружно взялись за весла, солнце заиграло наконец на наших мужественных лицах, и мы тронулись вверх по Волхову к Ильмень-озеру.

Глясс тем временем вскочил в свой «газик», прицелился объективом, опять огорчился, махнул рукой, лягнул шофера, «газик» рванул с места и запрыгал по берегу древнего Волхова, то обгоняя, то отставая, а желчный оператор в длинных шортах, вцепившись побелевшей рукой в борт автомобиля, фиксировал для потомков первые сотни метров нашего беспримерного пути. Наконец Глясс лягнул шофера вторично, и автомобиль, подпрыгнув на ухабе, исчез в облаке пыли. Я облегченно вздохнул, почувствовав, что все это время меня не оставляла какая-то скованность и напряженность — мы не изучали систему Станиславского.

Но радость эта оказалась преждевременной: навстречу неслась мощная моторка, на носу которой, уцепившись длинной волосатой ногой за комингс[1], скрючившись, укрепился Глясс, сжимая твердой рукой кинокамеру с цветной пленкой. Пронесшись сквозь редкий строй байдарок, лодка развернулась, и недовольный оператор заснял нас сначала на фоне Детинца, а затем — белоснежных арок торговой стороны.

На прощание моторка сделала «поворот на пятке» перед носом головной байдарки, загрузив при этом в нее изрядную порцию воды. Вот тут-то мы смутно стали догадываться, а в последующие трудные и напряженные дни поняли, что Глясс нас «сгляссил».

Солнце активно укрепляло наш пока еще хилый загар. Новгород остался позади. Все чаще ветер доносил запахи большого водоема — впереди Ильмень.

Остановились около Юрьева монастыря. В свое время он перекрывал путь недругам Господина Великого Новгорода со стороны Ильменя. С высоты монастырской кручи открывался вид на озеро. Александр Сергеевич повел ребят осматривать монастырь, а заодно выяснить, как волна.

На самой высокой точке Александр Сергеевич извлек из кожаного чехла старинную медную подзорную трубу, растянул ее колена и припал к окуляру. Мы благоговейно ждали. В этот момент он напоминал капитана пиратского брига: сутуловатая фигура в тельняшке, загорелые крепкие руки, голова повязана красной косынкой, над орлиным носом аскетического лица тускло поблескивает медью подзорная труба. Общее впечатление несколько портили полукеды фирмы «Красный треугольник», никак не напоминавшие пиратские ботфорты, да и висевший на шее фотоаппарат, с которым Александр Сергеевич никогда не расставался.

— Ну как… там? — робко спросил командир группы Слава Попов.

Выяснилось, что озеро бурное и для байдарок в такой хоть и солнечный, но ветреный день совершенно непреодолимое. Александр Сергеевич дал возможность всем убедиться в этом прискорбном факте.

В помутневшем окуляре на многие сотни метров видны были прижатые ветром к поверхности воды тростинки да переливающиеся под ярким солнцем белые барашки волн. Примерно в километре то исчезал, то появлялся снова сероватый корпус пассажирского парохода. Дым из его трубы черными клочковатыми облачками сразу же сдувало в сторону и рассеивало ветром. Последним старый оптический прибор взял Слава. Он долго изучал озеро, затем убежденно заявил:

— Александр Сергеевич, по-моему, идти вполне можно. Я рассчитал длину волны. Байдарка будет только плавно подниматься и опускаться, при этом ее корпус не получит никаких повреждений и она не будет затоплена. Правильно?

— Правильно-то оно правильно! Но вы рассчитывали длину волны на глубине, а Ильмень — озеро во многих местах мелкое. В лоции сказано: «Озеро бурное, с трехмерной волной, для пароходства весьма опасное». Вы знаете, что такое трехмерная волна?

Что такое трехмерная волна, знал только Костя Соколов. Он был опытным яхтсменом.

— Нет, Слава, в такую погоду я в озеро на наших посудинах не сунулся бы: трехмерная волна — штука серьезная. Она рождается на мелководье, когда рельеф дна начинает здорово влиять на движение волн. Для байдарок это не по силам. Смотрите, как пароходик мотает.

— Что же мы будем делать? Ведь такая погода может стоять сутками! Александр Сергеевич, так мы выйдем из нашего графика, — не унимался Слава. — Что мы скажем ребятам, которые с нетерпением ожидают нас внизу?

— Вы знаете, Слава, есть один выход. Но для этого надо иметь большое мужество.

— Александр Сергеевич! — закричали Слава с Костей. Я тоже присоединился к ним, доказывая, что чего-чего, а мужества нам не занимать.

— Вот в чем состоит мой план, — продолжал Александр Сергеевич, — необходимо сейчас поставить лагерь, пораньше лечь спать, а подняться, как начнет светать, часа в два-три. При такой погоде, как сегодня, ночи обычно безветренные, а дневная волна к этому времени в основном успокаивается. Сейчас, в июле, здесь почти не темнеет. Кстати, мне удалось вчера поздно вечером побродить по Торговой стороне города — так что убедился в этом воочию, как говорится. А как красиво это время! Уверяю вас, только в полном одиночестве белой северной ночи я понял, что эта часть города — самое ценное, самое волнующее, подлинная эпоха расцвета Новгорода. Совершенно по-новому увидел я церкви Спаса Преображения и Федора Стратилата… Однако я отвлекся. Как, Слава, принимаем такое решение?

— Идти-то надо. Ну что ж, попробуем. Мне, честно говоря, и самому озеро не нравится, но просто я боюсь, что иначе мы здесь застрянем.

Группа приняла решение о ночном переходе Ильменя без возражений. К тому же выяснилось, что вокруг полно белых грибов, и вот уже над костром забулькала грибная похлебка.

Коля и Филимон Мадленский под руководством Маши варят ее по всем правилам. Однако проходит час-другой, но дежурные конфузливо пробуют свое варево и не решаются предложить его группе.

— Еще не готово, — авторитетно сообщает Коля, морщась и вытирая ложку, — и нечего стоять у костра, занялись бы своими делами!

— Ты не темни, — требует Соколов. — Марья, дай сюда ложку!

— Не давай, Машка, не давай!

— Господи, горечь какая! — отплевывается Костя, отвоевав наконец ложку.

Дежурные молчат. Все по очереди пробуют похлебку и убеждаются в правоте Костиных слов.

— Просто еще недоварились, — объясняет Филимон.

— Ребята, а что за грибы вы собирали? — спросил Александр Сергеевич.

— Белые, да вот еще один лежит, забыли в суп бросить.

— Какой же это белый? С ума сошли! Это же сатанинский гриб.

— Так ведь похож…

— Конечно, похож, только снизу розовый — смотреть надо! Так мы дальше Новгорода не отъедем. Кто у нас за медицину отвечает? Алена? Дайте-ка дежурным все необходимое — напробовались они, и Соколову тоже.

На ужин была манная каша.

И вот уже байдарки выскальзывают на серую упругую поверхность Ильменя. Неподвижно стоят тростники. Полное безветрие, но длинная ленивая волна идет навстречу. Постепенно горизонт расширяется далеко на юг и восток — мы движемся пока в видимости северо-западного берега озера.

«Шлеп-шлеп» — и легкие водовороты на поверхности от весел. По прогнозам Александра Сергеевича, часа в четыре должно взойти солнце, но вместо этого вначале появляется серая дымка, которая начинает сгущаться и через некоторое время приобретает явный темно-синий оттенок. Такого же цвета становится вода.

«Шлеп-шлеп» — руки устали держать отяжелевшее весло. Всюду вода и небо. Только справа все удаляется тоненькая полоска камышей. Сухих берегов, по сути дела, нет. Вчера у костра Александр Сергеевич усмирял энтузиазм группы чтением лоции. Сейчас мы знаем, что объем Ильменя колеблется от одного до двенадцати с половиной кубических километров, а это неизбежно сказывается на зыбкости самого понятия «берег», поэтому даже на подробных картах его линия порой отмечена пунктиром.

«Шлеп-шлеп, кап-кап» — этого еще не хватало. Уже часов девять утра. Небо сплошь серое. Это надолго. Вот почему не поднимается даже слабенький ветерок. Серая вода и серое небо слились воедино. Кажется, что под байдаркой бездонная пропасть, заполненная темным илом. А то вдруг представишь, как сейчас какая-нибудь невиданная рыба с разгону ударит в слабое днище байдарки, и тогда даже на берег не выплывешь — нет берега, и все тут, одни камыши. А дождь течет себе за воротник старенькой ковбойки между лопаток, да так, что под тобой уже целая лужа.

Александр Сергеевич возвышается впереди. Волосы на голове стянуты красной косынкой, тоже совсем мокрой. Тельняшка с закатанными рукавами. Время от времени он достает планшетку и с помощью карты и компаса пытается определить наше местоположение. В эти короткие минуты отдыха байдарки собираются «в пакет», то есть швартуются борт к борту и плавно покачиваются под моросящим дождем.

— Через два-три километра, похоже, будет настоящий берег, — говорит Александр Сергеевич, — наверное, там и придется заночевать. Более подходящего места до самой Шелони не предвидится.

До Шелони еще далеко. Эта река открывала водный путь, которым, по мнению ученых, наши далекие предки ходили из Новгорода в Псков. Нам предстояло пройти по нему до Чудского озера, совершить два волока из бассейнов одних рек в другие. Найти следы древних поселений, битв и всего прочего, что могло бы указать на то, что во времена Александра Невского здесь путешествовали древние славяне.

— Земля! — этот извечный клич всех морских скитальцев издал зоркий Коля.

Впереди справа — небольшая песчаная коса. Со всех сторон ее обступили заросли тростника. Байдарки наплывают на песок. Оказывается, это небольшой остров, шириной два-три десятка метров. За ним, сколько хватает глаз, тянутся камыши. Серое небо, прервав на время свою деятельность, вновь орошает нас с прежней щедростью.

Александр Сергеевич внимательно рассматривает в зрительную трубу окрестные тростники. Удивительно безрадостная картина.

— Так. Придется ночевать здесь. Слава, поручите троим ребятам ставить палатки, а остальным собирать плавник. Леса, как видите, здесь нет.

— Александр Сергеевич, неужели мы здесь остановимся? Тут сыро, да и промокли все основательно. Вон у Татьяны какой кислый вид. Даже костер человеческий не сделаешь — едва хватит дров чай вскипятить.

— И все-таки нам придется остановиться именно здесь, хотя, откровенно говоря, мне это тоже очень не нравится… Сегодня первый день пути, ребята не втянулись, изрядно устали, а завтра нам надо сделать бросок до устья Шелони. Да и встали-то сегодня в два часа ночи. Что ж делать, придется остаться здесь.

Когда вышли на берег, каждый почувствовал и руки, и спину, и плечи. В байдарках булькала дождевая вода. Натянутые на веслах палатки тут же намокли. Но под ногами все-таки была твердая земля.

Слава с Костей пытались зажечь мокрый плавник, но минут через двадцать сообщили, что сегодня костра, пожалуй, не будет, да он, видно, здесь и не нужен. Остальная часть группы имела на сей счет особое мнение, дискуссия обещала быть содержательной и бурной, но тут вдруг весело затрещали ярко вспыхнувшие щепки плавника. Вокруг стало как-то сразу темнее. Александр Сергеевич поднялся от разведенного огня.

— Долго нам пришлось бы ждать вашего костра, Слава, — сказал он.

— Конечно, вы старший инструктор по туризму, — обиделся тот.

— Вы еще скажете, что я такое слово знаю, да? — рассмеялся Александр Сергеевич. — Просто надо расколоть дощечки плавника вдоль, а древесина внутри всегда сухая.

Дежурные быстро приспособили ведра. Вся группа собралась вокруг костра. Стояли и молча смотрели на огонь. От одежды шел пар. Костя снял куртку, остался в одной майке и, картинно поигрывая мускулатурой, раскалывал вдоль дощечки плавника. Около огня дождь почему-то почти не чувствовался.

— Костя, экономьте топливо, нам еще надо будет приготовить завтрак.

— А я думаю сейчас наколоть побольше, спрятать под одну из перевернутых байдарок, чтобы завтра не возиться.

— Александр Сергеевич, когда мы завтра встаем?

— Я вижу, Маша, вам не терпится опять повторить ночное плавание по Ильменю? Завтра придется встать рано…

Да, не так я представлял себе наш бивак. Мне виделся высокий песчаный берег, могучие сосны, нагретая за день трава. Теплая ночь, неяркие звезды. А тут стоишь как на тарелочке, даже сесть не на что. Вот дежурные раздают какое-то варево в горячих мисках, а куда девать их. Можно, конечно, поставить на песок, но есть придется на корточках — неудобно. Можно так: спрятать ладонь в рукав, тогда не горячо, но как держать миску, ложку и хлеб? Александр Сергеевич смастерил себе из плавника что-то вроде табуретки, поставил миску на колени, и все у него удобно так, прочно получается. Вот действительно — опыт старого туриста.

Несмотря на усталость, никак невозможно уснуть. Слышу, как Александр Сергеевич ходит по нашему мокрому лагерю. Вот остановился, опять пошел.

— Что Александр Сергеевич не спит? — неожиданно из темноты палатки раздался голос Славы. — Дождь опять припустил, а он все ходит.

— А ты-то сам?

— Не пойму, почему-то не спится. Пойдем спросим у него, в чем дело.

Из палатки, в которой мы уже пригрелись, очень не хотелось вылезать под дождь, но любопытство взяло верх. Александр Сергеевич, заметив нас, удивленно поднял брови:

— А вы что не спите?

— Мы хотели задать этот вопрос вам. Вроде бы вас что-то беспокоит?

— Да, Слава, вы правы. Я не хотел об этом говорить за ужином — все здорово устали. Понимаете, атмосферное давление резко упало, ожидается сильный циклон со всеми вытекающими последствиями. Сегодняшний дождь — прелюдия.

— А что же мы будем делать? Сидеть на этом островке, пережидать непогоду? Ведь, я так понимаю, будет опять сильный ветер и волны.

— Слава, вы помните, где собирали плавник? — неожиданно спросил Александр Сергеевич.

— Конечно. Особенно много его было около той крайней палатки, на самом высоком месте островка.

— А вы понимаете, что его туда забросили волны?

Вот теперь мне стало по-настоящему неуютно. Я представил себе холодные валы, которые с глухим шипением подползают к палаткам, вот уже смыта растяжка, вот первая волна перекатилась через островок, за ней вторая…

— Думаю, до утра сильного ветра не будет, — продолжал Александр Сергеевич, — хотя кто его знает, погода здесь очень неустойчивая. Встанем пораньше — и единым духом до устья Шелони. Осталось километров пятнадцать, если, конечно, верить карте. Берега тут — сами знаете — путешествуют… А сейчас быстро спать. Я тоже устал.

Природа как бы застыла: тихое озеро, белесое темное небо, холодный спокойный воздух, но во всем чувствовалось какое-то напряжение.

Снились мне серые холодные волны с пузырчатыми пенными каемками. Дождь постепенно затих, но с озера, плескавшегося рядом, тянуло такой холодной сыростью, что казалось: нет на свете ни солнечных пляжей, ни душистых прогретых сеновалов, ни батарей центрального отопления.

Меня разбудили совершенно отчетливый плеск волн и треск горящих дров. Сразу вспомнились вечерние тревоги. По озеру гуляла средняя зыбь. Небо хмурилось, но дождя не было. Александр Сергеевич возился у костра. Из палатки девочек высунулась сонная Алена.

— Александр Сергеевич, — удивленно спросила она, — а зачем вы костер перенесли к самой воде?

Тут я увидел, что не только костер, но и палатки, и мокрые перевернутые байдарки — все как-то приблизилось к берегу.

— Это начинается прилив, Алена. Вставайте быстрей, скоро здесь будет дно моря.

— Нет, правда, Александр Сергеевич?!

— Это нагонные явления. Ветер как бы оттаскивает воду от одного края озера к другому. Случается еще перекос водного зеркала из-за разности давления на его поверхности.

— А что происходит сейчас?

— Видимо, мы попали в зону довольно сильного циклона, поэтому желательно поскорее отойти от нашего зыбкого пристанища.

Последнее сообщение заметно ускорило процедуры подъема, завтрака и подготовки в путь. По озеру уже ходили вполне ощутимые волны. Александр Сергеевич проинструктировал, как надо садиться в байдарки, на каком расстоянии держаться друг от друга во время движения. Для посадки требовалось развернуть байдарку носом к волне, подождать, когда подойдет не очень крупная, и в этот момент передний гребец должен вскочить на свое место. Второй, придерживая байдарку, заводит ее поглубже. Теперь надо прыгнуть в нее, пока очередная волна не накрыла лодку.

Посадка в целом закончилась удачно, если не считать вынужденного купания Маши. Длинноногий Коля упрямо заводил байдарку поглубже, а вот как быть маленькой Маше? В самый нужный, по его мнению, момент Коля приказал:

— Прыгай!

Маша стояла по колено в воде, но замешкалась, а следующая волна вырвала у нее байдарку из рук и залила по уши. Свое негодование в адрес капитана Маша выразила тут же, но из воды раздалось лишь легкое бульканье. Пришлось начинать все сначала. Маша сидела мокрая и злая. Коля рылся в рюкзаке — искал своему матросу сухой свитер. Ветер усиливался. Александр Сергеевич, покачиваясь в байдарке, заметно нервничал. И тут раздался возглас Кости:

— Тонем!

Его байдарка развернулась и на гребне попутной волны выбросилась на мелководье. Остальные последовали ее примеру. Не достигая самого берега, задний гребец выскакивал и ловил байдарку, не давая ей проскрести днищем по песку.

Из Костиной байдарки летели вещи: рюкзаки, полиэтиленовые мешочки с крупой, палатка. Быстро перевернули лодку.

Александр Сергеевич, встав на колени, осмотрел оболочку.

— Так и есть, — почти удовлетворенно сказал он, — вы неаккуратно садились в байдарку на волне.

— Александр Сергеевич, ведь ни разу же нигде не чиркнул по дну!

— А это тогда откуда? — Александр Сергеевич показал маленький разрез между вторым и третьим шпангоутами.

Пришлось вновь раздувать погасший костер и головешкой с тлеющими углями сушить поврежденный участок, а затем накладывать заплату.

— На ракушку напоролись, — предположил Александр Сергеевич, — а для такой изношенной оболочки этого вполне достаточно.

Над озером рваными рядами проносятся тучи разных оттенков серого цвета. Некоторые из них кажутся светлыми на фоне более отдаленных. Передние, расплывшись чернильными пятнами, почти касаются сизыми брюхами поверхности озера. Байдарки то взлетают на гребень, то медленно сползают с обратного ската волны. Вначале исчезает корпус, затем плечи и головы гребцов, а потом видны только кончики лопастей весел…

И вдруг байдарка соседа резко взмывает почти над головой в шуме рассекаемой волны.

У самого устья Шелони ветер усилился, налетевший шквал почти прижал байдарки к тростникам. Огромные пенные валы, разгулявшиеся на просторе озера, несли небольшой наш флот вверх по реке, в нижнем своем течении еще весьма широкой.

Вскоре прошли Шимск.

Александр Сергеевич выбрал наконец место ночлега. После унылых тростников крутой песчаный откос, поросший старыми соснами, показался настоящим раем. Даже здесь слегка покачивало, болели руки и плечи, но и байдарки, и все многочисленное имущество легко забросили на высокий берег.

Как приятно осознавать, что позади десятки километров шквалистого, неприветливого Ильменя, однообразного озерного плавания — машешь веслами, а кажется, что не двигаешься с места. Зато впереди веселые речки, и хоть пока против течения — справимся.

Палатки уже расставлены живописной стайкой. Их старенький брезент защищен от непогоды могучими кронами вековых сосен. Рядом песчаная дорога, а за ней молодой сосновый лесочек, откуда девочки принесли целое ведро настоящих маслят. Вон сидят чистят. Над костром многообещающе поднимаются запахи тушенки и всякой прочей снеди. Костя притащил из леса сухую, вывороченную, видимо, зимой с корнем, средней величины сосну, и сейчас они с Филимоном конструируют что-то вроде большой скамьи.

Небо на западе заметно посветлело, изредка сквозь бледные тучи пробивалось голубое. На восток грядой уходили тяжелые синевато-серые тучи. На их фоне странно белели два-три небольших облачка. Грандиозная картина какой-то сложной погодной перестройки, по-видимому, в нашу пользу.

Александр Сергеевич закрылся в своей палатке. Он сейчас наверняка заполняет страницы путевого журнала. Такая у него привычка — отмечать все события минувшего дня. А ведь вчера на островке, готовом в любую минуту уйти под воду, такой возможности не было. Значит, надо писать и за тот день.

Вскоре палатка раскрылась, и Александр Сергеевич радостно объявил:

— Друзья, барометр ползет вверх! — и вдруг спохватился: — Только тихо, не спугните…

Тут я должен сказать, что раньше в метеорологии мы разбирались слабо. Нельзя также утверждать, что в экспедиции мы детально изучили причины и характер тонкостей тех или иных атмосферных явлений — этого до сих пор не смог сделать даже Гидрометцентр, однако от интонации, с которой Александр Сергеевич сообщал нам о каком-нибудь изменении в природе, наше настроение опускалось или поднималось, подобно стрелке корабельного барометра-анероида, тускло сиявшего начищенной медью в глубине его палатки.

Вообще любовь Александра Сергеевича к изучению и предсказанию погоды можно считать его второй страстью. Первая — это, конечно, байдарочные походы. Увлечения эти связаны, но погода интересовала Александра Сергеевича в любое время года, выдавая в нем коренного москвича. Впервые такую особенность москвичей подметил и описал абхазский мальчик, приехавший в столицу сдавать экзамены в институт и оставшийся затем в Москве, как он уверяет, для изучения некой странной, необъяснимой тяги москвичей к предсказанию погоды.

Этот мальчик вырос, закончил институт и сделался известным писателем, которого очень любил Александр Сергеевич. Имя его — Фазиль Искандер. Мне кажется, что, если бы им удалось встретиться за чашкой чая, Александр Сергеевич смог бы удовлетворить здоровое любопытство молодого горца. Во всяком случае, за длительную палаточную жизнь мы не раз слышали предсказания погоды, порой даже на несколько суток вперед, зачастую сбывающиеся полностью.

Были у нас и свои приметы: если Александр Сергеевич напевал арию мадам Баттерфляй, то ожидалась хорошая погода. Но нередко Александр Сергеевич зловещим голосом сообщал о наличии, например, конвективной облачности. Мы смотрели наверх: облака как облака. Чаще всего замечания такого рода Александр Сергеевич делал утром, когда необходимо было срочно собраться и выйти на воду:

— Друзья мои, ветер заходит на запад, барометр падает, поэтому надо сегодня пройти побольше.

И мы знали, что завтра утром нос из палатки не высунешь.

Как-то в походе произошел такой случай. Однажды Александр Сергеевич увидел, как он выразился, «два ложных солнца». Впереди райцентр Ляды. Там намечались кино и банька. И вдруг — эти солнца. По мне что — хоть десять, но Александр Сергеевич терпеливо объяснил, что это явление природы — оно называется «гало» — неизбежный предвестник плохой погоды.

Невозможно думать о холоде, дожде, когда перед тобой серебрится на солнце река, а ты лежишь на теплом песочке. Наполовину вытянутая на берег байдарка терпеливо ждет, когда ты твердой рукой направишь ее в струю и замелькают справа и слева рощицы, песчаные отмели, стада коров, мызы…

Действительно, вверх и вниз от солнца шел такой световой столб, который оканчивался яркими пятнами, как будто на небе одно над другим висели три солнечных диска.

В этот день прошли около пятидесяти километров — своеобразный рекорд — и расположились на ночлег немного выше Ляд. На следующий день утром стояла прекрасная погода, лишь горизонт заволокло легкой дымкой. Слава весело поглядывал на Александра Сергеевича и как бы невзначай покашливал. Но тот оставался невозмутимым. Вышли, преодолели небольшой порог перед Лядами и остановились около моста. Дежурные пошли подкупить хлеба. Вот тут-то все и началось. Полило так, что отказались от идеи поставить лагерь на берегу, а послали Костю договариваться с районными властями и в конечном счете провели пару дней в гостеприимном поселке, в помещении местной начальной школы возле круглой голландской печи…

Напряженная работа в экспедиции требовала строгой организации. Поэтому у каждого из нас было свое дело. Кто был физоргом, кто фотографом, кто ремонтным мастером. Слава, например, был командиром группы, а я радистом. Тогда наша промышленность еще не освоила массовый выпуск удобных переносных транзисторных приемников, и приходилось из деталей, в основном приобретаемых возле магазина «Пионер» за сходную цену у сомнительного вида граждан, собирать для похода аппараты по схемам, напечатанным в журнале «Радио». Так вот в мои обязанности входило обеспечивать бесперебойное поступление свежих новостей как о жатве, происходящей, как всегда, в сложных погодных условиях, так и об этих самых условиях.

Нельзя сказать, что мы очень-то доверяли метеосводкам, но на душе все же было спокойнее. Александр Сергеевич относился к нашему «ящику» скептически: как оттого, что он почти не работал, так и оттого, что погода почти всегда отличалась от предсказанной.

С этим приемником прямо беда. Он работал превосходно только в Москве, но стоило ему оказаться на природе, как от него слова не добьешься. Сколько было положено сил, чтобы при колеблющемся свете костра припаять оторвавшийся проводник с помощью нагретого в углях гвоздя. А однажды после такой экзекуции приемник заговорил, только на иностранном языке. Филимон предположил, что причина столь странного поведения нашего радиоаппарата в том, что при его сборке использовались радиодетали, извлеченные из распотрошенного довоенного приемника фирмы «Телефункен». Но зато сколько было радости, когда в лесу, среди непроходимых болот и зарослей, раздавалось тиканье часов, а затем знакомый с детства голос:

— Говорит Москва. Московское время девятнадцать часов. Передаем последние известия.

Тут уж вся группа собиралась у фанерного ящика. Александр Сергеевич слушал сводку погоды, грустно смотрел то на небо, то на говорящий аппарат и недоверчиво качал головой. Коля, сидя на ближней сосне, закреплял провод антенны. В эти счастливые редкие дни слушали всё, даже хор Пятницкого.

После ужина Александр Сергеевич развернул карту, и все желающие смогли убедиться, что мы прошли весьма значительное расстояние вдоль северо-западного берега Ильменя и, подгоняемые шквалом, здорово продвинулись вверх по Шелони.

Потрескивали дрова в костре. Небо почти очистилось от облаков.

— Завтра будет хорошая погода, — сказал Александр Сергеевич.

— Это вам сказал барометр? — спросила Маша.

— Не только.

— А что вы имеете в виду?

— Ну, например, дым от костра поднимается вертикально. Это, как правило, летом свидетельство хорошей погоды, а зимой — к ясным морозным ночам. Кроме того, посмотрите, в долину реки опустился туман. И вообще, вы заметили — стало холодней?

— Конечно, я еще совершенно промочила ноги, когда шла от палатки к костру, — сказала Таня.

— Ну вот еще один признак: обильная роса к вечеру, и ветер стих, на небе ни облачка — все это к хорошей устойчивой погоде, однако ночь будет холодная.

Слава задумчиво посмотрел вниз, в долину реки, над которой клубился вечерний туман.

— Шелонь… Название-то какое — старинное, правда, Александр Сергеевич? — сказал он. — Напоминает что-то такое древнерусское…

— Вероятно, вы имеете в виду слово «шелом» — шлем, каска?

— Вот, вот — никак не мог сразу вспомнить, — обрадовался Слава.

— Вообще-то, — продолжал Александр Сергеевич, — ряд исследователей считает, что название это сродни слову «соль». Оно известно из летописей с 1217 года и звучало тогда несколько иначе: «Шолона», а в псковско-новгородских говорах наблюдается замена звуков «ш» и «с». Так что река была «Солона».

— А соль тут при чем?

— А при том, что возле Шелони, при впадении Мшаги, есть два соленых озера. Название города Сольцы на берегу Шелони тоже связано со словом «-соль». В древности здесь была налажена добыча соли, которая шла в Новгород, а может, даже в Псков.

— Ну, это если здесь окажется водный путь на Псков…

— Александр Сергеевич, — вдруг спросила Таня, — а все-таки почему мы выбрали именно этот маршрут? Река как река — таких много. Какой же это древний путь?

— Действительно, Таня, — отозвался Александр Сергеевич, — река как река. Кстати, пока ее древним водным путем никто не называет — нет доказательств.

— Даже никаких примет не видно, — поддержал Таню Слава, — я все время берега рассматривал.

— А какие же вы надеялись увидеть приметы? — поинтересовался Александр Сергеевич. — Указатели «Древний водный путь новгородцев. XIII век». Так, да?

— Ну не знаю, — обиделся Слава.

Александр Сергеевич извлек из планшетки другую, более подробную карту, такую ветхую, что места сгибов были проклеены папиросной бумагой. Вынул из карманчика полевой сумки отточенный карандаш.

— Смотрите, — указал он острием, — вот Шелонь, по которой мы с вами сейчас движемся. Вот здесь в нее впадает Ситня. Видите, вот извивается. А с этой стороны к Ситне почти вплотную подходит речка Курея, которая, в свою очередь, течет в Плюссу…

— Ну и что из этого, — сказал Костя, — мало ли таких речек встречается? Вот я был в деревне под Москвой, так там…

— Представьте, нечасто, — перебил Александр Сергеевич, — особенно если учесть, что Шелонь течет на восток, к Ильменю, а Плюсса в западном направлении, в сторону Чудского озера.

— Понятно, — сказал Костя, — где-то здесь должен быть древний волок.

— Вот видите — решение напрашивается само собой. Теперь смотрим дальше: между бассейном Плюссы и Желчой тоже есть сближение.

— Вот здесь, где Люта?

— А как раз неподалеку от устья Желчи на льду Чудского озера, по предварительным данным экспедиции Академии наук СССР, и произошло Ледовое сражение.

— Александр Сергеевич, смотрите, — закричал Костя, — здесь, на Желче, деревня Волошня! И совсем рядом с Лютой… Может, как раз здесь и был волок?.. Вы что, знали об этом?

— Знал, — улыбнулся Александр Сергеевич, — перед тем как отправиться в экспедицию, мы с ее руководителем детально изучили карту, наводили справки о реках, по которым придется идти… Но очень хорошо, что вы заметили это сами. Кстати, именно географические названия часто помогают определить, что же было в этом месте много веков назад. Существует даже такая наука — топонимика, «изучающая язык Земли». Но использовать ее методы нужно очень осторожно, вникая в каждое название и внимательно рассматривая его с разных точек зрения. Нужно тщательно учитывать языковые, географические данные, так как необоснованные исторически, чисто лингвистические попытки объяснения топонимических данных никто не считает доказательными. А вот возьмите, например, Псков — в древности он назывался Пьсков, Пльсков, Плесков. И многие поддавались соблазну произвести географическое название от «плескати», мол, и река тут рядом, и озеро. А в действительности это абсолютно исключено, потому что в русском словообразовании нет таких форм!

— А откуда же тогда это название?

— Ну это, целая история…

— Расскажите, Александр Сергеевич, — попросила Алена.

— Ну хорошо. Давайте вспомним, где зародился город.

— На углу между рекой Великой и Псковой.

— Правильно. А река Пскова, как следует из ряда источников, своего названия не меняла. Псков — один из древнейших городов не только в этом крае. В первой Псковской летописи говорится: «О Плескове граде от летописания не обретается воспомянуто, от кого создан бысть и которыми людми, токмо уведехом, яко был уже в то время, как наехали князи Рюрик с братьею из Варяг в Словяне княжити…»

— Так что же это получается, — перебила Таня, — Псков возник на месте дославянского поселения?

— Вполне возможно. Этим и объясняется как раз то, что все попытки приблизить название города к славянским языковым материалам были отвергнуты.

— А что, были еще попытки? — спросил Костя.

— Еще сколько! Например, сближали его со словом «песок» и с подобно звучащим именем болгарского города Плиска. Часть таких попыток была описана в Этимологическом словаре русского языка А. Г. Преображенского, выпущенном в начале этого века… Осталось одно — искать разгадку в «чудских» материалах. Чудью первоначально в древнейших русских летописях называли предков эстонского народа. Правда, впоследствии это название чрезвычайно обобщилось, получив широкое хождение на русском Севере для обозначения вообще угро-финских племен.

Так вот. Прежде всего необходимо, конечно, считаться с языком наиболее приближенных к этому месту племен — ведь Псков стоял на западной границе русских земель. В эстонском и финском языках река Пскова называется Пихква, что означает «смола», «липкая масса». А как раз в языке ливов, наиболее близких соседей, оно звучит так: «Пиисква» и тоже значит «смола», так что славяне могли принять это слово практически без изменений. А город Псков взял имя реки, в устье которой он возник. Это бывает часто. Любопытно, что Псков — один из немногих городов в этом крае, имеющий такое древнее дославянское происхождение названия. Но даже значительная часть славянских наименований требует разъяснений, так как их форма является на первый взгляд совершенно неясной. Вот, например, здесь, на водоразделе, — деревня Крени. Что вы можете сказать об этом слове?

— Я знаю, — оживился Костя Соколов, — здесь, наверное, ходили парусные корабли новгородцев. А ветер там боковой, и их кренило! Вот помню, шли мы раз по Клязьминскому водохранилищу на яхте звездного класса курсом крутой бейдевинд, а тут из-под моста как хватанет ветер — нас так накренило, чуть парусом на воду не положило. Я кричу: «Острее к ветру!..»

— Да подожди ты со своими яхтами, — перебила Алена, — а что, Александр Сергеевич, может, Костя прав? Может, там были какие-нибудь постоянные ветры?

— Нет, конечно! Какие же на маленькой извилистой речке или небольшом лесном озерке могут быть парусные корабли? А кругом еще непроходимые леса… Слово «крени» мы нашли в словаре Даля. Сначала нас постигла неудача: «крени — сани, дровни, салазки», так сказать, обычная деревенская утварь. Но тут же рядом — «крень». Одно значение — «полоз», ну это понятно, а второе: «крень, на Севере, — фальшкиль, или подбойный брус, подбиваемый под днище судна для переволакивания его через льдины, торосы». Вот где разгадка! Новгородцы ведь могли привезти это слово с Севера и дать название деревне, где подбивали крени к их судам.

— Я думала, что суда переволакивали на катках. Нас так по истории учили, — сказала Маша.

— А вот представьте: от деревни в сторону озера с наклоном тянется неширокая просека в лиственном лесу. Почва глинистая, в лесу сумрачно, сыро. Если под легкие новгородские ушкуи подбить крени, то они покатятся к озеру как санки. Если это так, то мы сможем убежденно говорить не только о месте волока, но и о способе переволакивания судов, технологии, так сказать.

— Теперь понятно. — Молчавший до этого времени Коля повернулся к Александру Сергеевичу: — Я вот все думал: ну зачем лезть в эту глушь, рисковать на ильменской волне, мокнуть под дождем, если можно взять карту, словари и быстренько определить: где был волок, а где его не было. Оказывается, все надо проверить.

— Вот этим-то и отличается работа нашей экспедиции от исследований тех историков, которые устанавливали места Ледового побоища в тиши кабинетов, обложившись картами, книгами, словарями! Конечно, без этого нельзя, но кто мне ответит, почему вот здесь деревня под названием Переволока, а волок здесь куда-либо принципиально исключен.

Мы все уткнулись в карту. Предположения были самые различные, порой прямо фантастические. А на месте все оказалось совсем просто.

…Три дня протаскивали байдарки между камнями. Огромная моренная гряда преградила путь реке, камни лежали так плотно и были такие огромные, что вода практически растекалась где-то в нижнем слое. Иногда лишь она с шумом вырывалась, образуя бурную стремнину, и мы облегченно вздыхали: здесь можно провести байдарки. Изнурительная многочасовая работа притупила интерес к основной цели путешествия. Вокруг полное безлюдье. Оно и понятно — что здесь делать нормальному человеку? Кончился хлеб. К вечеру показалась более или менее нормальная вода, встали на ночлег. Утром впереди, на высоком берегу, обозначились дома деревни. За хлебом послали Костю. Вскоре он вернулся и односложно произнес:

— Переволока…

А ведь мы о ней совсем забыли! Три дня мы были уверены, что сбились с пути, что не могли новгородцы проводить свои ушкуи через эти валуны. Оказывается — не сбились. Переволока стоит во главе длинного порога, через который суда переволакивали. Как все просто, когда испытаешь это на себе!

— Александр Сергеевич, а что, если мы встретим какое-нибудь непонятное название — в Москву звонить будем? — спросила Маша.

— Зачем же, я взял словарь Даля, все четыре тома.

— Так вот почему у вас такой рюкзак, — засмеялся Костя, — даже я чуть не надорвался, пока к палатке нес!

— Все это хорошо, — задумчиво сказал Слава, — но неужели не осталось каких-нибудь вещественных, что ли, следов…

— Непременно должны быть, — ответил Александр Сергеевич, — ну, скажем, курганы, городища. Как правило, они располагаются вдоль водных дорог. Городища — это крепости, контролировавшие передвижения по древним путям, а курганы находятся там, где прежде были битвы и погибало много людей либо на месте старых поселений. А селения как раз чаще всего располагались вдоль транспортной водной артерии, так же как и много позже, когда появились сухопутные дороги.

Несколько лет назад мне довелось пройти вот таким водным путем, — продолжал Александр Сергеевич, — упоминания о нем обнаружили мы в старинных русских летописях. Назывался он «Серегерский путь» и соединял озеро Селигер с Ильменем…

— Серегерский? — уточнила Таня.

— Да, именно Серегерский, — ответил Александр Сергеевич. — Дело в том, что в летописных источниках часто встречаются разные формы имени озера: Селегер, Селгер, Серьгерь, Селигирь, Серегерь… Отсюда и название древнего водного пути. В самом начале, еще на Селигере, стоит Молвотицкое городище, охранявшее исток Щеберехи, которая извилистой протокой терялась в камышах. Маршрут оказался сложнейший: пороги, завалы, комары. Река спускалась по Онежско-Валдайскому уступу с перепадом высот почти двести метров. Батый, который со своим войском пытался с помощью этого пути проникнуть к Новгороду, как сказано в летописи, «Стопы свои назад обратиша», то есть повернул с полдороги назад.

Самым трудным участком для нас оказались Ревенецкие горы, где падение воды достигало трех-пяти метров на километр. Сплошные завалы, подмытые берега… И вдруг — на самом берегу курган, разрезанный пополам оползнем. Вот это находка! Произвели зачистку слоя пепла, в котором обнаружилось множество черепков керамики, по орнаменту которой и составу глины археологи определяют время захоронений, а стало быть — как давно здесь селились люди.

…Костер догорал. Ребята сидели на бревнах, смотрели на малиновые мерцающие угли. Каждый представлял себе дикие реки северо-запада — ведь вскоре предстояло углубиться в такую же глушь. И действительно, были потом и пороги на Ситне, лавы на Плюссе, плотины на Люте, но эта ночь у костра как бы мобилизовала, морально подготовила к предстоящим трудностям.

Вдруг я почувствовал, что Слава подталкивает меня в плечо. Я обернулся и понял, что он делает мне знаки, которые нельзя истолковать иначе как: «Пойдем, надо кое-что обговорить наедине».

Мы вышли на песчаную дорогу, белеющую в северной ночи. Слава извлек ярославскую «Приму», предложил мне, затем, озираясь, раскурил сигарету и спрятал в кулак.

— Тут такое дело, — начал он серьезно, — идем, понимаешь, уже третий день, а никакой исследовательской работы. У меня созрел план. Только тайный — боюсь, Александр Сергеевич не одобрит. — Тут он понизил голос. В темноте Славино лицо озарилось оранжевым светом сигареты: — На другой стороне я обнаружил кладбище…

— Ну и что?

— Как «что» — ты же слышал сейчас. Вдоль древнего водного пути всегда должны быть курганы, а в них наши предки хоронили людей. Но кладбища ведь находятся на местах древних захоронений, как, скажем, современные города на местах старинных поселений!

Сделав это открытие, Слава тревожно посмотрел на меня, стараясь уловить, какое произвел впечатление. Я растерялся, но изо всех сил постарался придать своему лицу заинтересованное выражение — благо было достаточно темно. Слава сразу успокоился.

— Смотри, мы уже идем три дня, — удовлетворенно повторил он и продемонстрировал оттопыренные три пальца на левой руке, — а никакой работы для экспедиции. Это получается просто поход. Ну и пусть они сидят себе у костра, песни поют, грибы готовят, а мы с тобой на кладбище… Ну конечно, меч Александра Невского, вероятно, не найдем, но что-нибудь — непременно.

Я попытался его урезонить, сославшись на то, что не всегда и города строятся на месте древних поселений, взять хотя бы Ленинград, и что, может быть, это кладбище вполне современное, а значит, на нем хоронят людей в пиджаках и без мечей, а не соратников Александра Невского. Но на Славу это не возымело никакого действия.

Он так увлекся, что нарисовал картину, как утром все, проснувшись, обнаружат сваленные у костра древние кольчуги, щиты, шлемы и берестяные грамоты со схемами и описаниями водного пути.

— Пойми, — горячился Слава, — а если там тоже курган, разрезанный оползнем, тогда-то ключи от древнего водного пути у нас в кармане!

Честно говоря, блуждать ночью по кладбищу мне не очень-то хотелось, но Слава предупредил, что если я не пойду, то он отправится один и еще неизвестно, что там с ним может случиться.

В этом я не сомневался: Славка — человек очень решительный. Однако представления у него об истории и археологии весьма своеобразные.

Как-то, к ужасу шедшей с ним на одной байдарке Евгении Владимировны, он загрузил в лодку метровое чугунное распятие, которое обнаружил в траве около очередного «исторического» кладбища. По всей видимости, его выбросили за ненадобностью, но Слава уверял, что распятие представляет огромную историческую и культурную ценность. По мнению же абсолютного большинства, это была просто аляповатая чугунная поделка, выполненная массовым тиражом в начале нашего века каким-то предприимчивым халтурщиком. Слава не сдавался, доказывая, что раз у распятия, как и у Венеры Милосской, отбиты руки, значит, появление его относится к античным временам.

Евгения Владимировна пыталась вначале возражать, но командир группы, он же капитан судна, даже ухом не вел.

Жили мы со Славой в одной палатке, и стоит ли говорить, что историческая ценность ночевала вместе с нами. Ночью порой она холодила спину своим мученическим ликом или каким-нибудь иным чугунным фрагментом. Каждое утро Евгения Владимировна как бы невзначай ставила распятие за какое-нибудь дерево потолще, но Слава исправно его находил и водружал на заднюю деку байдарки. При этом она прогибалась и почти теряла плавучесть.

Находка была доставлена в Москву, где Слава безуспешно пытался сдать ее в Исторический музей, и в конце концов была вручена Славиным отцом первоклассникам на металлолом. Здесь она и сыграла свою историческую роль — 1-й «Б» занял призовое место в школе!

В конце концов я вынужден был изобразить великую радость по поводу ночного посещения кладбища, поскольку Слава внимательно заглядывал мне в глаза, пытаясь уловить тень сомнения.

— Но нам надо как следует подготовиться, — удовлетворенно сказал он, — я уже договорился с Филькой, он даст ласты…

— Зачем тебе на кладбище ласты?! Ты что, вплавь собрался?

— Не кричи. Конечно. Ведь если мы спустим ночью байдарку — все услышат. Знаешь, какой поднимется скандал?

Какой поднимется скандал, я представлял, но форсировать ночью вплавь широкую холодную Шелонь тоже не рвался, а разгуливать по кладбищу в плавках… Но Слава и тут, оказывается, все продумал.

— Я надену ласты и поплыву на спине. На грудь положу полиэтиленовый мешок с нашей одеждой, фонарем и часами.

Когда мы вернулись в лагерь, костер уже совсем погас, дежурные прятали под перевернутые байдарки посуду и прочее имущество. Слава, нарочито потягиваясь и позевывая, забрался в палатку.

Я стал надевать плавки.

— Зачем они тебе нужны? — зашипел он. — Кто тебя увидит, покойники, что ли? — Он задул свечу. — Пусть теперь все успокоятся, минут двадцать полежим — и вперед.

Проснулся я от яркого солнца, бившего прямо в глаза через легкую ткань палатки. Тени от могучих сосновых веток, колыхавшихся под ветром, рисовали на стенках всевозможные фигуры. Я полюбовался некоторое время на их игру и тут у входа в палатку увидел какие-то странные предметы, которые к тому же еще и покачивались. Я резко поднял голову — странные предметы оказались обутыми в ласты Славиными ногами, сам же их обладатель в совершенно натуральном виде мирно посапывал. На его могучей груди покачивался полиэтиленовый мешок со снаряжением.

Дежурные разводили костер.

Наш «Москвич» давно катился по псковской земле. Справа и слева — характерные для этих мест дворы за высокими заборами. Над калиткой и воротами — небольшая крыша, обитая щепой. Домики, как правило, маленькие — в два-три окна. Около домов сложены дрова, заготовленные на зиму. Вместо обычных поленниц псковичи складывают из дров «стога», по форме и размеру напоминающие обычные, из сена.

Справа на холме около деревни целая стая аистов. Один из них, самый, вероятно, любопытный, подошел к дороге, пропустил машины и, неуклюже переставляя по асфальту длинные красные ноги, перешел на другую сторону шоссе, разбежался, подпрыгнул, раза два взмахнул крыльями и спланировал на небольшое болотце у самой дороги.

Саша плавно затормозил, а я тем временем достал фотоаппарат — все-таки не каждый день удается наблюдать столько белых больших птиц. Возле машины остановилась пожилая женщина, кивнула.

— Вот, на Чудское озеро едем, — сказал Саша, — в Подборовье.

— Значит, к нам, на нашу сторону, заглянули, а то, смотрю, все больше в Прибалтику, к морю едут!

Мимо этой деревни рядом с оживленной трассой Москва — Рига проносились яркие «Жигули» и «Москвичи», обитатели которых стремились поскорее проскочить эти «сухопутные» места и расположиться наконец на песчаном пляже под ярко-желтыми дюнами, на которых шумят могучие вековые сосны.

— Вообще-то здесь озер сколько угодно, — сказала женщина, — прямо тут, рядом, и все красивые.

Она явно была патриотка псковской земли.

А места здесь и в самом деле красивые.

— Смотри, какое странное название! — показал Саша на приближающийся указатель.

Алоль. Веет от него чем-то загадочным, нездешним — как если б увидеть венецианскую гондолу на Москве-реке. Вообще-то правильное название этого поселка, как и речки, которая здесь протекает, — Ололя, и зафиксировано оно в писцовой книге Полоцкого повета еще в XVI веке. А вытекает речка из озера Алё, тоже, по-видимому, Олё — одного из самых больших в здешней местности. Интересно, что словом «ол» в Древней Руси называли любой хмельной напиток типа браги, а еще раньше — всякое питье, воду. Латыши и сейчас называют пиво «алус», так что слово-то это местное…

Дорога шла по песчаной возвышенности. Постепенно все ближе подступили сосновые леса, высокие деревья как бы сплелись над головой, образовав естественный тоннель. В машине сумрачно. Временами открывались дали, мелькали поля льна — исконно псковской культуры. И тут начались озера, тихие и заросшие, плещутся около самой дороги.

Так и мы четырнадцатилетними школьниками увидели эту неяркую, неброскую северную красоту, увидели и полюбили на всю жизнь. Случается же: живут в разных городах люди, ничего друг о друге не знают, и вдруг — встретились, и изменилась жизнь не только каждого из них, но и людей, их окружавших.

Однажды зимой в дверь большой московской коммунальной квартиры на Молчановке позвонили три раза. День был воскресный, на кухне шипели сковородки. В углу старушка Баранова вела еженедельный диспут с Федотовой о том, как платить за телефон: «по людям, али по семьям». Мужчины курили и вполголоса мирно говорили о предстоящем хоккейном матче.

Александр Сергеевич открыл дверь. На пороге стоял внушительных габаритов пожилой мужчина, забронированный в серую шинель с погонами генерал-майора. Из-под нависшей над густыми бровями папахи смотрели живые восточные глаза, а орлиный нос не уступал, а может, даже в чем-то и превосходил нос самого Александра Сергеевича. Рядом с генералом стояла курносая девушка с круглыми голубыми глазами в шапке-ушанке.

— Мне нужно видеть, понимаете ли, Александра Сергеевича, — густым голосом произнес генерал.

— К вашим услугам. Проходите, пожалуйста. — Александр Сергеевич пропустил гостей вперед.

Активные болельщики ЦСКА братья Федотовы, вежливо и радостно поздоровавшись с генералом, пожелали ему скорейшей победы их команды в сегодняшнем матче со «Спартаком». Остальные соседи просто улыбались.

Когда гости скрылись за дверями комнаты Александра Сергеевича, в кухне возникло оживление. Вообще-то к тому, что к Александру Сергеевичу часто приходят самые разные люди, соседи привыкли. Появлялись здесь члены водной секции клуба туристов — старые друзья Александра Сергеевича по байдарочным походам, — обаятельные, образованнейшие люди, правда, с некоторыми странностями, отличающими их от рядового обывателя. Приходили бывшие школьники-туристы, которых Александр Сергеевич водил в водные походы в послевоенные годы, теперь уже солидные семейные люди. Зачастили в этот дом ребята из сорок шестой школы, в которой Александр Сергеевич вел общественную работу, являвшиеся, как правило, большой галдящей стайкой, вызывая не только раздражение, но и некоторый неосознанный страх у соседок.

Но генерал! Такого еще не было…

Сколкина четыре раза прошла из кухни к рукомойнику мимо двери Александра Сергеевича, прислушиваясь к тому, что же там происходит. Елена Федоровна, не в силах усидеть в своей комнате, подошла к коммунальному телефону, что висел на стенке напротив комнаты Александра Сергеевича, и взяла трубку.

А между тем генерал прошел в комнату, снял шинель и оказался в мундире, украшенном большим набором наградных планок. Он с любопытством разглядывал заваленный бумагами огромный письменный стол, развешанные на стенах фотографии архитектурных ансамблей, пейзажи, портреты в небольших рамках, расставленные на полочках экзотические фигурки из причудливых корневищ, макеты парусников и различных туристских лодок, бронзовые подсвечники и массу всяких неожиданных вещей, казалось бы, совершенно разрозненных, но создающих особый колорит этой московской комнаты, за окном которой под ярким зимним солнцем лежали заснеженные арбатские переулки.

— Позвольте представиться, понимаете ли. Караев Георгий Николаевич, военный историк, генерал-майор в отставке, — он протянул крупную крепкую руку, — в настоящее время руковожу комплексной научно-исследовательской экспедицией Ленинградского филиала Академии наук по уточнению места Ледового побоища, да… А это, понимаете ли, наш гидролог Таня Тюлина. Она вас и нашла.

— Очень приятно, а чем я могу быть вам полезен?

— Видите ли, Александр Сергеевич, Таня обнаружила в альманахе «Туристские тропы» вашу статью о путешествии по древнему Серегерскому, понимаете ли, пути…

— Я читала ее давно, — перебила Таня, — еще когда училась на последнем курсе института.

— А когда вы кончили институт? — поинтересовался Александр Сергеевич.

— В прошлом году…

— Так вот, — продолжал Караев, — Таня показала эту статью мне, и меня очень увлекла идея попросить вас и ваших ребят принять участие в работе экспедиции.

Дело в том, что у нас есть и водолазы и аквалангисты. Различные суда и вертолеты, автомобили и вездеходы, но все это не подходит для разведки того водного пути, который помог бы доказать, что битва на льду Чудского озера была именно у острова Вороний, близ деревни Самолвы.

— А разве, Георгий Николаевич, место Ледового побоища до сих пор не известно?

— Вот в том-то и дело! Существует по крайней мере семь предположительных мест битвы. Дошло до того, понимаете ли, что современные западногерманские историки говорят, что никакого Ледового побоища не было, никто их там не бил, коли русские сами не знают, где оно произошло.

Это-то и явилось сигналом к тому, что история всемирно известной битвы нуждается в детальном изучении. В военно-исторической секции Ленинградского Дома ученых решили воспроизвести развитие битвы на льду Чудского озера и столкнулись с множеством неясностей, понимаете ли.

Мы обратились к летописям, писанным на Руси, к Ливонской рифмованной хронике. Все они сходятся на одном: битва состоялась на Чудском озере — с этим никто, разумеется, не спорит, если считать, конечно, что в XIII веке Чудским озером назывался весь водоем, включающий нынешнее Теплое и Псковское озера. Далее русская летопись гласит: «На Узмени». Тоже понятно — на самом узком месте, где сейчас Теплое озеро.

А вот потом указано: «У Воронея Камени». Куда уж точнее!

— Так в чем же проблема? — нетерпеливо перебил Александр Сергеевич.

— А в том, что нет никакого «Воронея Камени», понимаете ли. — Георгий Николаевич явно был доволен произведенным эффектом.

— Куда же он делся? Ушел под воду, как град Китеж?

— Почти угадали, — улыбнулся Георгий Николаевич, — впрочем, более детально об этом расскажет гидролог экспедиции. — И он обернулся к Тюлиной.

— Мы проанализировали природные условия Чудского озера, — начала Таня, — и пришли к интересному выводу. Оказывается, за семь веков уровень озера в юго-восточном углу повысился на два с половиной метра.

— Вот это да! А почему?

— Причин несколько. Перечислять их даже не имеет смысла, но важно, что гипотеза эта практически подтвердилась: аквалангисты обнаружили на дне остатки леса, пни, вросшие в дно. Да и местные жители помогли. Старожилы рассказали, что во времена нашествия немецких рыцарей в XV веке они спалили на острове Озолица церковь Михаила Архангела. Водолазы осмотрели указанное место и нашли там остатки фундамента, а над ними куски обгоревшего дерева…

— А в летописях нашли точную дату нападения ливонцев на Озолицу: 1459 год, — напомнил Георгий Николаевич.

— Потом мы рассчитали, как мог подняться уровень воды за 700 лет и куда делся Вороний Камень.

— И куда же?

— Его попросту размыло, он осел и опустился в озеро.

— Постойте, какой же он тогда камень и почему Вороний?

— Слово «камень» на Руси значило гора или холм, — пояснил Георгий Николаевич, — хотя состоял он в данном случае из девонского песчаника. А слово «Вороний» легенда связывает с огромным количеством птиц на месте горы. Однако скорее всего это название сродни слову «воронка». Здесь сильное течение, возникшее, по-видимому, из-за воронкообразного сужения берегов.

— Пролив, вероятно, назывался Воронка, — добавила Таня, — а отсюда название горы возле него. В Псковской области проливы часто так называют.

Георгий Николаевич достал карту:

— Вот так выглядели берега озера в XIII веке. Видите, Вороний Камень находился тогда как раз напротив устья Желчи… Так вот, Александр Сергеевич, вкратце: Александр Невский не мог полностью рассчитывать на успех. А был он талантливейшим полководцем — значит, должен был подготовить путь к отступлению, чтобы сохранить при возможном поражении оставшиеся силы. На Псков он отступать не мог: семьдесят верст по льду — добьют, стало быть, был какой-то водный путь по малым рекам. Вот если б его пройти на ваших байдарках и найти, понимаете ли, доказательства, что он существовал в XIII веке!

— Так ведь битва была в начале апреля.

— Ну и что. В это время года передвигались на санях по тем же рекам, вокруг-то тайга и болота!

Георгий Николаевич густым басом цитировал выдержки из русских летописей, из Левонской рифмованной хроники.

На улице уже давно зажглись фонари.

— Георгий Николаевич, Таня, давайте чайку!

— Только крепкого, понимаете ли. В смысле чая я вполне москвич.

— Александр Сергеевич, я все хотела спросить, — поинтересовалась Таня, — что за странные названия переулков по соседству с вами: Скатертный, Столовый, Ножевой, Хлебный? Мы так долго по ним плутали, пока нашли вас.

— А напротив вашего дома еще и Серебряный, — подхватил Георгий Николаевич.

— Все очень просто. В XVI веке в основном сформировалась планировка этого района Москвы, а значительную группу населения здесь составляли зависящие от великого князя дворцовые служащие и ремесленники — ключники, повара, конюхи, псари и многие другие.

Между Арбатом и Большой Молчановкой есть Кречетниковский переулок. По нему скоро пройдет трасса Нового Арбата. Там находился, например, Кречетный двор сокольничьего дворца. Кречетниковский переулок упирается в небольшую площадь — Собачью площадку, где, вероятно, была царская псарня. Ведь Ловчий приказ располагал большим штатом охотников. Известно, что одних псарей пеших и конных было до трехсот человек. В их обязанности входила забота «о всяких собаках, потешных, борзых, гончих и меделенских, и волкодавах». Отсюда и название, сохранившееся до наших дней.

А вот организацией продовольствия царского стола, — рассказывал Александр Сергеевич ленинградским гостям, — в конце XVI века ведало около пятисот человек. Они составляли штат Сытного дворца. Хлебопеки государева Хлебного двора проживали в Хлебном переулке, «скатертники» — заведующие дворцовым столовым бельем, жили в Скатертном, ну и так далее.

Некоторые улицы, правда, сейчас поменяли названия. Вот улица Воровского ранее была Поварской…

— Это название понятно. А ваша Молчановка тоже переименована?.

— Нет. Она названа по имени домовладельца — капитана Молчанова, который жил здесь в XVIII веке. Интересно, что на углу Большой Молчановки и Ржевского переулка, там, где сейчас школа, была церковь Николы на Курьих ножках. Она так называлась потому, что близлежащую местность царь Михаил Федорович подарил своей челяди, как он написал в грамоте: «на курьи ножки», разумея их как еду. Выражение «дать на курьи ножки» — ранний вариант более позднего «дать на чай»…

— Вот, Таня, — обратился Георгий Николаевич к Тюлиной, — сколько всего помнят топонимы даже в старом городе, который множество раз выгорал и строился заново. А ведь названия живут, не правда ли, Александр Сергеевич! Даже если улицу или переулок переименовали. Если вы примете наше предложение, понимаете ли, и отправитесь со своими ребятами на Чудское озеро — вот где у вас будет простор для поиска, вот где придется поломать голову, разгадывая смысл географических названий…

Когда Георгий Николаевич и Таня выходили от Александра Сергеевича, мрачный Сергей Баранов поздравил Караева с победой ЦСКА.

— Я вообще-то за «Спартак» болею, — пояснил Сергей.

— Да, да, понимаете ли, — рассеянно ответил Георгий Николаевич.

А дверь братьев Федотовых прогибалась от их радостного трио:

А за окном — то дождь, то снег,

И спать пора-а-а, и никак не уснуть…

Вот так произошло знакомство двух краеведов — людей, влюбленных в историю нашей Родины. Кто знал, что спустя многие годы мы будем стремиться вновь на берега Чудского озера, вспоминать экспедицию, трудные переходы, раскопки курганов, затяжные дожди и радость первых находок — словом, все то, без чего с тех пор я не мыслю своего существования.

УХОДЯТ КОРАБЛИ

По дороге от Пскова на Гдов встречаются интересные названия. Например, Середка. Довольно крупный населенный пункт. Что за середка, середина чего — неясно.

А вот дальше — Глушь. Тут все понятно. Стоит себе в глухом бору на дороге бетонная коробочка автобусной остановки, на ней почтовый ящик и надпись красной краской: «Глушь». Если посмотреть, то в конце концов найдешь еле заметную тропинку, ведущую куда-то в чащу.

Но, оказывается, во время войны немцы держали в Глуши приличный гарнизон, охранявший находившийся здесь полустанок и участок железной дороги между Псковом и Гдовом. В деревне действовало подполье. Крестьяне встречались с партизанами, передавали им сведения о вражеских эшелонах, о том, что видели на полустанке и слышали от немецких солдат.

В августе 1941 года партизаны и подпольщики организовали в лесу типографию и печатали районную газету. В первом выпуске «Гдовского колхозника» было опубликовано обращение подпольного райкома к населению лесных деревень с призывом вести борьбу с оккупантами.

Еще дальше голубой указатель: «Совхоз «Красный пограничник». Справа поворот на Ямм, шоссе пересекает реку Желчу, и сразу открываются чудесные пейзажи ее низовий.

Около моста я остановил машину. Когда-то мы прошли на байдарках по этой реке от места древнего волока — затерявшейся среди непроходимых болот деревни Волошин — до самого Чудского озера. Трижды меняла река свой характер. Узкая, извилистая, довольно глубокая вначале, она постепенно ускоряла свое течение. Появились камни, валуны, перекаты, разрушенные водяные мельницы, использовавшие для своего действия быстрый поток.

…Причалили несколько выше плотины, в узкий пролом которой с ревом устремлялась вода.

— Обносить будем? — поинтересовался Филимон.

Мы стояли на остатках стенки плотины. Вспененная вода завораживающе резвилась в солнечных лучах, образуя узкий длинный треугольник, упиравшийся в крутой, постоянно опадающий и тут же возникающий вновь клокочущий вал. Александр Сергеевич сосредоточенно изучал стремнину, даже бросил в нее пару веточек, которые мгновенно подхватил и унес поток.

— Попробуем пройти.

Он велел никому не трогаться с места, пока не даст команду, отвязал свою байдарку, развернул носом к пролому и начал плавно ее разгонять. С высоты плотины мы увидели, как нос лодки нацелился в вершину треугольника, плавно соскользнул вниз и исчез в клокочущей пене. В какой-то момент нос и корма байдарки, защищенные декой, скрылись под бурунами, но тут же она вынырнула, как бы отряхивая с себя потоки воды, и плавно взлетела…

— Главное — держать нос точно в треугольник, — пояснил Александр Сергеевич, поднявшись к нам. — Слава, давайте теперь вы. Помните, что надо как следует разогнаться.

После Славы проходил Костя. Он вывел байдарку чуть ли не на глиссирование, поэтому она преодолела водосброс прыжком, оставшись при этом совершенно сухой.

Александр Сергеевич все время находился на плотине возле пролома и жестами корректировал действия капитанов. Когда байдарка оказывалась на самом ответственном участке, он фотографировал, а стоящие рядом девочки дружно ахали.

Прохождение плотины кончилось в целом благополучно, правда, у Филимона вырвало из рук весло, но это уже произошло среди клочковатых желтовато-белых комьев отработанной пены. Байдарку отбуксировали к берегу, а весло выловили.

Здесь же, возле моста у Ямма, река стала спокойная, полноводная, а ниже — даже судоходная.

Желча впервые упоминается в Псковских летописях в шестидесятых годах XIV века под названием Желчь. По-видимому, название это происходит от цвета воды в реке, петляющей в сплошных торфяниках.

Впадает Желча в Чудское озеро в так называемом «обидном месте», которое издревле было ареной многочисленных пограничных стычек и крупных сражений. Для врага эта река была воротами в русские земли, а для их защитников — пограничной заставою. В ее нижнем течении сохранились остатки Озерского монастыря, охранявшего вход в Желчу. Причудливая часовня, построенная вокруг огромной сосны, в дупле которой сохранились иконы с изображением монастыря, темнела тесовой главкой на острове посреди реки.

Крепость-монастырь на поблекшем изображении имела одну поднятую на высоких сваях башню, с которой хорошо просматривалось озеро, — враг не мог подойти незамеченным…

Но вот и поворот с основной трассы. До Низовиц прекрасный грейдер. Почему-то название дорожной машины прилипло к результатам ее работы. Затем петляем в старом сосновом бору и упираемся в широченную разъезженную, изрытую колесами тракторов дорогу. Попытка с ходу попасть на нее окончилась неудачно: машина уткнулась в желтый песчаный бархан, слегка развернулась и затихла.

— Ты-то хоть знаешь, куда ехать? — спросил Саша в наступившей тишине.

— Ну, принципиально знаю. Вот видишь — карта, правда дореволюционная…

— Ты что, серьезно? Как же мы влипли? Тут же, наверно, и дорог тех нет!

— Ладно, вылезай, давай откапываться.

На этот раз выбрались быстро. Песок копать легко. Это мы знали с нежного возраста, с песочницы под грибочком, так сказать.

Надели цепи. Медленно, конечно, едешь — зато надежно.

Вскоре показалась развилка. Одна дорога вела нас в поселок Островцы, а другая… Другая по той самой карте должна была бы вывести нас точно на то место, куда мы стремились, минуя этот населенный пункт. Проехав метров триста, мы уткнулись в лужу типа «Ни пройти ни проехать». Слева, чуть сзади, был объезд по симпатичному зеленому лужку. Вот на нем-то «Москвич» и сел на все четыре колеса в мягкий податливый торф. Было около девяти часов вечера. Все попытки раскачать машину взад и вперед окончились тем, что и труба глушителя ушла в грунт. Пришлось поочередно подводить домкрат под все колеса, строить под машиной гать. Причем, пока колесо вывешивалось над тут же заполнявшейся водой ямой, основание домкрата неуклонно погружалось под тяжестью машины в болото. Надо было срочно подводить настил под колесо, а затем снова вытягивать чавкающий подъемный механизм из жижи и строить упор под его основанием…

В начале четвертого ночи машина прочно стояла на построенной нами гати. Сразу выкатываемся на прежнюю дорогу — больше никаких экспериментов. Едем в Островцы — там заночуем, а утром узнаем, как добраться до Подборовья.

Теплая светлая июльская ночь, можно даже не включать фары. Цепи добросовестно скребут песок. Скоро Островцы — об этом говорят большие картофельные поля по обеим сторонам. И вдруг буквально в десяти метрах слева от нас я увидел здоровенного кабана с вздыбленной седой холкой. Не отвлекаясь, он с увлечением пожирал колхозный картофель. Когда поравнялись, кабан обернулся, и на нас глянул такой свирепый глаз, что я невольно интенсивно заработал ручкой стеклоподъемника. По всей видимости, для этого матерого зверя с могучими клыками мы представлялись чем-то вроде кильки в консервной тарахтящей банке. По крайней мере, я со страху, наверное, вообразил, что его клык вполне может сойти за универсальный консервовскрыватель. Неожиданно кабан прервал опустошительную деятельность и легко для своего массивного тела развернулся и скрылся в чаще.

После всех переживаний этой ночи мы почувствовали сильную усталость и, едва вдали показались первые домики Островцов, расположились прямо в машине на ночлег посредине какой-то большой поляны.

Проснулся я от дикого рева кабана. Машина раскачивалась. Сашка во сне мычал и дергал рукой, повторяя движения работы с домкратом. Но рев шел не от него.

И тут я понял, что ревет никакой не кабан, а просто машина стоит посреди летного поля Островецкого аэродрома, а на нас уже второй раз заходит «кукурузник», кажется, отчаявшийся произвести посадку. Ноги со сна никак не могут нащупать нужные педали. Только газ! Эта единственная педаль без резиновой накладки во всех типах машин ужасно холодит босую ногу. Мимо посадочного знака, который ночью можно было принять за добрую ель, мимо домика с полосатым сачком флюгера и женщиной в дверях, говорившей нам что-то неприятное, снова выкатываемся на дорогу.

Должно же нам наконец повезти!

Уже яркий солнечный день. Во дворах, на огородах женщины в каких-то вечных заботах. Около одного из домов мужчина средних лет с бледным городским загаром бросил колун на гору дров, смотрит на нас, улыбается.

— Видно, издалека! Я смотрю — номер-то московский. А машина-то! Где сидели?

— В болоте. — Я выключил мотор.

— Оно и видно. Около поворота?

— Ага.

— Далеко едете?

— В Подборовье. Вот как раз хотели спросить: можно ли туда проехать?

— Нет, ребята. Здесь не проедешь. Этой дорогой сейчас никто не пользуется. Она последний раз была проезжей еще при немцах. Есть, правда, другая, но там ходят только трактора. А чего вам там делать? И здесь рыбы сколько угодно. Можем вместе половить, у меня лодка…

Тут я принялся рассказывать об экспедиции, о том, как мы первый раз попали в Подборовье, и что вот сколько лет прошло, а тянет, неизменно тянет в эти края.

— Ну давайте знакомиться, Николай. — Мужчина протянул теплую руку.

Мы представились.

— Помню, я тогда еще парнем был, ходили мы на лодке на Подборовье, а там около деревни ребята из Москвы работали… На Развеях копались. Может, это были вы?

Я подтвердил: да, это были мы.

— Вот это здорово, — обрадовался Николай, — через столько-то лет. Я вообще-то сейчас в Ленинграде живу. Сюда к матери приезжаю помогать. Вот дров наколол. Да… А как вы тогда, нашли чего?

— Нашли. В Институте археологии Академии наук книга вышла «Ледовое побоище 1242 г.». Там указаны все результаты экспедиции. Ну а главное, что теперь не возникает сомнений, где произошла эта великая битва, без преувеличения — решающее сражение за дальнейшее развитие России как самостоятельного государства.

— А еще, — поддержал Саша, — в том же 1966 году вышла книга «Загадка Чудского озера», не читали?

— К сожалению, не читал. Я помню, очень мне понравились тогда ваши байдарки, удобные, легкие. Там был у вас тогда руководитель Александр… Александр…

— Сергеевич, — подсказал я.

— О, точно, Александр Сергеевич. Он нам рассказал про эти байдарки. Как их можно самим сделать. Даже чертежи мне тогда прислал. Мы на заводе построили с ребятами три штуки. Ходили летом в походы. Я свою байдарку в этом году другу отдал — он поехал в Карелию… Ну что мы стоим — пошли в дом.

Маленькая сухая старушка предложила нам сесть за стол, принесла огурцы, лук, банку простокваши. На плите шипела сковородка с ряпушкой.

— Мы ее слегка подсаливаем, а потом разогреваем на подсолнечном масле, — объяснил Николай.

За окном закапало.

— Пойду сниму с веревки белье, — сказала старушка.

— Ну давайте, за знакомство, что ли…

Удивительно уютно было сидеть в низенькой горнице со стенами, оклеенными репродукциями из «Огонька» и фотографиями космонавтов.

Николай рассказывал о своем селе, о детстве в годы оккупации.

— А вы знаете, что даже в то время в наших местах была Советская власть? Да. Прямо остров, а вокруг болота — немцы не совались. Летали даже наши самолеты с Большой земли, привозили многое необходимое, газеты…

На западе начало проясняться, появились клочки голубого неба.

— Ребята, я вот что предлагаю: берите свои рюкзаки и топайте пешком на Подборовье, а машину можете оставить у меня. Все будет в порядке… Тут берегом километров двенадцать, мы-то все больше водой. А то, если хотите, оставайтесь, можете спать на сеновале.

Мы решили идти.

Какое это счастье — бродить по земле с невесомым рюкзаком за плечами! Все противоречия, возникающие между пешими туристами, с одной стороны, и всеми остальными — с другой, могут быть легко разрешены, стоит только бросить где-нибудь транспортное средство с многочисленным грузом и отправиться налегке. А впервые вкусили мы эту радость, когда обследовали водоразделы в верховьях Плюссы.

Речка Ситня встретила нас сплошными порогами и проливным дождем. Да еще и шли против течения — какая там археология! Целый день по пояс в воде, тащишь байдарку, а сверху поливает без остановки, порывистый ветер, да температура днем не выше 12 градусов. Спасали нас баньки, под навесами которых мы пережидали стихию.

В середине дня приткнули к берегу накрытые непромокаемой пленкой байдарки, встали рядком под навес. Здесь не капало. Дежурные возились с продуктами, извлекали что-то из мешков.

— Чем кормить будете? — неестественно бодро поинтересовался командир группы.

— Чем, чем… — угрюмо буркнул Костя. — Будто не знаешь: чем всегда.

Тут надо сказать, что провиантом наш отряд был снабжен довольно своеобразно. В Москве на базе мы получили наряду с обычными четырьмя ящиками тушенки, тремя — сгущенки, несколькими коробками всякой крупы и макаронных изделий еще и огромный мешок воблы.

— Обменяете на что-нибудь, — авторитетно ободрил кладовщик.

Но в Москве мы этого не сделали, а тут тебя в любом доме угостят, если не вяленым сигом, то уж лещом точно.

Тащили также с собой полученную там же двадцатилитровую канистру с подсолнечным маслом. Хлеб и овощи покупали в деревнях.

Здесь, на Ситне, сложилась новая форма скоростного питания: дежурные замешивали в большой миске подсолнечное масло, соль и зеленый лук. Каждому выдавался ломоть хлеба, который макали в это месиво. На десерт была нескончаемая вобла. Во время этого занятия нас и нашла учительница местной школы.

— Вы из экспедиции?

— Угу, — ответил Костя с полным ртом, — а вы откуда знаете?

— В газете читала. Давно ждем вас. Идите в школу греться.

Вечером Александр Сергеевич мерил расстояние от печки к дверям и обратно. Слава глядел в сырую серость за окном.

— Поймите, Слава, — убеждал он командира группы, — ведь на Ситне мы и так потеряли массу времени, а нам еще идти и идти. Зато, поставив лагерь, пешком, налегке, разбившись на небольшие отряды, мы сможем обследовать значительные районы водораздела… Только надо взять машину и переправиться на Плюссу.

— Сами же говорили, — не соглашался Слава, — необходимо пройти весь путь самим, чтобы иметь уверенность. Ведь новгородцы-то машинами не пользовались!

— Да, но ведь у них не было плана исследований. А мы и так уже на два дня выбились из графика. Завтра опять дождь. Ладно, будем решать коллективно, собирайте вече.

На собрании Александр Сергеевич произнес речь, которую закончил словами:

— …Считаю наши действия не отступлением перед трудностями, а изменением тактики для решения стратегической задачи.

Вскоре на поросшем невысоким кустарником берегу Плюссы появился палаточный лагерь. Не было только видно байдарок: сложенные в чехлы, лежали они в одной из палаток и ждали своего времени. А пока мы перешли в разряд пеших туристов, совершали небольшие, двух-трехдневные радиальные выходы на предполагаемые водоразделы, беседовали с дедами-старожилами, искали курганные группы, городища. В рюкзаке лишь блокнот, непромокаемая накидка, краюха хлеба и все та же вобла.

…В глухой деревушке Раменье, надежно запрятанной среди непроходимых болот на водоразделе возле речки Омуги, постучались в крайнюю избу. Нет ответа. Прошли темноватые сени, Филимон толкнул дверь в горницу — за столом дед, у окна чем-то занята старушка.

— Здравствуйте, — начал я, — вот мы тут древний волок ищем…

Хозяева настороженно смотрели на нас. Их можно было понять: врываются к тебе в дом двое молодцов и требуют древний волок.

— Сами-то откуда? — спросил дед.

Филимон начал объяснять, что идем на байдарках, а байдарки — это такие складные лодочки, и что идем из Новгорода, а вообще-то живем в Москве и помогаем экспедиции Академии наук…

Дед прослушал все это молча, но когда услышал слово «Москва», лицо его прояснилось.

— Неси-ка, Матрена, молочка, видишь — парни устали с дороги.

Откуда-то из-под стола дед извлек большую банку с медом.

— Волок был, — уверенно сказал он, — не то чтоб очень древний, но Александр там ходил. Помню, дед мой рассказывал, что они еще в Новгород, когда надо было… Нет, это его дед ходил совсем недавно — лет двести назад тому. Но Александр не здесь, он больше по Курейке, потом в Ситню, Шелонь, а там и до Новгорода недалеко.

— Недалеко?

— Недалеко!

Мы переглянулись, вспомнив капризы коварного Ильменя.

Заночевали в Раменье прямо на сене под открытым небом. С болот волнами наползал туман, а время от времени рыдающим голосом кричала какая-то птица…

Разведки приносили все новые и новые результаты. Неожиданно обнаружился еще один вариант водного пути, связывающего бассейны Плюссы, Луги и Шелони, — похоже, мы нащупали какой-то узел, от которого во все стороны разбегались пути-дороги. Возле Городоньки — небольшого притока Плюссы — оказалось несметное количество курганов. В один из выходов было обследовано мощное городище в устье Куреи.

Слава неоднократно уговаривал Александра Сергеевича раскопать хотя бы один курган, целую группу которых мы зафиксировали буквально рядом, на другом берегу реки.

— Нет времени — надо еще обследовать водораздел в верховьях Плюссы. Старики уверяют, что Александр там мог ходить…

— Зачем нам еще один волок? — удивлялся Слава.’— И так уже два нашли. А курганы, они же тут рядом!

— Ну посудите сами, — терпеливо объяснял Александр Сергеевич, — каждый из этих волоков мог иметь местное значение. Надо определить, который из них был основным.

— Ну а если останется время, может, раскопаем? — настаивал Слава.

— Это уж будет зависеть от вашей работы, — улыбнулся Александр Сергеевич.

Через день вернулись обе поисковые группы, направленные к северу и востоку от места стоянки. Обнаружено было такое количество археологических памятников, что обсуждение находок затянулось далеко за полночь.

Надо сказать, что, когда Александр Сергеевич разрабатывал детальный график нашего полуторамесячного путешествия, он учел почти все: скорость движения по течению и против, время на археологическую и исследовательскую работу, пополнение продовольственных припасов, необходимый ремонт судов и многое-многое другое.

Но как можно учесть все нюансы погоды: бесконечные дожди или такое солнце, хоть из реки не вылезай? Не мог он, конечно, учесть и то, что на старинном водоразделе Шелони и Плюссы нужные для экспедиции сведения посыплются как из рога изобилия. Все это приводило к тому, что первоначально составленный график лихорадило.

В результате же всех неучтенных причин основная работа на этом достопамятном водоразделе завершилась на два дня раньше намеченного срока.

Слава ходил именинником. Рано утром он услал Филимона и Костю строить прочный надежный мост через Плюссу, ширина которой в месте предполагаемых раскопок не превышала пяти метров — по крайней мере байдарку развернуть здесь было невозможно: она упиралась штевнями в берега.

К завтраку мост был наведен. Сделан он был из росшей по берегу в огромном количестве ольхи, причем Филя по природной своей педантичности сотворил даже удобные перила.

Покончив с этой хозяйственной деятельностью, Слава занялся подготовкой черенков для двух штыковых лопат, имевшихся в наличии. Остальной шанцевый инструмент составляли металлические байдарочные весла, которым мы в конце концов отдали предпочтение, поскольку копать пришлось песок.

Посланные вперед после завтрака девочки произвели тщательные замеры выбранного археологического памятника и его «ориентацию» по сторонам света — мы знали, что наши предки хоронили соотечественников всегда ногами на восток.

Слой за слоем снимали мы пласты песка, лишь по центру оставалась нетронутой бровка шириной около метра, направленная с запада на восток. После открытия каждого последующего слоя проводились новые обмеры, зарисовки, а Слава на четвереньках ползал по месту раскопа, внимательно разглядывая каждую песчинку. Он уже не раз делился мнением о том, какой же там, под бровкой, должен лежать богатырь-воин, коли курган такой большой.

К середине дня солнце палило немыслимо — наступили наконец долгожданные погожие дни. Ребята деловито окунались в Плюссу возле Славкиного моста и тут же мчались обратно — не упустить бы главное.

Дежурные три раза приходили звать к обеду, но на них махали руками:

— Да подождите вы!

— Счас, счас идем…

В конце концов дежурные принесли ведра, миски, ложки. Александр Сергеевич еле уговорил ребят прервать на время раскопки, но чувствовалось, что и он волнуется. Дежурные остались было наблюдать за работой, но Слава отослал их охранять лагерь.

Наконец достигли основания кургана. Алена нанесла на схему размеры последнего горизонта, и двое ребят стали осторожно раскапывать бровку.

Но что это? В раскопе появились какие-то непонятные вкрапления, и вскоре явно стали проступать следы того, что этот курган уже кто-то обследовал до нас. На схеме обозначились следы «колодца» — так копают не ученые, а кладоискатели.

Сколько сил потратили зря!

Таня с Машей просеивали каждую песчинку, но удалось обнаружить только небольшой черепок — фрагмент керамики сосуда, положенного рядом с умершим. На счастье, черепок оказался от горлышка с «венчиком», и на нем был нанесен орнамент. Все это дало возможность хоть определить время захоронения.

— Вот что удивительно, — сказал Костя, — ведь знают, как надо копать! Свой колодец-то они рыли с востока на запад, стало быть, образованные люди…

— Что же это за люди? — возмущался Слава. — Ради побрякушки, которую тут же выбросят, готовы уничтожить бесценный археологический памятник!

— А ты сам-то! — напомнил Филимон. — Кто на Шелони собирался на кладбище сплавать? Ласты у меня тогда еще брал!

— Так я же для нужд науки, — вяло оправдывался Слава, — но вообще-то, конечно… Надо все по правилам, а то уподобишься этим кладоискателям.

— Убить их мало, — подытожил Костя.

Не раз еще потом приходилось нам раскапывать курганы и жальники — весьма своеобразные захоронения, ограниченные большими, вертикально установленными валунами. А сколько радости приносили удачные находки! Каждый предмет тщательно упаковывался, делалась подпись: где, когда он был обнаружен, а на общей схеме указывался его номер.

Но в то же время, к нашему великому огорчению — Костя при этом сжимал свои огромные кулаки, — мы нередко видели уничтоженные памятники. И ладно бы кладоискатели! Их не так уж много — курганы срезали ножи бульдозеров, распахивали плуги, подцепленные к мощным тракторам. Камни с жальников снимали и использовали для ремонта дорог и прочих хозяйственных нужд…

Озеро открылось неожиданно, когда мы с Сашей забрались на очередную дюну. Темное, лишь местами подсвеченное через разрывы в тучах, лежало оно до самого горизонта.

Теперь прибавили шагу, прошли темную лощину, поднялись на сопку, поросшую молодым соснячком, с торчащими между маленькими деревцами обугленными стволами — видно, не так давно здесь был лесной пожар, а оттуда тропка сбегала прямо к озеру.

Все здесь как будто не изменилось. Тишина. Спускаюсь к самой воде. Да, когда-то пришли сюда в первый раз. Караев встретил нас в низовьях Желчи на катере «Адмирал Макаров», который доставил нас вместе с погруженными на заднюю палубу байдарками поздним августовским вечером в Подборовье. Здесь мы переночевали на рыбацком пирсе.

Утром, навстречу вынырнувшему из-за поросших соснами сопок солнцу, байдарки обогнули Наволок и подошли к Подборовской круче. Александр Сергеевич с Евгенией Владимировной поджидали нас уже на месте. Они вышли из деревни пешком, чтобы выбрать хорошую площадку для лагеря.

Позади был шквалистый Ильмень и пороги Ситни, раскопки курганов и топосъемки, длительные пешие разведки и сбор топонимической информации. Отряду нужен был отдых, а сосновый бор на берегу Чудского озера и дивный песок пляжа — лучшее место для этих целей.

Сразу после деревенских огородов, заборы которых увешаны звенящими на ветру консервными жестянками — от кабанов, начинались Развеи. Это место здесь так называется потому, что свирепые осенние штормы с озера выдувают верхний слой почвы, обнажая пески. Кое-где только сохранились островки, укрепленные корнями небольших сосен и можжевельника.

Александр Сергеевич наклонился и подобрал что-то с земли.

— Смотрите, Евгения Владимировна, это какой век? — В руках у него был маленький черный керамический черепок с отчетливым орнаментом и венчиком.

— Судя по орнаменту… Постойте, да это тринадцатый век, по-моему. А вон, смотрите, еще и еще!

— Здесь, вероятно, было селище, — предположил Александр Сергеевич, — интересно бы поработать, но ребята устали. Как вы думаете?

— Давайте вечером расскажем о нашей находке, и пусть они сами решают. Ведь основная программа экспедиции выполнена — древний водный путь найден.

Место для лагеря понравилось всем. Долго примеряли, куда ставить палатки. Тут хорошо и там тоже. Александр Сергеевич поставил свою над самым обрывом, входом к озеру.

— Так я лучше сплю, — пояснил он, — воду чую.

Целый день купались, загорали, собирали грибы и бруснику, раза два сходили в деревню, а все равно чего-то не хватало. За полтора месяца мы привыкли к каждодневной работе: то машешь веслами, то курган копаешь, то еще что-нибудь. А тут! Ну, собрал грибы, ну, почистил, ну, съел, ну, искупался, а дальше что? То есть это, конечно, все замечательно, но ведь привыкли же к другому.

Коля Зорькин собрал выброшенные волнами на берег бревна и связал из них плот, притащил байдарочное весло и долго плавал вдоль пляжа, сидя по пояс в воде, на своем «Кон-Тики».

Слава внимательно наблюдал за Колиными действиями, и если тот отходил от берега слишком далеко, командир складывал руки раковиной и требовал немедленного возвращения Коли вместе с его ненадежным плавсредством.

Вообще-то проблема купания в нашем экспедиционном отряде до поры до времени не возникала. Ведь, во-первых, все ребята хорошо плавали, а во-вторых, часто приходилось купаться по необходимости, например выпрыгивать из байдарки на пороге или буксировать ее против течения. Иной раз погода в эти моменты оказывалась совсем не купальная.

А изменилось все из-за Славы.

Обследовали мы раз редкое место: пересечение сухопутных и водных путей древних новгородцев на Череменецком озере. Разбили лагерь на острове Деревенец, а оттуда, пользуясь уже накопленным ранее опытом радиальных походов, отправлялись на изыскания дедов, которые «помнили» Александра Невского, старинных курганов, древних городищ. Новшеством было то, что некоторые выходы совершали на байдарках.

Как-то раз двинулись мы на восточную сторону озера, где возле деревни Большой Наволок, по слухам, находился курган, а на его склоне — большой каменный крест.

День был жаркий, безветренный. Обе наши байдарки, на одной из которых шел я с Аленой, а на другой Филимон с Машей, легко скользили к видневшемуся впереди берегу.

Филя с Марьей остались сторожить байдарки, а мы довольно быстро отыскали курган, который назывался Погост Камень, по преданию, здесь Александр Невский дрался с ливонцами, сделали топосъемку и отправились назад к берегу.

Однако у озера застали только метавшуюся по берегу Машу — ни байдарок, ни Филимона видно не было.

— Вон они! — указала Маша в синеющую даль, где, как игрушечные, покачивались обе байдарки и время от времени среди небольших волн показывалась точкой Филина голова.

Оказалось, что, пока мы искали приметы седой старины, доблестные охраннички наши решили позагорать. Расположившись на бережку, они, видимо, вздремнули, словом, как объясняла Маша: «Пока они на минуточку отвернулись», поднялся ветер и байдарки, едва приткнутые к берегу, отнесло метров на триста в озеро.

Мы присоединились к Маше и тоже стали метаться по берегу.

Но вот мы увидели, что байдарки унесло к тому месту, где лесистый мысок прикрывал их от ветра. Филимону с помощью весла каким-то образом удалось забраться в одну из них, вторую он привязал сзади, а вскоре подчалил к берегу.

— Надо было сбегать в деревню и взять лодку, — запоздало объяснял я тяжело дышавшему Фильке.

— Да ну, — отмахнулся тот, — тогда бы на всем озере знали, что у нас байдарки уплыли, смеялись бы. А так можно сказать, что развлекались, мол, вид спорта такой… Я, честно говоря, не ожидал, что так их утянет по ветру.

Условились нашим ничего не говорить, но, во-первых, из лагеря наблюдали за непонятными Филиными маневрами, а во-вторых, девочки по секрету рассказали о подвиге Филимона, и к вечеру тот ходил героем.

Перед ужином Александр Сергеевич отозвал в сторону Славу.

— Вы понимаете, Слава, насколько рискованны такие купания? — спросил он командира группы. — Вдруг ногу сведет или волной захлестнет, а мы даже не сможем оказать помощь.

— Безусловно, Александр Сергеевич. — Слава прямо посмотрел ему в глаза.

— А кроме того, — продолжал Александр Сергеевич, — я, помимо ответственности перед нашим законом, отвечаю за вашу безопасность и перед родителями, и перед руководством экспедиции.

— Это очень ответственно! — горячо сказал Слава. — Ведь не дай бог!.. Как это некоторые не понимают?

— И еще одно: Филимон сейчас ходит героем, девочки вокруг него прямо джигу пляшут. Надо развенчать «героя», показать, что он растяпа, — упустил байдарки, и в его поступке никакого героизма нет.

Вода была еще теплая, и перед ужином решили искупаться. Дежурные позвали всех к «столу», и тут вдруг выяснилось, что один отсутствует. Стали считаться — на имя Слава никто не ответил.

— Да вот он, только что здесь плавал… — растерянно бормотал Костя.

Александр Сергеевич помчался в палатку и тут же вернулся, на ходу растягивая колена подзорной трубы.

— Вон его голова! — вдруг закричал Коля.

На середине озера темнела Славина голова, и, как заведенная, появлялась в каскаде брызг рука: Слава шел быстрым кролем. Спустили три байдарки и помчались к новому герою…

— Так, — медленно сказал Александр Сергеевич, когда мокрый Слава был доставлен на берег. — Филины ливры не дают покоя?

— Вы же сами сказали: развенчать…

— Хорошо. А с вами ничего не может случиться?

— Со мной? Конечно, нет…

— Ладно. С этого дня будете купаться под присмотром, как маленькие. А наблюдать будут Филимон и Слава, попеременно…

Филимон Мадленский навел порядок в нашей палатке. В середине похода он подселился к нам третьим. Сам-то Филя был человеком чрезвычайно аккуратным и никогда не допускал, чтобы вещи лежали не на своих местах, однако справиться с нашим стремлением к хаосу он не мог. Здесь, в Подборовье, Мадленский по вечерам надевал начищенные полуботинки, такой же строгий костюм, который извлекал из-под своего матрасика, и совершал моцион под соснами. И брюки и курточка всегда были чистые, а на брюках — даже аккуратная складочка.

Когда мы со Славой заглянули в палатку, то глазам своим не поверили. Наши постели были заправлены «конвертиком», приемник загадочно мерцал в углу, накрытый какой-то салфеточкой. Знаменитое чугунное изделие было каким-то образом за подмышки принайтовано к задней стенке палатки и трагично взирало на дырку в крыше, а над ним висела раскрашенная анилиновыми красками фотография какой-то иконы, которую Слава с научными целями выцыганил еще в Новгороде. Не давая нам опомниться, Филя прочитал короткую лекцию о пользе порядка и тут же подкрепил ее примером: быстро обнаружил носовой платок, который лежал в самом естественном для него месте — под подушкой.

Слава похвалил Филю, тот был очень доволен, но радость его оказалась непродолжительной: через полчаса Славе понадобились носки, после чего интерьер палатки приобрел первоначальный вид. Филимон сильно ругался. Затем навел порядок снова, а чтобы сохранить это зыбкое состояние от наших посягательств, он взял книгу, зажег в палатке свечу и принялся читать увлекательную историю про шпионов. Я присоединился к нему, время от времени пробуя надежность крепления распятия у нас над головами.

В это время в палатку всунулась улыбающаяся физиономия Кости Соколова и вдруг резко, с неестественной скоростью исчезла. Раздался треск ломаемых сучьев, а затем Костин голос из-под обрыва:

— Мужики! У вас свечка на банке с порохом.

Я лениво повернулся.

Действительно, Мадленский в пылу наведения порядка очень удобно приспособил ненужную, по его мнению, банку для того, чтобы установить на ней свечу.

Тогда мы еще плохо представляли, что могут натворить четыреста граммов бездымного пороха «Сокол».

Вечером у костра Александр Сергеевич спросил:

— Ну, как, друзья, отдых? Нам здесь можно пробыть еще дней пять, а затем Караев обещал доставить нас на «Адмирале Макарове» в Псков.

— Вообще тут прекрасно, — сказала Татьяна, — но как-то непривычно отдыхать без дела. Жаль, что все уже позади…

И тогда Александр Сергеевич извлек найденный утром черепок.

— Что это у вас такое? — спросил Слава.

— Да вот, Евгения Владимировна уверяет — тринадцатый век…

— А где нашли? Здесь?

— Здесь. На Развеях, по дороге в деревню. Вы же сегодня там раза три проходили.

— Так если бы мы знали! Мы все больше в той стороне маслята искали… — Слава начал принимать позу низкого старта, готовясь тут же мчаться к историческим местам.

— Стоп, стоп, стоп! — Александр Сергеевич поднял руку, запрещая Попову взлет. — Будем вести работу по всем правилам, никакой самодеятельности, все, как полагается при раскопках. Как, группа согласна?

— Все согласны! — быстро ответил Слава.

На следующее утро приступили к работам. Под руководством Евгении Владимировны был составлен топографический план Развеев. Территорию поделили на квадраты, обозначенные колышками. Каждый квадрат был помечен номером, и находки фиксировались в соответствии с этими номерами.

А находок было множество: черепки, кусочки дерева, металлические изделия. Копать почти не приходилось — делали лишь небольшие зачистки.

Три дня продолжалась работа. В лагере оставались только дежурные, готовившие обед. Вечерами сидели у костра, пели песни, любовались закатами над озером.

Александр Сергеевич пришел как-то вечером из деревни и сообщил, что там всерьез обеспокоены нашей деятельностью.

— Они решили, что здесь будет строиться какой-то промышленный гигант.

— Ну еще бы, — сказал Костя. — Такую территорию обследовали.

— Да еще эти колышки, — подхватила Маша.

— Я постарался их убедить, что наши цели гуманны, — продолжал Александр Сергеевич, — рассказал об экспедиции. Тогда меня попросили выступить в клубе и сообщить об этом подробнее. Я связался с Георгием Николаевичем, он тоже обещал приехать.

В тот вечер в подборовском клубе отменили кино — всем хотелось послушать об истории своего края. Танцы, правда, объявили, но на них что-то никто не пошел.

На лодках приехали из соседних населенных пунктов: Подолешья, Островцов, даже с эстонского острова Пириссар. Караев прибыл из Самолвы, где находился штаб экспедиции.

После работы на Развеях мы с трудом протиснулись в переполненный клуб, когда на сцене в безукоризненно белом кителе выступал Георгий Николаевич.

— …Таким образом, — гудел в зале голос руководителя экспедиции, — победа в битве на Чудском озере, получившей название Ледового побоища, одержанная русским народом в дни тягчайшего испытания, способствовала сохранению живых сил русского народа, призванного в дальнейшем сыграть виднейшую роль в судьбах человечества.

Между тем известно, — продолжал Караев, — что с легкой руки германского публициста Пауля Рорбаха фашистская историография не только замалчивала Ледовое побоище и понесенные в нем немецкими рыцарями тяжелые потери, но нагло утверждала, что этой битвы вообще не было и что русский летописец внес ее описание лишь в угоду своему князю. Доказывали это тем, что советские историки так и не могут определить место, на котором произошла битва. Результаты нашей экспедиции, предпринятой по решению президиума АН СССР, начисто опровергают все старания фальсифицировать историю…

Стояла уже довольно темная ночь последнего летнего месяца. Местное мужское население, обступив Александра Сергеевича и Георгия Николаевича — в темноте светились папироски, — сообщало новые исторические факты:

— Слышь, слышь, Сергеич! — горячился конюх Иван. — Мать моя, ей счас девяносто три, дак она помнит, что озеро во-о-он там было, здесь такой мыс, где теперь Наволок, до самого горизонта тянулся.

— А помнишь, Вань, нашу бабку? Представляешь, Александр Сергеевич, сто десять лет прожила. Дак она помнила, как на Пириссар пешком ходили.

— Как пешком, Петр? — не понял Александр Сергеевич. — Он же остров?

— Ну да, остров — от деревни до него восемь верст. Но тогда вода стояла ниже, и можно было пройти вброд — где по колено, где по пузо. А еще там река была, ее переплывали…

— Река в озере?

— Ну мы так ее называем, а на самом деле — это глубокое место.

— Когда-то здесь действительно была река, — вмешался Георгий Николаевич, — а сейчас осталось одно название. Это доказали наши гидрологи. Уровень воды постепенно повышается…

— Да-а-а… Места у нас тут замечательные, — перевел разговор Иван, — Сороковой бор называется. Еще при помещиках сюда мужики бегали, скрывались. Жили в шалашах, рыли землянки. Питались грибами, ягодами, добывали зверя, ловили рыбу…

— А в гражданскую-то, — перебил Петр, — сколько тут боев было. Да и потом, в сорок первом, здесь сразу появились партизанские отряды. Трудно вначале было — немец-то силу свою чувствовал, партизаны сходились только в маленькие отряды, голодали, не было оружия. Но на следующий год и оружие появилось, и отряды объединились между собой — в общем, здорово трепали фашистов.

— Пришлось им даже железную дорогу на Гдов разобрать, — добавил Иван, — там, где она по Сороковому бору проходила. Сняли рельсы и увезли куда-то.

Разговоры затянулись за полночь. С озера ударил луч мощного прожектора, и коротко взвыла сирена — на катер вызывали Георгия Николаевича.

А на следующее утро мы покидали Подборовскую кручу. Байдарки сложены в мешки, рюкзаки упакованы. Ждем катер. Настроение немного грустное — не хочется расставаться с вольной лесной жизнью.

Костя тихонько перебирает струны гитары:

Уходят корабли, подняты паруса…

Растаяли вдали земные голоса.

Растаяли в тумане — навеяли печаль,

Остался берег дальний да призрачная даль.

Тихое теплое августовское утро. Сквозь кроны сосен пробивается солнце. Вода и небо белесо-голубые, ласковые, спокойные.

…Когда захочешь ты уехать в дальний путь,

Когда подует с моря теплый ветер —

Как хорошо тогда последний раз взглянуть

На тихий порт, уснувший на рассвете…

Вдали показался изогнутый стремительный силуэт берегового катера. Он обогнул отмель и встал на рейде напротив бывшего нашего лагеря. От катера отвалила шлюпка и двинулась к берегу.

Александр Сергеевич подготовил сумку с материалами: по пути они с Георгием Николаевичем будут обсуждать работу экспедиции по «горячим следам».

Мы подошли к самой воде встречать лодку. Костя не выпускает из рук гитару:

Когда с друзьями ты прощаешься навек,

Не забывай о том, что было прежде,

Придет зима, а с нею первый снег,

Придет весна, а с нею все надежды…

Да, уходят корабли. Через полчаса «Адмирал Макаров» завибрировал, загрохотали дизели. Мы взяли курс на Псков.

И вот снова я на Чудском озере, в Подборовье. Все вроде бы то же, но что-то неуловимо изменилось за эти годы.

Пляж как-то уменьшился: не ошиблись гидрологи — наступает озеро. Да и трава вытоптана на берегу. Видно, недавно здесь располагался туристский бивак.

Пошел в деревню. Вот и Развеи. Сколько лет-то прошло!

В магазине покупателей нет — одна продавщица, все та же тетя Катя. Поздоровались.

— Как дочка-то, тетя Катя, школу кончила?

— Давно. В Пскове счас… У меня вон внук бегает. Мне уж говорили, что вы пришли.

— Да кто говорил? Ведь нас же никто не видел.

— Как не видел — видели, — уклончиво ответила тетя Катя, — к своим, что ли, приехали или сами?

— К каким своим? Что-то не пойму…

— Как не поймешь? Там же ваши стоят из Москвы. Мадленский, что ли, Филька! Он с ребятами приехал.

Вот тебе на! Я бегу обратно. Неужели ребята приехали, а мы даже и не знаем.

Когда я подошел, у нашего костра сидели Слава Попов и Филимон Мадленский.

— Вы как сюда?

— Да мы как-то затосковали, собрались и прошли часть того старого маршрута от Плюссы до Подборовья.

— Ну расскажите, как там, что нового.

— А приходите сегодня к нам вечером. Мы дневник вели, все записывали, как Александр Сергеевич.

— А где ваш лагерь?

— Да тут, метров двести. Сначала стояли там, где вы, а потом шторм случился, и перебрались поглубже.

Вечером сидели у костра. На сковородке жарилась только что пойманная рыба.

Ребята рассказывали о том, как непривычно складывалось их путешествие, — ведь мы все были приучены к водному туризму. Поэтому в пути им пришлось столкнуться с самыми неожиданными трудностями.

Вот, например, необходимо перебраться на другую сторону реки. Что проще, когда под рукой байдарка!

Но дерзкая фантазия не знает предела — Слава предложил построить паром из веревки и нескольких бревен, найденных на берегу реки. Через пару часов мастеровые, которые опробовали сооружение, чуть было не утонули вместе с ним, но противоположного берега все же достигли.

На следующий день Филимон развил первоначальную идею. К парому привязали еще несколько бревен, погрузили на образовавшийся таким образом плот все тяжелые вещи и двинулись, работая шестами. Остальные с легкими рюкзаками шли по берегу, любуясь окружающим ландшафтом.

Пришлось друзьям столкнуться еще с одним непредвиденным препятствием, которое почти не страшно байдарочным туристам. Кому не знакома скромная лесная ягода — земляника? Мадленский как-то увидел пространство, свободное от деревьев, но сплошь усеянное этой ягодой… Пришлось потом нагонять потерянный для передвижения день.

— И знаете, что интересно, — сказал Слава, — там, на водоразделе Желчи, помнят про нас, про наши исследования. Особенно им почему-то запомнилось, как тогда на волоке подвода с нашим барахлом в болоте увязла, конь по брюхо провалился, а Костя и его и телегу выволок. Тогда в деревне это девочка рассказала, которая коня нам привела, теперь уже взрослая женщина…

— А еще, — добавил Филимон, — нам показали короткую дорогу от Люты к Желче через болота. Еле заметная тропка — сами никогда бы не нашли. Старики рассказывают, что этой тропой пользовались партизаны во время Великой Отечественной.

— Болота там громадные…

— А клюква есть? — поинтересовался Саша.

— Клюква? Должна быть.

— И охота, наверно, хорошая?

— Наверно…

— А почему вы изменили нашей традиции и не пошли на байдарках? — спросил я. — Хотя вы все же построили плот.

— Но ведь вы тоже! А для этих мест они самый удобный транспорт. Если приедем сюда еще, то только на байдарках.

— А за байдаркой можно пустить дорожку с блесной на щуку, — мечтал Саша.

— Жаль расставаться, ребята, — сказал Слава, — но завтра уезжаем на Самолву.

— Как странно все-таки, — задумчиво сказал Мадленский, — что встретились, не сговариваясь, здесь — после стольких лет вновь пришли сюда. Значит, осталось что-то такое, не только детские воспоминания. Сумел Александр Сергеевич научить нас любить эту землю, понимать и уважать ее людей, сделал из нас настоящих туристов-изыскателей.

Ведь нам сейчас просто остаться в дождь в лесу сухими, приготовить еду, не имея продуктов, из лесных даров, в любую погоду развести костер и согреться, увидеть красоту заката, найти, заснять и описать исторический или природный памятник…

И все это дал нам Александр Сергеевич.

Мы должны чаще собираться здесь и всегда помнить то, что нам в жизни посчастливилось перенять от замечательного человека, большого друга, каким был для нас Александр Сергеевич.

…А утром мы провожали ребят. Баркас — здесь его называют «двадцатка» — отходил на Самолву, бодро постукивая своим двадцатисильным двигателем.

И тут вдруг вспомнилось:

Уходят корабли, подняты паруса…

СУДОВЕРФЬ НА АРБАТЕ

В начале шестидесятых годов приступили к строительству проспекта Калинина. Тогда он еще так не назывался, просто говорили — Новый Арбат. А Старый Арбат и не знал, что он старый. По нему мчались машины, шли пешеходы, и не было на нем той печати провинциально-тихой второстепенной улицы, в которую он превратился позже, когда над ним всплыли серые бетонные громады его молодого родственника.

Но пока эти многоугольные коробки можно было лишь увидеть на чертежах проектировщиков да на глянцевито-белых макетах в Музее истории и реконструкции Москвы, в который однажды отправились мы всем классом. Там на одной из фотографий красовался старинный дом, в котором жил мой друг Сашка. Подпись под фотографией сообщала, что вот именно здесь в недалеком будущем пройдет трасса Нового Арбата.

Нельзя сказать, что этот дом являл собой такое уж безобразие, которое непременно хотелось стереть с лица земли — были тут монстры и пострашнее. Наоборот, привлекало в нем что-то от уходящей старой Москвы: двухэтажное строение на высоком белокаменном фундаменте, большие окна на уровне бельэтажа, просторное деревянное крыльцо. Проходя вечерами мимо, я с другой стороны улицы мог различить в полумраке комнаты белобрысую голову своего друга, который, прилежно склонившись над столом, освещенным настольной медной лампой с массивным абажуром зеленого стекла, вычислял интенсивность наполнения бассейна через посредство труб А и Б. Тяга к вычислениям осталась у него до сего времени — Александр Викторович командует отделом на предприятии, разрабатывающим вычислительные машины.

Справа от дома был глубокий двор, весьма озелененный и ухоженный. В конкурсе подготовки дворов района к фестивалю молодежи и студентов в Москве он занял первое место, поэтому и на Доске почета около отделения милиции тоже висела фотография дома номер семь по Большой Молчановке. Правда, на ней был сфотографирован только двор, а посередине — активист дядя Паша в подтяжках и кепке в процессе полива зеленых насаждений из толстого черного шланга. Во дворе находилось великое множество сараев — отопление было печное. Летом, когда сараи в основном освобождались от дров, в них оборудовали спальные помещения: с жильем было туговато.

Двор в любое время дня и года был наполнен мелюзгой от сих и до сих. Старшие, потрескивая костяшками домино, сидели в озелененной стараниями дяди Паши беседке и, склонив выцветшие козырьки кепок, выясняли, является ли сложившаяся ситуация «рыбой».

Слева, за высоким забором, громоздился дровяной склад. На заборе пестрели афиши, наклеенные на огромные, тысячу раз перекрашенные фанерные щиты. На одной из них бледный юноша в серо-зеленых тонах был крест-накрест пересечен двумя шпагами — этакий символ храбрости — Фанфан-Тюльпан. Позже, правда, выяснилось, что этот фильм для «после шестнадцати». А рядом висел другой плакат, на котором несколько солидных мужчин в пиджаках и шляпах пытались втащить большущую рыбу на явно недостроенный плот: популярная тогда комедия «Верные друзья».

Сзади дома возвышалась темно-красная кирпичная труба фабрики «Красный воин», которую саперы-подрывники, готовившие «место бою» строительных машин, в один нежаркий день шестьдесят третьего года уложили на заранее подготовленную позицию.

Именно этот дом семь и обнаружил на фотографии в музее слегка перегруженный обилием проштудированных книг эрудит нашего класса Андрюша Шевалов. Подталкивая крупной костистой рукой Сашку к стенду с фотографиями, он гордо показал приятелю его дом в том виде, который мы с вами только что лицезрели.

Стоит ли говорить, что затея с постройкой новой трассы нам сразу же не понравилась. Во-первых, я расстроился из-за того, что Сашкин дом точно снесут. А ежели снесут, то я не смогу по десять раз в день бегать к нему из своего дома двадцать. А возможно, и вообще придется ездить к другу на транспорте. Во-вторых, нарушалась привычная среда обитания с ее заборами, проходными дворами, крышами сараев и еще многими и многими необходимыми для нашей полноценной жизни вещами.

Когда все же дом семь был снесен, Новый Арбат построен, а мой дом еще стоял во втором эшелоне вновь построенной трассы, Сашка заходил за мной, и мы шли по осколку Большой Молчановки, огибали кафе «Ивушка», спускались по ступеням на широкий, мощенный плитками тротуар, мой друг смотрел на только ему видимый квадратик на полотне дороги между Домом книги и гастрономом «Новоарбатский» и ворчал:

— Вот принесу раскладушку, поставлю на свое место. Пусть тогда объезжают.

А в те годы нам казалось немыслимым, что не будет Кречетниковского переулка с массивным зданием больницы из красного кирпича, Собачьей площадки с фонтаном посередине, что чугунный шар не пощадит затейливое здание Дома композиторов. Не представляли мы и того, что исчезнет почти целиком Большая Молчановка, до боли родная улица с желтыми фонарями, темными зелеными дворами, из которых на улицу выглядывают могучие ветки тополей, с разноцветными окнами старинных особняков, переоборудованных в густонаселенные коммуналки. Даже вытрезвитель с закрашенными белым окнами на углу Серебряного переулка, каким-то непостижимым образом вписавшийся в колорит Молчановки, исчез вместе с покосившимися, прежде щегольскими, особняками московского дворянства.

Летом шестьдесят второго года, когда первые тягачи уже подтаскивали сокрушительную технику, началось массовое переселение из старых домов, оказавшихся на пути нового проспекта. К осени снесли дом семь. Так же незаметно в один день исчез стоявший напротив него Дом санитарного просвещения с литыми чугунными львиными мордами на дверях, державшими в клыках ручки-кольца.

Бывало, до этого дома выстраивался кортеж автомобилей дипломатического корпуса, прибывшего на прием во вновь отстроенный ресторан «Прага». Вообще мы затруднялись однозначно ответить на вопрос: хорошо ли, что «Прага» возродилась? Дело в том, что в зале, где отпускают сейчас комплексные обеды, находился кинотеатр «Наука и знание», а там часто днем показывали мультфильмы. И хотя мы вроде бы и выросли из нежного возраста, но мультфильмы смотрели с большим удовольствием, и это даже не считалось зазорным. С другой стороны, после открытия ресторана у нас появилось новое, не менее яркое, зато куда более продолжительное и к тому же бесплатное зрелище.

В дни приемов, пока дипломаты со своими разноязыкими женами закусывали, выпивали и вели важные внешнеполитические беседы, их роскошные лимузины, отблескивая всеми оттенками черного цвета, выстраивались вдоль обоих тротуаров нашей Молчановки. Зрелище для нас было просто феерическим. Мы небольшими группками просачивались между хромированными клыкастыми бамперами, медленно шли вдоль сверкающего борта, оценивали качества гигантского заднего фонаря. Затем расшифровывали загадочное название и марку автомобиля. Ребята постарше, из тех, что уже начали изучать в школе иностранный, лихо выплевывали: «форд», «бюик», а мы им мучительно завидовали, не в силах разобрать мудреные надписи. Затем опять прогулка вдоль следующего борта с непременной остановкой у стекла передней дверцы: необходимо выяснить максимальное показание на спидометре.

Были у нас и свои любимые модели. Я, например, нежно любил огромный, хищно изогнутый «плимут», Сашка предпочитал низкий «ягуар». Из-за черного зеркального крыла слышен был возбужденный шепот:

— Твой «бюик» — ерунда! Вон у «шевроле» на спидометре двести двадцать!

— Зато «бюик» на полметра шире.

— А я твой «бюик» на шивролете догоню и клыком…

Поражало разноцветье флажков на маленьких флагштоках, по ним мы изучали географию. В последнюю очередь исследовалась эмблема на радиаторе. Общий восторг вызывала маленькая богиня на гигантском хромированном радиаторе «роллс-ройса». Смотрели на нее, задрав головы. Вокруг машин неспешно прохаживались степенные шоферы, тихонько переговаривались и пускали клубы нездешнего дыма.

Казалось, вся автомобильная промышленность мира представила на выставку свою лучшую продукцию и по какой-то ошибке вместо шикарных светлых салонов поставила ее на нашу улицу, которую только-то пару лет назад покрыли асфальтом.

Вся эта черная команда тянулась от пересечения улицы Воровского с Мерзляковским переулком и Молчановкой, мимо родильного дома Грауэрмана, дровяного склада, Церковки — двора церкви Симеона Столпника — и, казалось бы, дремала.

Но вдруг в темной тишине раздается металлический голос репродуктора:

— Машину посла Франции — к подъезду!

В тот же миг от колонны отрывается элегантный «ситроен» и, взревывая непрогретым двигателем, сверкая фонарями, выкатывает на улицу Воровского, направо, к ярко освещенному подъезду. Могучий бородатый швейцар в униформе распахивает дверь, услужливый шофер открывает заднюю дверцу автомобиля, а репродуктор опять гремит:

— Машину военного атташе Австрии — к подъезду!

И вот уже компактный, очень немецкий «мерседес», сверкнув на повороте тормозными огнями, несется к двери ресторана.

Все приходит в движение: водители прогревают моторы, до зеркального блеска драят лобовые стекла, отделяются от тротуаров широченные, длиной с троллейбус низкие американские машины и, приседая на мягких рессорах, устремляются вперед. Степенно возвышаются над ними ЗИСы с флагами Китая, Монголии и других демократических стран, «роллс-ройсы» со всеми модификациями британского флага.

Праздник заканчивается, а мы еще долго не расходимся, обсуждая размеры и форму крыльев, отделку салонов, скорости машин, их маневренность и другие вопросы, в которых мы в течение этого вечера были самые большие специалисты в мире.

А сейчас сносят дома, которые не только были свидетелями димпломатических раутов времен «автомобиль — младший брат самолета», но и видели карету императрицы Марии Федоровны.

Зимой начали рыть котлован и укладывать коллектор под будущей трассой. Многих домов уже не было. Исчезла одна сторона Кречетниковского переулка, бульдозеры перекраивали облик Арбатской площади. Зима выдалась холодная, и строители часто разводили костры, грелись около них, курили папиросы и устало глядели на огонь — работать приходилось даже ночью.

В феврале обнаружились первые весенние запахи, которые тут же напомнили о чем-то очень грустном, хорошем, но что, кажется, давно прошло и никогда-никогда больше не повторится. В школе начался период контрольных, а у нас — пора подготовки к летним походам, к нашей экспедиции, и ребята все чаще стали появляться на Большой Молчановке у Александра Сергеевича, который готовил маршруты новых путешествий.

В то время мы вполне овладели российской мудростью — готовь сани летом, поэтому уже в конце февраля решено было проверить состояние наших разборных байдарок.

В бывшей котельной школы, тогда уже просто подвале, в потрепанных и заплатанных брезентовых мешках покоятся их детали.

Как в предвкушении новогоднего праздника с нетерпением извлекаешь из коробки знакомый с раннего детства красный шар или звезду из толстого тяжелого стекла, так и мы, мешая друг другу, вытряхиваем из чехлов стрингеры, шпангоуты, привальные брусья. Плюхаются на цементный пол резиновые оболочки. Тут же кто-то вспоминает, как Слава Попов сломал вот этот стрингер.

— Помнишь, я тебе тогда еще дал трубку, а в ней обломок… Никак не могли достать.

— Ну да, а Колька предложил его в костре выжечь… Постой, а где это было?

— По-моему, на Плюссе, после устья Вердуги. Мы тогда еще лагерь поставили на таком высоком берегу.

— Ага, а места там какие, скажи…

И уже не облезлые стены котельной видели перед собой ребята. Участники прошлых походов вспоминали осознанием своей причастности забытые было за зиму названия сказочных мест: Ореховцы, Андромер, Люта, Желча. Новое пополнение, впервые соприкоснувшееся со священным, смотрело на старших с недоверием, но на всякий случай помалкивало.

Пока не было взрослых, «старички» достали сигареты и закурили, полностью покорив молодежь своей бывалостью. Между затяжками сыпали корабельной терминологией и как бы мельком посматривали на новичков, мол: видите — с нами не пропадешь, а те, в свою очередь, так же им отвечали: «Да уж мы видим — с вами не пропадешь».

Постепенно все чехлы были опустошены, и вот тут-то даже бывалые притихли, о новичках и говорить нечего. Им рисовались яркие спортивные суда, упругими бортами и крутыми носами разрезающие грозную волну древнего Чудского озера, а вместо них — куча облезлых реек, да чиненая-перечиненая шкура оболочки. Дело в том, что эти байдарки за ветхостью были списаны лет десять назад Московским клубом туристов. Затем они попали в школу, были отремонтированы и много лет использовались в тяжелых туристских походах и экспедициях. За это время приходилось менять детали каркаса, постоянно латать оболочку, которая рвалась не только на острых камнях порогов, но и просто от старости.

Во время всеобщего уныния, когда, казалось, чини — не чини, а все одно — развалится, в подвал спустился Александр Сергеевич. Старшеклассники поспешно загасили сигареты, Коля «незаметно» разгонял клубы дыма, как нарочно неподвижно зависшего под потолком, но Александр Сергеевич сделал вид, что не замечает запаха табака, которого, кстати сказать, совершенно не терпел, оглядел останки байдарок, притихших ребят и спросил:

— Так, други мои, что делать будем?

В ответ раздалось оптимистическое бормотание «старичков», что вот-де починим, подлатаем, заклеим, подтянем и тогда — ого-го! Хотя сами верили в это слабо.

— А как вы относитесь к тому, чтобы нам построить новые байдарки?

К такому вопросу мы были явно не готовы. Ремонтировать старые байдарки давно привыкли — это было как бы непременным атрибутом нашей туристской жизни, но строить! Правда, мы все знали, что Александр Сергеевич имеет большой опыт подобных работ, что сам он сконструировал и построил байдарку, специально предназначенную для походов по малым рекам, и что эта байдарка так же прекрасно выдержала испытания на шквалистых просторах Московского моря, Волги, Селигера.

Знали мы, что по опубликованным в печати чертежам многие туристы-любители строили байдарки этой конструкции — ведь купить байдарку в спортивном магазине в те годы было практически невозможно. Тем не менее построить корабли своими силами казалось невероятным.

Александр Сергеевич посмотрел на часы:

— Так, ребята. Сегодня понедельник, в семь начинает работу водная секция клуба туристов. Я там должен быть. Предлагаю завтра вечером собраться у меня. Подумаем вместе. — И он заспешил наверх.

После школы отправились к Володе Осадчему. Его дом находился совсем рядом, на улице Луначарского. Володя располагал по тем временам шикарными апартаментами: в их малюсеньком одноэтажном строении, прилепившемся к тыльной части здания пресс-центра ООН, была каморка не более трех квадратных метров — зато своя! Ее дверь выходила прямо на лестничную площадку, если здесь такое название подходит. Из древней покосившейся массивной дверной коробки выдвигался потайной выпиленный кусок наличника, обнажая ряд блестящих кнопок вполне современного пульта. Набор кодовой комбинации — и вместе со щелчком замка над дверью загорается надпись: «Войдите».

Уютно светит низкая лампа в металлическом абажуре на пантографе. Часть ребят рассаживается на покосившихся венских стульях, корпусах старых радиоприемников, допотопных осциллографов, самодельных генераторов. Остальные освобождают место на столе. Володя — он у нас еще новичок, очень доволен, что смог оказаться столь полезным при решении такого важного вопроса, — подумать только, строительство новых судов! — располагается в самом углу. Он вообще застенчив, но зато мастер на все руки, не боится никакой работы.

Володя никогда не рвался в лидеры, что, безусловно, подкупало нас, его сверстников, но это я понял много позже. А тогда нас привлекала в нем доброта, желание быть полезным в любом, самом неожиданном деле. Не обижался Володя и на незлобивые шутки, даже в отличие от многих сам веселился, если шутка в его адрес оказывалась удачной. Но в тихом омуте, как известно, черти водятся.

Однажды на исходе учебного года, когда в школьном дворе зацветала сирень и лучшая часть младших классов уже играла в классики, а нам предстояло сидеть еще два скучных длинных урока, я на перемене вылез на теплый от весеннего солнца подоконник кабинета физики и увидел известного всей школе разгильдяя и нарушителя спокойствия Мишу Булдакова, который вместе с Володей ковырялся в замке зажигания мотороллера, принадлежавшего нашему преподавателю электротехники Игорю Константиновичу Лавенецкому. Володя, опустив свой длинный нос к рулю стального коня, явно пытался оживить его ключом от школьной радиорубки. Испугавшись, что такая великолепная затея может совершиться без меня, я мгновенно покинул класс и успел прыгнуть на заднее сиденье, когда «Вятка» уже тарахтела своим восьмисильным двигателем. Володя восседал впереди с самым благодушным видом. Однако это благодушие вскоре поиссякло — мы подкатили к резвящимся первоклашкам. А тут как раз выяснилось, что Володя не только не умеет переключать передачи, но и не знает, где педаль тормоза. На счастье, тормозить не пришлось, но Володя так разволновался, что не заметил колодца подвального окна. В последний момент мы дружно отклонились вправо, и переднее колесо, каким-то чудом удерживаясь на самой бровке колодца, плавно вынесло нас на твердый асфальт. Во второй круг мы вошли уже подготовленными. Тормоз Володя, правда, пока так и не нашел, зато обнаружил кнопку клаксона. Последний помогал нам разгонять лишь отдельных зазевавшихся представителей «первой ступени», в то время как основная масса первоклашек давно уже сидела на заборе, а часть попряталась в подъезды соседних домов. Мы носились по двору школы, как Незнайка вокруг клумбы, время от времени сбоку выскакивал Миша и делал как бы осаживающие движения, — видно, учил нас тормозить. Но тут из подъезда школы появился хозяин «Вятки» в сопровождении преподавателя производственного обучения Бусыгина. Его мы очень уважали и побаивались. Видно, поэтому мотороллер, как послушный конь, подрулил к Лавенецкому и остановился…

Но все же главной Володиной способностью было совершенно необычайное, какое-то даже сверхъестественное запанибратское общение с техникой. В любом, на первый взгляд самом простом деле он применял неожиданный и, как потом оказывалось, наиболее рациональный подход, облегчающий какую-нибудь нудную или тяжелую работу. Забегая на несколько лет вперед, вспоминается один случай, связанный с постройкой нами моторной лодки — катера, как солидно называли мы сооружение между собой.

Случилось это, когда позади остались все ступени образования, а мы трудились на разных предприятиях, но дружба, рожденная еще в школьные годы, не забывалась. По воскресеньям ребята часто собирались в Хлебникове, где Александр Сергеевич снимал на лето небольшую терраску с видом на старый арочный мост Дмитровского шоссе и простор Клязьминского водохранилища.

Как-то сидели мы на перевернутых лодках, раскиданных вдоль берега, вспоминали былые походы, трудные волоки и песчаные речки. Был жаркий вечер самой середины лета, и на водной поверхности, что называется, некуда было ступить. Все пространство было заполнено моторными лодками и небольшими катерами, сновавшими между белоснежными корпусами яхт. Противоположный берег не был виден из-за разноцветных парусов. Время от времени тщетно взывала сирена «Ракеты» или «Метеора», но освобождали фарватер неохотно, и скоростные теплоходы вынуждены были сбрасывать скорость, опускаться с изящных крыльев на тяжелое брюхо и медленно проползать мимо малых своих сородичей.

Вот тут-то недалеко от берега прошмыгнула маленькая изящная моторка, пленившая наше воображение совершенством линий, стремительностью, маневренностью, а главное, тем, как красиво она отбрасывала в стороны от форштевня пенные водяные усы.

Володя некоторое время смотрел ей вслед, а затем вдруг сообщил, что недурно бы самим построить что-нибудь в таком же роде.

Александр Сергеевич отнесся к идее саркастически, но в конечном итоге вынужден был изменить свое мнение, особенно когда перед окнами его терраски появилось некое странное сооружение по имени «стапель», на котором постепенно материализовывалось нечто отдаленно напоминающее катамаран. Странные обводы создаваемого нами корабля назывались «морские сани».

К концу лета корпус был готов, оставалось купить и доставить в Хлебниково тяжелый лодочный мотор. Его мы приобрели в магазине Спортторга, но этот агрегат настолько дестабилизировал наш бюджет, который и так трещал по всем швам в период строительства, что нанять транспорт для доставки его к нашему стапелю просто не представлялось возможным. Тут-то Володя и проявил свои недюжинные способности.

Когда мы выволокли огромный ящик из неоструганных досок малоценных пород древесины, весивший вместе с голубеющим сквозь щели мотором килограммов сто, к нам устремились алчные водители всех видов транспорта, почему-то постоянно болтающиеся около этого спортивного магазина. Но Володя одним жестом отстранил их назойливую помощь.

— Сервис должен быть ненавязчивым, — пояснил он и аккуратно пересчитал последний рубль, полученный в виде сдачи некрупными медными монетами.

— Ну-ну, — саркастически усмехнулся седоватый водитель с загорелой шеей, командующий ульяновским фургончиком.

Остальные калымщики, улыбаясь «в прокуренные усы», как по команде, достали замусоленные пачки «Астры» и приготовились поразвлечься: интересно, как эти двое молодцов потащат тяжеленный громоздкий ящик, от одного взгляда на который все руки в занозах.

Но Володя привинтил к нижней части ящика рейку из крепкого дерева от венского стула, на которой бойко вращались два шарикоподшипника, а сбоку прибил длинные планки. Получилось что-то вроде тачки.

Зрители, метко сплевывая на огоньки окурков, стали расходиться, а мы легко покатили наш ящик в сторону Савеловского вокзала. Так научно-техническая мысль восторжествовала над грубой мощью стальных, пропахших бензином устройств.

Но тогда в Володиной каморке о таких высотах судостроения мы и не помышляли.

Володя снисходительно наблюдал, как мы забавляемся всякими там импульсными счетчиками, различным инструментом, изучаем родословную старинных радиоламп. Все настолько увлеклись, что на время забыли об основной цели нашего сборища. Наконец Слава, бессменный командир группы, потребовал внимания:

— Если все же возьмемся за постройку, то имейте в виду: мы должны работать каждый день, иначе ничего не получится.

— Каркас-то, я думаю, мы сделать сможем, — задумчиво сказал Коля Зорькин (он в пионерском возрасте был большой специалист по изготовлению скворечников), — а вот как пошить оболочку?

Тут все с надеждой посмотрели на наших девочек, но они как-то отворачивались в сторону. Наконец Алена, активный выразитель идей слабой половины, сказала:

— Это не женское дело. Брезентовую деку — это еще можно, но сшивать толстую резиновую ткань — увольте! Я однажды попробовала это делать, когда разорвали байдарку на пороге, и больше не хочу.

Остальные девушки подтвердили, что это совершенно немыслимое занятие.

Обстановка начала накаляться. Кто-то кричал о саботаже, кто-то предлагал, не мудрствуя, чинить старые суда, Костя твердил о каком-то невиданном клее, который клеит все, даже оболочку. В конце концов заговорил Слава:

— Чего там болтать: преимущества байдарки Александра Сергеевича неоспоримы…

— Ты ее сделай сначала, — ядовито заметил Зорькин.

— Да пойми: ведь выхода у нас нет! Наш флот пришел в упадок, и надеяться нам не на кого. А что касается оболочек — завтра сходим к Александру Сергеевичу и все у него выясним. Он же шил оболочку, и вот уже сколько лет служит.

Страсти потихоньку улеглись. Слава извлек свой потрепанный блокнот и деловито записывал в него вопросы, которые предстояло выяснить. Этот блокнот был предметом постоянных насмешек, хотя каждый раз мы убеждались, что, не будь его, какие-то дела обязательно забыли бы.

Расходились поздно. От весеннего настроения, которое захватило нас днем, не осталось и следа. На нас смотрели холодные февральские звезды, под ногами скрипел колючий февральский снег, а из-за угла дул морозный февральский ветер.

На следующий день те из нас, кто хоть раз держал в руках стамеску и рубанок, а также легко мог отличить пилу от долота, отправились к Александру Сергеевичу.

От школьного двора надо свернуть направо, на улицу Веснина, мимо большого серого дома, в котором когда-то жил Луначарский, в Плотников переулок. Не доходя до магазина «Диета», можно нырнуть в Кривоарбатский переулок, вполне соответствующий своему названию. Здесь проходишь мимо дома архитектора Мельникова — удивительного творения российского конструктивизма. Говорят, что этот дом был первоначально задуман как дом-подсолнух: он должен был поворачиваться наподобие избушки на курьих ножках все время лицом — то есть фасадом — к солнцу. По Кривоарбатскому, минуя его колено, выходишь на шумный тогда, суетливый Арбат в самом, пожалуй, затененном месте: с одной стороны над улицей нависает мрачное серое здание с рыцарем в нише третьего этажа — там тогда внизу находилось кафе-мороженое, а с другой — высокое здание театра Вахтангова.

Здесь надо пересечь Арбат, и по улице, носящей имя великого режиссера, мимо служебного входа в театр, через проходной двор попадешь на Николопесковский, а оттуда — на Собачью площадку. Потом другим проходным двором, превращенным уже в стройку нового проспекта, через арку подворотни прямо на Большую Молчановку, к дому, где и жил Александр Сергеевич.

От дома этого остался сейчас только след на глухой стене пристроенного к нему дома восемнадцать. А некогда это был богатый дворянский особняк, переоборудованный после революции в густонаселенную коммуналку. По ветхости дом был назначен на слом еще в тридцать шестом году. Потом началась война, на него падали зажигалки, но он каким-то чудом не сгорел, хотя был деревянный и возгорался, как это называют профессионалы-пожарники, по всяким иным причинам не один раз.

После войны с жильем было туго, и о сносе дома совсем забыли. Но он катастрофически продолжал разваливаться, несмотря на постоянные косметические ремонты, — видимо, дни этого дома были сочтены.

И все же он дожил до эпохи охраны памятников, когда не только ремонтировали старые здания, представляющие историческую ценность, но даже с большим энтузиазмом на уцелевших от разрушений недавних лет фундаментах по каким-то совершенно неведомым чертежам строили новые церкви и палаты в старинном стиле. Так, например, была воздвигнута знаменитая церковь Симеона Столпника, открывающая перспективу новой части проспекта Калинина.

После того как был сметен с лица земли целый район трассы Нового Арбата, вдруг появилось множество комиссий, выискивающих по переулкам и дворам ценные в архитектурном и историческом отношении строения.

Не избежал этой участи и дом двадцать по Большой Молчановке. В один прекрасный день к нему подъехала серая «Волга», из нее вышли двое атлетического сложения мужчин в бородах и куртках с застежками вроде палаточных. За ними выпорхнула ярко накрашенная женщина в черной шубе и с блокнотом в наманикюренных руках. Они уставились на дом, обошли его вокруг, громко щелкали языками, говорили о непонятном, а женщина записывала в свой блокнот.

Жильцы совсем приуныли. Домохозяйки мечтали о небольших уютных квартирах где-нибудь в Черемушках или Фили — Мазилово, а тут — на тебе: архитектурный памятник с полуистлевшими стенами и стропилами!

И поползли слухи, что дом, помимо архитектурной, представляет собой колоссальную историческую ценность. Ведь особняк, принадлежавший Глебовым, посещал граф Лев Николаевич Толстой! И ведь не просто посещал, а даже прожил здесь несколько дней. В музее в Хамовниках были обнаружены сапоги, якобы пошитые Львом Николаевичем в доме Глебова, а также и другие вещи, несомненно подтверждающие пребывание великого писателя на Молчановке.

Население дома двадцать содрогнулось. Ожидалось, что к дому прилепят мемориальную доску и сохранят его на века. Подобный случай произошел незадолго перед этим с особняком на Малой Молчановке, который снимала бабушка Лермонтова у купца Чернова. Это относительно небольшое здание также пребывало в упадке, однако выдержало вес гранитной доски, объявившей его заповедным. В конце концов жильцов выселили, хотя кто-то при переезде прихватил с собой в новую квартиру и знаменитый лермонтовский камин, а домик стал музеем, но это произошло много-много позже.

На дом двадцать доску не повесили, а через месяц на черной «Волге» приехала другая комиссия, состоящая из ладных мужчин в красивых меховых шапках. Они мельком взглянули на дом снаружи и устремились внутрь…

После этого визита старинный особняк снаружи оштукатурили, покрасили оконные рамы, однако остатки внешней респектабельности полностью терялись, стоило только тронуть ручку входной двери со скрипучей ржавой пружиной, которая коварно наподдавала сзади незадачливому гостю, — хозяева же приспособились к ее свирепому нраву.

Мы, как люди, попавшие сюда уже не в первый раз, успешно избежали действия пружины. Широкая грязная мраморная лестница безнадежно упиралась в стену какой-то более поздней квартиры. Через узкую боковую неудобную дверцу мы гуськом протиснулись в низкий, сложной конфигурации коридор, который неожиданно вывел в некогда роскошный зал с деревянными панелями стен и остатками стеклянного потолка. На второй этаж вела другая лестница в конце зала с витыми стойками перил, освещавшаяся двадцатипятисвечовой лампой, покрытой пылью весьма давних времен.

На лестничной клетке, хранящей следы кошачьих баталий, расположился огромный, окованный медью сундук, в котором жильцы во времена печного отопления держали уголь, а потом он стоял просто так, приводя в законное негодование представителей районного Госпожнадзора.

На входной двери у звонка девять фамилий.

— Звони, — сказал Слава.

Филимон нажал на кнопку звонка. В глубине коммунальной кухни невообразимым скрежетом трижды взорвался ржавый звонок-колокольчик.

Володя облокотился на перила и тут же загнал себе в палец огромную занозу.

— Звони еще раз, — порекомендовал Слава через пару минут, когда заноза из Володиного пальца была извлечена.

Опять трижды изверглись душераздирающие трели.

— Может, Александра Сергеевича нет? — сказал Леша Макаров.

— Дома он, раз обещал, — Слава посмотрел на часы, — просто сейчас передают последние известия, а в конце — погоду.

— К тому же Александр Сергеевич неважно слышит и радио включает на полную мощность, — добавил Филя.

— Вот теперь пора! — Слава нажал еще раз на кнопку.

В комнате Александра Сергеевича на большом столе были разложены чертежи деталей байдарки в натуральную величину, общий вид — стремительные обводы, узкий, слегка приподнятый нос, широкая устойчивая корма. Под потолком по диагонали висел каркас байдарки, изготовленной Александром Сергеевичем.

Слава и Леша Макаров изучали детали соединений, пробовали их жесткость. Леша, так же как и Володя, был в нашей компании новичком, но с первых же дней поразил невероятной тщательностью в выполнении любой работы. Большинство из нас этим качеством не отличались, поэтому Лешу зауважали сразу и поручали ему самые важные дела. Позже мы узнали, что он собирается стать космонавтом.

— Все здесь несложно, — объяснял Александр Сергеевич. — Для соединений используются самые простые детали: скобяные изделия, форточные крючки и петли — их можно купить в любом хозяйственном магазине.

— А как шить оболочку? — задал Филимон волновавший всех вопрос.

Но оказалось, что и это нетрудно. Оболочку можно сшить буквально за два-три вечера. Александр Сергеевич обещал помочь раскроить ткань для нее.

Выяснение технических деталей, копирование чертежей и выкроек заняло много времени. Смеркалось. Александр Сергеевич заварил крепкий чай, сложил чертежи.

— Да, други мои, а где вы собираетесь брать деньги и материалы для строительства?

— Деньги у нас есть, — ответил Коля, — мы в прошлом году участвовали в массовых съемках фантастического фильма — были марсианами. Так еще тогда решили на эти средства новое оборудование подкупить…

— А что касается материала — так ведь досок кругом полно, — перебил Слава. — Вон Новый Арбат строят!

— Нехорошо, Слава, нехорошо. Я же вас учил: воровать плохо.

— Так какое это воровство?! — возмутился Слава. — Это же для общего дела.

— К тому же доски, которые завезли для строительства, пролежали всю зиму под снегом, значит, материал сырой. Сделаешь из него, скажем, стрингер, а через неделю закрутит его в штопор, да и прочности не будет. Для наших дел нужно хорошо просушенное дерево. И не всякой породы. Ель вот, например, не годится.

— Александр Сергеевич, — включился в разговор Леша, — ну дерево мы, положим, достанем. Мало ли всяких ремонтных, строительных контор. Да и школа поможет. А вот где достать прорезиненную ткань для оболочки — в магазине-то она не продается?

— Да, это действительно сложнее. Хотя постойте! Ко мне тут приходили советоваться ребята из одного института — они тоже строили байдарки и, по-моему, оставили адрес конторы, где можно приобрести интересующую вас ткань… Где же он? Ах, вот!

Тут мы услышали название, которое повергло нас в уныние: Росглавхимснабсбыт. Такое и выговорить одному невозможно. Слава аккуратно переписал название и адрес конторы в блокнот, а сверху нарисовал большой восклицательный знак, что означало очень важную запись.

— Александр Сергеевич, а вот Костя говорит, что оболочку можно делать из какой-то ткани, скрепляемой клеем или какой-то сваркой, что ли? Вообще очень уж шить не хочется.

— Ну как вам сказать. Резиновая оболочка наиболее пока удобна для разборных байдарок, а ее, конечно, можно только шить и проклеивать швы, чтобы не текли… Леша, давайте я вам еще чаю налью. Покрепче? Не хотите? А я, наоборот, люблю очень крепкий… Так вот, впрочем, не знаю. Может, и изобрели что-нибудь новое. Жизнь-то не стоит на месте. Мы ведь тоже ставили эксперименты. Хотите, расскажу, как однажды мы построили байдарку из газетной бумаги?

— Да ну, Александр Сергеевич! Мы знаем, что вы любитель розыгрышей. И делаете это с самым серьезным видом.

— Нет, ребята. Это не розыгрыш. Такая байдарка действительно была построена, правда в одном экземпляре, и своим ходом пришла из Москвы в туристский лагерь нашей школы на Пестовском водохранилище.

Дело было вот как. Школьный лагерь находился на берегу водохранилища, а весь флот состоял всего-то из трех-четырех гребных шлюпок, которые к тому же неимоверно текли. Не хватало палаток, а те, что были, — списанные армейские. Когда шел дождь, в них было неуютно. Достать туристское снаряжение в послевоенные годы практически было невозможно. И вот нам с Дмитрием Гавриловичем Ченцовым, моим другом, старым работником детской туристской станции, пришла мысль — сделать палатку из газетной бумаги.

— Правда? — удивился Леша. — А я как раз читал в старом номере журнала «Юный техник» о такой палатке. А авторов как-то не посмотрел. Это была ваша статья?

— Наша. Мы опубликовали тогда чертежи такой палатки — легкий каркас из деревянных реек и проклеенные листы газет, слоев десять-пятнадцать, окрашенные затем масляной краской. Настилался такой материал на каркас наподобие шифера, внахлест. Эти палатки служили по нескольку лет, и было в них совершенно сухо. Зимой каркас разбирали и хранили под навесом.

Однажды мы мастерили с ребятами для спектакля кукол из папье-маше — размоченных в воде клочков бумаги, и тут я подумал: а что, если взять корпус старой фанерной байдарки, оклеить его несколькими слоями размоченной газетной бумаги, а затем пропитать водостойким составом, как палатки?

Зимой раздобыли корпус. Собрали необходимое количество газет. Оклеили байдарку довольно быстро. Деку сделали из фанеры. Просушили. Когда наступила весна, пропитали корпус асфальтовым лаком для защиты от воды. Сушили байдарку прямо здесь, на крыше вон того сарая.

— Ну и как вела себя эта конструкция на воде?

— Постойте, все по порядку. Работали мы втайне от всех с двумя ребятами примерно вашего возраста. Решили сделать сюрприз: ко дню открытия лагеря пригнать байдарку из Москвы своих ходом, а попутно проверить ее ходовые качества.

В солнечный июньский полдень двинулись в сторону Москвы-реки. Двое ребят несли готовую к плаванию байдарку. Выглядела она очень импозантно: черный блестящий корпус, серая дека-палуба с синими буквами ЧиП — от фамилий авторов. Ребятишки из всех арбатских переулков сопровождали нас через Садовое кольцо, по Проточному, к Бородинскому мосту, где спустили байдарку на воду. Туда же доставили и мою байдарку, которая в данном случае играла роль эскорта, а при необходимости — аварийного транспорта.

Маршрут для первого выхода был довольно сложный: по Москве-реке до Серебряного бора, затем через два двухкамерных шлюза в Химкинское водохранилище, а потом через систему канала имени Москвы — в Пестовское.

На первом этапе пути байдарка вела себя прекрасно. Шла легко, хорошо держала волну от теплоходов. На месте ночевки осмотрели корпус — все в порядке. Но на следующий день он стал заметно намокать, отяжелел. Когда подходили к лагерю, байдарка стала терять свои благородные формы, от нее отделялись листы газет.

Тем не менее ликованию не было предела. Как только байдарка уткнулась в берег, нас подхватили десятки рук и прямо в ней отнесли в центр лагеря, где я произнес небольшую речь о неистощимости человеческой фантазии. И хоть путь наш был устлан газетами, однако принципиальную возможность плавания на бумажных корабликах мы доказали.

— А что стало с байдаркой потом?

— Корпус ее деформировался, и ремонтировать уже не имело смысла.

— Так можно все же делать такие суда?

— Думаю, что можно. Только надо пропитывать листы водостойким клеем, да и асфальтовый лак не очень пригоден… Ну а потом мы получили старые байдарки из клуба туристов, занялись их ремонтом и о газетной байдарке забыли.

— Вы, наверное, ощущали себя Туром Хейердалом, строившим свои суда из самых неожиданных материалов? — с легкой иронией спросил Слава. Вид при этом у него был самый невинный.

— Видите ли, Слава, для того, чтобы стать исследователем вроде Тура Хейердала, совсем необязательно отправляться на просторы Тихого океана — много неизведанного и здесь, это показала, например, наша прошлогодняя экспедиция. К тому же, у Хейердала тоже не все вначале шло благополучно с его бальсовыми плотами.

По дороге домой проходили мимо стройки, и Леша все же не удержался и деловито пощупал доски, лежавшие в глубине штабеля, но вынырнувший из темноты свет фары милицейской коляски быстро исключил все сомнения. Больше нигде не задерживались.

Контору Росглавхимснабсбыта нашли довольно быстро. Она оказалась недалеко от площади Пушкина. Неприветливый мужчина в нарукавниках, с серой щетиной на щеках оторвался от «ремингтона» образца 1902 года, достал из ящика стола образцы тканей, перечислил необходимые документы.

На улице солнце светило уже вовсю. Решили идти пешком. Тротуары просохли, а на бульварах снег превратился в кашу, которая подмерзала по вечерам, образуя совершенно немыслимые колдобины. Пахло землей, водой и еще чем-то исключительно весенним.

На стройке проспекта мощная техника уже выравнивала полотно будущей трассы, раскачивались стрелы кранов, сокрушая тяжелыми чугунными шарами оставшиеся строения. На углу бывшей Собачьей площадки обнаружилась внутренняя стена большого доходного дома с остатками искореженных перекрытий — вся в разноцветных квадратах обоев недавних комнат. На уровне третьего этажа каким-то непостижимым образом сохранился прилепленный к стене почти целый унитаз с бачком, цепочкой и даже керамической ручкой, поблескивающей на солнце под ласковым весенним ветерком.

— Постойте, — Леша остановился около нестарого дома, пустыми глазницами окон обреченно созерцавшего возню вокруг будущей трассы. — Александр Сергеевич ведь говорил, что нужны сухие доски! Вот этот дом, судя по архитектуре, построен где-то в тридцатых годах. За тридцать-то с лишним лет доски пола должны высохнуть до нужной кондиции.

— А вдруг там паркет? — предположил Володя.

— Ну и что, лежит-то он на досках.

— И никто ничего не скажет, — добавила Татьяна, — ведь все равно скоро дом разнесут вон той железкой, что мотается на стреле крана, а доски в лучшем случае сожгут.

— Пошли посмотрим!

На лестнице покинутого жильцами дома пахло пылью и нежилым помещением. Под ногами скрипели осколки стекла, валялись обрывки бумаги, всякий мусор. Почти все двери были сняты. Пол оказался из сухих крашеных сосновых досок, кое-где уже выломанных.

Леша мрачно подсчитывал, сколько байдарок могло бы получиться из досок, которых уже нет. Володя вышел на балкон, сделал несколько приседаний, дыхательных упражнений, пощупал мускулы и замурлыкал:

Закаляйся, если хочешь быть здоров…

С балкона пятого этажа открывался великолепный вид на строительную площадку. Широкая полоса рыжей земли ярко залита солнцем, по ней во все стороны сновали разноцветные дорожные машины, строители в брезентовых куртках и оранжевых шлемах. Прямо под нами рабочие заканчивали укладку панелей будущего подземного перехода.

— Странно все же, — нарушил молчание Слава, — мы уже который год помогаем археологам и историкам на далеком Чудском озере, а здесь у нас под ногами, в самом центре Москвы, производят массовые земляные работы, и нигде не видно ни одного археолога.

— Действительно, ведь это район Арбата, одно из древнейших предместий Москвы.

— Почему предместий? — удивился Володя. — Ведь это самый центр.

— Сейчас центр. А в XIII–XVI веках городом считался только Кремль, а впоследствии Китай-город, прилегающие же к ним районы нынешнего московского центра относились к пригородам.

— На прошлой неделе, — подхватил Леша, — в Географическом обществе я как раз слушал доклад Александра Сергеевича об Арбате. Так вот он утверждал, что одним из таких пригородов в XV веке был район, простиравшийся от Кремля до современного Садового кольца между речкой Сивкой, где сейчас переулок Сивцев Вражек, и Ермолаевским переулком.

Володя сделал голубя из какого-то листочка, валявшегося на полу, и запустил его с балкона. Мы следили за ним, пока он не скрылся за углом.

— А вот интересно, откуда это название — Арбат, — задумчиво сказал Слава, — столько здесь прожили, привыкли, а ведь есть какой-то смысл в этом слове.

— Конечно, — подтвердил Леша, — считают, что оно происходит от арабского слова «рабад» — во множественном числе «арбад», что как раз и означает пригороды, предместья. Помните, был такой историк, исследователь Москвы Сытин?

— Который написал о московских улицах?

— Ну да, так он уверял, что это слово принесли к нам с Востока «сурожские гости», купцы из Сурожа — современного Судака в Крыму, в середине века торговавшие с Персией, Аравией и другими странами.

— А я слышал, — возразил Володя, — что «арбат» по-татарски — «жертвоприношение».

— Да ерунда, — возмутилась Алена, — вот академик Строев…

— Что это еще за академик?

— Русский историк и археограф, член Петербургской академии наук, — холодно уточнила Алена, — так вот он считал, что название Арбата идет от татарского слова «арба», потому что здесь была слобода мастеровых Колымажного двора.

— А все же «предместья» больше подходят, — не согласился Леша, — помните, Александр Сергеевич водил нас на экскурсию в Крутицкое подворье? Ведь совсем другой район Москвы, а там есть улица Арбатец и Арбатецкие переулки. Они могли раньше считаться предместьями Крутиц — в те времена крупного центра.

…Солнце стояло уже довольно низко, но шум работы на трассе не затихал.

Мы провозились до темноты. Дело было в том, что сверху доски были закрашены, и когда с осторожностью, чтобы не повредить, отрывали их и переворачивали, оказывалось, что они сплошь в сучках. А когда набрали нужное количество, возникла еще одна проблема: как их нести. Слава предложил построиться таким образом, чтобы доски соединили нас в цепочку. По-видимому, это решение было оптимальным — нас только-только хватило, чтобы забрать все заготовки.

Самым сложным делом было форсирование оживленного тогда Арбата, но Слава и это предусмотрел: на середине улицы он заложил в рот три пальца и протяжно, как Соловей-разбойник, свистнул, а затем извлек из внутреннего кармана куртки маленький детский флажок и поднял его над головой.

Не мешкая, наша процессия пересекла Арбат и скрылась в Кривоарбатском переулке, гордо прошагав мимо милиционера, дежурившего возле сберегательной кассы, — ведь доски-то действительно были ничьи.

Лишь бронзовый рыцарь в нише третьего этажа углового дома задумчиво смотрел нам вслед…

Распиловкой досок, изготовлением металлического крепежа руководил преподаватель труда по прозвищу Генерал. Часть несложных деталей он поручил ребятам из младших классов. Не все ли равно, что они будут осваивать на уроках труда. Мы строго следили за их работой, отечески повторяя, что все содеянное достанется им в наследство, но должного восторга почему-то не наблюдали.

Александр Сергеевич часто заходил в мастерскую, осматривал нашу работу, давал указания, а затем увлекался, принимался сам строгать доски, выпиливать шпангоуты и уходил из школы поздно вечером, не замечая, что и пиджак и брюки были у него сплошь в стружках и опилках. Иногда ему приходили в голову новые идеи, и тогда мы тут же осуществляли их на практике.

Постепенно над верстаками нашей судоверфи красиво выгнулись форштевни пяти кораблей.

Но время поджимало. До традиционного майского похода по паводку на одной из подмосковных рек оставались считанные недели. Поэтому решено было подготовить к концу апреля одну-две новые лодки и отремонтировать часть старых.

Слава долго добивался у директора школы разрешения работать по воскресеньям, но тут Миша Булдаков чуть не сжег школу.

Дело было в субботу. Мы ремонтировали старые байдарки в бывшей котельной, проще говоря, из останков двух или трех делали одну. Миша принимал в этом самое горячее участие. Неожиданно в котельную вошла учительница истории Евгения Владимировна Шолохова. Все ее очень любили, но пуще того — боялись, поэтому стоит ли говорить, что Миша, дабы не огорчать ее, проворно сунул горящую сигарету за какую-то трубу и забыл о ней.

Как впоследствии выяснилось, труба была утеплена паклей, которая начала тлеть, но, к счастью, открытого огня не возникло. В понедельник школа была так наполнена дымом, что пришлось отменить занятия и вызвать пожарных.

Первая реакция администрации не отличалась оригинальностью — нам запретили всякие работы после уроков. Однако продуманным нытьем и обещаниями нам удалось восстановить пошатнувшееся доверие. Александр Сергеевич уговорил директора, и работы продолжались. В конце концов было получено даже разрешение на воскресные дни при обязательном отсутствии Булдакова, сигарет и спичек.

Клавдии Петровне — вахтеру школы — было строжайше указано не допускать Мишу в школу во внеурочное время.

В воскресенье около девяти утра Клавдия Петровна, бдительно оглядев, допускала нас в школу. Гулко гремел по пустым пролетам грохот задвигаемого за нашими спинами засова. В начале десятого водосточная труба, проходившая возле окна мастерской на третьем этаже, начинала вибрировать и раскачиваться. Все громче слышалось сопение, появлялся лихой чуб, а вслед за ним — улыбающаяся губастая физиономия Миши. Последнее усилие — и его легкая фигура маячила в открытом окне нашей судоверфи. После беглого таможенного досмотра Мишка спрыгивал с подоконника и допускался к работе.

Время от времени Клавдия Петровна навещала мастерскую, подозрительно оглядывая нашу компанию. В эти минуты мы трудились особенно усердно, а Миша сидел в шкафу с инструментом. Слава строго следил за любителями того зелья, капля которого убивает даже лошадь.

И вот наступил наконец день, когда полностью готовы первые две байдарки. Их сборку решено произвести в коридоре первого этажа около спортивного зала. После уроков притащили туда детали каркасов, только что пошитые, еще в тальке, оболочки, необходимый инструмент. В коридоре пришлось зажечь свет, так как малыши, облепившие снаружи окна школы, превратили этот апрельский день в ноябрьский вечер.

Бодрым шагом подошел директор, за ним семенили оба завуча — старших и младших классов, преподаватели. Замыкал шествие суровый физкультурник Иван Филиппович. Сборку вели Слава и Леша Макаров. Александр Сергеевич лишь дирижировал процессом, но порой не выдерживал и принимался помогать в сборке особенно хитроумных узлов. Через полчаса оба корабля были собраны, раздалось могучее «ура!», и сразу стало светло: нашим ликующим возгласом мелюзгу сдуло с окон.

Весело шутит директор, ему вторят завучи, сдержанно улыбается суровый Иван Филиппович…

Обе байдарки вскоре были испытаны на бурной от ледохода и паводка Клязьме. А летом весь новый флот участвовал в длительной экспедиции. Байдарки прекрасно вели себя на Сабских и Кингисеппских порогах, волнах Чудского озера, извилистой Желче, следуя за своим конструктором по буйным и спокойным водным дорогам.

АПРЕЛЬСКИЕ ЗВЕЗДЫ

Этот день начался с того, что Володю и Лешу удалили с урока физики. Ребята забыли формулировку закона Ома, а главное, в должной степени не осознали этого прискорбного факта.

— Двойку ведь поставила, — философствовал Володя, — а за одну провинность даже в армии два наказания не положено.

— Боюсь, в майский поход не отпустят, — тихо говорил Леша, пока друзья шли по пустым гулким коридорам школы. — Сегодня какое число?

— Двенадцатое. Может, забудут?

Погода стояла прекрасная, и друзья решили, чтобы время не пропадало даром, совершить моцион с оздоровительными целями.

Они вышли на Садовое кольцо, улыбнулись теплому, в легкой дымке, утру и направились в сторону Зубовской площади.

Около пивной бочки, постоянное местонахождение которой было на углу Неопалимовского переулка, они приостановились, размышляя: куда пойти дальше. И тут услышали странный разговор:

— …прямо в космос, родимого…

— А когда?

— Да вот, только что.

— Не может быть, не должны были еще. Помнишь, собачка только в марте слетала.

— Ну вот видишь, а сейчас человека запустили… В самый раз, значит!.. Пиво чего-то горчит.

— По-моему, нет… А как зовут?

— Что-то вроде Гаганов или Гагарин…

На перемене ребята разыскали нас с Мадленским и поделились новостью.

— Знаете что, пошли в радиорубку, — предложил Филимон. — Володя, ключ у тебя?

На третьем этаже, за сценой актового зала, заваленной старыми плакатами и лозунгами, призывающими нас неотступно овладевать знаниями, находился школьный радиоузел. В него вела дверь, напоминающая ту, которую обнаружило за нарисованном на холсте очагом целеустремленное изделие старого итальянского столяра, само же помещение радиорубки походило на каморку папы Карло, за исключением, пожалуй, громоздких электронных аппаратов, отсвечивающих многочисленными лампами, тумблерами и контрольными приборами.

Родители несли в школу старые, еще довоенные приемники, отслужившие свой срок. Как правило, они не работали, однако Володя их добросовестно чинил, собирая порой из нескольких неисправных один вполне годный.

Он быстро вращал ручку верньера — в динамиках слышался только треск, обрывки музыки и ненашей речи.

— Нашли кого слушать, — сокрушался Леша, — всякую пьянь возле бочки!

— Черт их не ведает, — сосредоточенно прислушиваясь к эфиру, отвечал Володя, — они почему-то всегда все знают.

— Стой! — закричал Филя.

Из приемника донеслись позывные: «Широка страна моя родная…»

Мы уставились на пыльную ткань, прикрывающую круг динамика.

Тут раздался торжественный голос Левитана: «Слушайте сообщение ТАСС».

Володя увеличил громкость. Я, кажется, на всю жизнь запомнил взволнованный голос: «В соответствии с программой исследования космического пространства в Советском Союзе…»

Филимон рывком включил тумблер, колыхнулись стрелки приборов мощного усилителя, и «колокольчики» на всех этажах школы ожили:

«…Впервые произведен запуск космического корабля-спутника «Восток» с человеком на борту».

В этот день занятий больше не было. Мощный рев ликования пробивался через толщу актового зала в нашу радиорубку. Школа ходила ходуном. Старшеклассники выражали свой восторг тем, что качали своих сверстников. Первоклашки носились по коридору, путаясь у них под ногами. А одна старшеклассница томно говорила, что точно знает — он очень милый, но женатый…

Динамики ни на секунду не замолкали: необходимо было услышать сообщения о новых этапах полета. Все уже знали, что первого в истории космонавта зовут Юрий Алексеевич Гагарин, что он летчик, майор, и кратко могли пересказать его биографию.

В радиорубке было полно народу, гвалт стоял неописуемый, однако, как только начиналось очередное сообщение, десяток человек одновременно орали:

— Тихо!!!

А Володя прибавлял громкость до максимума.

Прекрасный солнечный весенний день. Мы выходим из школы. Впереди столько радости, столько успехов: подумать только — наш человек в космосе! А мы чем хуже? Вот вырастем — и тоже слетаем. Ведь все летают сейчас на самолетах, хотя первый успешный полет состоялся всего-то в конце 1903 года, да и то длился несколько минут. Тем не менее в двадцатые годы Туполев, Александров, Калинин и другие конструкторы уже строили пассажирские самолеты, связавшие Москву с Пекином, Нью-Йорком, Токио и другими городами.

Обсуждение технических подробностей, в которое каждый участник внес свое веское слово, продолжалось довольно долго. Солнце уже перевалило за крыши домов на внешней стороне Садового кольца, отразилось оранжевой полосой в мутноватой, с отдельными льдинками воде Москвы-реки и на некоторое время зависло где-то между университетом и башней Киевского вокзала. Длинные тени, пронзительно-голубое небо — уже вечер.

Кто-то предложил:

— Пошли на Красную площадь!

Шли по Плотникову, бывшему Никольскому, переулку к Арбату. На углу встретили Мишу Булдакова, окруженного целой стаей пятиклассников с открытыми ртами, которым он, активно жестикулируя, делая скользящие движения руками и ныряющие позиции всем корпусом, объяснял схему мягкой посадки космического корабля.

Увидев нас, Миша несколько смутился, попросил поддержать его теоретические изыскания, махнул рукой, отпуская своих подопечных, и отправился вместе с нами.

На Красную площадь, казалось, пришла вся Москва. Здесь встречались знакомые, знакомились незнакомые. Собирались большими группами мужчины, вели разговоры все о тех же технических деталях полета, о том, что должен был чувствовать космонавт, оказавшись один на один с безбрежным простором космоса, и о многом-многом другом, связанном с необычным днем — 12 апреля 1961 года…

Время пролетело как-то незаметно, и, когда подошли к школе, было уже начало одиннадцатого. Остановились на углу Левшинского. Миша все так же оживленно жестикулировал, Володя спорил с Филимоном по поводу космической связи и ее значения для всего человечества, и тут как из-под земли вырос Слава Попов.

— Так, гуляем, — ядовито произнес он, — я вижу, в майский поход никто из вас не собирается.

Леша с Володей переглянулись.

— О вас потом поговорим, — продолжал Слава и повернулся к Мадленскому. — А у тебя байдарка до сих пор не отремонтирована, к тому же продукты покупать надо!

— А нас возьмут? — спросил Леша.

— Пока неизвестно. Но вообще-то хорош! На математической олимпиаде первый тур прошел, а тут простой закон Ома забыл — космонавт будущего…

Никто точно не мог вспомнить, кто первым предложил встречать Первомай в байдарочном походе. Знали мы — об этом нам рассказывал Александр Сергеевич, — что такие походы проводились до войны и уже в те времена привлекали немало туристов. Популярность этих путешествий с каждым годом росла, для некоторых они стали традиционными, но, только обойдя на следующий день пол-Арбата, мы с Мадленским поняли, какое множество москвичей отправляются в праздники на только что освободившиеся из-подо льда речки: суповых концентратов-«пакетиков», без которых с некоторых пор не обходилось ни одно туристское предприятие, нигде не было, хотя буквально неделю назад ими были завалены все прилавки.

Так, заглядывая по пути в продовольственные магазины, подошли к бывшему Годеиновскому, а ныне Арбатскому переулку. Здесь, рядом с «Канцелярскими товарами», находился тогда магазин грампластинок. В середине шестидесятых годов он исчез, не выдержав, по всей видимости, конкуренции с аналогичным торговым предприятием, возникшим на проспекте Калинина и получившим самобытное название «Мелодия».

А в начале шестидесятых годов этот небольшой, тесный магазинчик был Меккой для мелкой арбатской «фарцы».

Около него обычно дежурило десятка полтора ребят, лет четырнадцати-шестнадцати, в коротких пиджаках с широченными плечами, с высоко взбитыми «коками», в черных туфлях на высоком каблуке и непременных узких брюках.

О, эти брюки! Нет, наверное, за всю историю человечества такой одежды, которая обсуждалась так яростно, как узкие брюки в пятидесятые-шестидесятые годы. О них писали газеты, они крупным планом демонстрировались в кинокомедиях. «Крокодил» просто кишел отрицательными персонажами в узких брюках, а сколько было о них частушек! Узкие брюки были воспеты в буквальном смысле этого слова.

Стоило человеку в таких брюках появиться в трамвае, как с задней площадки раздавалось:

— Стиляга!

Стиляг было принято бить. В школах, в клубах во время танцев дежурили стриженные «под бокс» дюжие комсомольцы-дружинники в красных повязках и с линейкой, которой они замеряли ширину брюк у страждущих попасть на вечер. Если брюки оказывались уже некоторой наперед заданной величины, соискатель не допускался.

Брюки будоражили умы до тех пор, пока на весь мир о себе не заявили во весь голос четыре длинноволосых парня из Ливерпуля. С тех пор лучшая часть человечества гневно начала бороться с длинными волосами, а брюки тем временем под шумок расширились до такой величины, что мели улицы наподобие морского клеша, но на них уже никто не обращал внимание.

— Филимон! — От дежурившей около магазинчика компании отделился невысокий парень в сером из ткани букле пиджаке с гигантскими плечами, под которым была надета черная рубашка с белыми пуговицами. Тонкие ноги над кроваво-красными носками были затянуты в голубые брюки, такие узкие, что непонятно было, как парень попал в них. Острые носы черных лаковых туфель победно загнуты вверх. Светлые волосы уложены в гигантский «кок», царящий над двумя глубокими залысинами, возникшими, по всей видимости, от умудренности в жизни. Портрет завершался большим значком Paris с болтающейся на колечке объемной моделькой Эйфелевой башни.

Это был Игорь. Он учился в школе на класс старше.

— Привет, Гарик! — почему-то тогда всех Игорей звали Гариками.

— Привет, парни! — Гарик извлек из огромного кармана пиджака пластмассовую серую коробочку, на которой лев и лошадь держали геральдический щит с девизом «Veni, vidi, vici»[2], — угощайтесь.

— Это чьи? — спросил Филя, увидев ряд ровненьких сигаретных фильтров.

— Обыкновенные, американские. «Филип Моррис».

И Гарик ловко щелкнул по дну коробочки. Мы закурили.

— Здорово! — сказал Филя.

— Это мне один чувак дал. Я ему джинсы Ли из дабл-колумбии выгодно пристроил. Хороший мужик. Говорит, у Олега Лундстрема играет на саксофоне.

— Пахнет здорово! — зажмурился Филя.

— Они туда конский навоз кладут, для запаха, — сообщил Гарик.

— Что-то не чувствуется, — возразил я, представив запах навоза.

— Кладут, кладут, я точно знаю!

— И тянется легко, — блаженствовал Филя.

— Они туда еще селитру добавляют, чтобы горели лучше, — продолжал Гарик с видом знатока. — Это специально, чтобы одной не накурился и вторую взял. Дурят народ, буржуи проклятые.

Докурив сигарету, Гарик разорвал трубочку фильтра и показал нам его нутро.

— Во какой желтый. Это все никотин. А так был бы в легких. Все же молодцы — хорошо делают, стараются. Кстати, мужики, «кости» новые не нужны?

Я сказал, что нам нужны супчики в пакетиках.

— Зачем они вам? — искренне удивился Игорь.

— В поход идем на праздники, — пояснил Филимон.

— Охота вам мокнуть, — не одобрил Игорь, — мы-то у Степки собираемся из 9-го «Б»… Так «кости» брать будете?

— А чьи?

— Есть сестер Берри, есть Пресли, даже одна Поля Анки.

— Сестер Берри я бы взял, — сказал Филя.

— А чего, бери еще Пресли, — классные роки.

— Пресли у меня уже есть. А впрочем, давай…

— Тогда бери и Анку. Его самый знаменитый рок-н-ролл года. Называется «Разговор с девушкой».

И Гарик, повернувшись спиной к милиционеру, внимательно наблюдавшему за нами с другой стороны улицы, извлек из-под полы пиджака несколько гибких пластинок, записанных на рентгеновских снимках.

В то время любительская магнитофонная техника делала еще первые робкие шаги, поэтому невероятно распространилась подпольная граммофонная запись эстрадной музыки на старых рентгеновских пленках, отсюда и название — «кости» или «ребра». Милиция усердно боролась с ними, однако большого успеха не имела, поскольку потребность в записях росла, да и стоили они недорого. И хотя высоким качеством не отличались, да ведь выбора-то не было.

Приобретя записи, Филя загорелся их тут же послушать. Я в принципе тоже, но мы должны были еще купить концентраты. На счастье, их как раз завезли в соседний магазин «Консервы».

— Знаешь, давай зайдем к Александру Сергеевичу. Славка просил помочь отнести его байдарку, — предложил Филимон.

Завернув за угол Арбатского переулка, возле родильного дома Грауэрмана с одной стороны и дровяного склада с другой, мы вышли на Большую Молчановку.

Александр Сергеевич напоил нас чаем. Байдарка была уже упакована, и мы собрались отнести ее в школу, откуда отправлялись в путешествие.

— А что это у вас? — обратился Александр Сергеевич к Филимону, заметив покупку.

— А, это так… музыка.

Александр Сергеевич извлек проигрыватель-чемоданчик с пластмассовой белой ручкой.

— Давайте послушаем.

Филимон установил пластинку сестер Берри. Раздался треск и пощелкивание, а затем низкий глубокий женский голос со странным акцентом запел:

Очи черные, очи страстные…

И вдруг к нему присоединился более высокий, нежный:

Как люблю я вас.

Как боюсь я вас.

И потом вместе:

Знать, увидел вас я не в добрый час.

Затем мы слушали пульсирующие «заводные» рок-н-роллы Пресли, его меланхолические блюзы, когда, казалось бы, пел совсем другой человек с низким глуховатым голосом, удивительно щемящим.

Рок-н-роллы Александру Сергеевичу не понравились, а сестер Берри слушал с удовольствием.

— У меня с этими «костями», как вы их называете, связаны совсем другие, неприятные истории, — сказал Александр Сергеевич.

— С пластинками?

— Нет, с рентгеновскими снимками. Дело в том, что на сто восьмом парашютном прыжке я поломал себе позвоночник…

— Как, ведь вы же…

— Да, я не инвалид. Мне повезло, хотя когда это произошло, мне уже было далеко за сорок. Однажды меня пригласили дублировать одного киноактера. Я должен был совершить прыжок, самолет, несущий кинокамеру, — сопровождать меня с момента выхода на плоскость до приземления, а оператор — фиксировать все мои действия.

День выдался ненастный, дул порывистый ветер, однако метеослужба обещала улучшение погоды.

Но только успели набрать высоту, с которой я должен был покинуть самолет, ветер задул с такой силой, что на аэродроме вместо посадочного Т — фигуры, расположение которой показывает направление ветра, был выложен «крест» — запрещающий спортивные полеты и прыжки.

Летчик, вывозивший меня на прыжок, чудесный человек, Виктор Васильевич Воронков, увидев знак на летном поле, сообщил:

— Александр Сергеевич, иду на посадку. Прыжки запрещены.

— Виктор Васильевич, — взмолился я, — уже высоту набрали, да и ветер терпимый.

— Я вам запрещаю покидать машину!

— Но ведь смотрите, кинооператор рядом болтается, давайте рискнем.

Действительно, второй самолет летел справа чуть ниже, а оператор время от времени нацеливал на нас поблескивающую в прорывающихся сквозь тучи лучах солнца кинокамеру.

— Ладно, прыгайте, но попадет мне от начальника аэроклуба.

— Виктор Васильевич, у меня к вам большая просьба. Погода все же ветреная — возьмите, пожалуйста, часы, чтобы не пострадали при приземлении.

И я, находясь уже на плоскости, передал Воронкову вот этот старый швейцарский хронометр, а к часам у меня был прикреплен брелок с изображением святого Бернара, основавшего монастырь в Альпах. Святой был в плаще с капюшоном, на лыжах, а около него стояла большая собака — сенбернар. Надпись на оборотной стороне брелока сообщала, что это «святой Бернар — покровитель лыжников и альпинистов». Как вскоре выяснилось, он покровительствовал также и парашютистам.

Едва раскрыв купол, я ощутил всю силу ветра. Он выл в стропах, раскачивал подвесную систему. Представьте себе качели, подвешенные на высоте восьмисот метров, раскачивающиеся, да еще и летящие вниз со скоростью пять метров в секунду. Снесло меня здорово к юго-востоку.

Землю я встретил жестко. Сказалась моя дурная привычка — оставаться на ногах при приземлении, хотя курсантов мы всегда учили падать, чтобы смягчить удар о землю. Почувствовал резкую боль в спине, однако нашел силы сложить парашют, кое-как запихать в ранец и донести его — а это все же сорок с лишним килограммов — до аэроклуба.

К вечеру поднялась температура, и меня доставили в подольский инвалидный госпиталь. Вот тут-то мне и пришлось встретиться с этими «костями». Сделав рентгеновские снимки, врачи определили, что у меня ушиб позвоночника. Мне предложили полежать дней десять, но я решил все же вернуться домой.

— Это было не совсем так радужно, как рассказывает Александр Сергеевич, — вмешалась в разговор жена Александра Сергеевича, Тамара Мироновна. — В тот ужасный день дома раздался резкий звонок. На пороге стоял мужчина в пальто и шляпе, но с идеальной выправкой, выдававшей в нем военного. Первые его слова: «Не волнуйтесь, Александр Сергеевич жив». Представляете мое состояние?

Мы вскочили в армейский «виллис» и помчались в Подольск. По дороге Виктор Васильевич Воронков — а это был он — рассказал мне, что произошло, и как он отговаривал Александра Сергеевича от прыжка.

Сейчас трудно себе представить обстановку в госпитале первых послевоенных лет.

Не успели мы войти во двор, как навстречу нам с огромной скоростью на инвалидной коляске выкатился совершенно пьяный человек, за которым гнались санитары. В палатках было невероятно тесно, накурено. Ко многим больным родные приходили прямо в пальто. Всеми правдами и неправдами стремились пронести водку, искренне считая, что она поможет преодолеть недуг.

Александр Сергеевич уехал с нами тотчас, но я увидела, когда он молодцевато вскочил на высокое неудобное сиденье «виллиса» — резко побледнел.

Прошло некоторое время, но нашему герою лучше не становилось, и я договорилась о консультации со знаменитым спортивным травматологом профессором Летуновым.

Он долго осматривал Александра Сергеевича, сделал несколько новых снимков, а затем попросил нас подождать в коридоре.

Ждали довольно долго. Из кабинета выглядывали время от времени молодые врачи, которые, как мне казалось, смотрели на Александра Сергеевича с нескрываемым любопытством.

Затем вызвал профессор и объявил:

— Александр Сергеевич, я не буду скрывать от вас правды. У вас перелом позвоночника. Время упущено…

— Как же быть?

— К сожалению, сделать уже ничего нельзя. Вам всю жизнь придется не снимать жесткого корсета и рассчитывать только на чудо…

В те годы в Москве стали поговаривать о еще довольно молодом хирурге профессоре Ланде. К нему мы направились, цепляясь за последнюю надежду.

Профессор осмотрел Александра Сергеевича и повторил слово в слово мнение своего коллеги.

— Вот и Летунов сказал то же самое, — пробормотал Александр Сергеевич.

— Как, Летунов, отказался?! — воскликнул профессор. — Ну что же, будем лечить!

Он записал что-то. Затем передал бумажку Александру Сергеевичу:

— По этому адресу вас будут ждать в госпитале. Я извещу. Поезжайте немедленно. До скорой встречи.

В приемном покое мы просидели довольно долго. Постоянно выбегали сестры, смотрели на улицу. Когда я пыталась к ним обратиться, они отмахивались:

— Подождите немного, мы ждем тяжелого больного, а затем займемся вами.

Наконец я сказала, что тоже привезла тяжелого больного по рекомендации профессора Ланде.

— Вы от профессора? Как же вы приехали?

— На трамвае…

— Мы тут ждем крайне тяжелого больного, а он — этот больной — катается по городу на трамвае!

А потом…

— Но это уж я лучше расскажу, — перебил Александр Сергеевич, — меня подвесили за подмышки на наклонной плоскости на сорок восемь суток, что и привело в конце концов к полному излечению.

— Ну конечно! — возразила Тамара Мироновна. — Однажды я прихожу и застаю такую картину: посередине палаты стоит стол, на нем стол поменьше, на нем тумбочка, на тумбочке стул, а на стуле под самым потолком — на страшной высоте — Александр Сергеевич собственной персоной меняет перегоревшую лампочку.

— Ну еще бы! Невозможно было читать, а мне соседи по палате говорят — вы парашютист. Вам и карты в руки. Вот я и полез…

Как-то вызывает меня профессор в свой кабинет и так весело смотрит:

— Александр Сергеевич, вы совершенно здоровы. Через неделю я вас, пожалуй, буду выписывать.

Я, конечно, начинаю профессору объяснять, как я обязан ему, а Ланде смотрит на меня и продолжает улыбаться.

— Видите ли, Александр Сергеевич, я не хочу оказаться Мефистофелем, которому вы продали душу за исцеление, однако у меня к вам большая просьба.

Ну я перечислил все, что могу и что не могу, и бросил это к профессорским ногам.

— Все гораздо проще, — продолжал Ланде, — мне нужно, чтобы вы совершили один-единственный прыжок с парашютом. Хотя, конечно, не при таких метеоусловиях.

Позже я понял, что, помимо чисто профессиональных достижений, которые Ланде хотел утвердить с помощью этого моего прыжка, я получал уверенность в собственных силах, в собственной полноценности.

— Да, конечно, — сказал я, — но…

— Вы что, боитесь? Я вас уверяю, что вы это действительно сможете. Состояние здоровья вполне удовлетворительное.

— Не в этом дело, — отвечаю, — но я сгоряча дал слово своей супруге, когда еще думал, что у меня ушиб позвоночника, что ни разу в жизни больше не влезу в подвесную систему парашюта.

— Ну вот, видите, а ведь ушиба-то никакого и не было. Значит, ваше слово вас ни к чему не обязывает. Кроме того, мы сделаем это так, что Тамара Мироновна ничего не узнает.

Через месяц я снова появился в аэроклубе. Надо сказать, что ехал я туда с неохотой. Честно говоря, эта травма давила психологически. Я не чувствовал уверенности, и это раздражало.

Но как только я увидел взлетающие самолеты, расцветающие в небе купола парашютов, мою хандру как рукой сняло.

Ко мне подходили товарищи: летчики, парашютисты. Как-то особенно бережно пожимали руку, конфузливо закуривали, не зная, о чем со мной говорить: рассказать о своих делах, но для меня, казалось им, этот разговор мог бы быть неприятен.

— Виктор Васильевич, — обратился я к Воронкову, — слетаем?

Он странно посмотрел на меня и промолчал.

Тогда я объяснил свое положение и то, что мне сказал профессор Ланде.

— Ну что же, — Воронков взглянул на яркое весеннее небо, — погода сегодня идеальная. Пошли.

Мы зашли в хранилище. Я выбрал себе парашют. Воронков всячески старался помочь мне. Пытался даже нести парашют…

И вот мы в воздухе. Привычно свистит ветер в расчалках крыльев. Наконец нужная высота.

— Ну что, Александр Сергеевич, пойдете?

Вместо ответа я начал перелезать через бортик на плоскость.

Свободное падение… Как часто в госпитале во сне я ощущал это ни с чем не сравнимое блаженство. Рывок открывающегося купола. Вроде бы все в порядке, как всегда. Внизу, как картонные фигурки, — самолеты, на аэродроме группки людей. Чувствую, что они тоже ждут меня.

Земля медленно приближалась. И чем она ближе, тем больше беспокойства: а вдруг я сделаю что-нибудь не так, и тогда вся работа, которую в течение месяцев вели доктора, пойдет впустую.

И все же, как я ни готовился, приземление оказалось неожиданным. Автоматически, как амортизаторы, сработали ноги, я покатился по земле, стараясь поскорее «погасить» купол парашюта.

Ко мне бежали люди. Я вскочил на ноги — все в порядке. Поздравляли меня ничуть не менее горячо, чем теперь героя космоса.

А следующий прыжок я уже выполнил в присутствии Ланде…

— Как, ты еще раз прыгал?! — рассердилась Тамара Мироновна. — Об этом я слышу впервые.

— Ну вот видите, проговорился, — растерялся Александр Сергеевич, — но этот прыжок был действительно последний в моей жизни. Как и предыдущий, он прошел удачно, однако начальник аэроклуба, узнав о нашей самодеятельности, категорически запретил эти эксперименты.

— Богу — богово… — однозначно резюмировал он.

Александр Сергеевич задумчиво помешивал ложечкой уже совершенно остывший чай.

— Вообще с этими полетами мне как-то не везло, — сказал он.

— А что, были еще попытки?

— В детстве… Отец мой — известный в те годы журналист и театральный критик — каждое лето снимал дачу в районе Архангельского. Рядом с нами находилась дача Земцова, который привез из Франции настоящий новенький «Фарман» F-4 образца 1909 года.

Июньскими вечерами на лугу собирался народ. Нас, детей, хозяин аэроплана катал один круг, по очереди. Когда трясущаяся и дребезжащая «этажерка» разгонялась по полю, женщины крестились, недоверчиво смотрели из-под руки, но не расходились.

После первого же круга над лугом я решил полететь самостоятельно. Там же, на даче, из легких реек собрал крестообразную раму, склеил из папиросной бумаги шестнадцать воздушных шаров, а под ними укрепил спиртовые горелки. Я ожидал, что шары, наполнившись теплым воздухом, поднимут меня вверх, и чтобы не выпасть при полете, привязался к раме — я знал, что так поступают аэронавты.

Шары уже начали принимать необходимые формы, как вдруг одна из спиртовок перевернулась. Вспыхнул пролившийся спирт, ветерок перекинул пламя на шары… Словом, пока рубил веревки, успел получить ожоги, но все же выбрался из костра.

Всю осень я изучал теорию полета и строительства аэропланов и планеров, доставал материалы. Зимой приступил к постройке, а к весне планер занимал уже почти всю комнату, причем крылья и передняя часть торчали во все стороны с балкона.

Как-то отец говорит:

— Аппарат твой, я вижу, готов. Как думаешь летать?

— Вот прямо отсюда, с балкона…

А надо сказать, что квартира наша в Большом Николопесковском была на шестом этаже, по тем временам очень высоко. Внизу крыши одно-, двухэтажных арбатских особнячков да золоченые купола в весеннем солнце.

— Не советую, — сказал отец, — для приземления нужна ровная площадка, да и городовой уже который день подозрительно смотрит. Давай так: ты разберешь планер, возьмем его летом с собой на дачу. Там с обрыва и полетаешь. Заодно научишься управлять аппаратом.

И вот в мае потянулись подводы с нашим барахлом. Везли на дачу все: кровати, белье, посуду. А на последней подводе — мое сооружение.

Первый полет. Я надеваю планер. Он привязывается к поясу ремнями, так что ноги остаются на земле. Через много-много лет к похожей конструкции вновь вернутся и назовут ее дельтапланом.

Я подошел к краю обрыва старицы Москвы-реки. Высота довольно большая… Разбежался, оттолкнулся от песчаного края — и полетел. Почувствовал, что планер перестал давить мне на плечи, а я сижу в удобной лямке. Теперь он нес меня.

Однако полет продолжался недолго. Планер вдруг начал скатываться на левое крыло и круто пошел вниз. Выровнять полет я не смог. Удар был довольно жесткий. Очнулся я, видимо, почти тут же, отвязал лямки, связывающие меня с останками аппарата. Тогда я только распорол ногу и повредил ключицу. Но желание летать, как видите, не пропало…

Ладно, хватит об этом, — Александр Сергеевич стукнул ладонью по столу, — вы мне лучше скажите: к майскому походу готовитесь?

— Конечно, вот видите — концентраты купили…

— А я был вчера в клубе туристов — говорят, на Клязьме ожидается много воды, стало быть, течение будет хорошее…

Был уже довольно поздний вечер, когда мы с Филей Мадленским вышли наконец на улицу. Александр Сергеевич проводил нас до подъезда.

В теплом весеннем воздухе растворились запахи земли, освободившейся от недавно ушедшего снега. В некоторых квартирах распахнуты окна, слышалась музыка в неподвижной тишине апрельской улицы.

Освещенный неярким уличным фонарем, желтел небольшой домик, в котором когда-то Жил Лермонтов. Напротив него, каким-то чудом сохранив до шестидесятых годов зеркальные стекла окон, доживал последние годы особняк Лопухиных…

В школе нас поджидал разъяренный Слава.

— Где вас черти носят? Гарика встретил, говорит, видел вас на Арбате, мол, сейчас будут. Тут дел невпроворот: два часа умолял, чтобы Володю с Лешей по физике спросили.

— Ну и как?

— Обещала… Кстати, звонили из роно: ты с Лешей на второй тур математической олимпиады прошел.

— А когда будет, не сказали? — спросил я.

— В конце месяца. Они дополнительно объявят. Поздно уже, пошли! Опять ничего не успели…

Я хотел возразить, но Филя жестом остановил меня.

Крупные чистые звезды смотрели на притихшие арбатские переулки, так же как десятки и сотни лет назад.

— Смотрите, спутник! — воскликнул Филя.

По небу на северо-восток плыла неяркая зеленоватая звездочка.

Мы молча стояли, задрав головы. Редкие прохожие с недоумением глядели наверх. Однако ничего не замечали, смотрели на нас с легким испугом и быстро шли прочь, время от времени все же оборачивались.

— Может быть, кого-нибудь опять запустили, — предположил Филимон.

— Ну конечно, будут тебе каждый день запускать, — не согласился я.

— Дублеру-то тоже полетать хочется, — засмеялся Слава. — Эх, ребята, до чего наука дошла! Ведь без этого полета я бы физичку ни в жисть не уговорил. Она так и сказала: из-за праздника.

А город и впрямь был праздничным — Москва готовилась к встрече с первым в истории космонавтом.

КОСТЕР У РЕКИ

Учительница пения Инесса Аркадьевна остановилась под навесом перед школьными дверями, внимательно осмотрелась, взялась за ручку двери, но та в этот момент резко распахнулась, и на Инессу Аркадьевну двинулось членистое, зеленовато-бурое, хрипло сипящее чудовище. Учительница вскрикнула колоратурным сопрано и отскочила в сторону. Чудовище между тем выкатилось из двери и оказалось Мишей Булдаковым, толкавшим перед собой связку спальных мешков.

Миша, одетый в телогрейку, огромные болотные сапоги и франтоватую кепочку, опустил связку, посмотрел на Инессу Аркадьевну, расцвел всей своей губастой физиономией и пожелал учительнице доброго утра.

— Миша, почему ты в таком виде, ведь сегодня урок пения? — строго спросила быстро пришедшая в себя молодая учительница.

— Это нас не касается. — Вокруг Мишиного рта залегли жесткие складки, он присел и подхватил тяжелую связку.

— Это почему же? — Розовое личико учительницы покрылось гневным румянцем.

— Разрешение директора, — независимо ответил Миша и засеменил в дальний угол двора.

Тут только Инесса Аркадьевна увидела гигантскую кучу всевозможного барахла, из которой торчали весла, свернутые палатки, ведра, топоры, рюкзаки и прочая утварь, необходимая в туристских походах.

Школа наполнялась учащимися. Одноклассники подходили, отпускали всевозможные остроты по поводу рукотворной горы имущества, которая продолжала неуклонно расти.

Находили, что это мы, конечно, здорово придумали — пойти в поход: ведь целый день не учиться. Правда, уверяли, что они свое возьмут. Первого мая, когда мы будем в лесу, да еще неизвестно, какая ожидается погода, а они уж точно расположатся у голубого экрана вне всякой зависимости от капризов природы.

Для нашей школы майский поход превратился уже давно в традицию. В отличие от летних экспедиций, состав которых подбирался долго и тщательно, на майские праздники мог пойти любой желающий, при условии, конечно, если он достанет байдарку и заранее известит о своем намерении. Такие походы были своего рода пропагандой водного туризма, а поскольку маршруты в основном оказывались несложными, позволяли ребятам отлично отдохнуть.

Администрация школы всячески поощряла такие начинания, помогала с транспортом, участникам похода предоставляли возможность даже прихватить дополнительно учебный день, при условии, что не будут возражать учителя. Особое умиление старых преподавателей и директора вызывало то, что с нами нередко отправлялись бывшие выпускники школы, которые впервые пристрастились к водному туризму много лет назад, ходили в походы с Александром Сергеевичем еще на тяжелых гребных шлюпках, создавали знаменитый школьный водно-туристский лагерь на Пестовском водохранилище, известный не только у нас в стране, но и за рубежом, по примеру которого затем, как грибы, стали появляться лагеря по берегам подмосковных рек и водохранилищ.

Несколько бывших выпускников поехало с нами и на этот раз. Держались они пока отдельной группкой, поглядывали снисходительно, хотя отлично понимали, что без нас им век не собраться в такую поездку: у кого производственная необходимость, у кого домашние сложности. А здесь попробуй не отпусти: традиция — почти вечер встречи!

Но все — и старшие и мы — прекрасно знали, что стоит только выгрузить байдарки на берегу, как разница в возрасте не будет иметь никакого значения. Здесь нет патриархов — только друзья!

Медленно пятясь, во двор школы въехал грузовик. Шофер в лихо сдвинутой на затылок кепке стоял одной ногой на подножке, открыв дверцу кабины и обернувшись назад. Другая его нога оперировала педалью газа.

— Хорош!

— Стой!

Машина почти уперлась задним бортом в нашу гору. Быстро открыли замки. Двое ребят прыгнули в кузов.

Почему-то погрузка и разгрузка всегда происходят с невероятной скоростью. Времени до электрички еще вполне достаточно, однако каждый стремится ухватить какую-нибудь вещь потяжелее, да еще не одну, и, путаясь в лямках, спотыкаясь, тащит в машину.

По всей видимости, здесь сказывается рабское, почти языческое отношение к технике, которая не должна стоять ни минуты, а если она стоит, да еще долго, то кто ее знает — может, потом вообще не поедет. Поэтому надо скорее успеть, пока не передумала.

Водитель достал большой кусок брезента.

— Это чтобы милиция не приставала. Как заберетесь в кузов — накройтесь. И чтобы тихо. Особенно на светофорах…

И вот уже машина, последний раз мигнув стоп-сигналами при выезде на Садовое кольцо, влилась в вереницу своих рычащих сородичей и тут же пропала из виду.

Мы с Лешей остались одни.

— Да, влипли мы с этой олимпиадой. Уж лучше бы сразу на первом туре завалили, — сказал он.

Дело в том, что буквально накануне позвонили из роно и объявили: второй тур математической олимпиады, в которой мы должны участвовать, состоится как раз в день отъезда.

— Сейчас приедут на вокзал, сядут в вагон, Володька гитару настроит…

— Не трави душу. Давай лучше пройдемся. Вон погода какая хорошая и времени достаточно.

В школе на улице Чайковского, где должна была проходить олимпиада, мы резко выделялись на фоне аккуратных мальчиков и девочек, которые собрались здесь с самыми серьезными намерениями.

Один юноша с выпуклым лбом и в непременных очках, вцепившись в какой-то учебник, налетел на Лешу и, оттолкнувшись от него, ошалело старался понять, что же произошло.

— Ну ты, Лобачевский, — обидно сказал Леша, — смотри, куда идешь!

— Извините, я нечаянно, — ответил будущий профессор, — вы не помните случайно формулировку предельной теоремы в форме Хинчина?

— Мне бы твои заботы, — вяло отмахнулся Леша.

Не знаю уж, как мы решили все эти заковыристые задачки, но через час, сразив строгое жюри скоростью решения, летели в школу за байдаркой. Конечно, ребята могли бы прихватить ее с собой, но ведь нам следовало догонять их по реке. Перед отъездом Александр Сергеевич показал нам точку на карте Владимирской области, где группа должна расположиться на ночлег, развести на берегу костер и ждать нас.

Мы знали, что Александр Сергеевич непременно отведет ребят к своему любимому храму Покрова на Нерли. Сейчас эта церковь одно из излюбленных мест посещения так называемыми «плановыми» туристами. Благо находится она недалеко от Владимира и описана во всех путеводителях по древнерусским городам центральной России — маршруту, получившему звучное название «Золотое кольцо». А в шестидесятых годах редкие энтузиасты забредали сюда, особенно на майские праздники.

В дни весеннего половодья байдарки могут подойти чуть ли не к самому храму, расположенному в километре от места впадения Нерли в Клязьму.

Удивительна судьба этого сооружения. Построенное в 1165 году, оно на редкость современно. Вытянутые вверх пропорции пронизаны многочисленными вертикальными линиями узких окон, близко сдвинутыми колонками аркатурного пояса. Стремление всего сооружения ввысь подчеркивается неуловимым наклоном стен храма внутрь. Апсиды почти не выделяются из общего объема церкви.

Мы привыкли к изящному световому барабану с длинными узкими окнами, увенчанному куполом-луковицей. Оказывается, до 1803 года храм венчался главой шлемовидной, так называемой «шеломной» формы.

В 1774 году лишь случай спас это замечательное творение от гибели. Игумен Боголюбовского монастыря Парфений предложил разобрать церковь на камни для хозяйственных построек, тем более что ее все равно никто не посещал: далеко она находилась от деревень.

Получили разрешение епископа, собрали мужиков. Двое полезли на купол, начали раскачивать золоченый крест, как вдруг один из них ослеп. Не видит ничего — хоть криком кричи. Обвязали его веревками, спустили на землю, и вдруг — прозрел. Заволновались мужики, зашумели. Что-то не так. Значит, богу не угодно, чтобы церковь разбирали. А на самом деле, вероятно, позолота при раскачке от креста отлетела, да и попала в глаз.

Однако подрядчик покрикивал, торопил. Вдарили по каменной кладке, правда, без особой охоты, а лом не берет. Добротно собирали божьи храмы.

В конечном счете запросил подрядчик по такому случаю вдвое большую цену, ему, естественно, отказали. Вот так и стоит церковь до сих пор.

Байдарка одиноко обоими своими чехлами прижалась к стене почти совсем пустой по случаю теплой погоды школьной раздевалки. Клавдия Петровна, как всегда, подозрительно оглядев, что выносим из школы, дала зеленый и даже прослезилась:

— Куда это вас, родненькие, все носит? И что вам дома-то не сидится? Праздник ведь…

— Ничего, Клавдия Петровна, — бодро улыбнулся Леша, — все в Москве, а мы на свежем воздухе.

— Это-то так. А вдруг этот резиновый мешок — байдарка-то ваша — утонет? Вода-то какая холодная. Чай, лед еще не сошел…

Клавдия Петровна долго причитала, глядя нам вслед из приоткрытой двери школы, и сокрушенно качала головой. А мы, не замечая веса нашего корабля, шагали к метро..

* * *

Вот и Курский вокзал, очередь за билетами. Перед праздниками у людей какая-то особая охота к перемене мест. Наша электричка стоит у перрона, который подозрительно пуст. Невольно прибавляем шаг, хотя до отправления еще минут десять.

Все понятно. Вагоны электрички забиты настолько, что публика только что не высыпается из открытых покуда дверей.

— Что же это такое! — растерянно говорит Леша. — Так и не сядем?

В каком-то вагоне показалось, что вроде бы посвободнее. Действительно, в тамбуре буянил здоровый детина лет сорока в измятом сером пиджаке без пуговиц и линялой тельняшке. Из кармана пиджака торчало горлышко бутылки, заткнутое какой-то тряпочкой. В бутылке плескалось нечто, отсвечивающее красной анилиновой краской. Публика образовала вокруг детины нейтральную зону, которую тот поддерживал и расширял посредством довольно однообразного сквернословия, паров этилового спирта и раскачиваний из стороны в сторону.

Люди, торопливо семенящие по перрону, узрев свободное пространство, резко меняли направление в сторону этих дверей, но, столкнувшись с мутноватым отталкивающим взглядом, двигались дальше.

Над головой раздался легкий шелест, закачались провода: электричка подняла токоприемники. Мы, не сговариваясь, одновременно воткнулись в зону возле орла в тельняшке. От такой наглости наш будущий попутчик, кажется, даже перестал благоухать спиртным, но тут же перешел в атаку:

— Эй вы, мешочники, валите отсюда!

Мы промолчали. Это воодушевило парня, и он ухватился за чехол со стрингерами, явно имея намерение выкинуть его из тамбура. Публика обреченно смотрела на нас и молча сочувствовала… Я вырвал мешок и поставил на место.

— Слушай, друг, сейчас вылетишь отсюда, — негромко сказал Леша.

— Да ты… Я тебе… — И красная жидкость в бутылке заметалась по стенкам.

В тот же момент хозяин бутылки, целеустремленной позой, напоминая изящно выгнутый на взлете истребитель, покинул тамбур. Публика одобрительно вздохнула.

Сделав несколько нетвердых шагов по перрону, детинушка боком подбежал к двери, которую охраняли мы с Лешей.

— Ребята, пустите, надо…

— Всем надо!

— У меня там жена с дочкой, пустите!

Леша извлек из кармана парня бутылку, вынул тряпочку и, перевернув ее, под дружное аханье пассажиров вылил содержимое в пространство между вагоном и платформой. Там занялись какие-то химические реакции, и вроде бы запахло серой. Наш орел заглянул туда с сожалением.

— На, — вернул ему бутылку Леша, — сдашь и купишь дочке мороженое.

После этой педагогической процедуры детина лязгнул зубами и молча протиснулся в вагон. Больше мы его не видели.

Захлопнулись двери. Открылись. Где-то зашипел сжатый воздух. Двери опять долго не закрывались. Что-то грозно сообщил хриплый вагонный громкоговоритель. После этого двери закрылись.

Однако тронулись не вдруг. Поезд еще некоторое время шипел, кряхтел, но все же пошел. Мы стояли, прижатые к нашим чехлам.

— Боюсь, как бы фонарь не раздавили, — сказал Леша.

— А зачем ты его взял?

— Мало ли…

— А ты не захватил котелок, кружку, ложку и прочее?

— Как раз я об этом и жалею. Ведь всякое может быть. Вдруг наших не встретим.

За окном мелькают Кусково, Новогиреево. Проезжаем дачные поселки Кучино, Купавна. Ветерок вносит в тамбур свежие весенние запахи проснувшейся земли. Веселые сосенки. Сквозь жухлую осеннюю траву уже просвечивает зеленое, юное. А кое-где, несмотря на тепло, еще снег. Местами почерневший, а местами — сахарный.

Станция Железнодорожный. Это бывшая Обираловка. Сразу как-то вспоминается Анна Каренина. Паровозы с желтыми коптящими фонарями, цилиндры, выпускающие пар, огромные красные колеса, шатуны… Ужас!

А наша элегантная электричка, изгибаясь на поворотах, бежит себе вдоль берега Клязьмы. Платформы Усад, Покров…

Много раз ходили мы в поход на майские праздники. Сколько рек под Москвой, готовых подарить нам радость первого в году общения с природой, освободившейся из-под снега и льда.

Это и Москва-река, спокойная летом, но быстрая во время весеннего половодья, и коварная извилистая Протва, и близкая, совсем подмосковная Истра, и, конечно же, Клязьма.

Клязьму и ее приток Киржач мы исходили, что называется, вдоль и поперек. Можно даже сказать, что эти походы были своего рода эстафетой, проводимой из года в год.

По Киржачу, помнится, мы ходили даже на Ноябрьские праздники, когда вода и днем была кое-где у берега схвачена тоненьким ледком, по утрам оболочка байдарок теряла всякую эластичность и становилась совершенно белой от обильного инея. Берега Киржача очень живописны, однако в ноябре они казались угрюмыми. Светлого времени в обрез, поэтому на ночной привал вставали в сумерках. Погода благоприятствовала, пару раз даже выглядывало солнце, но, когда подходили к конечной точке маршрута — станции Усад, вдруг повалил такой густой снег, что берега этой в общем-то неширокой реки потерялись в белом мареве, а деки всех байдарок стали одного цвета.

Ходили от Усада до Петушков и от Петушков до Владимира. Река здесь спокойная, широкая, а после того как принимает ряд притоков, и особенно крупных — Пекша, Колокша, — становится совсем солидной, степенной.

А вот в этом году Александр Сергеевич предложил пройти от Владимира до Коврова. Маршрут довольно длинный, но у нас в запасе был лишний день, и мы надеялись без напряжения, осмотрев местные красоты, достигнуть конечной точки маршрута.

— Смотри, вон Клязьма, — говорит Леша.

В тамбуре уже почти свободно. Поезд скоро подойдет к платформе Омутище, а там рукой подать до Петушков, где делать пересадку. Прямых поездов до Владимира мало, поэтому мы решили попытаться сесть на поезд Петушки — Владимир.

Справа от железной дороги в лучах весеннего солнца играет Клязьма. Время от времени полоска воды прячется за кустами ивы, покрытыми уже молодой зеленью и белыми «барашками». На противоположной стороне реки и до самого горизонта темнеет лес. Где-нибудь в таком же лесу, только ниже по Клязьме, Александр Сергеевич выбирает, вероятно, место для ночной стоянки.

Приятно сознавать, что тебя где-то ждут. Вокруг ни жилья, ни огонька. А там — друзья, уютная палатка под раскидистой сосной, вкусный ужин.

— Леш, ты есть хочешь?

— А ты как думаешь!

— Хоть бы мороженое…

Мы вспомнили, как, бывало, не успеет тронуться поезд, раздается грохот четырех шарикоподшипников — они почему-то всегда заменяли колесики для деревянного холодильника с брикетиками мороженого и «сухим льдом». Стук перетаскиваемого через порог ящика и громкий, высокий, с легким припевом голос:

— Мороженое, мороженое!.. Эскимо — одиннадцать копеек, пломбир — сорок восемь, сливочное, крем-брюле… Вам два? — двадцать шесть копеек… Мороженое, мороженое…

И опять постукивание подшипников. Публика оживляется. Солидные мужи отрываются от газет, немыслимо изгибаясь, лезут в карманы брюк за мелочью. Женщины раскрывают сумочки. Дети красноречиво заглядывают в глаза родителям… А сейчас не то что ящик провезти — сама мороженщица не пройдет.

Электричка подошла к станции Петушки. На платформе толпа.

Выгрузились. Леша пошел разведать обстановку. Вернулся он через несколько минут с двумя пирожками. Электричка на Владимир только через сорок минут.

Что же делать? Уже сейчас яблоку упасть некуда, а дальше что будет?

Мимо платформы в сторону Владимира медленно тянется товарный состав.

— А что, если?..

— Давай сначала спросим!

Когда тепловоз поравнялся с нами, я окликнул машиниста, благодушно улыбающегося в открытое окно кабины:

— До Владимира доедете?

— А как же, — ответил тот.

— А во Владимире остановитесь?

— А как же!

— А нам можно с вами? — Я уже двигался по платформе вслед за окном кабины.

— Нельзя, конечно. Ну ладно, только садитесь на последнюю площадку. Я разгоняться пока не буду.

Дождались площадки последнего вагона. Леша прыгнул на подножку. Я передал ему вещи, прыгнул сам — и мы едем во Владимир.

Стало заметно холодать. Все же в битком набитой электричке гораздо теплее. Солнце светило прямо в лицо, бодро убегали назад рельсы.

— Ехать все же лучше, чем ждать, — философски изрек Леша.

— Конечно, лучше, только едем чего-то медленно.

— Ну ничего, главное — едем. Кстати, жалко — не взял телогрейку.

— Хорошо сделал! На этой олимпиаде и так вся комиссия косилась на наши кеды, а если б еще и телогрейки…

Лет через десять после нашего путешествия появился мультфильм про Чебурашку и Крокодила Гену. Герои фильма, обездоленные вредоносной старухой Шапокляк, вынуждены были путешествовать на крыше последнего вагона. Мне кажется, что автор подсмотрел эту ситуацию где-то на перегоне между станцией Петушки и городом Владимиром, творчески переосмыслил ее, пересадив своих героев на крышу и вручив Крокодилу гармошку.

Вскоре после Колокши поезд замедлил ход, заскрежетал и наконец встал в чистом поле как вкопанный. Выяснилось, что мы на запасном пути, а впереди — светофор с ярко-красным фонарем.

Минут через десять Леша пошел на разведку, поручив мне охранять байдарку. Он легко соскочил с подножки и заскрипел гравием куда-то в сторону головы состава.

Через четверть часа я заскучал, высунулся с площадки сначала с одной, затем с другой стороны поезда — друга нигде не было. Я бросился к тепловозу.

Леша как ни в чем не бывало сидел на приставном стульчике и рассказывал внимательному машинисту и его помощнику о преимуществах водного туризма.

— А что мы стоим?

— Да вот электричку пропускаем, — бодро ответил Леша.

— Хорошо, тепло тут у вас.

— Ну чего, залезайте сюда… Хотя вообще-то не положено.

— Да ничего, мы уже согрелись.

Вскоре прогремел экспресс Петушки — Владимир, зажегся зеленый, мы покинули гостеприимную кают-компанию, дождались своей площадки с байдаркой и прыгнули в поезд.

Не успели мы как следует замерзнуть, состав начал снова притормаживать. Я высунулся из-за габарита вагона. Златоверхие купола — Владимир! Поезд прогремел по стрелкам, а вот и Клязьма — всего несколько десятков метров до берега.

— Аварийная посадка!

— Есть посадка, — улыбнулся Леша и прыгнул на полотно. Я передал ему мешки и прыгнул сам.

Наконец-то приехали!

Быстро собираем байдарку. Сегодня никто не мешает — у людей дел по горло перед праздниками. Очень нужно смотреть, что там вытворяют два чудика на берегу реки с какими-то рейками. Да и нам спокойнее.

Когда отчалили, солнце было уже совсем низко, а вскоре наступили густые сумерки.

Весла дружно шлепали по воде, настроение было прекрасное. Пустая байдарка легко скользила вперед и великолепно слушалась руля.

— Большая Медведица! — показал Леша.

— А вот Полярная звезда. Нет, вон Справа…

— Знаешь, — пустился в воспоминания Леша, — пару недель назад Александр Сергеевич пригласил меня и Славку поехать с ним в одну школу. Там образовался туристский клуб с романтичным названием «Компас», и мы должны были рассказать о походах, экспедиции, то да се, как живут в таких условиях.

Ты ведь знаешь, как Александр Сергеевич любит разговаривать с незнакомыми ребятами. Сначала Славка кое-что вспомнил из нашей походной жизни. Ну вроде бы послушали, помолчали. Однако чувствуем, что их больше интересуют рассказы старого морского волка.

Александр Сергеевич вышел к доске:

— Что же вас интересует, друзья?

Молчание. Смотрят, выжидают. Наконец староста — симпатичная такая девчонка — голубые глаза и косички с белыми бантиками, — робко эдак говорит:

— Научите нас ориентироваться без компаса!

Александр Сергеевич говорил нам потом, что не ожидал он этого. Думал, что будут про всякие интересные случаи расспрашивать.

— А зачем это вам? — спрашивает.

— А вдруг мы забудем или потеряем компас. Как же тогда быть? — отвечает староста.

— Допустим, — говорит, — что забыли или потеряли. Это бывает. Но почему вы не спрашиваете меня, как развести костер, если вы забыли или потеряли спички? Такое ведь тоже бывает?

Молчат, но глаза говорят о том, что ребята пытаются понять, в чем дело. Им сказали, что придет старый опытный турист, а он не хочет читать им лекцию, а вместо этого сам загадки загадывает.

— Друзья мои, вас нельзя научить ориентироваться без компаса.

Мы уже успели присмотреться. Видим, что глаза у ребят разные. По ним Александр Сергеевич и определяет характер. Вот живые, веселые. Вот узкие, их не сразу поймешь. Но флегматичного взгляда нет. Значит, интересно.

Александр Сергеевич стал рассказывать ребятам, что природу можно читать, как открытую книгу. Однако для этого надо быть грамотным. Вот, говорит, герой книги Арсеньева «В дебрях Уссурийского края» Дерсу Узала в совершенстве владел этой грамотой. Например, придя на берег, он сразу определил, что здесь был постоянный брод. В последний раз сюда приходил старик китаец, зверолов, который всю ночь не спал, а утром не решился перейти реку и вернулся назад. Владимир Клавдиевич Арсеньев, знаменитый путешественник, был поражен наблюдательностью Дерсу.

Но не менее был озадачен и старый охотник:

— Как тебе, столько лет в сопках ходи, понимай нету?..

Потом Александр Сергеевич рассказал о том, что слышал в Солодче от писателя Паустовского.

Перевозчик, человек с «беспокойным характером», мог дать безошибочный ответ на любой вопрос.

Однажды Константин Георгиевич спросил его:

— Почему ласточка, когда я шел по полю, все время крутилась вокруг меня? Надоела, чуть крыльями не задевала.

Перевозчик удивился.

— Э… чему вас только в Москве учат? Да это просто такая ленивая ласточка попалась.

Константин Георгиевич, вдумчивый наблюдатель природы, влюбленный в нее, никак не мог понять, почему ленивая ласточка не хотела дать ему покоя.

— Эх вы, москвичи! Ну ладно, давайте закурим… А ласточке вашей просто лень было корм искать. Пройдите еще раз по этой высокой траве и посмотрите, сколько вы всяких насекомых вспугнете, в воздух поднимете. А она за вами и подбирает.

Так просто, оказывается!

— Интересно? — спрашивает Александр Сергеевич.

— Интересно. Но какое это имеет отношение к ориентированию?

Тогда Александр Сергеевич привел пример из книги Белякова:

— Жители Крайнего Севера поездку зимой к соседу, живущему за двести-триста километров, не считают и путешествием. Без дороги, среди однообразного пейзажа, лишенного всякой растительности, они точно находят дорогу и безошибочно возвращаются домой. Компасом не пользуются. И это в полярную ночь, когда звезды часто скрыты облаками. Как это делается? Рассказать?

— Расскажите!

— Я могу рассказать, как они находят направление, но научить вас, жителей города, ориентирующихся в лабиринте улиц и лишь изредка бывающих на природе, не могу. Вы заблудитесь и никогда без компаса дорогу не найдете. Да и я не всегда найду.

Александр Сергеевич рассказал ребятам о господствующих ветрах, о снежной поверхности, сохранившей следы ветра. И целый ряд других признаков, помогающих жителю Севера.

— Ясно, как они ориентируются?

— Ясно!

— А сами так сможете?

— Не знаем…

— Нет, ребята, не сможете. Компас и еще раз компас. Запасной в рюкзаке. И еще, кроме компаса, надо иметь голову на плечах. Надо быть очень наблюдательными. Вот вам пример: справа от дороги трава сочная, зеленая, а слева чахлая. Где юг?

— Справа, там где сочная, — хором отвечают ребята.

— Согласен. А если скажете наоборот, то тоже буду согласен с вами.

— Как так?

— В мае и начале июня трава действительно с юга зеленее. Она получает больше солнца, тепла. Это верный ориентир. Но в июле, да еще в засуху, трава зеленей с севера. На юге она сгорела. Это тоже ориентир. Есть ряд верных правил ориентирования, но они требуют очень большой наблюдательности и навыка. Компас и проще и точнее.

Ориентирование без компаса превращают в какой-то фетиш. Очень многие «правила», приведенные в книгах по туризму, часто беспочвенны, неверны. Но авторы переписывают их друг у друга, не проверив на опыте. Нельзя верить ни пням, ни кронам деревьев.

Не лучше обстоит дело и с муравейниками — никак они не хотят помочь найти юг! Скорее всего это объясняется тем, что муравьи не читают туристскую литературу.

Сейчас, когда ориентирование становится одним из официальных видов спорта, надо выкинуть из туристского арсенала неправильные приметы, грамотно и вдумчиво пользоваться верными, а главное — не забывать и не терять компас. Ясно?

— Ясно!

— Ну, какие будут вопросы? — вступает девочка с белыми бантиками.

И после недолгого молчания сама спрашивает:

— А как развести костер, если нет спичек?..

Мы с Лешей посмеялись над незадачливыми новичками, однако я в кармане куртки пощупал все же завернутый в полиэтилен коробок спичек.

Ночь уже совсем навалилась на тихую реку. Берега смутно угадывались неровным зубчатым силуэтом на фоне все же более светлого неба. Полярная звезда мерцала у нас почти за спиной, значит, река сделала поворот, и вот уже вскоре должна быть точка встречи.

Но что это?

— Смотри, откуда у них красный и зеленый фонари?

— А вон, видишь, на гору они еще и два белых поставили! Видно, специально, чтобы мы увидели издалека.

Весла еще интенсивнее вспенили воду, и байдарка понеслась в сторону огней.

— Костра не видно, да и вообще почему-то не нравятся мне эти огни, — сказал Леша и положил весло. — Давай им посигналим.

— Нет, лучше подойдем тихо.

Однако он уже достал сбереженный в поезде фонарь, и по реке прошелся тонкий луч света.

И в тот же миг у нас, казалось, над самой головой оглушительно взвыла сирена. А затем мощный луч прожектора, вспугнув туман над рекой, уставился нам прямо в глаза.

Мы дружно навалились на весла, и байдарка легко скользнула влево. И в ту же минуту в нескольких метрах справа обозначился черный высокий борт баржи.

Мы, положив весла, слегка покачивались на волне, ослепленные, оглушенные и пристыженные.

Когда небольшой речной толкач поравнялся с нами, из ходовой рубки высунулся некто и сказал нам внятно несколько слов, смысл которых был примерно такой: «Надо осторожнее ходить по внутренним водным путям СССР».

Двигатели работали на малых оборотах, по-видимому, караван подходил к пристани, невидимой в ночи.

Мы, не шевелясь, сидели в байдарке. Вскоре звук мотора почти совсем затих. Я как-то особенно остро представил себе треск ломаемых стрингеров и ощутил холод темной апрельской воды.

Однажды мне пришлось быть виновником столкновения двух судов, хотя и малых, которое могло кончиться трагически. Случилось это в первой половине июня. Занятия в школе закончены, день длинный — не знаешь, куда себя деть.

И вот тогда меня стал брать с собой на работу мой старший брат Олег — тренер по гребле. Вначале я катался в тренерской моторке, а на следующий год он меня посадил за руль академической восьмерки.

База общества «Труд» находилась на «Стрелке» — так называется оконечность острова, образованного Москвой-рекой и Обводным каналом возле бывшего Бабьего городка, как раз напротив Крымского моста.

В тот памятный день тренировка началась как обычно. Молодцы двухметрового роста сняли со стеллажа эллинга почти двадцатиметровую тушу тренировочной восьмерки, ощетинившуюся пилонами уключин, и поставили ее на козлы во дворе около старинного здания гребного клуба.

Ветерок доносил дурманящие запахи ванили, шоколада и всяких иных вкусных вещей с расположенной в двух шагах фабрики «Красный Октябрь».

Ребята подогнали подножки, установили банки. После этого лодку спустили на воду. Я проверил штуртросы и руль. Все в порядке. Гребцы тем временем принесли весла, укрепили их в уключинах, и мы бортом отошли от плотика на зеркальную, с радужными масляными пятнами, поверхность Обводного канала.

Олег на своей «казанке», тарахтящей десятисильной «Москвой», подошел поближе, насколько это допускал размах весел, и отдал команду:

— Первый и второй номера — без подъезда.

Два гребца в носовой части лодки взмахнули веслами, но только на часть гребка, без подъезда подвижной банки. Штуртросы натянулись. Я повел лодку в сторону Крымского моста.

Для меня это удивительно унылая часть тренировки. Лодка идет медленно. Сначала работают по два гребца без подъезда, потом с частичным подъездом, потом по четыре человека — наконец лодка идет «на всех номерах с полным подъездом». Мощный толчок о подножку напряженных шестнадцати ног, одновременный мах корпусом и подтягивание рук, лодка резко вырывается вперед, чтобы несколько отдохнуть при очередном заносе весел.

Тогда мы в тренировочном режиме дошли почти до Киевского вокзала. Олег вертелся рядом на «казанке», делал замечания, требовал синхронности — вскоре ожидались соревнования.

На обратном пути он дал указание идти «на всех номерах» от моста Окружной железной дороги, что возле Нескучного сада, а сам повернул до отказа ручку газа и вскоре скрылся за поворотом.

Я повел лодку вдоль берега, мимо отстроенной незадолго до того Фрунзенской набережной. Это было безопаснее, так как на другой стороне, около Парка культуры, катались на прогулочных лодках.

Был чудесный теплый июньский вечер, люди прогуливались по Фрунзенской набережной, а я, начитавшись «Мушкетеров», находился в том счастливом возрасте, когда все девушки кажутся привлекательными, особенно издалека. Поэтому неудивительно, что я стал разглядывать двух фей в легких белых платьицах, облокотившихся на парапет набережной.

Лодка летела вперед. Меня мотало на скамеечке рулевого взад-вперед, вода, попавшая в лодку, металась в шпациях между шпангоутами, весла при заносе «стригли» макушечки небольших волн.

Я ощущал себя капитаном пиратского брига, а эти двухметровые гиганты — мои друзья-матросы.

— Хоп-п-па… Хоп-п-па! — хрипло выкрикивал я темп — сорок пять взмахов весел в минуту.

Оторвав взгляд от пронесшихся мимо раскрашенных дев, я остолбенел, а затем не своим голосом заорал:

— Стоп, все табань!

Я не знаю, откуда он взялся, за секунду до того его вообще не было. Но он — этот человек — шел параллельным курсом на некой посудине в метре перед носом нашей восьмерки. Эта его посудина — шедевр судостроения — называлась на прилавках Спортторга, словно в насмешку, «байдаркой». На самом же деле это было жестяное корыто, к задней и передней стенкам которого на болтах принайтовывались жестяные же треугольные поплавки с крышками, как у скороварок, с болтами «для герметичности».

Услышав шум табанящих весел, пытающихся справиться с инерцией тяжелой тренировочной лодки, человек оглянулся, пытаясь взять влево, но его тут же нагнала восьмерка, и он исчез вместе со своим корытом.

Лодка проскочила еще метров двадцать и остановилась. По днищу проскрежетало железо, и за кормой всплыла «байдарка», а слева весло.

Человека нигде не было видно. Все молчали, только с берега доносился серебристый смех двух красоток. Гребцы, наклонившись к бортам, напряженно вглядывались в мутноватую воду.

Семен — седьмой номер — уселся поудобнее, приподнял весло и опустил его как раз в тот непродолжительный момент, когда точно под ним из воды появилась голова. Она булькнула, что-то хотела сказать, но весло опустилось, и голова вновь ушла под воду.

Вот тут мы испугались не на шутку. Но голова скоро вновь вынырнула, отдышалась и разразилась такими ругательствами, что серебристый смех сразу стих. Были упомянуты мои папа, мама, бабушки, дедушки, а также близкие и дальние родственники всех восьмерых гребцов, восьмерки и особенно весла седьмого номера.

— Ну ты, полегче… — наконец не выдержал Семен.

— Как же мы этот пароход все-таки не услышали? — сокрушался Леша.

— Ничего удивительного. Мы громко плескали веслами, а звук винтов экранировала баржа, идущая впереди толкача. Однако хорошо, что ты взял фонарик.

— Да, без него пропали бы…

— Но надо же! Принять ходовые огни судна за лагерь!

— Это нам урок. Ведь ты вспомни: мы как раз потешались над ребятами, пытавшимися ориентироваться без компаса. И все же нам есть оправдание: мы первый раз идем в майский поход по реке с судоходным движением…

Из-за лесистого мыса вынырнуло зарево большого костра, вокруг которого сновали темные силуэты. Искры от сухих сосновых сучьев высоко взлетали вверх. Ярко освещенные желтовато-оранжевым пляшущим отблеском, стояли палатки.

Байдарка с легким скрипом уткнулась в песчаный бережок, однако течение тут же подхватило и развернуло корму. Но Леша уже выскочил и, ухватив носовой фалинь[3], подтянул лодку к берегу.

Силуэты сначала на секунду застыли в, казалось бы, самых неестественных позах, а потом помчались к нам с радостными воплями.

До чего же приятны эти встречи для тех, кто приходит, и для тех, кто ждет. Конечно, те, кто приходит, в более выгодном положении: они в динамике, у них есть дело, и время бежит быстро. А те, кто ждет, тревожатся, смотрят ежеминутно на часы:

— Уже должны бы быть…

— Ну мало ли. Электричка опоздала.

— Не случилось ли что…

Ну и тому подобное.

Но вот все тревоги и сомнения позади. Несколько мгновений ты герой. Все наперебой спрашивают:

— Ну как там?

— Все решили?

— Как добрались?

— Сколько задач было?

— Электричка не опоздала?

И каждому приятно, что ты ответил именно ему. А потом возбуждение первых минут проходит. Байдарку твою уже, конечно, вдесятером принесли и поставили у палаток.

— Ребята, есть страх как хочется!

Ах, ну да, конечно, они ведь голодные. Скорей, скорей.

А потом тихо подошел Слава:

— Что это там сирена с толкача ревела?

— Так… приветствовали друг друга.

— Александр Сергеевич так и подумал. Еле его убедил, что вы знаете о судоходстве на реке… Впрочем, это нам легко говорить, ведь мы днем-то видели речную обстановку.

Действительно, как я мог забыть! Ведь и мы еще при свете прошли мимо одной вешки, которая здесь как раз обозначает фарватер.

— Ну ладно. Понимаешь, кто его знает почему, но приняли мы эти огни толкача за ваш лагерь. Двинулись к нему, ну а дальше — еле увернулись.

— Да, я понимаю. Вы слишком ждали каких-нибудь огней, и в конечном счете проявили легкомыслие.

— Согласен, однако не говори все же Александру Сергеевичу. Он очень огорчится…

— Нет, конечно, не буду. Но, по-моему, он сам все понял.

Александр Сергеевич ушел в свою палатку, а мы все сидели у гаснущего костра.

— Все же интересно, — нарушил молчание Слава, — сколько лет путешествуем, на каких только порожистых реках, шквалистых озерах, топких берегах не бывали — никогда не возникало трагических ситуаций. Что это — удача, случайность?

— Как все просто — удача! — воскликнул Толя Крупчанский. — Александр Сергеевич имеет колоссальный опыт путешествий вот с такими. — И он кивнул в сторону Миши Булдакова.

Крупчинский окончил школу несколько лет назад, но почти каждый год отправлялся в поход на майские праздники. Иногда ему, правда, мешали длительные служебные командировки, и тогда мы ощущали, что кого-то не хватает. Бытовали слухи, что летом Толя в одиночку уходил в путешествия на порожистые горные реки, но сам он рассказывать про это не любил, зная, что Александр Сергеевич категорически не одобряет водные походы на одной байдарке.

— Я-то тут при чем? — обиделся Миша.

— А при том! Кто школу чуть не поджег?

— Так это случайно, чтобы Евгению Владимировну не огорчать!

— А с плотины кто в прошлом году свалился?

— Все из-за Зорькина вышло! Он тогда…

— Хватит оправдываться! — перебил Толя. — Если б ты один был такой. А ведь вот даже Володя. Тихий-тихий, а ведь так потихоньку у Лавенецкого мотороллер угнал, чуть беды не натворил. И тем не менее Александр Сергеевич с вами каждое лето в трудные походы отправляется…

— Ну и что? Вы, что ли, другими были?!

— Наше поколение в ваши годы было более дисциплинированным, — менторски начал Толя, потом, видно, вспомнил, что старше ребят всего-то на несколько лет, улыбнулся и добавил: — Конечно, разное тоже вытворяли. Взять хотя бы историю с Ковальчуком. На месте Александра Сергеевича я бы его близко к воде не подпускал, не то что в походы…

— Что ты загадками говоришь, рассказывай, — потребовал Миша, — а то: «ваше поколение»…

— Как-то Александр Сергеевич, — не замечая агрессивного тона Миши, начал Толя, — повел группу ребят на Московское море. На одной лодке оказались вместе Ковальчук и Инесса — та, что пение у вас сейчас ведет. И выкамаривался же он — сил нет, почти как Миша сейчас перед Аленой.

— Ну вас, я спать пошел, — окончательно обиделся Миша, но с места не двинулся.

— Морской бой затеял, — продолжал Толя, — и сломал весло. Потом чуть лодку на мелководье не перевернул. А когда дожидались в канале каравана барж для попутного шлюзования, забрался на причальную стенку и прыгнул оттуда прямо в камеру шлюза.

Александр Сергеевич терпел-терпел, но после выходки в шлюзе спокойно так причалил в живописном месте и объявил, что продолжать поход не будет. Назначил через час собрание группы, а сам ушел в лес развеяться — он здорово, конечно, нервничал, пока Ковальчук купался в шлюзе. Хоть он и спортсмен, и плавает как рыба, но ведь голову же надо иметь…

Короче, как только Александр Сергеевич ушел, мы набросились на Ковальчука:

— Все из-за тебя!

— Теперь вернемся из-за него в лагерь? Пальцами будут показывать: как маленьких — из похода!

Тот мрачно молчал, опустив голову, а Инесса сидела на корме и смотрела вдаль.

Пришел Александр Сергеевич.

— Ну, друзья, что будем делать?

— Мы решили списать Ковальчука на берег, а сами будем продолжать поход. Это мнение группы. Он вернется в лагерь и расскажет о своем поступке. Пусть там и решают, как с ним поступать, — ответил командир группы.

— Так. Прекрасно! Значит, мы с вами совсем беспомощные. С такой группой я продолжать поход не намерен!

— Это из-за меня, — вдруг сказала Инесса, — я во всем виновата, говорю: «Страшно как в шлюзе — стенки высокие, вода внизу клокочет», а он: «Подумаешь, ерунда какая — одно удовольствие искупаться!» Тут я и завелась: «Да ну, — говорю, — слабо!» — «Спорим?» — «Спорим!» Вот он и прыгнул… Спишите лучше меня на берег!

Мы растерянно молчали.

— Александр Сергеевич, — поднял голову Ковальчук, — вы, конечно, вправе мне не поверить, но я даю честное слово, что такое больше никогда не повторится! Это было мальчишеством…

— Вот это мужской разговор! Как группа?

— До первого проступка, — жестко сказал командир, — голосуем. Я за то, чтобы поверить Ковальчуку.

— Будь я моложе, — неожиданно улыбнулся Александр Сергеевич, когда мы рассаживались по лодкам, — ради такой девушки не только бы в шлюз прыгнул!

— Так ведь и прыгнул однажды, — напомнил один из сидевших у костра «старичков».

— Так это была совсем другая история, — не согласился Толя, — да и не в шлюз вовсе. Александр Сергеевич тогда только стал нашим инструктором. Впервые пошел с нами в лодочный поход, — начал свой рассказ Толя, обращаясь к младшему поколению, — а от школы присоединился еще наш физкультурник. Александр Сергеевич был для нас человеком новым, вначале показался каким-то чудаковатым, да и физрук над ним потихоньку подсмеивался. Но чем дольше мы общались, тем интереснее было с нашим новым инструктором.

И тут физрук придумал одну штуку: дело в том, что Александр Сергеевич требовал, как вы знаете, от всех умения плавать, но сам не купался — уши у него вроде бы тогда болели, и нельзя было. Вот физрук и стал подначивать: «Что же это? Сергеич от вас требует, чтобы вы плавали как рыбы, а сам не умеет!» Конечно, многие ребята стали сомневаться — может, действительно не умеет?

Не знаю как, но, видимо, дошли эти разговоры до Александра Сергеевича. Однажды встали мы на привал на самой Белинской прорве — есть такое место на Оке с бурным течением и в общем довольно широкое.

И вдруг мы увидели, что кто-то прыгнул в воду. Смотрим — Александр Сергеевич! Он быстро плыл на другую сторону. Физрук явно испугался — он быстро смекнул, в чем дело, отвязал лодку и заспешил к Александру Сергеевичу. Но тот от помощи отказался. Потом они долго ходили по противоположному берегу, о чем-то беседовали. Обратно Александр Сергеевич двинулся опять вплавь, а физрук шел рядом на лодке.

— Сейчас Александр Сергеевич посчитал бы такой поступок ребячеством, — вздохнул Слава, вспомнив недавние свои подвиги на Череменецком озере.

— Как же дальше складывались их отношения с физруком? — заинтересованно спросил Миша.

— Не знаю уж, о чем они там на другом берегу беседовали — мы могли только гадать, — но после этого события напряженность между ними как-то поуменьшилась, а вскоре они даже подружились. Через год энергичный физрук наш создал знаменитый школьный туристский лагерь на берегу Пестовского водохранилища и настоял, чтобы Александра Сергеевича пригласили работать в нем инструктором. Оба они люди горячие, спорили иной раз, не стесняясь нас, мальчишек. Часто в таких случаях мы вспоминали историю в Белинской прорве.

ТРАДИЦИОННЫЙ МАЙСКИЙ

Слава развернул байдарку:

— Александр Сергеевич! Смотрите, пароходик у берега приткнулся. Давайте попросимся переночевать.

С утра лил дождь. Ставить палатки на мокрую холодную землю не хотелось. А у высокого правого берега, на котором темнела островерхая колокольня, стоял небольшой белый катер, у нас его называют «речной трамвайчик».

Хозяева судна, казалось, были даже довольны, что у них на корабле будет веселая компания. Разрешили просушить вещи, вскипятили чай. Около самых окон каюты плескалась серая вода, вся в кружках дождинок, а внутри тепло и сухо. Легкий полумрак — команда экономит аккумуляторные батареи.

Александр Сергеевич предложил, пока не совсем стемнело, пойти осмотреть церковь.

На палубе резкий ветер швырнул в лицо холодные брызги. После тепла каюты острее ощутилась сырость этого последнего апрельского дня. Неподалеку дежурные возились с костром, который то угасал, то вновь вспыхивал, разбрасывая клочья едкого дыма от сырых дров.

— Ветер к вечеру в такую погоду — это хорошо, — пробормотал Александр Сергеевич, — может, разгонит всю эту сырость.

По скользкой тропинке забрались на холм. Перед нами стояла полуразрушенная церковь из красного кирпича, видимо, некогда оштукатуренная, вся в грязно-серых потеках. Мокрые кусты еще без листьев не скрывали неприглядности цоколя. Высокая колокольня как бы подчеркивала своими завершенными формами заброшенность храма.

Слава подпрыгнул, уцепился за подоконник, подтянулся, ухватился за ржавую решетку и заглянул внутрь.

— Ничего нет… — гулко прозвучал его голос.

— Александр Сергеевич, как вы думаете, она старая? — спросил Костя.

— Ну как вам сказать… По всей видимости, начало XIX века.

— Тогда понятно, почему эта церковь в таком состоянии. Кому она нужна? Вот Псков, например, настоящая старина. Или Покров на Нерли — вообще XII век. А это что? Действительно, надо разобрать на кирпич. Проку больше будет народному хозяйству.

— Не торопитесь ломать постройки только потому, что они еще недостаточно старые. Ведь когда-нибудь и этой церкви будет восемьсот лет. Конечно, если у вас не найдется сообщник, например, второй такой игумен Парфений, что пытался разобрать храм Покрова… — напомнил Александр Сергеевич. — А то ведь мы привыкли: раз не XV век — круши. Раньше даже и этого не замечали — старое должно умирать. Так бесследно и погибли многие памятники. Вот вы, Костя, знаете, например, откуда происходит название Потаповского переулка в Москве, около Чистых прудов?

— Да как-то… нет.

— На углу Большого Успенского переулка и Покровки, которую сейчас называют улицей Чернышевского, стоял замечательный храм Успения.

В тридцатые годы посчитали, что габариты его мешают движению по Покровке, и храм снесли, хотя, по мнению многих специалистов, это был если не шедевр, то весьма ценный памятник архитектуры конца семнадцатого века. А словно в насмешку над зодчим Потаповым, который строил его, Большой Успенский был переименован в Потаповский переулок.

Слава уже успел обойти кругом все здание и теперь внимательно прислушивался к рассказу Александра Сергеевича.

— Там вход есть, и, по-моему, не заперто, — сообщил он. — Может, посмотрим?

Несколько полуразрушенных ступенек из белого камня, обросших зеленым мхом, упирались в ржавую железную дверь. Над ней остатки конструкции, державшей когда-то навес над входом, и более светлый квадратик на стене, прикрытый раньше иконой.

Слава попробовал массивную дверь, заскрежетали проржавленные петли… Справа из кустов выскочила большая черная кошка.

— Черт, по-моему… — неуверенно отметил Костя.

— Такие места как-то располагают ко всякой мистике и чертовщине, — заметил Александр Сергеевич. — Кстати, расскажу вам по этому поводу одну занятную историю. До войны я довольно долгое время работал макетчиком, а тогда военные кафедры учебных заведений очень увлекались миниатюр-полигонами. Это были большие, в несколько квадратных метров, макеты местности, на которых моделировались военные действия. Наша бригада разрабатывала вначале их для военных академий и училищ, а тут нам заказал подобную работу строительный институт.

Одно из его зданий, как раз где мы работали, и сейчас находится на углу площади с характерным названием Разгуляй и бывшей Елоховской, сейчас Спартаковской улицы. Если взглянуть на фасад здания, то обращает на себя внимание странная рама слева между окнами второго этажа. По форме она напоминает гробовую плиту.

Дом этот, а точнее целый дворец, принадлежал члену Академии наук, президенту Академии художеств графу А. И. Мусину-Пушкину. Он был чуть ли не первым собирателем и исследователем русских рукописей. Граф опубликовал «Русскую правду» и «Слово о полку Игореве», но, к несчастью, в пожар двенадцатого года погибло все его драгоценнейшее собрание, кроме немногих рукописей, хранившихся у Карамзина и Бекетова.

Рассказывают, что сам коллекционер находился в то время в деревне, а его дочь, вывозившая из дома картины и серебро, не решилась взломать запертые шкафы с рукописями, и они погибли.

Так вот эта самая плита, являвшаяся когда-то циферблатом солнечных часов, в прежние годы сильно занимала окрестных обывателей, во-первых, своей необычной формой, а во-вторых — на костяной пластине, прикрывавшей плиту, были начертаны какие-то странные значки. Уверяли, что доску изготовил знаменитый «чернокнижник», соратник Петра I Яков Вилимович Брюс, который командовал артиллерией во время Полтавской баталии. Кроме того, граф Брюс, происходивший из знатного шотландского рода, был известным политическим деятелем, автором и переводчиком многих научных трактатов.

Вокруг дома и необычной плиты ходило множество легенд. Одна из них уверяла, что граф записал на этой доске места, где им зарыты клады. Другая — что Брюс оставил письмена, содержащие открытые им кабалистические формулы и законы, и прикрыл их гробовой доской. А если эту доску извлечь, то всему зданию придет конец. Еще одна легенда утверждала, что доска появилась сама собой на третий день после постройки. Но все легенды сходились на том, что дом полон привидениями.

Многодневная работа уже подходила к концу, однако я никак не мог отрегулировать небольшой насосик, который должен был подавать воду для гидротехнических систем макета. Я понимал, что задерживаю товарищей, и однажды решил остаться попозже, чтобы завершить работу.

— Ты что, думаешь, привидения тебе помогут? — шутили друзья.

— Да, я уже с ними обо всем договорился.

— Смотри не продай им душу за насос!

Когда все разошлись, работа пошла быстрее, спокойнее. Удалось получить необходимый напор воды. А поскольку время было уже довольно позднее, да и дома я всех предупредил, что могу не прийти ночевать, остался в институте.

Разогрел на плитке чай, приготовил бутерброды. Напряжение дня понемногу спадало. Я обратил внимание на то, как гулки звуки в зале, где мы работаем, как теряются в темноте своды потолка. Мне показалось, что кто-то выглянул из-за капители колонны.

— Что за черт, устал, наверно. — Я выключил свет и лег спать прямо на столе, подстелив под голову забытый кем-то ватник. По своей привычке я мгновенно заснул.

Проснулся я оттого, что прямо в зале кто-то громко разговаривал. Все помещение было залито зеленовато-голубым светом, который неприятно резал глаза. Я повернулся лицом к стене и заставил себя заснуть.

Утром все это казалось нереальным, и я с иронией поведал о том, что видел и слышал ночью.

— Ну и что же оказалось? — нетерпеливо спросил Костя. Он явно ожидал услышать какую-то невероятную разгадку.

— А все очень просто. Ночью прошел грузовой трамвай — они часто использовались для ремонтных работ на линиях, и между его дугой и контактной сетью возникла длительная вспышка — электрический разряд, который осветил помещение сильным призрачным светом.

— А голоса?

— Видимо, это громко разговаривали ремонтные рабочие, а необычная форма зала вызвала такой акустический эффект.

Слава уже одолел церковные двери и скрылся внутри. Мы последовали за ним.

Нас встретила ужасающая пустота. Из храма, видно, вынесли все, что только можно. На голых грязных стенах была намалевана самая несусветная чушь и множество имен… Они сообщали, какие «землепроходцы» побывали в этих местах, посетили храм сей и приложили руку. Особенно щеголеватой была надпись, сделанная Андреем из Москвы в прошлом году, на внутренней стороне арки. Как он мог писать, свесившись вниз головой, мы могли только гадать.

На подоконнике Александр Сергеевич подобрал запыленную дощечку. Наполовину облупленный левкас, тусклое изображение лика.

— Вот и все, что осталось от этого памятника, — сказал Александр Сергеевич. — Меня особенно часто в последнее время беспокоит вопрос: а правильно ли мы делаем, что вовлекаем людей в туризм? Ведь еще каких-нибудь двадцать-тридцать лет назад человек с рюкзаком или на байдарке воспринимался как блаженный. И я, и мои друзья стремились приобщить к этому увлекательному отдыху как можно больше энтузиастов.

И что же вышло? Вытоптанные лужайки, порубленные или изломанные деревья, разграбленные архитектурные памятники…

Мы стояли над склоном, вниз сбегала тропинка в долину Клязьмы. За нами темнела церковь, которую наши предки поставили так, чтобы красота ее была видна издалека, чтобы радовала глаз она многим и многим поколениям.

Дождь прекратился. На западе под серым сплошным пологом вдруг обозначился просвет, откуда выглянул низкий оранжевый диск солнца. Отдельными порывами налетал ветер, раскачивал и сушил ветки кустов и деревьев.

— Завтра будет хороший день, — уверенно сказал Александр Сергеевич и направился вниз по тропке к белеющему у берега катеру.

Утро в самом деле оказалось солнечным, но кое-где над Клязьмой висел туман.

— Байдарка! — крикнул Мадленский.

Вниз по реке, поблескивая на солнце веслами, одиноко шла двухместная байдарка.

— Похоже, моей конструкции, — сказал Александр Сергеевич.

Поравнявшись с нами, гребцы положили весла, и вдруг один из них радостно закричал:

— Александр Сергеевич!

— Господи, да это же Петя Ефимов!

Байдарка причалила к берегу, из нее вышли солидные, по нашим понятиям, мужчины.

— Витя, я тебя сейчас с Александром Сергеевичем познакомлю! — кричал Петя.

— Это вся ваша группа? — спросил Александр Сергеевич.

— Нет, сейчас пешеходы пойдут — церковь осматривают. Они нас далеко от себя не отпускают…

— А в чем дело?

— Мы везем продукты — боятся, как бы не сбежали, — отшутился Петя.

— Ну, как ведет себя байдарка? — спросил Александр Сергеевич тоном доброго доктора. — А это что такое?

Вдоль кильсона тянулась свежая заплата.

— Да тут одно приключение было…

Появились пешеходы. Петя познакомил их с Александром Сергеевичем.

— А это моя жена Оля, — представил Петя молодую женщину с красными от недавних слез глазами.

— Много о вас слышала, — сказала она, — попросите ребят рассказать, что они вчера вытворили.

Перебивая друг друга, они поведали фантастическую историю. Отдельные детали уточняли пешеходы. А мы, бросив все дела, слушали с открытыми ртами.

Построили они байдарку перед самыми праздниками. Решили объединиться с пешеходами и провести комбинированный поход вдоль Клязьмы. Все же на месте пришлось подгонять детали каркаса, кое-где в ход шла проволока. И так незаметно для Виктора и Пети прошло почти два часа.

Но пешая часть группы изнывала от вынужденного простоя.

А сборка была в самом разгаре.

Тогда Петя, оторвавшись от обстругивания непослушного привального бруса, сказал:

— Так. Пользы в работе от вас никакой. Берите-ка вы, дорогие товарищи, рюкзаки и топайте по левому берегу. Вот, смотрите карту. Здесь должна быть прекрасная поляна. Там поставьте лагерь и готовьте ужин. А мы с Витькой к тому времени управимся и быстро вас догоним.

На том и порешили.

После вынужденного отдыха идти было легко. Пешеходы использовали любую возможность подойти к реке и посмотреть: не видно ли байдарки. Вскоре вышли к условленному месту. Поставили лагерь. Сварили еду. Подождали. Потом съели начавший остывать ужин.

Прошло несколько байдарочных групп, но одинокую байдарку никто из них на реке не видел.

Когда начало смеркаться, волнение достигло апогея. Положение обострялось тем, что в пешей группе находилась Оля. И стоит ли говорить, что она все время ходила по берегу, вглядываясь в угасающую даль. Вскоре стало совсем темно.

Но что же произошло с ребятами и байдаркой? Когда наконец корабль был все же собран, опробован и отправился в путь, начало темнеть. Но Петя имел навык управления байдаркой и с легкостью угадывал в темноте коварные препятствия.

Река стала значительно шире. Здесь расположена целая цепочка островов. Даже не островов, а лысых небольших банок, на которых летом дачники любят загорать, а колхозники — пасти скот.

Однако в паводок они были скрыты водой. Петя направил байдарку на середину реки. Стало уже совсем темно, но ребята знали — скоро точка встречи.

Вдруг — резкий удар, треск рвущейся ткани. Байдарку развернуло кормой вперед, и она сразу затонула. Виктор тут же выпрыгнул и теперь стоял по колено в воде, растерянно пытаясь понять, что же случилось.

— Вынимай скорее рюкзаки, чтобы не намокли, — крикнул Петя и тоже выскочил из байдарки. А случилось вот что.

На одном из островков была вбита железная труба, к которой какая-то бабуля привязывала летом свою козу. Края у трубы рваные, байдарка, налетев на нее, оказалась располосованной вдоль до шпангоута, который даже треснул.

Стоя по колено в холодной воде с тяжелыми рюкзаками, ребята пытались нащупать брод, но глубина резко увеличивалась, а до берегов было далеко. Плыть же с рюкзаками немыслимо. Кроме того, в байдарке остался запас консервов на весь поход.

Решили так: Виктор останется с двумя рюкзаками на месте происшествия, а Петя отбуксирует байдарку к берегу и вызовет помощь.

Стали стаскивать байдарку с трубы. Оказалось это делом непростым. Рюкзаки то и дело сползали с плеч. Руки по локоть в воде, течение сбивает с ног.

Но все же байдарку удалось снять, и Петя поплыл, направляя ее к левому берегу, куда тянуло течение.

Однако в нескольких метрах от берега мощная отбойная струя отбросила байдарку и потащила ее и Петю на глубину. Как он ни пытался уцепиться ногами за дно — ничего не получалось.

Когда байдарка полна воды, управлять ею невозможно. Так мотало Петю от берега к берегу, пока наконец он не почувствовал под онемевшими ногами песок.

На берег выполз на четвереньках, встать не было сил. Кое-как приткнул в кустах байдарку, полежал немного на песке, пошел.

Идти пришлось полем, за которым виднелись яркие огни селения. Там тепло, свет, помощь. Однако поле оказалось болотом, перерытым дренажными канавами, в одну из которых Петр тут же угодил. Полежал в жидком иле, собрался с силами. Вылез…

Преодолев таким образом несколько канав, добрался он наконец до села. И тут выяснилось, что никакое это не село, а скотный двор. Коровы, телята, пустые молочные бидоны. Под праздники все ушли в село на танцы.

Петя помнил, как нашел в темноте дорогу в деревню, а вот что было дальше — как отрезало…

Очнулся он на печке в деревенской избе, укрытый каким-то халатом. Хозяйка, видимо, старалась его не будить, но уронила ухват, и этот шум разбудил Петю.

Мгновенно вспомнив, что произошло, Петя вскочил, но обнаружил, что раздет. Тихонько сказал:

— Хозяйка, а хозяйка! Как я здесь оказался?

Та оставила чугунок, выглянула из-за печи:

— Да Колька, сынок мой, давеча с танцев с ребятами шел, видит — человек незнакомый около нашей калитки лежит. Говорит: «Мать, давай его в дом возьмем. Вроде бы не пьяный, только мокрый весь». Думаем, не случилось ли чего, много вас тут туристов по реке ходит.

— А Витька?

— Кто его знает, милок, тебя вот одного нашли…

— Где моя одежда?

— Да вон, сушится…

Петя натянул сырые брюки, штормовку. За окном обозначился рассвет.

— Ты куда, милок, скоро картошка будет. Поешь.

— Спасибо, не могу. У меня там товарищ. Я не знаю, что с ним.

— Так я сейчас разбужу Кольку, он тебя на мотоцикле живо довезет.

Хмурый молчаливый Колька быстро запустил видавший виды «Ковровец» с наклеенной на бензобаке блондинкой…

По колено в воде, опираясь на весло, Виктор стоял посередине реки. Проклятое течение настойчиво вымывало песок из-под ног, шумела вода. Ноги застыли, кружилась голова. Лямки двух рюкзаков больно резали плечи.

Почему же так долго нет Пети? Он должен был давно добраться до берега и привести лодку. Благо последняя переправа недалеко. Они же там видели перевозчика.

Плыть и бросить рюкзаки? Но ноги застыли — ничего не получится.

А если Петя утонул? Значит, и помощи ждать неоткуда.

И Виктор начал кричать.

Что может кричать человек, стоящий по колено в воде посередине реки?

Естественно: «Тону! Спасите!»

Бабка Тоня считалась в деревне особенно любопытной. Она шла с последней электрички и ругала последними словами мерзавца зятя, который не взял такси, из-за чего она опоздала на предыдущий поезд. Ее дочка устроилась на работу в Москву, в столовую около Курского вокзала, где ее и встретил этот очкастый городской прыщ. «Вы, — говорит, — мамаша, ножками, оно полезней, а такси нынче дорого».

Вот почему бабка Тоня оказалась в тот час на берегу Клязьмы с полной авоськой докторской колбасы и тремя бутылками «беленькой».

Кликнув знакомого перевозчика, бабка прислушалась. Ей показалось, что кто-то кричит. Вскоре из темноты вынырнула лодка.

— Привет, Антонина, чего так поздно-то?

— Да вот у родственников, корова их сжуй совсем, загостилась! Никакого проку от них… Слышь, Иван, кричит кто-то.

— Та уж давно кричит!

Поплыли. На середине реки крики стал громче.

— Слышь, Вань, «тону!» кричит.

— Я ж тебе говорю, давно кричит. Ежели б тонул, так давно б уж утоп. Дурака валяют перед праздником эти туристы.

— Это точно… Иван, давай съездим, посмотрим. Вроде недалеко кричит.

— Ага, а против течения, ты, что ль, Тонька, грести станешь?

— Ты ж, Иван, вон какой здоровый, выгребешь.

— Ладно уж, — польщенно сказал перевозчик и покосился на авоську.

— Это уж само собой, — спохватилась Антонина, любопытство оказалось сильнее.

Взошла луна. И вдруг бабка с Иваном увидели странное двугорбое орущее чудовище, стоящее на широко расставленных ногах посередине реки.

Старушка мелко и часто закрестилась. Перевозчик, развернув лодку кормой вперед, также осенив себя крестным знаменьем, осторожно подвел ее к страшилищу. Оно замолчало и с грохотом упало в лодку. Тут же от него отделилось два горба, оказавшихся огромными рюкзаками.

Старик вдоль берега начал осторожно выгребать против течения.

— Родненький, откуда же ты тут взялся? — спросила Антонина.

Виктор рассказал известную нам историю до того момента, как Петя исчез в темноте.

— Утонул он, наверное…

Бабка и перевозчик доставили Витю в деревню. Открыли сельсовет, сообщили по телефону во Владимир в милицию. Все же утопленник.

Приехали два сержанта, один в усах, на «Урале» с коляской. Начали составлять протокол. Долго рассматривали на свет мокрые паспорта. Витя уснул прямо тут же за столом в сельсовете.

Тогда у него отобрали штаны, чтобы не убежал. Усатый лег спать, а другой сержант остался караулить.

Тем временем окончательно потерявшие терпение пешеходы, разбившись на две группы, прочесывали берега Клязьмы. Те, что шли по левому берегу, вынуждены были обходить дренажные канавы и не заметили в темноте полузатопленную байдарку.

Другая группа дошла до перевозчика, который, покрывшись овчинным тулупом, мирно похрапывал в лодке.

Иван очнулся, попросил закурить и рассказал о том, как он, борясь с бурным течением, пренебрегая жалобами старой Тоньки, которая никак не желала оказать помощь туристу, спас человека, замерзавшего с двумя рюкзаками посередине реки. Как он потом сдал его в милицию и сообщил свидетельские показания.

— Кажись, Витькой звали… А напарник его вместе с байдаркой утонул… — вздохнул перевозчик.

Он перевез всех на противоположный берег, где оба поисковых эшелона соединились. Пришли в деревню, где Витька, пряча глаза от Петиной жены, рассказал, как все было.

Милиционеры записали приметы Петра, затем развернули на столе в сельсовете карту района и показали Оле, где они будут искать ее мужа.

— Вы, гражданочка, не волнуйтесь. Если в этом бочажке его не найдем, то уж здесь он точненько. Дальше уплыть не мог. Помнишь, Федя, прошлым летом тракторист утонул… Так я его «кошками» за два часа достал. Вот здесь вот.

И усатый ткнул желтым прокуренным жилистым пальцем в карту. Оля заплакала. Она вспомнила, на что была похожа их квартира в период постройки судна, как приходили друзья и как радовался Петя, показывая еще не достроенную лодку… А сейчас его «кошками» будут доставать со дна реки.

…Несколько раз мотоцикл застревал в дренажных канавах, и тогда Петя и хмурый Колька соскальзывали с седел и толкали кашляющую машину.

На берегу они увидели лодку, в которой перевозчик и безусый милиционер, сосредоточенно перегнувшись через борт, подергивали веревку.

— Вот, Коля, — сказал Петр, — они нашего Витю ищут, а все из-за меня…

— Помочь? — крикнул Коля.

Они спустились к реке.

— Что, Иван, пока не нашли? — спросил он, усаживаясь с грустным Петром на весла.

— Да нет, Коль. Пойдем сейчас ниже. Там наши в верном бочажке ищут. А это кто с тобой, турист?

— Турист.

Лодка заскользила вниз по реке и вскоре встретилась с другой, где на веслах сидел Виктор…

Сержанты сильно ругались. Сердито грохоча сапогами, они прошли в сельсовет и, быстро поговорив по телефону, отбыли на ревущем «Урале»…

— Сколько раз предупреждал, — сказал Александр Сергеевич, когда туристы закончили свою историю, — нельзя путешествовать на одной лодке даже в густонаселенных районах… Но я и сам виноват: отпустил вчера байдарку, а ребята чуть под баржу не угодили.

— Это ты наябедничал?! — закричал Леша. — Славка, обещал ведь!

— Ничего он не ябедничал. Вы что, Леша, думаете, я сам ничего не понимаю? Это нам всем урок… Дежурные, скоро завтрак? Сегодня мы должны пройти до Любца.

Оказалось, что у нас почти нет хлеба. Местный рыбак сообщил, что его можно купить в Потакине на левом берегу Клязьмы.

— Торопитесь, ребята! Сегодня праздник — закроют рано… Хотя и это ничего, — сказал он, подумав, — вы пройдете в переулок за магазином. Там живет Нинка. Она-то и торгует. Просто так, ради хлеба, открывать не станет, а ежели вы еще бутылочку белой возьмете, то точно откроет.

Это предложение вызвало некоторое оживление в среде бывших выпускников, постившихся в праздник по случаю наличия школяров. Однако Александр Сергеевич нахмурил мохнатые брови, и этот вопрос растаял сам собой, как легкое облачко, так и не успевшее сформироваться в тяжелую дождевую тучу.

Когда мы с Мишей Булдаковым поднялись на откос, перед глазами открылась слегка всхолмленная, с небольшими перелесками и вдали белыми кубиками церквей Владимиро-Суздальская Русь.

Магазин еще работал, и работал, вероятно, вовсю. Село гуляло. Степенные деды, сидя на скамеечках около калиток, неторопливо отвечали на наши приветствия. Местные ребята в черных брюках, заправленных в короткие сапоги, с перекинутыми через плечо пиджаками смолили «Памир» под фонарным столбом, вокруг которого была вытоптана не только трава, но и земля.

По всей видимости, это был «пятачок», где собиралось мужское неженатое население. Парни поглядывали через улицу, где наискосок у другого столба стояла команда девиц с семечками.

Время от времени одна из девиц направляла взор на другую сторону улицы, туда, где вился сигаретный дым, ловила напряженные взгляды, визгливо хихикала и бросалась на шею подруге, жарко шепча ей что-то в ухо.

— Вот ты, Танька, у меня ща посмеесся, посмеесся! — взрывался один из парней под одобрительное гуканье товарищей.

Это приводило в полный восторг обитательниц женского «пятачка», которые заливались на все лады, втайне надеясь, что ребята выполнят угрозу и умыкнут веселящихся девиц.

Но мужская половина растерянно-беспомощно безмолвствовала, и только продукты сгорания «Памира» взлетали навстречу легким весенним кучевым облачкам.

— Смотри, какие трубы, — тронул меня за рукав Миша.

Над водостоками одного из домов возвышалось что-то вроде короны, выкрашенной серебряной краской.

— А вон еще!

На следующем доме трубу венчало подобие небольшого замка. Здесь были не только богато орнаментированные водосточные трубы, но и избы, целиком украшенные резьбой и росписью. В середине села стоял дом, на котором между львом и русалкой белела надпись «1872 г.».

Дома как бы соревновались в яркости и красоте.

— Надо рассказать об этом Александру Сергеевичу.

Мы забежали в магазин, спросили хлеба, расплатились и под недоуменным взглядом продавщицы Нины устремились на берег.

Александр Сергеевич выслушал нас внимательно, сделал какие-то записи в своем дневнике и сказал:

— Я не хотел говорить об этом раньше, да уж ладно… Мы с Сергеем Михайловичем Голицыным задумали книгу об истории и архитектуре этого края. Любые такие сведения для нас представляют огромный интерес. Летом хотим поездить по этим местам. Сергей Михайлович собирается продумать содержание книги, а я — многое заснять для ее оформления.

Впрочем, сегодня вечером, я надеюсь, мы поговорим об этом в Любце у Голицына.

Шлепая резиновыми сапогами по мелкой воде у берега, начали рассаживаться по байдаркам. Вообще Александр Сергеевич запрещал нам находиться при движении в этой обуви.

— Если перевернетесь или пропорете байдарку — в сапогах не выплыть, — часто повторял он.

Однако за время наших совместных путешествий никто не переворачивался, а если кто и пропарывал байдарку, то обычно на мелководье, да и тонула она редко и не сразу. Сегодня все постараются остаться в сапогах, поскольку день хоть выдался недождливый, но прохладный.

Александр Сергеевич на своей байдарке маневрирует вокруг отходящих от берега и зорко наблюдает за погрузкой.

Одно из главных требований к участнику любого водного путешествия, по его мнению, — умение плавать. Этим искусством владеют, конечно, все наши ребята, кроме… кроме Володи Осадчего.

Он не умел плавать принципиально: вероятно, это свойство, точнее, отсутствие свойства держаться на воде, происходило от худобы при хорошо развитом крепком костяке и мускулатуре, из-за чего в школе его прозвали Сушеный Геракл. Вода его просто не держала.

Но как ни странно, Володя ее не боялся. Когда он перед первым нашим путешествием признался, Александр Сергеевич прямо не знал, что делать. Ведь Володя принимал самое горячее участие в подготовке к походу, был, что называется, душой нашего коллектива. Не взять его казалось просто невероятным.

Спас положение Костя Соколов. Он занимался парусным спортом и имел возможность брать на время наших походов надувные оранжевые спасжилеты, которыми пользуются яхтсмены.

На собрании перед походом Володя торжественно поклялся не снимать жилета, пока находится в байдарке или возле нее.

Александр Сергеевич иногда проводил «учебную тревогу», вырабатывая у Володи условный рефлекс. Во время, например, завтрака или игры в футбол он громогласно восклицал:

— Володя, почему вы не надели жилет?

И Осадчий растерянно начинал хлопать себя по бокам, спохватывался и гордо улыбался, улыбкой демонстрируя, что шутку он понимает, но не очень-то одобряет.

Сейчас он восседал на месте переднего гребца в нашей с ним байдарке, как грифон, выглядывая из упругих крыльев спасжилета.

В этот прохладный день Володя чувствовал себя в нем прекрасно, а в жару скорбным видом напоминал святого Симеона, давшего обет простоять всю жизнь в дупле.

Над рекой стлался густой туман, поэтому Александр Сергеевич потребовал, чтобы группа держалась кучно.

— Что так байдарка Мадленского все время отстает? — поинтересовался Александр Сергеевич у командира группы. — Может быть, усилить экипаж или просто судно или весла в плохом состоянии?..

Действительно, трехместный «Луч» по прозвищу «Рыжий», названный так за яркую окраску, которым командовал Мадленский, постоянно задерживал движение. Байдарка была очень старая, и вместе со своими боевыми товарищами — «Зеленкой» и «Клюквой» — уже настолько потеряла цветовую индивидуальность, что только наши старые капитаны еще улавливали оттенки окраски ныне седых дек да различали корабли по мозаике заплаток.

Слава подвел свою байдарку к борту «Колибри» Александра Сергеевича, положил весло.

— Нет, — ответил он, — экипаж сильный… Байдарка, конечно, старая, тяжелая на ходу, но не в этом дело.

— Так в чем же?

— Видите ли, Филимон читает Салтыкова-Щедрина…

— То есть как? Я имею в виду сейчас, во время движения.

— Он его все время читает.

— А зачем? Конечно, Салтыков-Щедрин великий писатель, но ведь можно найти и другое время. Кроме того, это не по-товарищески. Ведь Леше Макарову приходится везти сразу двух пассажиров — Наташу и Филимона?

— Так это именно Леша и требует от него. Веслом даже огрел. Филя-то недавно двойку получил по литературе.

…В общем, за неделю перед походом в класс, как всегда, вошла Зоя Петровна и вместо обычного урока объявила сочинение на тему: «Что мне понравилось в произведении Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы».

Что делать? Мы тут же заскрипели перьями. Ведь нас в майский поход и с тройками не отпустят… А Филимон неподвижно сидит рядом со мной.

— Ты чего не пишешь? — шепчу ему.

— Я не читал, — отвечает, — расскажи, про что там.

А Мадленский действительно так увлекся ремонтом «Рыжего», что совершенно перестал учиться.

Ну я ему шепотом, естественно, пересказываю, что там к чему: «галерея, — говорю, — образов», «Иудушка, — объясняю, — как сейчас возьмет за тонкую тальицу», ну и все прочее: «эзоповский язык, как совокупность семантических, синтаксических и других приемов, придающих художественным элементам двузначность, когда за прямым смыслом таится второй план; искусство гротеска и интегрированные или собирательные образы как средство типизации…»

— Чушь какая-то, — пробормотал Филя.

Однако слышу, пером заскрипел. «Ну, думаю, быстро усвоил. Молодец!»

Через пять минут Мадленский встает, складывает тетрадь, двумя пальцами независимо так несет ее к учительскому столу. Собирает портфель и исчезает из класса. Вероятно, «Рыжего» чинить.

Я обомлел. Зоя Петровна, кажется, тоже. Она раскрыла Филину тетрадь.

— Вы только послушайте, что Мадленский написал! Положите, пожалуйста, ручки и послушайте, что этот… Филимон Мадленский тут написал!

Мы с удовольствием оторвались от конфликта образов и приготовились развлечься.

— «Девятнадцатое апреля, — начала читать она, голосом обозначая полную деградацию автора. — Сочинение на тему: «Что мне понравилось в произведении Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы».

В произведении Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» мне ничего не понравилось».

И точка! Вы представляете — и точка! Да еще Салтыков через «о» написано. И это когда наши космические корабли бороздят просторы Вселенной, — прибавила она вдруг не к месту, чтобы, видимо, подчеркнуть совершенную несостоятельность Фили.

Стоит ли говорить, что его не отпускали в поход и даже грозили оставить на второй год для углубленного изучения литературных образов.

Тогда к директору пошел Леша, который сам незадолго до этого исправил двойку по физике.

— На праздники Мадленский все равно заниматься не будет. Телевизор не даст. А в походе я его заставлю читать.

Из тумана вынырнул наконец «Рыжий».

— Филимон, — обратился Александр Сергеевич, — передайте книгу Наташе, пусть она вслух читает, а сами берите-ка весло, отстаете все время!

Наташа взяла книгу и добросовестно начала с того места, которое ей указал пальцем Филимон. Однако Александр Сергеевич перебил:

— Постойте, постойте… Вы что читаете?

— А вот… «Сатира Салтыкова-Щедрина», автор Бушмин А. С…

— Так, наверно, лучше читать самого автора. И самому разобраться, что там к чему.

— Да, но ведь там много всего написано, — вступился Филимон, — а здесь все ясно. Да и цитаты нужные приведены. От нас большего и не требуется.

— Вы помните, Филимон, я вам рассказывал про то, как лежал в госпитале. Так вот, со мной находился один товарищ после операции аппендицита. Он уже ходил и по вечерам смотрел кино, а на ночь пересказывал мне содержание:

— «Знаете, Александр Сергеевич, у Пушкина жена была красавица — я ее давеча в кино видел. Так вот она там гуляла с одним… Как его… не помню… Ну ладно, она с ним, значит, гуляла, а Пушкину ребята знакомые рассказали, так он этого… как его… на дуэль вызвал». Боюсь, у вас может что-то в таком роде получиться…

Туман понемногу рассеивался, пропуская неяркие солнечные лучи. Справа обозначился высокий лесистый берег. Наверху угадывались избы села. И вдруг совершенно четко над самым обрывом появилась белая башенка колокольни, а за ней церковь с покосившейся полуразрушенной луковицей.

— Любец, — оживился Александр Сергеевич, — пристаем.

Байдарки уткнулись в берег. Александр Сергеевич проворно выскочил и быстро направился вверх по тропке, теряющейся в глубоком темном овраге. Через несколько минут он появился вместе с человеком, внешностью напоминавшим самого Александра Сергеевича: такой же худой, высокий, длинноносый. На нем, правда, было старомодное черное пальто.

— Вот, ребята, познакомьтесь, мой друг писатель Сергей Михайлович Голицын. Я его вытащил из Парнаса, хотя он сильно сопротивлялся.

— Это не совсем так, — оправдывался Сергей Михайлович, — я просто хотел закончить главу, пока вы будете разгружать байдарки, но Александр Сергеевич мне не дал. Но теперь это уже неважно. Пойдемте со мной, я вас размещу в баньке.

Разгрузили байдарки и по тропке, еще скользкой после вчерашнего дождя, отнесли все наверх.

Сергей Михайлович показал свои владения. Вполне сносную деревенскую избу в три окна.

— Вот это мой дом. Я его привел в порядок. Он был совсем заброшен.

— А это Парнас. — Сергей Михайлович подошел к неказистому на первый взгляд сараю. На стене был изображен русский витязь на коне. — Это Ларюша, мой племянник, изобразил, наверное, меня.

Дверь Парнаса была открыта. Перед длинным окном столик, ветерок шелестит исписанными листками. Рядом — стопка чистой бумаги.

У самого края холма, круто сбегавшего к Клязьме, прилепилась банька.

— Вот здесь вы и переночуете.

Небольшой домишко был чисто выскоблен и вымыт. Пахло сосновыми досками, березой.

Вечером Сергей Михайлович читал свою повесть. Нам был понятен и близок рассказ писателя о белых камнях, о старинном искусстве резьбы по этому камню, о белоснежных красавицах церквах, в строительство которых народ вкладывал все свое умение и знания.

— Но работать с вами, Александр Сергеевич, никакого терпения не хватит! — сказал Голицын, закончив чтение.

— Представьте, — обратился он к нам, — в прошлом году гостил у меня Александр Сергеевич, и я предложил ему поехать в Юрьев-Польский. Надо мне было для будущей книги заснять несколько резных плит Георгиевского собора.

Александр Сергеевич приготовил аппаратуру, приезжаем. Я думал, управимся за день-два. Показываю: «Вот это надо, это…» Смотрю, Александр Сергеевич записывает, но не фотографирует. «Почему?» — спрашиваю. «Кто же, — говорит, — снимает при таком освещении. Это северная сторона. Сюда я приду рано утром, когда будет скользящий свет. Да и то если погода позволит». И так он во всем. Вместо двух дней просидели мы там целую неделю.

— Да что вы, Сергей Михайлович, всего-то шесть дней, — поправил Александр Сергеевич.

— Ну все равно, — буркнул Голицын.

— Кстати, Сергей Михайлович, а что там с деревянной церковкой, которую мы нашли на обратном пути?

— Лучше не спрашивайте. Представляете, ребята, этот уникальный памятник XVII века раздавил пьяный бульдозерист в припадке куража, благо размеры церковки позволяли. Так что осталась она только на ваших снимках.

Из гостеприимной голицынской избы выходили поздно. Небо совсем прояснилось. Сергей Михайлович уложил девочек на печку — пусть погреются. Мы отправились в баньку.

Зажгли свечи. Сегодня последний вечер в походе, и, несмотря на поздний час, Володя взял гитару, зевнул, но бодро ударил по струнам.

А на следующий день мы разбирали байдарки в Коврове. Не по-весеннему жаркое солнце подсушивало оболочки, мы бережно упаковывали стрингеры и шпангоуты.

Впереди лето, до экспедиционной кампании оставалось меньше двух месяцев.

УНЫЛАЯ ПОРА

Это лето пролетело так быстро, что, когда опомнились, на носу уже были занятия в школе. Программа многолетних исследований по уточнению места Ледового побоища подходила к концу, сворачивались работы на Чудском озере, ученые подводили их итоги, а на наших картах начала вырисовываться сложная, но вместе с тем логичная и тщательно обоснованная схема водных путей, связывавших древний Новгород с порубежным Чудским озером.

Несколько лет назад, начав с казавшейся нам теперь простой задачи поиска возможного варианта зимника, по которому Александр Ярославич в случае поражения мог бы отвести из-под удара свои войска, мы развили ее и исследовали за эти годы без преувеличения все созданные природой места возможных волоков. Где-то нас ждали удачи, где-то разочарования.

А сколько всего мы узнали за эти годы, чему только не научились! По найденному в кургане черепку сосуда могли определить время захоронения, легко сделать топосъемку археологического объекта, обнаружить по совершенно на первый взгляд посторонним деталям остатки древнего волока. Александр Сергеевич, как говорится, личным своим примером долго обучал нас искусству общения с местными жителями, так, чтобы человек не замыкался, а, наоборот, стремился бы изложить все наиболее интересные и значительные события в истории своего края.

Но не менее важным было то, что за время походов сформировался коллектив, который стал для всех нас родным. Но все рано или поздно кончается — ты снова в своем городе.

Это очень странно: после полутора-двухмесячного ежеминутного общения с друзьями, жизни в палатке у реки, когда, казалось бы, падаешь с ног от усталости — вдруг оказывается, что все это позади.

Как-то под вечер распахивается дверь твоей квартиры, родители какое-то мгновение недоуменно смотрят на тебя. Голос твой, привыкший к пространству «свободных прерий», звучит хрипловато и неестественно громко для городской квартиры. Да и сама квартира стала какой-то маленькой, низкой.

Скидываешь рюкзак, лобызаешь матушку. Поешь? Да, конечно, какой вопрос. Еще с утра мечтал. Потом подходишь к зеркалу. На тебя смотрит незнакомый парень с выцветшими на потемневшем от загара лице глазами, уверенными и холодно спокойными. Длинные, регулярно не чесанные волосы тоже выцвели, и видишь, что в общем-то исхудал и вырос.

— Ну, как там было?

— Нормально.

— Что это за ответ?

— Ну как «что за ответ»? Все было действительно нормально.

— Уставали, наверное?

— Да нет, нормально…

Ты вмиг смолотил все приготовленное с таким старанием твоей мамой и потянулся к чаю.

— А кормили как? — со слезой в голосе спрашивает она.

— Нормально, — отвечаешь, прихлебывая из чашки. Матушка с жалостью смотрит на твои потемневшие, с черными ободочками ногтей руки. Не дай бог, увидит ладони с загрубевшими от весла и археологического шанцевого инструмента мозолями — то-то будет ахов и охов!

— Ты куда?

— Славке позвоню.

— Господи, но ведь два месяца жили в одной палатке. Неужели не надоели друг другу?

И тут длинная трель телефонного звонка:

— Алло, Славка?! А я тебе только что собирался звонить… Да, да, тоска, конечно… Конечно, увидимся. Да нет, сейчас, боюсь, не получится — мои страсть как хотят меня видеть, лучше ты ко мне… То же самое? Ну завтра позвони, только пораньше. Конечно, ведь послезавтра в школу… Ну, давай! Ага! Давай!

— Он совсем по нас не соскучился, — сокрушенно резюмирует мама, когда ты возвращаешься в комнату, — ведь столько времени не видел.

Какая дурацкая вещь — кровать. То ли дело палатка. Холодная ли ночь, барабанит ли по крыше дождь — красота. Ты уже не помнишь, как просыпался с глухим раздражением, мгновенно улавливая порывы сырого западного ветра, трепавшего стенки и крышу старенькой палатки и набегающую нулевку[4] постоянного, уже которые сутки, дождя. Как не хотелось тогда вылезать из палатки. Но надо было надевать не просохшую за ночь штормовку, продираться через мокрый кустарник к реке, до следующего ночлега сидеть в полужидком состоянии в байдарке, по скользкой глинистой тропе вытаскивать опять на берег тяжелые, казалось бы, разбухшие от дождя лодки, выливать из них воду и снова ставить на мокрую траву эти сырые зеленые домики…

Утром просыпаешься от звонка:

— Ты чего? Спишь? Ну ты даешь… А у меня Филька и Володя Осадчий. Да так, не знаю. Подожди… Что, Володь, предлагаешь? Он знаешь чего говорит, пойдем к нему в каморку роки слушать. Ага, ну привет, приходи… Ждем!

* * *

Поздно вечером, отягощенный городскими впечатлениями, возвращаешься домой. Последний день августа. Слегка покачиваются желтые фонари над Сивцевым Вражком. Ветер шумит старыми деревьями Гоголевского бульвара. Прохожих почти нет. Шаги твоих длинноносых черных башмаков гулко отдаются в темных подворотнях.

Чувство какой-то обреченной приподнятости. Ты вроде бы жаждешь того, что предопределено. И в разных вариантах представляешь, как завтра утром войдешь в школу. Вокруг будут друзья: кто классом старше, кто классом младше. За парту бухнется Филимон, как всегда элегантный и галантный. На перемене мы все — старые уже морские волки — соберемся вспомнить наши походы.

Но вот и радость первого школьного дня позади — настали будни. Уже реже удается встречаться по вечерам с друзьями. У многих начались тренировки — времени совсем не хватает. Голос твой стал мягче и тише, движения плавнее. Квартира кажется такой же, как всегда. А еще в сентябре проводится районный туристский слет — школу об этом предупредили телефонограммой.

…Небольшой переход от станции до поляны по осеннему лесу. Шуршат под ногами желтые листья. Кажется, что под каждым листком притаился гриб, и стоит только наклониться… Но рядом идут твои товарищи с рюкзаками и с самыми серьезными намерениями завоевать на слете первое место.

Фактически слет — это одно большое соревнование. После того как все группы разместятся вокруг огромной поляны и произойдет церемония открытия, уже и не знаешь, что делать и как себя вести. За все насчитываются очки: как поставлены палатки, как оборудован лагерь, как разложен костер, как вымыта посуда — всего не перечесть. Но самое главное — это, конечно, специальные соревнования. В первый день была туристская эстафета. Ее мы безбожно проиграли. Наши ребята делали все как полагается: и на четвереньках бегали не хуже других, и в спальном мешке проскакали довольно быстро — словом, умели делать все то, что необходимо настоящему туристу в походе, однако отстали от наших постоянных соперников — команды шестьдесят девятой школы. У них в то время были уже современные польские палатки, которые имели сборный каркас и шпильки вместо наших традиционных деревянных колышков. Поэтому понятно, что, пока Костя Соколов загонял в дерн один кол и натягивал растяжку, соперники успевали развернуть всю палатку.

Вечером на нашем биваке царило уныние. Выяснилось, что и свои палатки мы поставили неправильно. Полагается, как оказалось, их ставить в линию, а мы их расположили живописной стайкой. Да и костер разожгли на четырнадцать сантиметров ближе к дереву, чем нужно по инструкции. Словом, все плохо…

— Друзья мои, — Александр Сергеевич подошел к костру, — не вижу оснований расстраиваться. Вы летом выполнили большую работу в экспедиции, проявили характер, не унывали в самые тяжелые, самые ненастные дни.

— Тем более обидно, — сказал Костя, — что мы не смогли после такой тренировки успешно выступить сегодня.

— Что же тут обидного? Я бы как раз тренировкой назвал слет. Вот вы занимаетесь спортом, так?

— Да, парусом и борьбой.

— И прекрасно знаете, что на соревнованиях нагрузки выше, чем на тренировках, а летние путешествия потребовали у вас гораздо большей отдачи, чем сегодня.

— И все-таки эти соревнования увлекают, появляется желание победить, — возразил Леша.

— Даже эти дурацкие прыжки в спальных мешках, — поддержал Слава, — чувствуешь себя полным идиотом, а прыгаешь. Вы ведь видели, Александр Сергеевич, как болельщики с ума сходят…

— Мало ли какие соревнования устраивают… Вы не думайте, ребята, что я против спортивной борьбы, только ведь она должна иметь разумные формы. Если хотите, я расскажу, как у нас проходили первые послевоенные слеты.

— Конечно, хотим, — ответил за всех Слава.

— В 1948 году должен был состояться юбилейный десятый слет туристов и альпинистов — так он тогда назывался. Каждая группа готовилась втайне от других. Тогда нами тоже двигал своего рода спортивный азарт — как бы поразить всех участников неожиданным способом передвижения.

В те годы я входил в водно-туристскую секцию спортивного общества «Большевик». У нас имелись надувные резиновые лодки, разборные и фанерные байдарки, яхты. Однако все эти виды туристского транспорта были давно известны.

Однажды в нашу секцию пришел мастер парашютного спорта Аркадий Васильевич Яров. Мы говорили о проблемах туризма, и тут мне пришла в голову одна занятная мысль:

— Аркадий Васильевич, а сколько требуется времени, чтобы подготовить группу из десяти-пятнадцати человек для небольшого парашютного десанта?

— Если позволяет здоровье, то, я думаю, много времени это не займет.

Через несколько дней в учебном зале Подольского аэроклуба мы готовились к своему первому в жизни прыжку с самолета. Вместе со мной премудростями парашютизма овладевали электрик кукольного театра и студентка педагогического училища, художники, школьники — все увлеченные путешественники и спортсмены. На макете самолета учились выходить на крыло и прыгать так, чтобы не задеть за трос рулевого управления. С помощью специальной подвесной системы знакомились с техникой свободного падения.

Наконец первый прыжок. Высота 650. Выбираюсь из передней кабины на плоскость легонького По-2. Сильный ветер бьет в лицо.

— Пошел! — командует пилот.

— Есть пошел!

Ныряю в пространство под крылом. Три долгие секунды свободного полета. Рывок и шум раскрывающегося над головой купола. И вот оно — чувство простора и спокойной уверенности в плавном приближении земли.

Вначале решили провести тренировочный комбинированный поход на лодках с участием самолетов.

Перед вылетом на аэродроме выстроились энтузиасты необычного путешествия. Приехала кинохроника, журналисты из «Советского спорта» и других газет и журналов. Я, как руководитель группы, ознакомил «прессу» с маршрутом похода:

— На самолетах мы вылетим в район Пахры и у деревни Власьево сбросим надувные лодки, весла и палатки, затем и сами спустимся на парашютах. Заночуем в лесу и наутро отправимся вниз по реке.

Шесть часов вечера. Лодки со специальными парашютами закреплены по бортам одного из самолетов. Инструктор аэроклуба еще раз проверяет готовность участников похода к прыжку.

— По самолетам! — отдает распоряжение начальник аэроклуба Герой Советского Союза Шишов.

Мы занимаем места в кабинах.

— Контакт!

— Есть контакт!

— От винта!

Нарастающий гул моторов заглушает голоса. Небольшие самолеты снимаются с аэродрома.

Вот уже в вечернем солнце блеснула полоска реки, и в остывающем голубом небе один за другим возникли белые выстрелы парашютов…

22 июня в бухте Радости на Клязьминском водохранилище открылся слет. Каждая группа стремилась превзойти товарищей в оригинальности способа передвижения. Прибывали сюда на мотоциклах, надувных лодках, байдарках, швертботах. Туристы автозавода приехали на только что сошедших с конвейера грузовиках ЗИС-150. Вокруг новых машин тут же собралась толпа автолюбителей, которым не терпелось узнать технические данные новых машин.

Все это нам рассказали очевидцы, поскольку моя группа находилась в воздухе, на подходе к Клязьминскому водохранилищу.

Самолеты появились из-за леса неожиданно для большинства участников. Мы шли четким строем. Присутствующие, задрав головы, смотрели на наши машины, не предполагая, что они имеют отношение к слету. Но тут головной самолет отделился от строя и, сделав круг над поляной, сбросил вымпел с приветствием участникам, а их к тому времени уже собралось около двух тысяч.

Затем машины набрали высоту, и мы совершили прыжок на воду бухты Радости. Лодки, байдарки, яхты устремились к десантникам. Нам помогли забраться в сброшенные с самолетов резиновые лодки. Невзирая на некоторую подмоченность, мы построились и бодро доложили о своем прибытии почетному гостю слета писателю Петру Петровичу Вершигоре, участнику Великой Отечественной войны, сражавшемуся вместе с легендарным Ковпаком.

Начальником штаба слета был тогда один из старейших туристов, мастер спорта Николай Михайлович Губанов, — продолжал свой рассказ Александр Сергеевич, — присутствовали многие известные туристы: Войтихов, Аделунг и другие…

Утром начались соревнования по ориентированию. Вместе со мной от нашей школы должны были участвовать Слава Попов и Леша Макаров.

— Компас проверил? — спросил Слава.

— А что его проверять? — поинтересовался я.

— Черт его знает! Всякие магнитные аномалии. Все возможно.

— А может, магнитная буря, тоже бывает, — поддержал Леша.

— Нет, магнитная буря стрелку компаса не поворачивает, хотя кто его…

— Но если у нашего компаса будет крутиться стрелка не так, — предположил я, — то и у других тоже.

Мы стояли в стартовом городке и ждали карту, которую получали перед самым стартом. Только что мегафон объявил участников соревнований, их порядковые номера и основные правила. Для нас это были первые соревнования такого рода, но большинство участников, по всей видимости, уже знали, что к чему. Прислушиваясь к их профессиональным разговорам, мы ловили ценные и полезные сведения.

— Значит, так, — говорил своим спутникам высокий, слегка сутуловатый смуглый парень, — бежим наоборот…

— Это как, — поинтересовался один из них, со скептическим выражением лица, — задом наперед?

— Кончай базар, слушай, что тебе говорят, и не остри. Не время. — Тут он понизил голос и продолжал, а мы внимательно прислушивались: — Бежим в обратном направлении, то есть не к первому по порядку КП, а к последнему. Ведь это роли не играет. Зато побежим одни…

— Думаешь, только ты такой умник, — озадачил его скептический спутник. — В прошлый раз добрая половина участников дернулась к последнему КП, даже тропинки не хватило, все через кусты ломились. Треск стоял…

— Да-а, никакой охраны природы, — протянул третий.

Рядом с нами разминались трое ребят совершенно легкоатлетического вида. Их изможденные, обветренные, с обтянутыми скулами лица отражали следы многолетних тренировок. А на спортивных туфлях красовалось название популярной западногерманской фирмы. Длинноногие поджарые фигуры были заключены в великолепные голубые шерстяные тренировочные костюмы с белыми полосами на воротнике и рукавах — предел мечтаний. В те времена их почему-то называли олимпийками.

«Лоси» — как мы тут же окрестили эту команду — не интересовались компасами, хотя у каждого на руке поблескивал великолепный экземпляр этого научного прибора. Они с отрешенными лицами, молча, сосредоточенно глядя вдаль, делали приседания, махи, растяжки, а один даже зачем-то сделал стойку на руках.

— Он что, вверх ногами побежит? — озадаченно спросил Леша.

— Это такой тактический прием, — вполголоса ответил Слава.

Болельщики стояли за ограждением из канатов, определяющим стартовую зону. Костя Соколов и Филя Мадленский кричали нам какие-то остроумные напутствия, но что именно, мы не могли понять из-за общего шума.

В конце концов Слава тоже немного поприседал, а мы с Лешей пытались разработать «концепцию» этого таинственного КП.

Наконец громко щелкнул тумблер, и над поляной раздалось:

— Раз, два, три… проверка.

А затем голос судьи, искаженный угольной пылью микрофона, полетом электронов и «дырок» в полупроводниках и жестью акустической системы мегафона:

— Товарищи участники! Просьба получить карты согласно жеребьевке.

Наша группа была тринадцатой. Уходили с интервалом в тридцать секунд. Краткий инструктаж — и вот мы уже знаем, что на трассе десять контрольных пунктов — сокращенно КП, отмеченных на карте. Требуется найти их на местности, сделать отметку и прибыть как можно раньше в стартовую зону, которая к тому времени уже станет финишем. Общая длина трассы, если, конечно, двигаться строго по прямой от пункта к пункту — одиннадцать-двенадцать километров, контрольное время — три часа.

Вот наконец вибрирующая жесть мегафона вызывает нашу группу. Старт! Мы мчимся к первому КП, пересекаем по камням речку, поднимаемся на склон оврага — и тут же понимаем, что заблудились.

Слава собирает совет:

— Бежим обратно, к последнему КП, как те ребята говорили.

Спускаемся в овраг, пересекаем речку, бежим мимо старта, откуда уходят все новые и новые группы. Видим взволнованных наших ребят:

— Вы куда?!

— В чем дело?..

Не отвечаем. Мчимся к десятому КП. Но и его мы не находим.

— Ладно. Пусть будет что будет, — говорит Слава. — Только вперед.

Мы в третий раз пересекаем речку, взбираемся на склон оврага и мчимся по компасу через кусты и корни к первому КП. Никаких тропок, через следующий овраг, по луже, только не сойти с азимута.

В свое время Александр Сергеевич рассказывал нам, что на одной турбазе инструктор любил задавать желающим получить значок «Турист СССР» вопрос:

— Что есть туризм?

И пока озадаченный соискатель хлопал глазами и сосредоточенно соображал, что от него хотят, удовлетворенно сам себе отвечал:

— Туризм есть хождение по азимуту!

Так вот по этому азимуту мы и бежали. Впереди открылось широкое убранное поле, слева темнел еловый лес. Над всем этим висело невысокое оранжевое солнце — соревнования начались рано. К мокрым от росы кедам тут же налипла земля, в волосах путались нити осенней паутины с совершенно обалдевшими пауками.

— Если это и есть туризм, то ну его к чертям! — в такт бегу ворчал Слава.

Вот тут-то на поле нас и догнали «лоси». Они летели в своих изящных белых кроссовках, к которым, кажется, не приставала ни грязь, ни влага, как в сандалиях Меркурия. Взгляды их не выражали ничего, кроме сосредоточенности на процессе движения. Их голубые костюмы на спинах были покрыты бисеринками пота и слегка дымились. Мы было дернулись за ними, но, пробежав метров сто, сбились с дыхания и остановились.

— Бежим уже пятнадцать минут, — сказал, отдышавшись Слава, — и никакого КП.

В это время я увидел рядом с нами слева в лесу дымок костра.

— Ребята, дым!

— Ну и что… Хотя погоди, ведь дежурных на КП отправили совсем рано утром. Они наверняка замерзли и греются у костра, — обосновал мою мысль Слава.

— А как же эти? — Леша показал на удаляющиеся в восходящем солнце атлетические силуэты. — Они не в первый же раз. Промахнулись, что ли?

— Ничего, — успокоил Слава, — им можно. Они здоровые. Может, это у них разминка.

И мы, перемахивая через пни-коренья, помчались к загадочному дыму.

Да, это был КП. Сколько их потом встречали мы на различных соревнованиях! И находили как нечто само собой разумеющееся. Подпись — и скорее вперед. А этот был первый, найденный нами. Мы с нежностью рассматривали двух сонных парней, один из них поправлял головешки в костре, а второй дышал на стержень своей шариковой ручки, чтобы она смогла зафиксировать факт нашего посещения.

— Многие уже отметились у вас, ребята? — вежливо спросил Слава.

— Вы первые, — буркнул парень с авторучкой. — Какая школа?

— Сорок шестая… А там дальше есть КП?

— Ничего там нет… То есть — там станция Малые Вяземы.

— А-а… — Мы многозначительно переглянулись. «Лоси» уже сбились с пути.

Слава повертел карту.

— Туда! — коротко бросил он и устремился в чащу.

Второй КП был найден довольно быстро. Мы уже обращали внимание на дымки костров. Около ожидаемого места Слава залез на средней величины елку и сразу крикнул:

— Вот он!

Пока Слава спускался, Леша сделал отметку у очень приятного юноши, который опекал дежурившую с ним на КП девушку с огромными черными глазами. Нам даже показалось, что он излишне оперативно выполнил свои обязанности по отношению к нам и, слегка подталкивая в спины, отправил в дальнейший путь.

Минут через десять мы встретили замерзших и промокших до ушей от росы двух ребят. По нашему мнению, где-то недалеко должен был быть третий КП.

Слава вступил в переговоры.

— Ребята, а вы не видели тут кого-нибудь у костра? — загадочно спросил он.

Нет. Ребята всем своим видом показывали, что если бы они видели костер, то тут же бы и осели.

— Черт, где же этот КП? — пробормотал Леша.

— А это мы, — оживились ребята.

— Так что же вы болтаетесь по лесу! — разозлился Слава. — Если вы КП, то и сидите, где положено.

— Мы сидели, да замерзли…

— Нам бы костер, да у нас нет спичек…

— Тоже мне, туристы, — буркнул Слава и извлек из кармана коробок.

Теперь контрольные пункты вырастали, как грибы после теплого августовского дождя. Если требовалось уточнить их место, посылали Лешу, который как мячик прыгал через коряги.

Оставались два последних КП. Навстречу нам попадались идущие, бредущие, бегущие группы, которые отправились в поиск «наоборот». Теперь уже в лесу мы чувствовали себя уверенно, знали, что девятый пункт находится влево по ручью, примерно в пятистах метрах, а к этому ручью мы выйдем минут через пять. А там чуть дальше и десятый…

— «Лоси», — чуть слышно выдохнул Леша.

По тропке нам навстречу мчались трое «лосей». Вид у них был совсем изможденный, кроссовки потускнели, а олимпийки между лопаток были совершенно черные.

Старший сделал знак, и «лоси» остановились как вкопанные.

— Привет, ребята! — сказал он. — Сколько отметили?

— Да почти все, — уклончиво ответил Слава. — А вы?

— Нам остался девятый, — сказал старший «лось» и посмотрел на своих. Те сосредоточенно разминались.

Мы переглянулись. «Лоси» бежали со стороны девятого КП. Значит, они его не заметили.

— А когда вы отметили десятый? — строго спросил Слава.

— Мы сначала дернулись наоборот, к десятому, а потом побежали как полагается. Были даже на станции, — с гордостью сообщил старший «лось».

— Где же он, этот девятый? — нарочито громко спросил Леша и незаметно подмигнул нам.

— По-моему, за ручьем, ну вот посмотри на карту: туда и направо.

— Точно, ну конечно! — закричал Леша, заметив, что «лоси» внимательно прислушиваются к нам.

— Вперед, скорее! — крикнул Слава.

— Сейчас, кеды зашнурую, — отозвался я и сел на траву.

А «лоси» уже прыгали через ручей и мчались прямо и направо.

Как только они скрылись из виду, мы помчались налево вдоль ручья. Тут же нам попался девятый КП, а за ним и десятый.

С последними силами ворвались мы в финишный городок. И тут выяснилось, что мы первые!

Это, конечно, была победа, но не окончательная. Должны еще подойти участники, стартовавшие позже нас. Потянулись томительные минуты ожидания.

— «Лоси» проиграли, — удовлетворенно сообщил Слава, вернувшись от судейского стола, — они стартовали шестнадцатыми, а прошло уже пять минут.

Я представил усталых и измученных «лосей», которых мы загнали за Можай. Как там они сейчас продираются в своих костюмах через заросли сухой осенней крапивы по берегам ручейка? Хотя сами виноваты — кто им велел подслушивать чужие разговоры.

Но вот и «лоси». Темп у них такой же, как и при последней встрече. Только вот глаза стали как будто больше. Пробегая мимо, старший «лось» наградил нас таким взглядом, что мы поняли: отношения будут выясняться в дальнейшем. Поэтому мы поспешили в лагерь, чтобы сообщить о нашей еще не состоявшейся победе, а также заручиться поддержкой Кости Соколова.

Костя, голый по пояс, как всегда, играючи колол дрова под восторженными тайными взглядами девочек из соседних биваков. Увидев нас, он приятно удивился и известил всех, кто был в лагере, об успехе. Слава скромно молчал, всем своим видом как бы говоря: «Да что там. Мы всегда так…»

Александр Сергеевич подошел и поинтересовался:

— Ну как хождение по азимуту?

Слава сообщил, что никакого хождения не было, а был бег, изнурительный долгий бег.

— Ну а я что вам говорил? Это соревнование носит чисто спортивный, а не туристский характер. Я считаю, что туризм — это форма отдыха, во время которого человек постигает красоты окружающего мира.

— Ну а все же, — возразил Костя, — ведь существуют спортивные разряды по туризму и даже мастера спорта по туризму. Вот ваш друг, Николай Михайлович Губанов, — тоже мастер спорта…

— Все это так, однако я придерживаюсь иного мнения. В путешествиях нагрузка разнообразна, она не утомляет психику.

Мы со Славой переглянулись, вспомнив «лосей» с их отрешенными взглядами.

В это время оживший мегафон сообщил хрипло на весь лес о нашей победе.

После этого было много стартов — мы все же сочетали спорт с туризмом и неизменно занимали первые места. В конце концов мы так зазнались, что на одно соревнование никто из нас не удосужился взять компас, и пришлось бежать вместе с группой одной из дружественных школ, с которой мы успешно разделили первое и второе места.

Все же в общем зачете мы безнадежно проиграли. В последний вечер Александр Сергеевич сказал, что нашей школе поручено привести в порядок поляну слета.

— Я, к сожалению, остаться с вами не смогу — дела, а с вами уедет новый руководитель туристской секции — Илья Азариевич Верба.

— Верба? — удивился Костя. — Ну и фамилия!

— Бывают и другие, — подумав, сказал Слава. — Вот, например…

— Главное, ребята, — перебил Александр Сергеевич, — сделайте все хорошо. Помните: мы отвечаем за окружающую природу.

Целый день мы убирали и жгли оставшийся мусор, закапывали консервные банки, выдергивали забытые колышки.

Наступили ранние сентябрьские сумерки — тогда еще не знали летнего времени, а потом пошел дождик. К станции Малые Вяземы подошли как раз в тот момент, когда к мокрому, холодному, засыпанному осенними листьями перрону подкатила ярко освещенная электричка. Внутри было сухо, тепло и уютно. Времени взять билеты уже не оставалось, а до следующего поезда было минут сорок. Илья Азариевич поколебался несколько секунд, а затем велел нам загружаться.

Редкие пассажиры неодобрительно косились на беспокойных старшеклассников, мокрых и перепачканных глиной, с букетами осенних листьев и гитарой, с закопченными ведрами и увесистыми топорами под клапанами рюкзаков. Однако их сомнения развеялись, когда в вагон вошел солидный человек с волевыми чертами лица. Он как бы олицетворял организующее начало этой необузданной живой стихии. Когда же Володя извлек из мокрого чехла гитару, настроил ее и запел тревожную осеннюю песню про облака, которые в небе, как из серой ваты, публика пришла совсем в благодушное настроение и поглядывала на нас одобрительно, как бы говоря: «Вот она — наша настоящая молодежь, эти не испугаются трудностей. К тому же еще и романтики». Тогда модно было быть романтиками.

В это время дверь тамбура резко распахнулась, и человек, походка которого явно говорила о его принадлежности к власти, прошел в противоположный конец вагона. Фуражка с молоточками, шинель и красная повязка железнодорожного ревизора не оставляли сомнений в том, что нас ждут неприятности. В конце вагона, откуда он появился, уже стояли пожилой мужчина и крупная суровая молодая женщина — все в той же униформе.

Гитара, которая в этот момент сообщала о телевизионных антеннах, мокнущих под осенним дождем, издала надрывный звук и захлебнулась.

Илья Азариевич поднялся навстречу мрачному ревизору, вооруженному блестящим компостером:

— Видите ли…

— Это не ко мне, — сразу сообразил ревизор, — вон старший.

И он показал на суровую женщину в черной железнодорожной шинели. А она уже приближалась к нам. Наше положение напоминало состояние того совсем-совсем простого солдата из песенки Булата Шалвовича Окуджавы, в то время самого любимого нами барда. Действительно, как славно быть ни в чем не виноватым. Ведь есть руководитель, который взял на себя всю ответственность за то, что мы едем без билетов. Другое дело, если бы мы ехали сами! Тогда нас уже давно бы не было в вагоне. В каждом тамбуре стоял бы часовой, который заранее известил о приближении ревизоров.

— В чем дело? — холодно спросила суровая женщина у Вербы, хотя она, конечно, поняла, в чем дело.

— Видите ли… — опять начал Илья Азариевич.

— Вижу, — отрезала женщина, — вы совершаете безбилетный проезд. Да и еще молодежь с вами. Стыдно, товарищ… Какой вы пример подаете.

— Вы на меня не кричите, — начал накаляться Илья Азариевич. — А лучше выслушайте…

— А нечего мне вас слушать. Вы все говорите одно и то же: «Еле успел…», «последняя электричка…» и все такое…

— Но действительно…

— Что действительно? Платите штраф или пройдемте. — Она решительно посмотрела на своих спутников.

Те неуверенно поглядывали на крепких молодых ребят и переглядывались. У нас складывалось впечатление, что они не совсем уверены в реализации плана своего начальника.

— Если вы не желаете меня выслушать, то извольте сообщить свою фамилию!

— Пожалуйста. — Женщина-ревизор достала свое удостоверение. — Вот, смотрите: Ива!

Ее фамилия была Ива! А Илья Азариевич был так взволнован, что не заметил всего комизма ситуации. Не понимали ее ревизоры и публика, мы же от смеха начали потихоньку сползать под скамейки.

— Назовите свою организацию и фамилию! — потребовала женщина.

— Пожалуйста. — Илья Азариевич извлек служебное удостоверение. — Верба!

— Как Верба?..

А мы уже давно были под скамейками. Смеялись ревизоры, веселилась публика. Сдержанно улыбались Ива и Верба.

Стоит ли говорить, что Илья Азариевич сумел объяснить симпатичной женщине в форменной железнодорожной шинели сущность нашего положения, ту гигантскую работу по облагораживанию места бывшего слета, которую наша группа совершила. Да и вообще сумел увлечь ревизоров туризмом.

Публика поглядывала с откровенной симпатией на чудесных молодых людей, которые так много сил и стараний вложили в охрану окружающей природы.

А вечером под старинными матерчатыми абажурами с бахромой, под стеклянными тарелочками-люстрами в стиле «модерн», под пластмассовыми торшерами бывшие пассажиры вагона № 3 электропоезда № 13/642 Можайск — Москва вспоминали за вечерним чаем:

— Слышь, Маш… А он ей говорит: Верба, а она ему: Ива! Ничего, а?

Неизвестно каким образом, но Александр Сергеевич узнал об этой авантюре. На следующий день он позвонил Вербе.

— Илья Азариевич, я слышал, вы организуете безбилетный проезд школьников. Так ли это?

— Александр Сергеевич, совершенно случайно. — И Верба кратко пересказал уже известную нам ситуацию.

Александр Сергеевич стоял у телефона в позе Мефистофеля, облокотившись на щиток квартирного электросчетчика.

— И вы считаете, что это достаточное оправдание? Мои ребят в экспедиции месяцами мокли под дождем, а тут вы испугались, что они растают.

— Но ведь вы знаете — родители… Они ждут, волнуются, звонят, знаете ли.

— Не знаю, не знаю. Мы родителей приучили к тому, что, когда ребята с нами, они в безопасности. Хуже будет, если они похвастаются, что мы приучаем их к такой форме передвижения. Этого многие нам не простят…

БОЛЬШОЙ ПРИЗ

Мы в нерешительности топтались на пороге.

— Ну, раздевайтесь, коли пришли, — сказал Александр Сергеевич.

— Да мы на минутку, гуляли тут рядом, дай, думаем, зайдем, — соврал Слава.

— Вот что, ребята. Сейчас мне некогда — я приготовил растворы и собираюсь кое-что напечатать. Пойдемте в мою фотолабораторию. Там места всем хватит.

Мечта иметь собственную фотолабораторию зародилась у Александра Сергеевича давно, еще когда он со своей матерью жил в проходной комнате, через которую туда-сюда сновали две старушки.

Потом ему все же удалось выгородить небольшой закуток, обшить его фанерой, окрашенной изнутри черной краской. Там был установлен стол под фотоувеличитель, тазы для промывки отпечатков, но помещение было столь же тесное, как домик Тыквы из известной сказки про Чиполлино.

Комнаты, освободившиеся после выезда жильцов, не заселяли, и одну из них Александр Сергеевич переоборудовал под новую лабораторию. Она была достаточно просторная, но с таким низким потолком, что у окна приходилось наклонять голову, чтобы не стукнуться.

Вслед за Александром Сергеевичем вновь миновали кухню и попали в странное помещение: комната с окнами, выходящими в слабоосвещенный зал нижнего этажа. Эту комнату когда-то построил Ярмов, теперь получивший новую квартиру. Этот Ярмов как-то приехал из деревни к родственникам, жившим на первом этаже, и что-то загостился. Через некоторое время снизу стали раздаваться странные звуки: что-то пилили, строгали, заколачивали гвозди. В нижнем зале, уже и так разгороженном всякими постройками и пристройками, стало появляться нечто напоминающее ласточкино гнездо.

Вскоре по дому поползли слухи, что Ярмов купил у родственников «воздух», то есть верхнюю часть их почти шестиметровой высоты квартиры, и построил там что-то вроде второго этажа.

Но на самом деле этим все не закончилось. Возвращаясь вечерами с работы, обитатели дома двадцать обращали внимание на странное сооружение, прилепившееся к верхней части стенки зала, которое день ото дня все более материализовывалось, превращаясь в подобие галереи. Эта галерея, или ласточкино гнездо, или еще что хотите, приросло снаружи к стенке кухни второго этажа. По вечерам в кухне было слышно, как во вновь созданной пристройке кто-то ходит и что-то там делает. Потом наступило временное затишье.

Но в воскресенье стена кухни дрогнула от мощных ударов. Испуганные соседи провели срочное собрание, правильно решили, что Ярмов пытается пробить дверь в их квартиру, и С редким единодушием вознамерились этого не допустить.

Но ничего у них не вышло. К середине дня стена треснула, закачалась, и в образовавшемся отверстии обнаружилась потная деловитая физиономия Ярмова.

На этом хозяйственная деятельность Ярмова не закончилась. Через некоторое время он провел к себе водопровод, который в дальнейшем оказался весьма полезен Александру Сергеевичу при его занятиях фотографией.

— Пока можно зажечь лампу, — сказал Александр Сергеевич и повернул выключатель.

Посередине стоял огромный стол на крепких дубовых ногах. На нем старенький черный увеличитель с хромированной штангой. Справа от него расположились кюветы с проявителем и фиксажем. Внизу около стола на низенькой скамейке таз для промывки фотографий.

Стена напротив входа была занята несколькими узенькими полками, сплошь заставленными коробочками с негативами. На каждой коробочке надпись: «Псков», «Водохранилище», «Юрьев-Польский», «Паутинка» и тому подобное.

Над столом тоже полка. На ней мензурки, реактивы, банки, пинцет, весы, валики, а чуть ниже — книги по фотографии, журналы «Советское фото» — большой стопкой, чешские, польские фотожурналы.

К стене были приколоты какие-то таблицы и составы реактивов.

В углу стояла байдарка, весла, запасные стрингеры, фальшборты и другие элементы судна.

Окно было оклеено толстым картоном так, что оставалась только форточка, и та завешана шторкой.

— Берите табуретки, рассаживайтесь, нет, нет, Слава, лучше сюда. Здесь вам будет виднее, да и мешать не будете.

Когда глаза привыкли к красному свету огромного фонаря, Александр Сергеевич включил увеличитель.

На столике появилось изображение. Что-то очень знакомое, но никак не понять что — мешает и раздражает неестественность негативного изображения. И все же: высокий берег, сосны, палатки у обрыва.

— Это Луга?

— Ну, конечно, — ответил Александр Сергеевич и передвинул кадр, — а это мы отправляемся на регистрацию курганной группы за Лугой, помните?

На следующем снимке — погрузка в байдарки.

— А вот и сами курганы! Видите, Алена производит замеры, Слава наносит расположение курганов на схему…

— А это кто?

— Это Зерцалов, помните, местный краевед. Ведь это он показал нам курганы.

— Как же, как же, — буркнул Филимон, — мне ли его не помнить. Просто я не узнал его на негативе.

— А чем он это вам так запомнился? — подозрительно спросил Александр Сергеевич.

— Да так как-то… — уклончиво ответил Филя. — Симпатичный такой старикан, шустрый…

— Нет уж, рассказывайте, — потребовал Александр Сергеевич, — раз сказали «а»…

— Хорошо, Александр Сергеевич, но только вы мне сначала скажите: писал вам что-нибудь Зерцалов после нашего возвращения?

— Конечно, интересовался, как закончилась экспедиция, какие планы на следующий год. Просил прислать фотографии, ну и много всего… А что?

— Да нет, ничего. Больше ничего такого… житейского не писал? Как он здоров, не хворает?

— Слушайте, Филимон, не темните! Здоров он, здоров, слава богу! — Александр Сергеевич выключил увеличитель.

— Вот это самое главное, — удовлетворенно отозвался Филимон, — а дело-то было так. Когда вы отправились осматривать эту курганную группу, я с Костей Соколовым остался в лагере — мы были дежурными — готовить обед. А Зерцалов, если вы помните, приехал к нам на велосипеде с моторчиком.

Мы тогда с Костей перевезли вас всех и Зерцалова тоже на другую сторону, развели костер. И тут Костя предложил:

— Давай прокатимся!

Ну мы сначала поспорили, кто первый. Кинули на пальцах, и выпало мне. Я сел в седло, Костик подтолкнул, моторчик тут же запустился, и я помчался по чудесной песчаной дорожке, петлявшей в сосновом лесу.

Через некоторое время я вернулся, и на велосипед забрался Костя. Парень-то он крепкий, и велосипед под ним вроде бы как даже прогнулся. Но ничего. Дал газ и скрылся в лесу. Минут через десять он подъезжает. Вид довольный, улыбается. И вдруг я вижу, что переднее колесо неожиданно отделяется и само собой свободно катится вперед, велосипед с Костей становится на дыбы, на мгновение зависает в воздухе, а затем в облаке пыли Костя катапультируется через руль и летит в сторону ближайшей сосны.

Сосна содрогнулась…

Переднее колесо еще какое-то время катилось, затем закачалось, свернуло направо, сделало неуверенный круг и упало, а мотор почти сразу заглох.

Ну Костя тут же залез в реку, чтобы, как он выразился, рассосалась гематома — так он по-научному называл синяки. А я пошел смотреть, что же случилось.

По всей видимости, от вибрации и изрядного Костиного веса ось переднего колеса раскрутилась, гайки ослабли, и на очередном ухабе оно отвалилось.

Вместе с мокрым Костей стали искать отвернувшуюся гайку и шайбы, просеяли кучу сосновых иголок, и в конце концов нашли около сосны, которую бодал Костя.

Только трясущимися руками приступили к сборке, слышим с другой стороны реки:

— Эй, дежурные! Давайте байдарки!

Сначала мы делали вид, что не слышим.

Но страсти накалялись. Тогда Костя отправился за вами, а я в срочном порядке завершил ремонт и поставил велосипед к дереву, где его оставил Зерцалов.

Ну вот, собственно, и все…

— Я теперь вспоминаю, — задумчиво сказал Слава, — какие вы тогда грустные ходили. Все думал, переживаете, что курганную группу не видели… Жалел вас! А когда Зерцалов уезжал, помню, вы с Костей эдак грустно-грустно ему вослед смотрели, а Костя даже шапочку снял. Вот, думаю, какое впечатление этот человек — местный энтузиаст — на ребят произвел.

— Ну а что же нам делать, радоваться, что ли? — запальчиво оправдывался Филя.

— Но ведь можно было иначе сделать. Например, как бы невзначай подойти к велосипеду при всех, так, по-хозяйски покачать его, похлопать, наклониться к передней вилке: «Э-э, да у вас тут гайка что-то раскрутилась!» — и, не торопясь, все отремонтировать. По-моему, так…

— Да, пожалуй, ваш метод, Слава, дипломатичнее, — улыбнулся Александр Сергеевич. — Тем более что, если Косте достаточно было, как вы, Филя, говорите, отмокнуть в реке, для пожилого человека такое падение чревато всякими неприятностями. Что же, начнем, пожалуй.

И Александр Сергеевич снова включил увеличитель.

Снова на столике появилось темное, с еще более темными облаками небо, светлые курганы, поросшие почти белыми соснами, и наши ребята-негры с белыми волосами и глазами, копающиеся вокруг древнего археологического памятника.

Александр Сергеевич выбрал нужный кадр, настроил объектив на резкость, достал из черного пакета с фотобумагой узенькую полоску.

На полоске стало сначала слабо, а затем все явственнее проступать изображение. Обозначилась нога, фрагмент кургана и веточка сосны.

— Это Славкина нога! — закричал Филя. — Вон у него дырка на кеде, он у костра прожег. Правда, твоя?

— Моя, моя, не шуми.

Вскоре в кювету с проявителем упала экспонированная бумага. Мы уставились на чистое белое поле. Оно постепенно начало темнеть, сначала на отдельных участках, затем обозначились контуры двух курганов, поросших соснами. На переднем плане Слава в прожженных у костра кедах чертил на планшетке. Ребята с рулетками проводили замеры. Зерцалов с всклокоченной белой шевелюрой указывал куда-то вдаль, призывая, видимо, к новым изысканиям.

А над всем этим висели легкие облачка, такие спокойные и светлые, что сразу стало по-летнему тепло, запахло соснами и травой.

Александр Сергеевич подцепил фотографию, прополоскал в тазу и положил изображением вниз в фиксаж.

На следующем снимке наши байдарки уткнулись в берег около огромной скалы песчаника, на которую Коля Зорькин и Костя Соколов совершали восхождение.

Мы разглядывали еще мокрые фотоснимки, искали там себя и своих друзей, спорили о том, где этот снимок был сделан, что там произошло и какая была погода через день.

— А моя фотография есть? — закричал Филимон. — Только Славка всюду крупным планом получился!

Слава толкнул Филю в бок, и тот притих. Александр Сергеевич сидел нахмурившись.

Дело в том, что Александр Сергеевич относился к фотографии очень серьезно и терпеть не мог, когда снимки, которые он делал виртуозно, воспринимались как курортные фото. Он часами мог просиживать в своей лаборатории, чтобы получить всего лишь один-единственный отпечаток.

Ребята иногда просили отдать неудавшиеся фотографии — по нашему мнению, весьма высокого качества, но Александр Сергеевич был непреклонен:

— Брак есть брак!

Так уж сложилось, что при жизни не было ни одной фотовыставки его работ, хотя фотографии появлялись в журналах, книгах и фотоальбомах по старой русской архитектуре.

И только когда все мы стали взрослыми, в Московском Доме архитекторов впервые открылась выставка фотографий Александра Сергеевича. Работы понравились и архитекторам, и просто посетителям, а вскоре их показали и в других выставочных залах Москвы и Ленинграда. И снова собирались мы, через долгие годы, вместе, и снова вспоминали, как были свидетелями рождения многих снимков, развешанных на стенах.

Но иной раз на выставке нет-нет, да воскликнет лысеющий товарищ с объемистым брюшком, указывая на лирический фотоснимок с байдарками на переднем плане своему спутнику:

— Да это же Славка!

И только посетители выставки обернутся недоуменно и посмотрят неодобрительно…

— Мне кажется, надо подумать об отчетной выставке, — сказал Александр Сергеевич. — Может, потолкуем сейчас об этом?

— Конечно, — сказал Слава. — Но ведь Дворец пионеров ждет от нас каждый год, в общем-то, одно и то же. Они нам дадут стенды, мы наклеим на них фотографии из похода. Например, какой-нибудь вокзал — и мы с грузом, причем Костя Соколов отдельно, а на нем четыре байдарки. Затем Псков, а мы на вершине, скажем, Кутекромы, делаем вид, что нам ужасно страшно. Ну и, конечно, пляж, где мы разлагаемся под солнцем, и обязательно целая серия фотографий, на которых мы пожираем что-то дымящееся из огромных мисок, а то прямо из ведер. Плюс еще несколько идиотских карикатур из туристской жизни — и все. Разнообразие, по-моему, не поощряется.

— Правильно, всем это давно надоело. Давайте придумаем что-нибудь новое. Ну, например, чем наша группа отличалась от других участвовавших в экспедиции по стране?

— Ну тем, что мы шли на байдарках, — неуверенно начал Филя, — а остальные в основном пешком.

— Так, правильно. Еще чем?

— Я считаю: необычна цель экспедиции — древние водные пути новгородцев, вообще XIII век, Александр Невский! — оживился Слава.

— А еще то, что принимали участие в раскопках, — поддержал друга Филя. — Тоже будет, пожалуй, интересно макет кургана в разрезе на стенд прикрепить…

— Ну вот видите, сколько идей! А вы говорили: миски, ложки, пляж… Только вот что, давайте сразу записывать все идеи, а то потом забудем.

На листках появились какие-то замысловатые конструкции: решетчатые стенды, увенчанные не то байдарочными веслами, не то копьями дружинников Александра Невского. Слава громко скорбел о каком-то совершенно ненужном колоколе, который не прихватил, а теперь он мог бы украсить всю выставку, стать ее ядром…

— Ладно, ребята, думайте, а через пару дней приходите. Не забывайте, что нам еще нужно подготовить схемы, записи и фотографии для Академии наук.

— Конечно, Коля Зорькин уже почти все перечертил.

— А дневник обработали? Один экземпляр надо передать в штаб Всесоюзной экспедиции пионеров и школьников.

— Еще не совсем. Алена говорит, что сделает к концу недели.

— Ну, бегите, а то завтра школу проспите.

На улице было холодно и сыро. Сыпало что-то мокрое.

— Смотри, первый снег. — Слава кивнул на уличный фонарь, вокруг которого совершенно явственно плясали снежинки.

— А еще только октябрь, — огорчился Филимон.

Скоро в воздухе все стало белым, и черный мокрый асфальт, усеянный желтыми листьями, покрылся сплошным ковром. Крупные снежинки крутились вокруг желтых фонарей, осыпали неопавшие листья на деревьях.

Вдоль Арбата дуло. Снежинки падали на лицо и тут же таяли. Мы пересекли несколько черных полос, оставленных на белой мостовой колесами автомобилей. Светились голубоватым светом витрины диетического магазина. Около шашлычной «Риони» снег был вытоптан. Там никак не желала расходиться какая-то подгулявшая компания. Слышался женский смех, бравый мужской хохот…

— Как-то непонятно, — неожиданно сказал Слава, — на Арбате построили «Риони», кафе «Ленинградское», я уже не говорю о «Праге». Можно подумать, что не могли снабдить эти заведения какими-нибудь чисто московскими арбатскими названиями. Ну, ладно, пусть будет «Риони» — как-то еще созвучно певцу Арбата Булату Окуджаве, но «Ленинградское» почему? Ведь Арбат всегда был дорогой на Смоленск. Назвали б лучше «Смоленское».

— Действительно, — поддержал Филимон, — ведь в экспедиции мы пользовались названиями как источником исторической информации. А здесь? Что узнает историк, если где-нибудь в архивах обнаружит название этих пунктов общепита на Арбате?

— Он, вероятно, решит, что Арбат был одновременно дорогой в Грузию и Северную Пальмиру,’ — улыбнулся Слава.

Плотников переулок обступил нас своими уютными домами, ветер стих. Здесь недавно построили новое здание: строгий прямоугольник из светлого кирпича, несколько рядов окон да небольшой навес над подъездом — классический образец «рационального дома» города гениального французского архитектора Ле Корбюзье. Рядом с ним дома в стиле «модерн», построенные здесь в начале века, казались тяжелыми дредноутами.

Тогда еще трудно было представить, что Москва переполнится такими коробками, они успеют всем надоесть, а мы с нежностью будем смотреть на наш старый арбатский дредноут.

В конце Плотникова расстались. Здесь переулок упирался в какой-то деревянный барак и разбегался в стороны: на улицу Луначарского и в Большой Могильцевский переулок, который, соединившись возле сохранившейся церкви Успения на могильцах с Малым Могильцевским, переходил в Мертвый переулок, получивший в 1936 году имя Николая Островского.

Надо сказать, безрадостность этих названий происходит совершенно по разным причинам. Могильцевские переулки, как и само название церкви «на могильцах», показывают, что церковь стояла среди кладбища, как, собственно, все приходские церкви Москвы до указа Петра I 1723 года, запретившего хоронить в городе при церквах, за исключением «знатных персон».

А Мертвый переулок назывался так просто по стечению обстоятельств — от имени домовладельца Мертваго.

Через неделю работа кипела вовсю. Привычно, как для байдарок, строгали рейки для стендов, окрашивали их в черный цвет. Под руководством Александра Сергеевича собирали самые неожиданные конструкции, на которых вскоре возникла яркая схема маршрута с указанием открытых нами исторических объектов. Александр Сергеевич помог Володе и Славе подготовить фотографии. Огромное мозаичное изображение Александра Невского на белом коне, которое выкладывали всем миром, венчало эту необычную отчетную выставку. Филимон все же добился, чтобы на одном из стендов показали результаты раскопок, изобразил контур обнаруженного в кургане воина и украсил его макетами найденных возле него предметов.

Во Дворце пионеров выставка экспедиционного отряда № 532 сорок шестой школы сразу привлекла всеобщее внимание. Во-первых, решетчатые стенды разместились в самом центре огромного фойе, а во-вторых, привлекала совершенно необычная демонстрация всего материала и то, что под стендами стояла одна из байдарок конструкции Александра Сергеевича, изготовленная нами под его руководством и, кстати, побывавшая в эксплуатации.

Когда я с Володей Осадчим вошел в фойе, Слава, совершенно измученный вниманием и вспышками блицев, давал пояснения.

— Слушайте, мужики, поработайте тут немного, а то совсем замучили. И из «Комсомольской правды», и из «Пионерской»…

— А как выставка, нравится?

— Как кому. Одним нравится, другие говорят: формализм какой-то. Но больше все же нравится. И байдаркой интересуются.

— А что байдарка?

— Да вот чертежи просят, телефон Александра Сергеевича…

Вскоре всех пригласили в зал, где в президиуме восседали светила отечественного туризма. Выступали ребята, рассказывали о своих путешествиях, находках. Вначале нам казалось, что интереснее, чем наша экспедиция, просто не бывает, а тут вдруг выяснилось, что большинство отрядов проделало очень интересную и полезную работу: помогали геологам, историкам, ихтиологам. Часть отрядов прошла по пути боевой славы отцов и дедов.

Под конец официальной части специальное жюри подвело итоги соревнования между отрядами, и тут выяснилось, что «за значительный вклад в изучение истории нашей Родины и за подготовку отчетной выставки группа 46-й школы награждается поездкой в город Ленинград во время зимних каникул».

Официальная часть закончилась. Потом показали кинофильмы, слайды, сделанные ребятами разных школ, в большом зале играл оркестр, стихийно состоялся конкурс самодеятельной туристской песни.

— Пошли в зал на танцы, — радостно подскочил ко мне Филимон. — У меня там девочки знакомые из сорок третьей школы. Пошли, а?

— Ребята, я с вами, — откуда-то вынырнул Миша Булдаков. — Ладно?

— Ну, пошли скорее, а то они уже в зале, — торопил Мадленский.

— Вы пока идите, а мы со Славкой вас догоним, — ответил я, — там, в маленьком зале, кажется, Юра Аделунг — давно не виделись.

Юра был прирожденный, вернее даже сказать, потомственный турист. Его отец был большим другом Александра Сергеевича, вместе они организовывали в свое время водную секцию Московского клуба туристов, вместе устраивали традиционные туристские слеты, а на майские праздники регулярно отправлялись на подмосковные реки. Аделунг-старший работал путейцем, но порой с ним происходили самые неожиданные истории. Однажды он принимал участие в съемках увлекательного фильма «Дети капитана Гранта». Пригласили Аделунга в качестве консультанта, когда для каких-то сцен понадобилось монтировать железнодорожный путь.

Сначала он занимался только своим делом, а затем так увлекся, что стал давать советы режиссеру, и тот при этом не возражал и не возмущался, хотя это случается редко. В конце концов он сыграл в фильме роль негра-гиганта, восхищавшего нас совершенно сногсшибательной дракой в кульминационной части фильма.

Что же касается Юры, то путейцем он не стал. Весь его жизненный уклад был подчинен туристскому распорядку: то он отправлялся куда-нибудь с рюкзаком за плечами, то уходил с друзьями на плотах по горным рекам. Когда же настало время выбирать свой жизненный путь, он, не в силах изменить своему увлечению путешествиями, сделался геологом, что, конечно же, было воспринято всеми как нечто само собой разумеющееся.

Тогда еще в долгих туристских подходах у Юры открылся талант к стихотворчеству. Постепенно он научился подбирать подходящую мелодию и вскоре сделался настоящим бардом. Мы любили слушать его лиричные, поистине трогающие душу песни, которые контрастировали с его хрипловатым голосом и грубоватой внешностью, как цветок с замшелыми камнями старого бастиона.

Звучали в Юриных песнях и грусть по уходящей вдаль дороге, и бой курантов в предутренней Москве, и раздумья старого флибустьера, которого ведут на казнь, и лихой ноздревский гонор бывшего актера из цикла «Ночные встречи». Он подбирал мелодии к стихам Грина и сам написал несколько песен об этом романтичном писателе. Юра пел о ковбоях-неудачниках, пиратах, о своих друзьях — байдарочниках, героях старых сказок, сосновых плотах, кораблях в Лиссе и даже восставших из гроба мертвецах, которые до третьих петухов бродят по дорогам и пугают запоздавших прохожих.

Юра, как всегда в торжественных случаях, одетый в линялую и штопаную штормовую куртку и тельняшку, расположился на подоконнике небольшого уютного зала. Вокруг него, приоткрыв рты и устремив восторженные взгляды, скопилась стайка слушателей. Юра не торопясь перебирал струны гитары и явно не спешил радовать своих поклонников очередным произведением.

— Привет, Юрка!

— A-а, ребята. Я слышал, вы нашли клад старика Флинта.

— Ну, клад не клад, а кое-что все-таки, — скромно ответил Слава.

— Банк сорвали — в Ленинград едете, — продолжал Юра.

— Это точно.

Часть восторга почитателей, обращенного к своему кумиру, невольно распространилась и на нас, как из людей, которые вот так вот запросто разговаривают с самим Аделунгом. Не прикрывая удивленных ртов, они, как по команде, вертели головами в сторону говорящего в этой пустой необязательной беседе.

— Спой лучше что-нибудь, — попросил Слава.

— Вот, хотите последнее, — обрадовался Юра, он вообще любил выступать. — Песенка про старого фотографа, который бродит по Москве и снимает старые кварталы.

Юра несколько откинул назад слегка лысоватую голову и ударил по струнам:

Меня вы найдете всегда и везде

С облезлой треногой и ящиком старым.

Брожу по Москве и снимаю весь день

Дома, переулки, дворы и бульвары.

Под красною лампой над белой бумагой

Я в полумраке замру в ожиданье…

— Это он про Александра Сергеевича написал, — шепотом сказал Слава.

На нас зашикали:

— Тихо!!!

Юра прикрыл глаза, еще больше откинул голову:

Домам, как и мне, есть о чем рассказать

И есть, что оставить счастливым потомкам,

Они не хотят, как и я, умирать,

Ведь им, как и мне, неохота на сломку…[5]

Юра спел последний куплет про старого чудака, и тут в зал, натужно вопя, вкатилась лихая компания с двумя гитарами наперевес.

— Смотри, «лоси», — оживился Слава, — на гитарах играют.

Наши старые знакомые были неотразимы. Инструменты пели у них в руках. Длинные цепкие пальцы строго держали лады, а закаленные глотки ни на секунду не затихали. Их молодцеватые груди были увешаны значками с экзотическими названиями.

Компания расположилась в креслах и грянула задорную и поучительную туристскую песню про туриста, который потихоньку съел все консервы, а когда ему сделали замечание, он осознал и раскаялся.

Юра соскочил с подоконника и, бережно обняв гитару, пошел к выходу.

Мороз на улице здорово давал о себе знать. Около ярко освещенного входа среди ребят мы увидели две приплясывающие на морозе фигуры в черных танцевальных мокасинах на тоненькой подошве.

— Мадленский, Булдаков! — закричал Костя Соколов. — Куда же вы пропали?

Филимон сделал специальный загадочный знак, который должен был означать, что все в порядке. А стоят они здесь не просто так, а со смыслом. И что ожидание их не пропадет даром, хотя на улице, может быть, и все двадцать пять.

— Пошли, — сказал Слава.

Завернули в переулок, и тут Костя встал как вкопанный. Мы с недоумением обернулись.

— Ты что?

— Смотрите, ребята, стоит.

И он указал на маленький горбатый «Запорожец», приткнувшийся к гигантскому сугробу.

— Ну и что, пусть стоит.

— Как так: «Пусть стоит». Давайте его на сугроб поставим.

P-раз! И легонькая машинка, уныло свесив кривые задние колеса, грустно глядела на нас своими фарами с высоты смерзшегося звенящего сугроба.

Заскочили в проходной двор и тут вволю посмеялись…

— Слушайте, ребята, а вдруг этот «Запорожец» какого-нибудь инвалида. Им часто выдают такие машины, — вдруг сказал Слава.

— Нет, нет, я точно видел, — возразил Костя, — у него нет ручного управления.

— Нет, ну все равно надо снять, — поддержал Славу Володя Осадчий.

— А если засекут? — забеспокоился Коля.

— Чего же ты сейчас боишься? Ведь когда ставили на сугроб, не боялся.

— Тогда был порыв…

Мне показалось, что «Запорожец» улыбнулся, когда увидел нас в проеме подворотни.

С кряхтением стали стаскивать машину с сугроба. В окнах начали зажигаться огни. Из темного конца переулка раздалась трель милицейского свистка.

— Продолжаем работу, ни с места, — приказал Слава.

— Прекратить, — запыхавшись от бега, потребовал молоденький сержант.

— Что «прекратить»? — поинтересовался Слава.

— А что вы тут делаете? — в свою очередь, подозрительно спросил сержант.

— Машину с сугроба снимаем. Кто-то вон поставил и убежал. А мы видим: такое дело, — толково объяснял Слава.

— А владелец, может быть, инвалид, — запальчиво поддержал Костя, — как ему быть?

— Да нет, не похоже, — медленно сказал сержант, заглянув в салон, — управление не ручное, хотя кто его знает.

Из-за угла вынырнули четыре тени. Филимон и Миша, радостно щебеча и приплясывая, держали под руки двух девочек в искусственных шубках с раскрасневшимися мордочками. Сделав вид, что ни к нам, ни к сержанту, ни к «Запорожцу» они не имеют никакого отношения, ребята проворно свернули в проходной двор.

— Ну что, орлы, взяли, — сказал сержант и ухватился за передний бампер.

— Оставьте в покое машину, — раздался сверху визгливый женский голос. — Сейчас позову милицию!

— Все в порядке, мамаша, я уже здесь, — поднял голову сержант.

Мы смиренно молчали.

— Что это они, то на сугроб ставят, то снимают, — поинтересовался бас из дома напротив.

Сержант внимательно посмотрел на нас, мы приподняли машину, дернули, и она, мягко спружинив, встала на свое место.

— Что, совесть заела? — спросил сержант, отряхивая перчатки.

— Да, — коротко ответил Слава.

Ленинградский вокзал… Сколько отсюда начиналось дорог в летние скитания по северо-западу нашей страны! Вот в том дальнем углу огромного зала свалены были наши рюкзаки и байдарки, когда мы жарким июльским полднем уходили в свою первую экспедицию. Тогда пассажирский поезд привез нас в своем последнем, болтающемся на стыках и стрелках вагоне в Новгород. А в конце лета Ленинградский вокзал встречал нас из Пскова…

На следующий год поход снова начинался с Ленинградского вокзала, и уезжали мы поздно ночью в Ленинград, откуда на местном поезде приехали сырым дождливым утром в Гдов. Да мало ли дорог за плечами! Но сегодня мы едем в Ленинград на экскурсию.

Я вышел из метро, ощутил всю силу январского мороза. Напротив огромные часы со знаками зодиака показывали без десяти одиннадцать. У входа увидел знакомую фигуру.

— Привет, Славка!

— Привет. Холодно-то как.

— А ты чего тут стоишь? Да еще без шапки.

— Да там, в зале, громкоговорители орут, душно как-то.

В зале вокруг сложенных рюкзаков стояли Алена, Леша и Филимон. Мадленский что-то рассказывал, при этом жестикулировал, подавшись вперед. Леша и Алена внимательно слушали, недоверчиво улыбались, а время от времени разражались хохотом. А Филька в эти моменты делал непроницаемое лицо, весьма довольный реакцией слушателей.

— Чему вы так радуетесь? — спросил Слава.

— Филя рассказывает, как провел новогоднюю ночь, — объяснила Алена.

— С новыми подружками из сорок третьей школы?

— Почти, — уклончиво ответил Филимон.

— Как так?

— Да они его разыграли, и Филька встречал Новый год на улице…

— И приятно, что не потерял при этом чувство юмора, — послышался знакомый голос.

— Александр Сергеевич! А мы и не заметили, как вы подошли.

— Еще бы, вы так увлеклись. Ну, все в сборе?

На узком перроне усталая, сонная толпа, подгоняемая холодом, быстро двигалась между двумя составами. Над головами висел дымок — топились печки в вагонах. Знакомый железнодорожный запах, который вызывает волнение, обещает дальние странствия. Проводники стояли возле вагонов, притопывая на морозе.

— Граждане, подъезжаем к Ленинграду. Билеты нужны?

— Конечно, — Слава быстро свесился с верхней полки, — для отчета.

— Ну, берите, берите.

Огромная площадь перед вокзалом встретила нас колючим ветром, суетой трамваев и машин.

— Ребята, давайте не растягиваться, — собрал нас Александр Сергеевич. — На всякий случай: школа, где мы остановимся, находится на улице Дзержинского. Вот посмотрите сюда.

Александр Сергеевич подошел к книжному киоску, в застекленной витрине которого висела большая схема Ленинграда.

— Я вначале никак не мог понять, — подошел ко мне Слава, — почему так неудобно ходить по Ленинграду.

— Ну и что ты понял?

— А очень просто: у москвичей скорость выше, приходится все время кого-нибудь обгонять.

Сейчас-то уже положение изменилось, ленинградцы скачут по своему Невскому, не уступая москвичам на улице Горького или проспекте Калинина.

За Аничковым дворцом Александр Сергеевич свернул в какую-то узкую улицу, затем в другую.

— Вот и улица Дзержинского, бывшая Гороховая.

— Так это здесь жил Обломов? — резво отозвался Мадленский.

— Ну наконец-то, теперь я вижу, что с литературным образованием у вас, Филя, все в порядке.

— Еще бы, это мой любимый предмет, — скромно потупился Филимон.

Серое высокое здание школы с длинными темными узкими окнами смотрело через неширокую улицу на такой же серый дом напротив, в котором, правда, разноцветно горели окна. Постучались в запертые двери. Прохожие оборачивались, недоумевая, что нужно целой компании старшеклассников с рюкзаками рано утром в школе во время каникул.

Появилась заспанная вахтерша. На втором этаже она долго подбирала ключ к высокой двери класса, и наконец мы с облегчением сбросили на пол рюкзаки.

Парты были сдвинуты к окну и поставлены одна на другую. Доставленные из физкультурного зала маты уложены вдоль стен. Значит, нас ждали.

— Это наш туристский кружок позаботился, — пояснила наша хозяйка.

За окном уже стало почти совсем светло, день обещал быть ясным и морозным.

— Куда мы сегодня пойдем? — спросил Слава.

— Я предлагаю, — ответил Александр Сергеевич, — отправиться за город. Ну, скажем, в Репино. Жаль упускать солнечную погоду.

— Красиво-то как, — сказала Маша, когда за окном замелькали сосны и ели, а электричка выкатилась из города и застучала колесами по Карельскому перешейку.

Народу в вагоне было немного. Мы бегали от одного окна к другому.

— Смотрите! — кричал Филя, указывая в окно справа. И мы мчались глазеть на поросшие лесом огромные валуны красноватого гранита.

— Залив! Море! — кричал в это время Костя, расположившись у окна слева.

— Александр Сергеевич, а вы путешествовали когда-нибудь по Карелии? — спросил Володя.

— Нет, никогда…

— Странно, ведь это страна тысяч озер, как называют Карелию, а вы такой страстный байдарочник.

— Я воевал в Карелии. Правда, севернее. Там природа не такая богатая. Но дело не в этом.

Когда нас в сентябре сорок первого везли на фронт, да и когда обустраивали позицию, я смотрел вокруг и думал:

«Вот кончится война, победим, и приеду я сюда в поход на байдарке». Потом я видел эти озера буквально красными от крови… Здесь гибли мои товарищи, здесь я сам получил ранение, так что нелегко мне путешествовать по этому краю…

— Александр Сергеевич, Солнечное проехали, наша следующая, — сообщил Слава.

— Вы все время здесь воевали, на Севере? — спросила Алена.

— Нет… После ранения я оказался в Москве как раз в то время, когда гитлеровцы, не считаясь с потерями, рвались к столице. Я принял командование лыжным батальоном. Мы должны были закрепиться в районе Останкина и не пропустить фашистские танки в Москву.

— А потом?

— Потом врага отогнали от столицы, а я до конца войны служил в зенитной батарее…

Вдоль шоссе тянутся санатории, детские сады, дачи. И среди высоких сосен и елей приткнулся к склону причудливый деревянный дом с большими окнами, стеклянными скатами кровли, резными украшениями, балконами и верандами.

— Александр Сергеевич, а почему эта усадьба Репина называется «Пенатами»? — спросил Костя Соколов.

— Пенаты — у древних римлян боги домашнего очага, семейного счастья. А позднее это слово стало обозначать просто родной дом. Ну помните выражение «вернуться к родным пенатам»?

В прихожей Слава заметил старую железную лопату и оживился:

— А она на что здесь?

— Это лопата, которой Репин работал в саду.

— A-а, я думал, ненужная просто.

— Филя, проследите, пожалуйста, за Славой, а то будет как с колоколом.

— А что колокол? — возмутился Слава. — Я же его не взял, хотя совсем ненужный был колокол.

— Почему ненужный? А звонить в случае пожара в деревне или еще по каким причинам?

— Так они для этого кусок рельса повесили. А колокол на заборе в Большом Сабске так и висит, так и скучает, сердечный, позеленел даже весь.

И Слава с укоризной посмотрел на Александра Сергеевича, запретившего ему реквизировать этот предмет «для нужд истории».

Когда выходили на улицу, смеркалось. Парк не казался уже таким прозрачным и легким. Аллея вела в заснеженную холодную тьму, и лишь минут через двадцать впереди показались огни станции.

Вечером Невский совсем другой. Свету гораздо больше — это витрины бесконечных магазинов, кафе, порталы театров, кино. Вспыхивают неоновые трубки рекламы.

— Ребята, нам сюда, — прервал наш стремительный бег Александр Сергеевич.

Мы свернули в тихую боковую улицу за огромным домом с надписью через весь фасад: «Аэрофлот». Это мрачное здание бывшего банка описал Александр Грин в рассказе «Крысолов».

— Улица Гоголя, — прочел Филимон.

Долго поднимались по пустой гулкой каменной лестнице. Последний этаж. Александр Сергеевич нажал кнопку звонка квартиры 29.

Через некоторое время загремел замок, дверь распахнулась.

— Ребята! Приветствую вас на нашей ленинградской земле, понимаете ли?

Георгий Николаевич обнял Александра Сергеевича, пропустил нас в квартиру.

— Как добрались, что уже успели посмотреть? — добродушно гудел Георгий Николаевич могучим басом.

— Спасибо. Доехали хорошо, были в «Пенатах». Как ваше здоровье? Как планы?

В кабинете Георгия Николаевича глаза у ребят разбегались от обилия всяких интересных предметов. Александру Сергеевичу не терпелось услышать рассказ Георгия Николаевича о его последних теоретических исследованиях, новом взгляде на историческое сражение, обобщение результатов летних изысканий. Но ожидаемую идиллию нарушил возглас Филимона:

— Георгий Николаевич, что это за пистолет? Он очень старинный?

— Ну ты чего, сам не видишь? — обиделся за пистолет Слава.

Георгий Николаевич снял со стены кремневый пистолет с тонким длинным стволом, резной рукояткой, весь усеянный гравированными изображениями.

— История этого оружия, — задумчиво начал Георгий Николаевич, перекладывая пистолет из одной массивной ладони в другую, — непосредственно связана с моей семьей. Возможно, если б не этот пистолет…

— А что за история? — спросил Костя.

— Мой отец — вот он на портрете — воевал на Шипке, сражался за независимость братских славянских народов на Балканах.

На старой фотографии молодой горец в традиционной кавказской бурке с газырями и в папахе смотрел куда-то поверх наших голов.

— Так вот, как-то в одной болгарской деревне, — продолжал Георгий Николаевич, слегка понизив голос, опустив голову и глядя на нас поверх очков, — он вдруг увидел, как турок тащит куда-то болгарскую девушку, понимаете ли. Отец, долго не раздумывая, подлетел к нему на коне и с размаху рубанул его саблей. Но в это время, — сверкнул глазами Георгий Николаевич, — из-за глинобитного деревенского дома выскочил другой турок, на полном скаку он выхватил пистолет. Раздался сухой щелчок курка по капсюлю, но выстрела не произошло. Отец бросил своего коня вперед и зарубил турка. А в качестве трофея забрал пистолет, который спас ему жизнь.

— А почему пистолет не выстрелил? — спросил Слава.

— Неизвестно. Иногда происходит осечка. И тогда она стоит одному из противников жизни.

Александр Сергеевич внимательно слушал Георгия Николаевича, хотя, по всей видимости, уже не в первый раз.

— А знаете, Георгий Николаевич, один мой предок тоже участвовал в этой русско-турецкой войне. Только на Кавказе. Он командовал артиллерией Баязета во время знаменитого «Баязетского сидения».

— Вот видите, а теперь мы с вами объединили наши усилия, чтобы восстановить для современников одну из страниц истории нашего народа. Это символично, понимаете ли… Вот что, ребята, — обратился к нам Георгий Николаевич, — от имени Института археологии Академии наук СССР мне поручено передать вам большую благодарность. Там очень заинтересовались результатами экспедиций и просят вас, Александр Сергеевич, написать для сборника «Ледовое побоище» статью о древних водных путях новгородцев, связывавших этот старинный русский город с южной частью Чудского озера, до сих пор в литературе о многих из них нет никаких упоминаний. Ведь в какой-то степени вы вышли за рамки тех исследований, которые были предусмотрены основной программой работ: нам нужно было, понимаете ли, доказать, что существовала связь с Новгородом через Желчу, а вы обнаружили целую судоходную систему, притом очень оживленную…

— Вот это-то и огорчает, — перебил Георгия Николаевича Костя Соколов.

— Что же вас заботит?

— А то, что, если б был один вариант, все ясно, а так неизвестно, как Александр в действительности шел к месту битвы и обратно.

— Ну не огорчайтесь, Костя, — успокоил его Георгий Николаевич, — во-первых, новгородскому князю Александру Ярославичу не раз приходилось выступать во главе своей дружины к Чудскому озеру, и при этом он мог двигаться различными путями — все зависело от погодных условий и времени года. А что касается Ледового побоища, то как раз мною подготовлена совершенно новая трактовка на базе наших совместных исследований.

— Она действительно сильно отличается от предшествующих описаний битвы? — спросил Александр Сергеевич.

— Полагаю, что да! Но давайте посмотрим вместе — вы будете моими первыми оппонентами. Я не буду объяснять вам, — начал Георгий Николаевич, — какое огромное значение для исхода битвы имеет правильно выбранная позиция. Если она выбрана удачно, да еще известна тактика врага — можно считать, что сделана серьезная заявка на победу в сражении. А именно у восточного берега Узмени Александр Невский создал своему войску целый ряд преимуществ.

Вот смотрите, — Георгий Николаевич развернул схему, испещренную цветными карандашами, — войска Александра Ярославича со стороны противника были как бы прикрыты широкой ледяной поверхностью озера — враг не мог подойти незамеченным. Кроме того, на берегу за Подборовским мысом, на Вороньем Камне, в районе Старых Гривок за неприятелем внимательно наблюдала «сторожа», и это тоже лишало врага возможности произвести внезапное нападение. Правый фланг русских войск защищала часть озера с тонким льдом, а левый — далеко просматривающаяся поверхность замерзшего озера. Все это исключало скрытый обход.

Если бы врагу удалось прорвать боевой порядок русского войска, то он неизбежно попадал на покрытый вековым лесом, заснеженный после февральских и мартовских метелей берег. А здесь тяжелая рыцарская кавалерия, хоть и мощная, но крайне неповоротливая, не могла развить свой успех.

Русские расположились на широкой полосе промерзшего до дна прибрежного мелководья, что гарантировало от опасности провалиться под лед. К тому же Александр до поры до времени скрывал свое войско в лесу, стало быть, рыцари не знали истинных сил русских, а могли только приблизительно определить их по дымам костров. А сами же они, выйдя на лед Узмени, обнаружили не только свои истинные силы, но и свой боевой порядок, и направление удара.

В случае отступления рыцари вынуждены были бы отходить по совершенно открытой местности, в то время как русские в этом случае могли легко выйти из-под удара врага и, оставив заслоны, отступить на Желчу, а затем, пользуясь открытой вами сетью местных озерно-речных путей, отойти во внутренние области новгородско-псковских земель.

— Но если так все было невыгодно рыцарям, — задал вопрос Слава, — то зачем они вообще ввязывались в сражение? Тем более что лед через две-три недели после этого все равно бы растаял.

— Не могли они, Слава, не принять битву. Александр хорошо изучил психологию рыцарей и фактически выманил их на озеро. В 1241 году Александр Невский совершил из Новгорода поход по южной водной системе: по Шелоне — Узе с волоком в Череху, а затем по реке Великой — и освободил Псков, захваченный ливонцами в результате княжеско-боярского конфликта. После этого вторгся в земли Ливонского ордена, пройдя вдоль западного побережья нынешнего Псковского озера. Эти действия русских нельзя ни в коем случае считать захватническими. Молодой князь, а было Александру тогда 22 года, не был опьянен успехами и трезво оценивал политическую обстановку России XIII века. Поэтому к столице ордена, городу Дорпату, он послал лишь передовой отряд Домаша и Кербета с целью выманить рыцарей из их родовых гнезд.

В Дорпате началась паника. Срочно было собрано рыцарское войско, которое встретилось с передовым отрядом русских и разбило его. Но прибежавшие к Александру дружинники сообщили, что немецкие рыцари покинули Дорпат и движутся навстречу Александру. И вот тогда, как говорит русская летопись, он «воспятился на озеро», то есть отошел за Узмень, на ее восточный берег, где и готовил решительную встречу с врагом.

Ночь на 5 апреля русские ратники и немецкие рыцари провели, расположившись друг против друга на противоположных берегах Узмени. Вражеские разведчики, пользуясь темнотой, спустились на лед, пробовали его толщину, прикидывали вероятное место построения русского войска. Но и русские дозорные не спускали глаз с рыцарского войска.

Еще было темно, когда разведка донесла Александру Невскому, что рыцари готовятся к наступлению. Князь и его воеводы начали строить ратников на прибрежной полосе возле мыса Сиговец. Впереди боевого порядка русского войска встали лучники. За ними выстроились пешие ополченцы, которые прикрывались большими, почти в рост человека, деревянными щитами.

Вы знаете, что в прибрежных деревнях юго-восточного угла Чудского озера, где произошла битва, до сих пор бытует немало легенд, связанных с Александром Невским и Ледовым побоищем. В Чудской Руднице, например, рассказывали: «Как прослышали, что Александр-то Невский на немца идет, так все и подались к нему. Уходили, кто с чем мог…» И действительно, многие ополченцы пришли просто с крючьями, засапожными ножами, рогатинами. В рукопашной схватке с рыцарями, к которой те были не очень склонны, все это превращалось в грозное оружие. «Главное — вывести из строя коня, — поучали бывалые дружинники князя, — а на земле рыцарь нестрашен, неповоротлив он!»

На флангах выстроилась конница — основная ударная сила русских. Часть конных отрядов Александра и его брата Андрея была скрыта за прибрежными зарослями, чтобы заранее не выдавать врагу своего местонахождения.

Забрезжил туманный весенний рассвет. На широкой, ровной поверхности Узмени показалась колеблющаяся темная полоса. Она приближалась, и вот уже явственно стали видны белые плащи рыцарей, шлемы с опущенными забралами, щиты с геральдическими изображениями, взятые наперевес копья.

Построенные клином, или, как пишет русский летописец, «свиньей», немцы во главе с магистром ордена надвигались на ратников Александра Невского. Передние ряды клина составляли опытные, не раз побывавшие в битвах конные рыцари. Хорошо по тем временам вооруженные, они обладали колоссальной пробивной силой. Позади рыцарей ехали их оруженосцы. За ними шли пешие воины-кнехты, набранные из населения подвластных ордену местных племен — «чуди», как назвал их русский летописец. Они были вооружены мечами, короткими копьями, луками, секирами.

Все ближе надвигалось острие вражеского клина. Немцев слепило восходящее солнце, но они упрямо шли вперед.

Сражение начали искусные русские лучники. Они осыпали градом стрел приближающиеся ряды ливонцев, стараясь поразить врага в глазную щель шлема, но расстроить эти ряды было нелегко.

«И наехаша на полк немци и чудь, — повествует русская летопись, — и прошибошися свиньею сквозе полк». Это был удар страшной силы. Русская пехота не выдержала натиска. Обычно в результате такого удара рыцарям удавалось обратить врага в бегство, но на этот раз среди русских не произошло никакого замешательства, они не только не побежали, но обрушились на рыцарей с флангов. Разгорелась ожесточенная рукопашная схватка.

«И бысть ту сеча зла и велика немцем и чуди, и трус от копий ломления и звук от мечного сечения, якоже морю помрезшю двигнутися, и не бе видети леду, покрыло бо есть всю кровью».

— Георгий Николаевич, — спросил Филимон, — а где в это время находился Александр Невский?

— Достоверных сведений мы об этом не имеем, понимаете ли, существует, правда, предание, что он управлял действием своих полков, стоя на Вороньем Камне. Конечно же, это не так: молодой горячий князь не мог находиться так далеко от поля сражения. Скорее всего он наблюдал за боем с опушки леса, протянувшегося вдоль берега. Александр и его воеводы с этой относительно небольшой высоты хорошо видели все происходящее. От них не укрылось замешательство в рядах рыцарей, вызванное стремительным натиском русских. Однако враг не был еще сломлен. Стоило хоть немного ослабить натиск, и рыцари могли воспрянуть духом и вновь ринуться в наступление — это были закаленные воины. Надо было немедленно оказать помощь пехоте, и тогда Александр срочно ввел в бой резерв — суздальскую конницу.

Всадники зашли в тыл рыцарям и обрушились на них с той стороны, с которой они меньше всего ожидали нападения. Пешие вспомогательные отряды, набранные орденом из населения местных племен, обратились в бегство. Окруженные со всех сторон рыцари отчаянно отбивались, но исход битвы был предрешен.

«Братья (рыцари) дрались стойко, но были повержены на траву», — уныло констатирует ливонская хроника.

— Какая же в апреле на льду озера трава? — удивился Костя.

— А вспомните, сколько в той части озера тростника! Зимой, когда вода замерзает, он продолжает торчать из-под снега…

Так вот. Большая часть рыцарей погибла во время сечи, а часть устремилась на запад, но на ровной ледяной поверхности трудно скрыться от преследования: «Некуда им было убежать, и били их на семь верст по льду до Суболического берега, и пало 500 немцев, а чуди без числа… а инех вода потопи».

— Я помню фильм «Александр Невский», — сказала Алена, — там как раз от веса рыцарей трескается лед…

— Как раз наша экспедиция доказала обратное, — возразил Караев, — лед на месте битвы был сплошной, до дна! Просто небольшая часть рыцарей пыталась скрыться на северо-запад, а там как раз участки со слабым льдом. Поэтому хочу еще раз подчеркнуть — исследования, подобные нашему, нельзя проводить в тиши кабинетов, необходимо уточнять все детали на месте… Да что я вам рассказываю — вы за эти годы сами это хорошо поняли.

И что мне хотелось бы еще напомнить, — продолжал Георгий Николаевич. — Ведь, одержав блестящую победу на льду Чудского озера, Александр сам мог пойти на владения ордена. Его столица Дорпат лежала беззащитной, но князь этого не сделал.

По преданию, Александр Невский отпустил по домам пленников из прибалтийских племен с такими словами: «Идите и скажите, что Русь жива. Пусть без страха жалуют к нам в гости. Но кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет. На том стоит и стоять будет Русская земля».

Может быть, именно в тот момент поняли мы всерьез, насколько работа, которую вели мы на Чудском озере, имеет важное значение для нашей Родины, ее исторического прошлого. Да и было чем гордиться: нам поручили серьезное ответственное дело, и мы с ним справились.

Потом в научных изданиях были напечатаны результаты экспедиционных исследований, говорилось там и о нашей работе. Московские, ленинградские газеты и журналы напечатали материалы под броскими заголовками, вроде «Разгадана тайна веков» или что-то в том же духе.

А в тот январский вечер в Ленинграде, когда в голубоватых лучах светильников за окном пролетали серебристые снежинки, мы впервые как-то разом ощутили — ведь экспедиция закончилась, а что же дальше?

И СНОВА В ДОРОГУ!

Вторую неделю жили мы в палатке на опушке знаменитого Сорокового бора у Подборовья возле самого берега Чудского озера. Стояли теплые солнечные дни, лишь пару раз прогремели грозы.

Сашка с утра пропадал в лесу, возвращался с полной корзиной грибов, висевшей у него на плече. С удовольствием расстилал кусок брезента, вытряхивал на него свою добычу и принимался за чистку. Временами он, правда, сетовал, что трудно вывозить заготовки — ведь «Москвич» наш стоял в Островцах — и что белых не так много, как я ему обещал.

— Год на год не приходится, — философски оправдывался я и разводил руками: мол, от меня это не зависит.

Вскоре он соорудил возле нашей палатки что-то вроде сушилки: между двух жердей натянул нитки с кусочками грибов.

Через некоторое время грибы ему надоели, Саша повесил корзину на ближнюю сосну и отправился в деревню. Пропадал там довольно долго, как он потом выразился, «посидел со стариками», и к вечеру пригнал большую черную смоленую лодку с деревянными столбиками по бортам вместо уключин. Потом бродил туда-сюда по песчаному берегу, отыскал наконец камень нужного размера, привязал его к длинной веревке и с этим якорем до самого заката кидал спиннинг в золотую от низкого слепящего солнца воду Чудского озера.

А когда разрешили охоту, он ни свет ни заря снарядил ружье, затянулся патронташем и мужественно отправился в синеющие пороховым дымом и грохочущие стаккато выстрелов прибрежные заросли камыша. Вернулся оттуда с великолепной уткой и тут же потребовал, чтобы я его заснял сначала на черно-белую пленку, а потом на цветную.

Конечно, можно понять радость горожанина, живущего в самом сердце огромной столицы и вырвавшегося вот так на природу, его простые увлечения и нехитрые радости. Ведь взять моего друга: одиннадцать месяцев в году проводит он за рабочим столом, в стрекочущем перфораторами и печатающими устройствами машинном зале, на бесконечных ученых советах, конференциях, симпозиумах. А то грозное начальство вызовет, то подчиненные норовят сорвать план, к тому же докторскую давно пора заканчивать…

По вечерам сидели у костра, я рассказывал Саше об экспедиции, о том, как под руководством Александра Сергеевича строили разборные байдарки, как испытывали их в различных походах, о том, как в майские праздники на подмосковных реках ощутимо пробуждение весны, о туристских слетах и наших учителях — словом, о той беззаботной и радостной поре, когда все еще впереди, а ты только намечаешь дорогу, которой собираешься шагать по жизни.

Однажды, проходя Развеями, мой друг обнаружил малюсенький черный черепок и радостно притащил его мне на экспертизу. Я осмотрел керамику — венчика не было, а остатки орнамента говорили о том, что черепок не слишком старый. Однако Саша тщательно завернул его в бумагу, затем в носок и спрятал на дно кармашка рюкзака.

На следующий день он опять надолго исчез. Не дождавшись его, я пошел в деревню и тут обнаружил Сашу в компании двух дедов. Все трое так увлеклись, что совершенно не заметили меня.

— …А там дальше, за островками, деревня Любица, — рассказывал дед с клочковатой седой бородой. — Называют ее так вот почему. В давние времена берегом озера проезжал со своей дружиной молодой князь. Было-то это поздней осенью, случилась непогода, и князь тяжко захворал. Воины-то что: поместили его в избу к крестьянину, стало быть, а у того была красавица дочь. Короче, выходила она молодого князя, и они полюбили друг друга. Во-о-от…

Дед вдохновенно уставил вдаль свою бороду:

— Не хотелось князю уезжать от девушки, но ратные дела звали его в путь. Обещал князь вернуться, да не сдержал слова. На обратном пути даже не заехал к своей спасительнице, а остановился в другой деревне. Там он повстречал новую красавицу и забыл о своей первой любви.

С тех пор стали называть первую деревню Любицей, а вторую, ту, что севернее, на берегу Теплого озера, — Изменкой. Сейчас Изменки нет — там эстонское село Мехикорма… Но все равно все Изменкой называют.

— Да не так было, — перебил другой дед, гладко выбритый, с маленьким морщинистым лицом, — ты его, Санька, не слушай — не помнит он ничего. А Изменкой село так называлось потому, что там измена какая-то была, ну вроде, как сейчас говорят, подкуп. Давно это очень было. Ну и те люди, что подкуп совершили, должны были бежать. Переплыли они Узмень и обосновались на нашей стороне, вон там, за Желчой, у больших пней. Деревня там, Пнево называется.

Старики заспорили, Саша только вертел головой и помалкивал. Вспомнили деды и Караева «в белом таком пинджаке с блестящими пуговицами и очках», — он тоже стал местной достопримечательностью, во всяком случае, в разговоре он котировался, может быть, лишь чуть пониже Александра Невского. Бородатый дед рассказал о том, как Караев прилетал к ним в деревню на вертолете и при посадке разметал два стога, а стадо, что паслось на некотором расстоянии, разбежалось. Потом три дня собирали. Тогда бритый решил не ударить лицом в грязь и изложил такой случай: «У Караева в «испидиции» такая машина была: хочешь, по земле едет, хочешь, под водой плывет, хочешь, по воздуху летает. Вот он на этой машине к Вороньему-то острову подлетел, нырнул и нашел Вороний Камень и всех погибших в те далекие времена воинов».

Первая история имела, как говорится, место, а вторая была просто фантастична. Правда, случай с вертолетом произошел не в Подборовье, а в Волошне — но это не имело большого значения, каждое село и деревня чувствовали себя сопричастными к поиску.

События относительно недавних дней уже становились легендарными. Я еще немного постоял, так и незамеченный, и пошел к Авдотье за вечерним молоком.

А край этот порубежный буквально наводнен сказами и легендами про храбрых князей и их доблестных воинов, коварных вероломных рыцарей в железных шлемах с рогами, чудесных зверей и птиц, помогающих в борьбе с иноземными захватчиками, и даже про славный Камень, который восстает прямо из озера в трудную для страны годину, чтобы преградить путь врагу…

Что же касается Изменки — кто ее знает… Может, так оно все и было, бежали лихие люди с той стороны, поселились на восточном берегу. В экспедиции вели мы раскопки в Пневе: очень древнее село оказалось — жили тут уже в IX веке.

— Знаешь, — предложил как-то Саша, — давай на лодке сходим к Вороньему острову.

— Давай, конечно, — немного удивился я, — но ведь у тебя и здесь неплохо клюет…

— Да нет, я хочу посмотреть то место, где был легендарный Вороний Камень, где произошло Ледовое побоище.

Вышли рано. Долго пришлось обходить мелководье Подборовского мыса, пересекать широкий простор устья Желчи. Слева на фоне леса белели домики Подборовья, а дальше — сплошные камышовые заросли.

Весла равномерно постукивали о столбики-уключины.

— Это что, все Пириссар тянется? — Саша указал на большой остров справа.

— Он самый. В старину его Жолочек называли — он был у самого устья Желчи.

— Так что же это получается? Коли Желча от нас слева, а бывшее ее устье справа, значит, все вот это, — Саша указал на мирно плескавшееся озеро, — была суша?

— Как раз здесь была «река», — я показал на ничем не примечательную часть озера.

Саша положил весла и с некоторым недоумением вглядывался в воду.

— Трудно представить, — сознался он.

Вскоре вдалеке показалась песчаная гряда — остров Городец. Совсем рядом справа обозначилось пространство, сплошь заросшее камышом и ивой. Это островок Станок, а за ним такой же — Лежница.

Семь с половиной веков назад пройти из Чудского в Псковское озеро можно было только через узенький пролив между этими островами. Назывался он — Большие Ворота.

Вот здесь естественным маяком и надежным стражем возвышался над проливом Вороний Камень. Это был высокий холм из древнего девонского песчаника с крутыми обрывистыми склонами, местами поросший кустарником и травой.

Лодка остановилась в Больших Воротах. Здесь чувствовалось течение, которое сносило нас назад.

— Вот это Вороний, — показал я на небольшой, заросший камышом островок с домиком бакенщика, — а как раз под нами — остатки обнаруженного экспедицией укрепления.

— Глубоко?

— Не очень — метра два-три.

Саша выбросил за борт якорь, который тут же коснулся дна, и нырнул сам, окатив меня целым фонтаном брызг.

Вскоре он появился, отплевываясь и отдуваясь, затем нырнул снова.

— Вода мутная — ничего не видно, — сказал он, отдышавшись. — А это тебе, кусочек Вороньего Камня.

На его ладони лежал маленький осколок красно-бурого девонского песчаника…

Вечером от многочасовой гребли с непривычки болели спина и плечи, на ладонях появились мозоли. Побывали мы на Вороньем острове, облазили Городец, а затем обогнули полуостров Сиговец и прошли вдоль восточного берега Теплого озера, как раз там, где русские полки приняли на себя 5 апреля 1242 года первый удар ливонских рыцарей.

— Я вот о чем думаю, — нарушил молчание Саша, — наверно, впервые я так близко соприкоснулся с живой историей. И надо сказать — это произвело на меня, человека уже взрослого, весьма сильное впечатление. Воистину, недаром говорят — лучше один раз увидеть. Вот я представляю, как все это воспринималось, когда вы были школьниками… Да не только видели — сами искали, фантазировали, ошибались и находили!

И то что сейчас сюда спустя многие годы приезжают те самые бывшие школьники — участники экспедиции, не просто воспоминания о тех славных годах, а что-то гораздо большее…

Кстати, — вдруг спросил Саша, — а почему такое знаменательное событие в истории России не отмечено никаким памятным знаком?

Я рассказал, что, как только были подведены итоги экспедиции, Министерство культуры СССР объявило конкурс на проект памятника, посвященного легендарному сражению. Жюри признало лучшим проект, предложенный скульптором Иосифом Ивановичем Козловским, автором многих монументов в Москве и других городах.

Затем я как мог описал это величественное сооружение: впереди на коне князь с обнаженным мечом в руке, а по бокам и сзади воины сомкнутым каре, опирающиеся на тяжелые мечи и щиты. Причем шлемы и верхние полукружья щитов неуловимо повторяют детали псковской архитектуры. А над всем этим гордо взмыты вверх боевые стяги…

— Это все, конечно, здорово, — перебил Саша, — но где же памятник? Ведь с момента завершения трудов экспедиции не один год прошел.

Тут я, вступившись за Министерство культуры, стал объяснять, что кое-какие работы уже производились. В частности, долго намывали мощным земснарядом остров Городецкий, на котором первоначально предполагалось установить этот пятнадцатиметровый монумент, даже собрали контурный фанерный макет. В честь этого промежуточного события, которое было приурочено к 725-летию Ледового побоища, в Пскове открылась научная конференция, участники которой выезжали на место легендарной битвы, осмотрели макет, а затем провели митинг в деревне Самолве, где раньше размещался штаб экспедиции.

— Что-то не заметил я на Городце ничего, — сказал Саша.

— Еще бы! Конечно, не заметил — сгнил давно макет, ведь сколько лет прошло…

А сколько всего изменилось! Сейчас памятник решили ставить не на озере, а в предместьях Пскова. И сделан он будет не из розового известняка, а из темной бронзы. Долгое время головы воинов в шлемах, выполненные в гипсе, стояли на даче у Козловского, и я, проходя мимо них, чувствовал себя почти Русланом, который, отправившись на поиски похищенной невесты, встретил в чистом поле аналогичное изваяние.

Вода отливала тускловатым серебром — солнце садилось в большую оловянную тучу, сине-серой стеной нависшей над горизонтом.

— Хорошо, успели на Вороний сходить, — кивнул я на запад, — ведь такая туча — предвестник ненастья. А Чудское озеро коварное, может в момент вскипеть.

— Надо лодку покрепче привязать, чтобы не унесло, и палатку перетянуть — совсем просела… А что же было дальше, — спросил Саша, — когда экспедиция закончилась?

И снова звенела капель, и снова были те весенние запахи, которые будят воображение, заставляют что-то делать, куда-то спешить.

Слава снял замок, открыл тяжелую железную дверь бывшей котельной. Все здесь было так же, только рядом со старыми байдарками стояли чехлы, в которых всю зиму покоились детали изготовленных на нашей судоверфи судов. Да и не новые они уже! Лето последней экспедиции было жаркое — деки выгорели, на оболочках многочисленные заплатки…

Долго возились, отбирая детали, требующие ремонта, проверяли состояние арматуры — словом, делали то же, что и всегда.

Однако работа не клеилась.

Костя со свойственным ему оптимизмом организовывал всякие нехитрые шутки, но ребята сосредоточенно молчали. Филимон так и не променял своего тяжелого, видавшего виды «Рыжего» на новое судно. И хотя каждая встреча Мадленского со своей байдаркой вызывала у него приступ многословной радости, сейчас он тоже был явно не в духе.

— Мужики, да что с вами! — возмутился Соколов. — Как на похоронах… Скоро поход майский, а там — лето.

— Ну и что? — возразил Слава. — Это раньше мы к лету всерьез готовились: байдарки ремонтировали, палатки чинили. А сейчас зачем все это? Экспедиция-то ведь кончилась.

— Да просто так в поход пойдем. На Оку, например. Такая, ребята, речка…

— Ладно, пошли в мастерскую. Еще надо рейки для замены стрингеров нарезать. — Слава выключил свет.

Поднялись на второй этаж. Пока Леша бегал за ключом, мы стояли у окна и молча смотрели, как по Садовой проносятся машины.

— Друзья мои, почему не в духе? — услышали мы знакомый голос.

— Да вот, Александр Сергеевич, — уныло ответил за всех Слава, — скоро лето.

— Так радоваться надо!

— Это мы раньше радовались, когда каждый год на Чудское озеро или на Лугу ездили, в экспедиции работали, а теперь все закончилось…

— Я вот на Оку в поход предлагаю, — перебил Костя, — у меня там прошлым летом старший брат был. Говорит, песок отменный, рыбалка хорошая — они такого голавля вытащили…

Появился Леша, открыли мастерскую. Все расселись прямо на верстаках нашей судоверфи.

— А что, можно отправиться на Оку, — вдруг сказал Александр Сергеевич.

— Вот еще! — возмутился Слава. — Скука… Что там делать? Рыбу ловить да на песке целыми днями валяться? Еще плыть по течению. Помните, когда курганы на водоразделах искали, — это было дело, могли часами ходить по дорогам, находить стариков, наперебой расспрашивать их… Да мало ли! — Слава махнул рукой.

— Видите ли, Слава, скучных мест на земле нет. Скучным может показаться любое место лишь только пассивному, ненаблюдательному человеку. Иной пройдет по той же Желче, где мы с вами нашли столько исторических объектов, и ничего не увидит. Что ж, не хотите на Оку — возьмите карту. И чем подробнее, тем лучше. На ней вы увидите все: и города, и реки, и горы. Не увидите только одного — белых пятен. Но вглядитесь повнимательнее: какой же это огромный, нетронутый край для исследований, открытий, находок, наблюдений!

Вот вы, ребята, заметили, с каким вниманием ваши друзья слушают рассказы о наших путешествиях, экспедициях? И это понятно: походы обогащают человека, насыщают его впечатлениями от увиденного и услышанного, делают его самого «интереснее», если так можно выразиться.

Конечно, рассказывать, да еще и увлекательно, умеют не все. Но увидеть интересное, пережить дорожные приключения и вспомнить потом эти впечатления может каждый…

— Хорошо бы поехать куда-нибудь на Север, — сказал Филимон, — вот Крупчанский был на Приполярном Урале, — там, как говорится, не ступала нога человека.

— Действительно, — согласился Александр Сергеевич, — последнее время многие стремятся в ненаселенные места. Природа там не тронута человеком, прекрасные рыбалка, охота… Но это дело вкуса. По-моему, такое путешествие беднее. Вот вспомните, сколько нам дало общение с местными жителями, сколько мы от них получили помощи и поддержки, причем не только для нашей основной работы, но и просто так, по-человечески.

Я уж не говорю, — Александр Сергеевич смахнул с верстака прилипшую стружку, — с каким желанием и как подробно люди рассказывают о родных местах. И здесь, знаете, возникает уже другая проблема, что лучше: пройти побольше и увидеть больше новых мест или подольше, поподробнее ознакомиться с каким-то относительно небольшим районом.

— Это все так, — не сдавался Филимон, — но есть и другая сторона: чем выше заселенность, тем скорее уничтожаются исторические, да и природные объекты. Сколько мы видели развороченных жальников, разрезанных ножами бульдозеров курганов, разграбленных часовен.

— К сожалению, все это так. Поэтому нужно не только исследовать интересные явления, но и всячески способствовать сохранению исторических и природных памятников нашей страны.

И вот что я хотел бы еще сказать: через год-другой вы станете полновластными хозяевами своей Родины. А раз так, то должны быть готовы не только наблюдать, но и действием приносить пользу…

— Да вот мы как раз и думаем: как? Эх, если б экспедиция продолжалась, — посетовал Слава.

— А она продолжается, — сказал вдруг Александр Сергеевич, — недавно я получил письмо от Георгия Николаевича.

Он развил сейчас такую деятельность — занялся уточнением истории первого большого сражения Александра Ярославича, за которое тот получил прозвище Невский, и других его побед: освобождение Капорья, захваченного ливонцами, знаменитая Торопецкая битва, разгром литовских войск у Жижицкого озера.

Здесь без нашего опыта и наших байдарок не обойтись!

— Так, значит, экспедиция продолжается? — уточнил Слава.

— Жду вас у себя на Большой Молчановке — будем обсуждать маршрут.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Комингс — деревянный брус, доска или металлическая полоса, ограждающая люк. Не смешивать с карлингсом!

2

«Пришел, увидел, победил», — донесение Юлия Цезаря Римскому сенату.

3

Фалинь — носовой и кормовой тросики на лодке, шлюпке, байдарке.

4

Нулевка — крупная дробь.

5

Стихи Юрия Аделунга.

Content

Владимир ПОТРЕСОВ
Судоверфь на Арбате

ЭТО БЫЛО ДАВНО…

СТАРЫМ ПУТЕМ

УХОДЯТ КОРАБЛИ

СУДОВЕРФЬ НА АРБАТЕ

АПРЕЛЬСКИЕ ЗВЕЗДЫ

КОСТЕР У РЕКИ

ТРАДИЦИОННЫЙ МАЙСКИЙ

УНЫЛАЯ ПОРА

БОЛЬШОЙ ПРИЗ

И СНОВА В ДОРОГУ!

Примечания